КИШКИ. Интермиссия (джен)

— Нет, — бурчал худой темноволосый мужчина с большими, далеко посаженными светлыми глазами. — Нет, ты не наденешь исподнее на голову, я тебе уже говорил, это ис-под-нее, его носят ПОД одеждой, а не на голове. Сними сейчас же.

— Но его удобно носить как шляпу, — парировал маленький черноволосый мальчик, с таким же, как в мужчины, узким лицом и слегка оттопыренными ушами. — Смотри, тут прорези. Как раз для ушей.

— И все равно, это НЕ ШЛЯПА, — мужчина протянул руку и стащил с его головы злополучные трусы. — Кончай дурака валять, а то мы сейчас опоздаем.

Его голос, высокий, с лёгкой гнусавостью, звучал несколько раздражённо. Сегодня была его очередь отвести младшего ребенка в школу — или, как называли это место его сородичи, Дом Юных. Ребенок же, судя по всему, в школу идти не очень-то и хотел. Мужчина, отчасти, понимал его — он сам рос неусидчивым, если дело не касалось чего-то, с чем нужно было работать руками, и слушать бесконечные проповеди о пользе музыки для роста овощей и распевать песенки про птичек и рыбок ему в детстве было попросту скучно. С другой стороны, школа была, хоть и досадной, но необходимостью.

— И ведь надо же было мне согласиться на четвертого ребёнка, — недовольно пробурчал он, глядя на то, как его сын возится со шнурками. — И ведь засвербило же; трое подросли, дай, думаю, четвертого сделаем! Чтобы я ещё раз... — он бросил взгляд на сына, который, наконец-то, расправился со шнурками, и теперь стоял перед выходом, выразительно глядя на него большими, янтарно-карими, глазами. Мужчина посмотрел на него,вздохнул и несколько подобрел.

— Ну вот, молодец, — сказал он, беря ребенка за руку и открывая дверь. — А теперь пойдем быстрее, нам нужно ещё в пекарню заскочить,пока остальные там всё не расхватали.

Они с мальчиком вдвоем вышли на залитую мягким светом утреннюю улицу. Жизнь на ней уже кипела вовсю, но это была не суетливая, а вполне размеренная, хорошо отлаженная жизнь. Наверное,именно так наше время и описывают городскую жизнь в детских книгах. Кто-то поливал цветы; кто-то подстригал кусты; кто-то спешил куда-то, неся в руках охапку книг; пара мальчишек постарше, с кожаными ранцами, шла в школу,по дороге срывая ягоды с придорожных кустов, заботливо высаженных вдоль дороги жителями города. Какая-то девица прошла мимо мужчины и его сына, неся в одной руке корзинку со всевозможной снедью, и улыбнулась им. Кто-то поздоровался и пожелал ему доброго утра. Мужчина улыбнулся и кивнул в ответ, также пожелав соседу доброго утра — и вскоре вышел вместе с сыном на улицу пошире, по сторонам которой высились величественные и красивые,но ничуть не вычурные,здания с большими окнами. Пекарня находилась в одном из них; на нижних этажах зданий вообще располагались всевозможные кофейни и закусочные, а на верхних этажах находились другие общественные места, или, как называли их жители города, Дома. Тут был и Дом Городского Устройства, и недавно открывшийся Дом Печати (жители города ещё только-только начали осваивать печатное мастерство, делая оттиски на бумаге), и даже Дом Водопровода, являвшийся ответвлением Дома Городского Устройства. Людей на улицах было не так уж и много, однако, они все равно попадались. По улице проехала пара больших повозок, запряженных симпатичными лошадьми, ноги у которых заканчивались аккуратными раздвоенными копытами. Одна повозка остановились рядом с Домом Печати, и несколько хорошеньких молодых девушек в просторных брюках и заправленных в них белоснежных рубашечках выпрыгнули из нее и, вполголоса переговариваясь о чем-то своём, направилась к воротам Дома. Мужчина посмотрел на них, улыбнулся, и быстрым шагом направился в пекарню, волоча за собой на буксире сына, который, кажется, не очень-то торопился.

— Ну что ты так медленно ползешь, — в конце концов не выдержал его отец и остановился. — В кого ты вообще такой медленный? Делаешь всё по полчаса, давай, шевелись, а не то нам ничего не достанется!

Мальчик молча посмотрел на него неодобрительным взглядом, но ничего не сказал. Мужчина вздохнул, и, отворив дверь в пекарню, придержал ее для сына, а затем вошёл сам.

-Доброе утро, — обратился он к светловолосой женщине в простой белой косынке, стоявшей за прилавком. — У вас сегодня есть пирожки с яблочным повидлом?

— Есть, — улыбнулась ему женщина. — Сегодня Вы вовремя. Вам сколько?

Мужчина задумался.

— Давайте двенадцать, — сказал он и посмотрел на сына. — А ты, дорогой, что будешь? Тебе, наверное, уже надоели яблоки?

— Я буду с ливером, — серьезно ответил ему мальчик. — Там кишки.

— Фу ты, — вздохнул мужчина, — вот ведь привязался, кишки и кишки! Он недавно видел, как колбасу набивают, — слегка извиняющимся тоном обратился он к женщине. — Теперь у него одни кишки на уме. Давайте двенадцать с яблоком, и два с ливером, нет, три. Все слопает; их вообще непонятно чем в школе кормят. Кашей какой-то на молоке. У моих от нее понос.

Женщина хихикнула, и принялась заворачивать пирожки в коричневатую бумагу. Мужчина вынул из кармана холщовую сумку,сложил в нее снедь и закинул сумку на плечо.

— Большое спасибо, — сказал он женщине. — Что бы мы без Вас делали.

— Большое спасибо, — все так же серьезно повторил за ним его сын.

Следующей на очереди была школа. Мужчина и мальчик прошли мимо ещё несколько больших зданий, и остановились прямо перед ней. Школа была небольшая; ее окружала аккуратно подстриженная живая изгородь, из-за которой слышался детский смех. Мальчик замешкался.

— Ну чего ты опять, — мужчина испустил раздосадованный вздох. — Ты уже два дня пропустил. Не можешь же ты ходить со мной на работу вечно. Иди сегодня в школу; там, быть может, расскажут тебе побольше про твои кишки. Когда-нибудь и до них дойдет очередь.

— Нет, Ада, — покачал головой мальчик. — Про кишки я уже спрашивал. Учительница говорит, что это тема для более старших ребят. Мне кажется, что она сама не знает, что у нее внутри кишки.

— Так, всё, — мужчина начал терять терпение. — Мне надо на работу. Быстрее иди в свой этот, Дом Юных, а то опоздаешь. А про кишки, если уж тебе так неймётся, потом спросишь у Аме. Она про них всё-всё знает.

— Правда? — мальчик недоверчиво посмотрел на отца.

— Правда, правда, — кивнул ему тот, протягивая ему из сумки свёрток с ливерными пирожками. — Всё, бывай. Вечером я за тобой приду; пойдем вместе в кузню, посмотрим, как мастера работают. Ну?

— Хорошо, — согласился мальчик,и, взяв у отца из рук свёрток с пирожками, потопал в школу. Мужчина посмотрел ему вслед и выдохнул.

— Кишки, — слегка передрнувшись, сказал он. — Что за интересы у ребенка. Я в его возрасте вообще любил бабочек и яблочные пирожки! А этому подавай металл, ливер и колбасу! Может, в Адара такой уродился? Тот тоже всё время мясо ест. Надо расспросить у него, как они жили в... Эндорэ.

И, произнеся эту тираду, мужчина перехватил сумку поудобнее и вихрем помчался на свою работу. В конце улицы виднелось большое здание лаборатории, или, как называли его жители города, Дома Тайных Сил. Мужчина работал в нём три дня в неделю; остальные четыре дня были посвящены семье и его собственным опытам. Он тоже пристроил к своему дому пусть и маленькую, но лабораторию, которая очень нравилась ему самому, но периодически мешала жить его жене и соседям.

Он был хорошим мастером — да что там говорить, просто отличным. Но в его лаборатории всё равно нет-нет, а что-то взрывалось или горело.

— Опять Феанаро свою волынку завел, — жаловался сосед, выходя в свой сад вечером и сосредоточенно принюхиваясь.

— Да, и не говори, — отвечала ему через изгородь другая женщина, как правило, по вечерам ткавшая коврики у себя в саду. — И вот ведь неймётся ему. Того и гляди, всю округу спалит.

Однако, хотя соседи и жаловались на неугомонного мастера, дальше дружеского ворчания дело не заходило. Все прекрасно знали, что без рукастого Феанаро им никуда. Да и потом, он всё же был королевским сыном, хотя и жил в самом обычном районе и так же, как все, водил своих детей в школу, одного за другим, и сам ходил на работу, и временами заседал в пивных вместе со всеми или крутил огонь на набережной. Хотя, пивные в то время назывались ещё не пивными — они назывались Залами Дружбы. Соседи его уважали отчасти именно за это. Два других Финвиона, хотя тоже жили не сказать, чтобы роскошно, все же были не так близки к обычному народу.

* * *

Вечером, вернувшись из кузни, Феанаро и его младший сын (пока младший), которого звали Морифинвэ, а для домашних — просто Морьо, тотчас же отправились на кухню. Мать семейства, небольшого роста, крепкая женщина с фарфоровой, нежной розоватой кожей забранными в пучок густыми, каштаново-рыжими, волосами, уже стояла возле кухонного стола и резала хлеб и какие-то овощи. На плите, подогреваемой снизу при помощи горящих поленьев, уже стояла здоровенная, чугунная кастрюлина, в которой побулькивало какое-то варево. Увидев вошедших в дом через заднюю дверь отца и сына, она посмотрела на них непроницаемыми, темно-зелеными глазами, и произнесла:

— А вот и вы. Явились-таки. Я уж думала, что ты опять со своим Воронвэ где-то застрял; думала, что придется идти тебя вызволять. Как ты, маленький? — она присела рядом с мальчиком на корточки и обняла его одной рукой. — Что вы сегодня делали? Ты проголодался?

Мальчик посмотрел на нее и кивнул. Женщина встал, и, отряхнув передник, сказала:

— Потерпи немного, сейчас суп будет готов, я тебе в плошку отолью, поешь вон там, пока мы тут стол накроем. Ты же будешь помогать мне накрывать на стол? — она выразительно посмотрела на Феанаро, который, как вы уже догадались, приходился ей мужем.

— Да, разумеется, — ответил тот, и,запустив длинную руку в холщовую сумку, выудил оттуда свреток с чем-то тяжёлым. — Вот, посмотри, что мне сегодня дали. Тут ветчина; у Амандила сын начал охотиться, недавно оленя домой приволок. Представляешь, целого оленя?! Это же еды на месяц вперёд.

— Да, только не в нашем доме, — усмехнулась женщина, разворачивая вкусно пахнущий свёрток. — Ого, — сказала она, посмотрев на ветчину. — Да тут не полно. Большое спасибо Амандилу, и сыну его, так и передай.

— Я вот охотиться не умею, — вздохнул Феанаро. — И из старшего охотник такой себе. Так, глядишь, была бы в доме своя ветчина.

— Ты, надеюсь, что-то предложил Амандилу за эту ветчину? — спросила у него его жена, вынимая из стойки большой нож и принимаясь тонко нарезать им мясо.

— Да, сказал ему, что плиту ему переделаю, — кивнул в ответ мастер и покосился на свою собственную плиту. — По правде говоря, не нравится мне, что мы сжигаем столько дерева, когда готовим еду. Должен же быть какой-то другой способ...

— Так, — рыжеволосая женщина строго на него посмотрела. — Давай ты сейчас не будешь болтать про свои способы; я же тебе не начинаю с порога заливать, что мы сегодня делали и как. Чую, это растянется на годы. Давай ты лучше достанешь из шкафа тарелки, протрёшьь их, поставишь на стол? Скоро к нам гости придут; а я тут одна весь вече кручусь. Я, вообще-то, тоже работаю.

Мужчина несколько набычился, однако, тарелки из шкафчика достал и принялся осторожно протирать их небольшим полотенцем; затем, закончив с тарелками, снял с крючка большую доску из среза какого-то дерева и перенес на нее с плиты кастрюлю, которая уже вовсю бурлила.

— Спасибо, — женщина посмотрела на его действия и улыбнулась. Она в это время старалась разложить на большом блюде нарезанную ветчину и овощи так, чтобы это получилось покрасивей.

— Да не за что, — улыбнулся ей в ответ мужчина и понёс тарелки в другую часть помещения, служившую гостиной. Там стоял большой стол, также сделанный из спила дерева, но только продольного, а не поперечного; стол был хорошо отполирован и красиво блестел; а ножки у него были сделаны из кованого металла. Морьо, до этого сидевший на кухонной тумбе и жевавший кусок ветчины, сполз с неё и потопал следом за отцом — помогать. Скоро должны были вернуться старшие сыновья и средний — если только какие-то срочные студенческие дела снова не занесли их в библиотеку или пивную. Впрочем, сыновья Феанаро и их друзья могли и библиотеку превратить в пивную — они вообще были довольно весёлыми, компанейскими ребятами, как и их отец, время от времени шатавшиеся со всеми подряд.

Мастер только надеялся, что сегодня парни придут домой вовремя — и, желательно, не навеселе. Он предупредил их о том, что у них будут гости — однако прекрасно отдавал себе отчёт, что этих людей его сыновья знали не очень хорошо, а значит, это были не их гости. Он бы не сильно обиделся, если бы и Майтимо,и Макалаурэ решили заночевать где-то, тем более, что в Тирионе с недавнего времени начали строить Дома Студентов, где нолдорский молодняк мог бы жить и беспрепятственно куролесить, не доставляя старшим особых хлопот. Правда, по вечерам в Домах теперь дежурили еще и нолдор постарше, знающие толк в искусстве врачевания, — после того, как кто-то, неосторожно поскользнувшись на лестнице, не сломал себе руку.

Наконец, тарелки на столе были расставлены, а приборы — разложены; здоровенная кастрюлина при помощи Феанаро воодружена в центре стола, на той же самой доске; голодному Морифинвэ были вручены ещё один кусок ветчины и плошка с ароматным дымящимся супом, который он принялся есть, усевшись на деревянной скамье возле окна. Все было готово. Феанаро покосился на люстру, висящую над столом, и, заметив, что маленькие кристаллики на ней потускнели, пробормотал:

— Протереть бы ее...

— И как ты собираешься это делать? — ехидно поинтересовалась у него его жена. — Сейчас вся пыль полетит в еду. Ты этого хочешь?

— Нет, нет, — покачал головой Феанаро. — Разумеется, нет; просто что-то,смотрю, подвески не больно-то блестят. Ладно, — он потянулся к жене, чтобы ее обнять. Та потянулась к нему навстречу. Они недолго простояли, обнявшись, а затем женщина погладила его по голове, заправив отросшую чёлку ему за ухо (мастер носил короткую стрижку с длинными прядями сзади), и, улыбнувшись, сказала:

— Сорока ты, сорока. Никогда не видела мужчину, который бы так любил всевозможные блестящие вещи. Как сорока, тащишь все блестящее в свое гнездо.

Её муж ничего не ответил, только ухмыльнулся и запустил пальцы в ее густые волосы. В этой жизни ему чрезвычайно нравились три вещи — всевозможные блестящие и светящиеся штуки, разные мягонькие,приятные на ощупь материалы и существа, вроде кошечек, соболей, собак и лисичек; и ещё сладкое. Несмотря на великолепный ум и золотые руки, Феанаро во многом был непосредственным, как ребенок. Возможно, сказалось то, что его собственная мать умерла, когда он был ещё совсем маленьким.

Жену Феанаро звали Нерданель. Она была дочерью Махтана, того самого знаменитого кузнеца и ремесленника, который и придумал первый водопровод. Как и Феанаро, Нерданель была работающей женщиной, создававшей скульптуры и барельефы; ее второй страстью были живые существа и всё, что растёт. Нерданель частенько отправлялась в научные экспедиции с другими такими же любознательными дамами; в такие неделю весь дом, в котором, кроме неё, не было других женщин,жил на жареном мясе, колбасе, хлебе и варенье. Впрочем, никто особо не жаловался.

Зазвонил колокольчик у входной двери. Феанаро было заметался, и, отпустив Нерданель, помчался открывать — однако, к его облегчению, на пороге оказалась не ожидаемая в гости пара, а всего-то их с Нерданель средний сын, худощавый мальчуган с русыми волосами и очень внимательными, цепкими светло-зелеными глазками. Личико у мальчика уже сейчас обещало стать очень гармоничным, когда он вырастет. Правда нос у него, как и у самого Феанаро и остальных его детей, был несколько длинноват. Звали светловолосого мальчика Тъелкормо.

— Ой, — мастер покосился на банку, которую его сын держал в руках. — Что ты опять приволок?! Скоро не продохнуть станет от твоих... Пиявок.

— Это не пиявки, — покачал головой Тъелкормо, проходя в дом. — Это дождевые черви. Я их для рыбалки накопал.

— Фу, — Феанаро передёрнуло. — И как ты только это терпишь. У них же... Нет ножек, нет глазок. Какие-то слепые извивающиеся кишки.

— Где кишки?! — тотчас же поднял голову маленький Морьо, успевший доесть свой суп.

Нерданель, глядя на все это, начала тихо хихикать.

— Черви, между прочим, — сообщила она, накрывая кастрюлю супа полотенцем, чтобы та не остыла, — полезны для растений. Они пропускают через себя землю; в земле потом образуются маленькие пузырьки воздуха,ну знаете, как в тесте, когда оно поднимается.

— И что потом? — Тъелкормо посмотрел на нее с нескрываемым интересом. Феанор тем временем кривился; его душа, кажется, была вот-вот готова оставить его худое, длинное тело.

— Будь добр, — обратился он к среднему сыну, — отнеси своих пиявок наверх. — И это, переоденься. А то у тебя штаны все в земле.

Тъелкормо посмотрел на него непроницаемыми глазами и отправился наверх. Морьо, соскользнув со скамьи, положил плошку в лохань для мытья посуды и направился следом за ним. Нерданель посмотрела на мужа и вздохнула.

— Вот прицепился к парнишке, — пробурчала она. — Пиявки, пиявки. Хоть бы обнял ребенка,спросил,как у него дела!

Феанаро посмотрел на нее несколько виновато.

— Я и вправду не хочу его обидеть, — тихо сказал он. — Нет, я его люблю. Просто он, ну.... Другой. Макалаурэ тоже другой. Я всё не могу привыкнуть.

— Ну и что, — его жена строго на него посмотрела и, вынув шпильку из волос, распустила свой пучок. Густые блестящие кудри заструилась по её спине и упали ей на лицо; Нерданель раздражённо смахнула их. — Ну не в твою породу он пошёл; и что теперь? Всю жизнь гнобить его за это?

— Я знаю, — Феанаро вздохнул и снова покосился на люстру. Ему очень хотелось ее почистить, однако, никак не доставало времени это сделать. Люстра была его гордостью, — они вдвоём с Майтимо собирали ее полгода, ковали и паяли каркас,шлифовали его, затем говорили и шлифовали бессчётное количество маленьких кристалликов. Люстра удалась на славу — вот только сейчас она была какая-то пыльная...

Тъелкормо и Морифинвэ тем временем удалились наверх, в одну из комнат, которую занимал средний брат. Всюду стояли какие-то банки,склянки и маленькие террариумы; на столе виднелась симпатичная лампа с витражным абажуром. Феанор ещё не успел придумать свои знаменитые лампы и электрифицировать весь Валинор, поэтому в лампе горел керосин.

Тъелко уселся на кровать перед одним из террариумов, в котором среди слегка пожухлых зелёных листьев виднелись белесые коконы. Он поставил банку с червяками на стол и зажёг лампу длинной спичкой. В комнате, озаренной до этого лишь серебристым светом, похожим на очень яркий лунный, стало светлее и уютней.

Морифинвэ, слегка пыхтя, залез на кровать и уселся рядом с ним.

— Смотри, — сказал ему Тъелкормо, показывая на коконы. — Видишь, они уже окуклились. Скоро у меня будут настоящие бабочки.

— Ого, — тихо сказал Морьо и потрогал пальцем стекло террариума. — А что ты будешь с ними делать? Ну, потом?

— Выпущу на волю, — пожал плечами светловолосый брат. — А потом наловлю новых гусениц. Говорят, в Альквалондэ из этих коконов шьют одежду, представляешь?

— Это как? — поднял тонкие брови Моривинвэ.

— Ну, так, — Тъелко задумался. — Берут кокон, разматывают его, получаются нити. Из этих нитей потом ткут полотно. Вот такие дела! Это нам сегодня в школе рассказывали.

Морьо задумчиво посмотрел на червей.

— Мне они нравятся, — сказал он. — Они похожи на кишки.

Тъелко хотел было что-то ему ответить,но внезапно его посетила мысль. Его глаза заблестели; он ухмыльнулся и посмотрел на брата.

— Слушай, — сказал он заговорщическм шепотом, наклонившись к брату. — А давай подшутим над Адаром. Он не любит моих червяков и гусениц; называет их пиявками; давай мы за это что-нибудь ему устроим?! Например, подложим ему червяка в карман...

— Но он ведь испугается, — на секунду задумавшись, покачал головой Морьо.

Но Тъелко было уже не остановить.

— Нет, я лучше придумал, — все тем же заговорщическим голосом затараторил он. — Давай ты засунешь в нос червяка, и потом как-то невзначай перед всеми высморкаешься. А потом скажешь всем, что это кишки.

— А давай! — услышав про кишки, Морьо воодушевился. — Тогда я прямо сейчас положу червяка себе в карман. Только, он, ну... Не сдохнет?

— Не сдохнет, — ответил ему Тъелко, покачав головой. — Червяков вообще можно надвое распилить, и им ничего не сделается.

* * *

Гости, слегка припоздавшие, тем не менее, всё-таки явились к ужину. Они приволокли с собой две большие запотевшие бутыли с яблочным сидром. Феанаро подумал, подумал, и выудил откуда-то из закромов небольшую бутыль с виски. Обычно нолдор держали виски в дубовых бочках, а затем разливали его в пузатые бутыли из мутного зелёного стекла.

Мальчишки тоже спустились вниз; Тъелко был зверски голоден; Морьо, хотя и успел поесть, не отказался от второй порции супа. Суп, как вы уже догадались, приготовила Нерданель, потому что её муж бы его попросту спалил. Он отлично жарил мясо, но суп и каша были неподвластны его пониманию.

Молодую пару,пришедшую в их дом, звали Калион и Тайрэ. Это были симпатичный молодой нолдо с коротко остриженными каштановыми волосами и его жена,миловидная, с нежным личиком,на котором блестели большие, светло-голубые, глаза. Её длинные черные волосы были распущены по спине и подобраны с боков. В целом, пара создавала вполне благоприятное впечатление. Они оба работали в Доме Тайных Сил, — правда, Калион работал под началом Феанаро вместе с четырьмя другими мастерами, а Тайрэ занималась тем, что писала бумажные отчёты и учебные пособия для детей и студентов. Не так давно, они как-то незаметно сдружились, несмотря на то, что Калион был ниже Феанаро по рангу, — и вот теперь пара наконец-то добралась до его дома, ожидая увидеть там что-то невообразимое. Им обоим было очень любопытно посмотреть на ту самую лабораторию, которую мастер устроил на верхнем этаже, в маленькой, пристроенной к дому под углом башенке. Впрочем, из ожидания увидеть какой-то роскошный дом, полный удивительных приблуд, не оправдались. Дом у Феанора и Нерданель был большим, с красивой мебелью и великолепными витражными окнами — однако, в целом это был совершенно обычный нолдорский дом, с большим помещением внизу, разделенным аркой на кухню и общую залу, и винтовой лестницей, ведущей наверх, в другие комнаты. Всего в доме было шесть спален; родители семейства занимали верхний этаж, а сыновья жили в комнатах внизу. Ещё две комнаты пустовали и использовались, в основном, для того, чтобы размещать в них подвыпивших гостей, потому что Морьо, бывший ещё маленьким, в основном, спал вместе с кем-то из братьев и иногда — с родителями.

Калион и Тайрэ поначалу стеснялись, но затем, увидев, что попали в гости, в общем-то, к обычной семье, расслабились и разговорились. После одной выпитой бутыли сидра всем сделалось весело, да и суп и вктчина всем понравились, и окончательно потерявший страх Калион внезапно предложил:

— А давайте петь.

— Может, не надо, — тихо сказала Нерданель и покосилась на Феанаро. Тот в ответ посмотрел на нее понимающим, но несколько грустным взглядом. Он ещё не влил в себя столько виски, чтобы начать петь, — всего-то полстакана, — однако, петь ему очень хотелось. Вот только когда мастер начинал петь, у всех окружающих немедленно сворачивались в трубочку уши.

Калион посмотрел на Тайрэ. Та слегка покраснела и опустила глаза. Она всё ещё немного стеснялась.

— Давайте Тайрэ споёт, — предложил молодой мастер.

— Ой, ну что вы, — встряхнула головой его жена, обмахиваясь черным веером, сделанным из вощеной бумаги. — Давайте как-нибудь в другой раз.

Однако, ее муж и хозяева дома были настойчивы; к просьбам подключились ещё и дети, которым очень хотелось послушать,как поёт тетушка Тайрэ. Про червяка они пока что забыли, — но ненадолго. Феанаро коварно подлил милой нолдиэ ещё сидра; Нерданель отправилась наверх, в комнату Макалаурэ, чтобы позаимствовать у него лишнюю лютню, — и таким образом, по всему дому скоро разносился звонкий, мелодичный голосок Тайрэ, решившей спеть милую песенку про запутавшиеся в кронах деревьев звёзды и искры костра, летящего к небу. Песенка была очень симпатичной и изящной, хотя людям, ожидающих от Эльдар каких-то немыслимых высот и глубин, она показалась бы самой обычной.

Затем домой явился Макалаурэ. Он, к счастью, был трезв — однако, привел с собой очередную девицу — знакомиться. Несмотря на маленький для нолдо рост, симпатичный музыкант пользовался популярностью у девушек, — отчасти, потому, что бы очень спокоен и умел слушать. Феанаро смотрел на сына и порою завидовал ему белой завистью. Он сам в юности не пользовался особенной популярностью у женщин, — но не потому, что был некрасив, а скорее, наоборот. Девушки часто смотрели на него, но стеснялись с ним заговорить.

Девица, которую привел Макалаурэ, была очень хорошенькой, но какой-то заторможенной. Она уселась со своим ухажером на дальнем конце стола, опустив глаза в тарелку, и время от времени только бросала на всех затравленные взгляды, комкая подол синего учебного платья. Её звали Лалиндэ, или, попросту, Линдэ. Она долго сидела, боясь вымолвить и слово, пока Нерданель не предложила ей сидра. Выпив сидра, девица несколько расслабилась, — однако, все равно выглядела напряжённой. Феанаро попытался расспросить ее о том, где они с Макалаурэ познакомились, и получил тихий, слегка задушенный ответ, что она-де учится играть на арфе у одного с Макалаурэ наставника (который вообще умел играть на всех музыкальных инструментах, и что она вообще здесь случайно; так, мимо проходила. Феанаро извинился за то, что у них дома не водится арф, потому что Макалаурэ утащил свою в Дом Студентов, на что его сын ответил, что может сыграть и на лютне, и вообще на любом инструменте,кроме флейты. Таким образом, лютня скоро перешла к нему, и вскоре все семейство и их гости сидели на ковре перед камином и слушали, как Макалаурэ играет на лютне и поет песни. Песни у молодого певца были уже не про звёздочки и огонь — он пел о том, как кто-то смотрит в пустоту, не находя в ней ответа. После того, как Макалаурэ закончил петь, Калион спросил у него, оком эта песня, но певец не дал ему ответа. Феанара, выпивший уже третий стакан виски, налил и ему и предложил спеть что-нибудь повеселее.

Однако, спать что повеселее у Канафинвэ так и не получилось, потому что Морифинвэ,до этого сидевший подозрительно тихо, внезапно громко чихнул. Из его носа вылетело что-то длинное и упало на ковёр; присутствующие попятились. А Морифинвэ посмотрел на всех чрезвычайно серьезным взглядом и невозмутимо сказал:

— Это кишки.

В следующий момент в зале поднялся шум; Нерданель кинулась было к нему,но,увидев на ковре извивающегося червяка, застряла на месте, как вкопанная. Затем червяка увидела Лалиндэ, и, взвизгнув, отпрыгнула прочь, едва не столкнув витражную лампу; затем, червяка увидели все, включая Феанаро, который сначала было заорал, как резаный, и вскочил на спинку кресла,и а затем, бормоча под нос нехорошие слова, умчался на кухню за веником и совком. Тъелкормо показывался со смеху, потому что шутка удалась. Макалаурэ, успокаивавший слегка переполоханную Лалиндэ, укоризненно на него посмотрел.

— Кажется, смешно тут только тебе, — сказал он.

— Морифинвэ, — Нерданель подошла к младшему сыну и опустилась рядом с ним на корточки. — Ну зачем ты засунул в нос червяка? Он ведь, ну, не чистый.

— Мы хотели пошутить, — простодушно ответил ей сын.

— Кишки не выходят через нос, — покачала головой Нерданель. — Да, не спорю, шутка смешная, но несколько неправильная. Вернулся Феанор с веником и совком, и, преодолевая брезгливость, принялся сгребать в совок червяка. Увидев его мучения, Тайрэ,до этого не знавшая, как ей на всё это реагировать, вызвалась ему помочь. Она довольно быстро расправилась с червяком, и, вынеся совок через заднюю дверь, выбросила извивающиеся создание в сад. Феанаро тем временем оттащил в сторону упирающихся Тъелко и Морьо и теперь шипел на них, называя обоих болванами, и грозясь выбросить Тьелковых "пиявок" завтра же. Тъелко умолял его пощадить несчастных ползучих гадов, ссылаясь на то, что они тоже живые.

— Ладно, — в конце концов, вздохнул мастер, устав ругаться. — Так уж и быть, возись и дальше со своими жуками. Мне террариумы жалко; сам их для тебя делал, между прочим, а ты мне устроил такую подляну. Вы же женщин напугали, дурачье! Что они теперь будут про нас думать?!

Тъелко и Морьо молчали. Гости, тем временем, кажется,вникли в суть шутки и начали тихо хихикать.

— А давайте пойдём смотреть на пиявок, — внезапно предложила Тайрэ, подходя к Феанаро и мальчишкам. Она вообще перестала стесняться и теперь вела себя, как своя.

Мастер сумрачно на нее посмотрел.

— Можете посмотреть и на пиявок, — тихо сказал он. — Только сначала вот эти двое вымоют всю посуду. Они же меня едва на тот свет не отправили со своим червяком! "Кишки, кишки!" — передразнил он. — Да любой нормальный человек кучу в штаны наложит от такого!