Барс (джен)

Темный подвал освещался одной тусклой лампой, со скрипом качающейся под потолком. Свет скользил от стены к стене, распугивая жуткие тени. А по углам затаилась пугающая тьма, она притягивала взгляд, заставляла всматриваться в надежде рассмотреть того, кто там наверняка прячется. Именно из этой темноты доносились тяжелое дыхание, царапание и поскуливание.

Скиф сделал глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, и снова потер шею, взглянув на лежавшего рядом мертвого Бродягу. Он помнил его другим, целеустремленным, упрямым. Живым. И не пытающимся его задушить.

Тихо скрипнул заржавевший кран, и тонкая струйка воды звонко ударила о дно металлической раковины. Скиф перевел взгляд на Доктора Кайманова.

— Не могу сказать, что выбор между вами дался мне легко, — Кайманов устало посмотрел на Скифа. — Но если ты не совершаешь выбор, его могут сделать за тебя, и обычно он оказывается только хуже. Вы давно знакомы?

— Недолго. Познакомились на Диком острове, когда он был еще человеком, — хрипло ответил Скиф.

— Человеком, у которого отобрали все. Прошлое, способность сопротивляться, даже имя.

— Разве здесь не все так?

Кайманов медленно прошел к маленькому железному столику на колесиках, зажег керосиновую лампу, и один из темных углов проявился в дрожащем свете. Именно оттуда и доносились пугающие звуки, но теперь Скиф смог рассмотреть стоящие одна на одной две большие клетки с прочными толстыми прутьями. В каждой сидела мутировавшая собака. Кайманов взял две миски и просунул их в клетки, собаки сразу перестали скулить и громко зачавкали.

— Зона? — тихо сказал Кайманов. — Все видят ее только такой. Испуганной, запертой в клетке, рожденной во зле и насилии. Какой еще она могла стать в месте экспериментов над людьми и природой?

Скиф еще раз вздохнул и поднялся, но в этот момент со стороны двери, ведущей из подвала, послышался тихий утробный рык. Свет едва дотягивался до этого места, но все равно можно было увидеть, что там кто-то стоит. Кто-то большой и лохматый. В темноте светились два огонька. Скиф медленно поднял руку, включил нагрудный фонарик и в ярком белом круге света увидел здоровенную псевдособаку, серую, плешивую, сплошь покрытую шрамами. Драные уши были направлены на Скифа, из открытой пасти, усеянной множеством острых зубов, капала слюна.

Доктор Кайманов не разделял испуг Скифа, спокойно подошел к собаке и потрепал ее за ухом. Та облизнулась, закрыла пугающую пасть и почесала задней лапой бок.

— Возможно, — заговорил Кайманов, — если бы она была рождена на свободе, как Барс, то могла бы стать совсем другой. Зоной созидающей, а не разрушающей.

Скиф едва не поморщился, глядя, как Доктор продолжает гладить плешивого грязного Барса.

— Видишь тех слепых псов? — Кайманов кивнул на клетки. — Я пытаюсь приручить их уже долгие годы, но они были рождены в одной из лабораторий, где не испытывали ничего, кроме боли и страха. А вот Барса я нашел щенком. Я частенько выхожу из своего убежища после Выброса, ведь именно в это время находится тот, кто нуждается в моей помощи. И неважно, человек это или мутант. Вот и в тот день я издалека услышал его жалобный писк.

Кайманов потрепал драное ухо Барса, отошел к стене и устало опустился в покосившееся кресло.

— Я нашел его в овраге. Молния ударила в дерево, и упавшая загоревшаяся ветка придавила щенка к земле. Он был ранен, напуган и звал на помощь. Видишь тот шрам на боку?

Скиф нехотя взглянул на Барса, отмечая уродливый шрам, покрывающий почти весь его левый бок.

— Щенок сильно обгорел, была сломана передняя лапа, но он боролся за жизнь, скалился, рычал, пытался отогнать меня пси-излучением. Я протянул ему маленький кусочек мяса, и он схватил его чуть ли не вместе с моими пальцами. Но когда я освободил его от давящей ветки, он не убежал. Все так же угрожающе рычал, но изучал меня. Позволил намазать ему обожженный бок, перевязать лапу. Я положил ему еще еды и ушел. А что сделал Барс? — Кайманов чуть приподнял брови, вопросительно глядя на Скифа. — Он пошел за мной. Потому что он был свободен, и у него был выбор, понимаешь? Он хромал за мной до дома, а когда я придержал дверь, предлагая ему войти внутрь, он просто взглянул на меня и зашел в дом.

Доктор поднялся и медленно прошелся по подвалу.

— Я назвал его Барсом. Его серый окрас вместе со шрамами и торчащими пучками шерсти напомнили мне этого зверя. С того дня он и живет со мной. Он сделал свой выбор. К тому же из него вышел отличный охранник. Знаешь, однажды ко мне заявились наемники. Отменная броня, защита от радиации и пси-излучения. Тыкали в меня стволами с требованием пойти с ними. Но никакая броня не защитила их от мощной пси-атаки Барса. Он хотел меня защитить, и он сделал это. Наемники катались по земле от боли и выли похлеще этих слепых собак. Думаю, с того дня мы с Барсом квиты. Ты наверняка задаешься вопросом, зачем я сейчас все это тебе рассказываю? — Кайманов поправил небольшие металлические подносы с лежащими на них какими-то хирургическими предметами. Дожидаться ответа Скифа он не стал. — А затем, чтобы ты понял, что мутанты — это наша вина. Это последствия наших, человеческих экспериментов. Барс — обычный пес, он так же нуждается в доме и заботе, как и любой домашний терьер. А то, что мозги сжечь может, так мы сами виноваты, — Доктор развел руки в стороны и посмотрел на сидящего Барса. — Он рос и резвился, как обычный щенок. Пытался грызть мебель, съел не одну пару моих перчаток. Разница была лишь в том, что порой у меня посуда сама по себе взрывалась, да столы иногда двигались. Или просыпался посреди ночи с навязчивой идеей съесть огромный кусок вяленого мяса, а напротив сидел Барс и невинно дергал ушами. Его способности — наших рук дело. А когда чуть подрос, он всегда выходил после Выброса со мной, помогал находить раненых, отгонял других мутировавших псов, тушканов, даже кровососов.

Барс громко зевнул, заставив Скифа вздрогнуть, и улегся, свернувшись калачиком. Тишину подвала нарушал лишь скрип покачивающейся лампы и хриплое дыхание псов.

— Поэтому вы спасаете и людей, и мутантов, — тихо сказал Скиф, коротко глянув на мертвого Бродягу и переведя взгляд на Кайманова.

Тот слабо пожал плечами.

— Потому что у нас нет ничего кроме жизни. Какой бы плохой она нам ни казалась.