Ошейник на ракете (джен)

Ривингтон-стрит — ничем не примечательная улица в нижнем Ист-Сайде Манхэттена. Здесь живут разные люди. Самые обычные. И не очень. Как, например, жилец третьей квартиры многоквартирного дома номер тысяча сто пятьдесят два. Хотя многим своим соседям он видится совершенно обычным. Брюзга, постоянно ворчит на шум, периодически ругаясь с соседями из-за громкой музыки; живет один, никого себе не пуская; ходит пешком на работу, тяжело опираясь на трость.

Да и сама его квартира выглядит как совершенно обычная берлога холостяка: захламленная прихожая — полная различных чемоданов, кожаных саквояжей, картонных коробок, полных бумаг, тубусов, из которых выглядывают края географических карт; гостиная — центральное место в которой занимает огромный, дубовый стол, заваленный не разобранными письмами, студенческими работами, пустыми кофейными чашками и пепельницами, полными окурков. На углу стола лежит свернутый в кольцо кнут, рядом стоит череп, полный медяков. На стенах вместо картин — выцветшие политические плакаты тысяча девятьсот тридцатых годов, пожелтевшие газетные вырезки о его собственных «утраченных» экспедициях и огромная, испещренная пометками карта мира с воткнутыми в нее цветными булавками.

Кухня выглядит так же удручающе: в раковине — гора немытой посуды, на столе — кофеварка, бутылка дешевого виски и засохший бутерброд.

Эта квартира принадлежит профессору Генри Джонсу. Или как его называли раньше — Индиане Джонсу.

Давно минули времена, когда он путешествовал по свету в поисках различных артефактов, сражался с нацистами и советскими шпионами.

Сейчас в эту квартиру он не пускает практически никого, хотя совсем недавно здесь собирались как полные энтузиазма студенты-археологи, так и старые товарищи Индианы. Здесь гремели споры, тени фараонов и правителей прошлых лет витали вокруг, пиво и кофе лились рекой. Но когда Мэрион, его жена, ушла, не выдержав скорби по их сыну, погибшему во Вьетнаме, Индиана Джонс перестал быть собой. И стал очень похожим на своего отца — человека, которым он всегда боялся стать. Хотя человеком ли? Больше не горел огонек в его глазах, когда он рассказывал о различных экспедициях и находках. А его знаменитые кожаная куртка и шляпа небрежно валялись в углу спальни, покрываясь пылью. Все, что осталось от Генри Джонса, — пустая оболочка. И лишь немногие знали, каких трудов ему стоило не бросить работу в Хантер-колледж.

Одним из таких людей был студент Энди Смит. Так уж получилось, что он не сдал зачет, но любой ценой хотел его пересдать. Поймать и попросить о пересдаче профессора Джонса в Хантер-колледже у него не получалось. Едва звонок оповещал об окончании занятий, профессор Джонс сразу же уходил. И делал это настолько быстро, что даже будучи его втрое моложе Энди все равно не поспевал за ним.

Поэтому Энди решился на то, что совершенно не приветствовалось в Хантер-колледже. А именно выяснить личный адрес профессора Джонса.

И это ему удалось. Несмотря даже на то, что он по пути совершил несколько преступлений. Вначале он однажды вечером специально задержался в аудитории и, дождавшись, пока студенты вместе с частью преподавателей покинут Хантер-колледж, пробрался на этаж, где находились административные кабинеты.

Когда он аккуратно вскрыл замок двери отдела кадров, а после — металлический шкаф, где хранились личные дела всех преподавателей, его ждало небольшое разочарование — личного дела профессора Джонса там не оказалось.

Ректор Хантер-колледжа был хорошим другом Генри Джонса и прекрасно знал его биографию, поэтому его личное дело, как и нескольких других профессоров, которые, как и Джонс, работали ранее на правительство, хранилось в сейфе в кабинете ректора. Но Энди об этом не знал, потому решил просто попытаться проследить за профессором Джонсом.

И это ему удалось, хоть и не сразу. Лишь на третий день, после того как он забрался в отдел кадров Хантер-колледжа, он смог пройти за профессором Джонсом до самой его квартиры.

И был несказанно удивлен, что профессор живет совсем неподалеку от колледжа.

Зайдя в дом, он практически сразу наткнулся на него.

— Э-э-э…

— Если ты из газовой компании, то я плачу вовремя. Если за пожертвованиями — у меня только медяки в черепе, — даже не повернувшись, проворчал профессор Джонс.

— Я пересдать хотел!

— Чего? — он резко повернулся. — Пересдача в сентябре.

— А можно сейчас? Стипендию Мэллона заберут, мне нечем платить за квартиру!

— Впервые такое слышу! Ладно, проходи!

Профессор Джонс повернулся к двери и, с силой надавив на ключ, открыл ее. После чего сделал приглашающий жест:

— Проходите, мистер… э-э-э… Как тебя хотя бы звать?

— Энди, сэр. Энди Смит.

— Проходи, Энди.

Он ожидал увидеть пыльный Ковчег Завета или мумию в ванной, но его встретила лишь гора чемоданов вперемешку с картонными коробками и запах застоявшегося виски. Энди инстинктивно задержал дыхание, проходя мимо бурого пятна на ковре.

— Здесь не убрано, но ты не обращай внимания. Я давно никого не принимаю! — криво усмехнулся профессор Джонс, мельком взглянув на ошеломленное лицо Энди. Он тяжело навалился на трость, толкая дверь вглубь коридора. —Пойдем в кабинет, там все-таки поудобнее будет.

— В кабинет?

— Ну не в спальне тебе же пересдавать? Ты на барышню мало смахиваешь.

— А вы у девушек так пересдачу принимаете?

— Нет. Я вообще пересдачу не принимаю. Не стой столбом! — профессор Джонс тростью указал, куда Энди идти.

Пройдя в кабинет вслед за профессором, первое, что заметил Энди, — небольшую ракету в углу с небрежно висевшим на носу ошейником.

— Какая у тебя была тема билета на экзамене? — садясь за стол, профессор Джонс с тяжелым вздохом положил трость на колени.

— Экспедиции и открытия Хайрама Бингема.

— Прекрасно! И почему ты не ответил?

— Я ответил, но многое перепутал.

— Постой, постой. Это же ты сказал, что Мачу-Пикчу была найдена в Кордильерах!

— Да.

— И ты пришел на пересдачу?

— Я... я перепутал. В голове все перемешалось, сэр. Анды, Кордильеры... Я так испугался на экзамене, сэр.

— Ладно, но что хочешь от меня? Ты не пересдашь. Не с такими познаниями. Например, где Манко Юпанки прятался от конкистадоров?

— В... в Виткосе, кажется. Тот дворец... Его тоже Бингем нашел, сэр?

— А когда это случилось?

— Что именно? Про Юпанки? Кажется... после тридцать шестого? Пятнадцатого века. Простите, сэр, в голове каша.

— Формально... Вижу, академическая честность тебе так же чужда, как и география. Так, хватит пялиться на макет. Что в нем такого?

— Потому что это очень необычно.

— Макет ракеты? Вполне нормально. Особенно после полета на Луну.

— Но…

— Ты хочешь сказать, что это необычно увидеть именно у меня?

— Да, так. Это необычно, я не думал, что вы интересуетесь космосом.

— Круг моих интересов довольно большой. Хочешь расскажу, что это вообще такое?

— Да, если можно! Но я же пришел просить о пересдаче.

— Твоя пересдача? Господи, Смит, сейчас пять вечера, а ты хочешь, чтобы я вспоминал Хайрама Бингема? Сядь. Сначала узнаешь, почему эта железка для меня важнее твоего зачета, а потом я подумаю, что с тобой делать.

— Хорошо, сэр.

— Это, наверное, самая важная для меня реликвия в этом доме. Например, вот это, — он указал на череп, полный окурков, — принадлежит одному из жрецов инков, найден был мною в одной из экспедиций в Андах. Но его значимость… — он усмехнулся. — Сам видишь, я сделал из него пепельницу. Так вот, эта ракета… Точнее, ее макет. Его сделал мой сын.

— У вас был сын?

— Да, он погиб во Вьетнаме. Так вот, почему мне дорог этот макет. Не только потому, что его сделал мой сын. Нет, совсем не из-за этого. Видишь ошейник? Это ошейник моего пса. Индианы.

— Я слышал, как ректор однажды вас назвал “Индиана”.

— Да, многие меня знают под этим именем. Индиана Джонс.

— Вы взяли себе прозвище вашего пса?

— Что? — удивился профессор Джонс, а потом неожиданно расхохотался. — Спасибо. Этот же вопрос мне задавал мой сын, когда мы с ним познакомились.

— Макет он сделал из-за одной моей истории… Когда-то в детстве, кажется, в том же году, когда Бингем нашел Мачу-Пикчу, я попытался отправить своего пса на Луну. К сожалению, ракета не пролетела и нескольких метров, а Индиана потом долго обижался на меня: он был очень напуган. Вот так.

— Вы пытались отправить свою собаку на Луну?

— Мне было двенадцать лет. Я был очень непоседливым ребенком.

Энди хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он неловко переступил с ноги на ногу, уставившись на потертый ворс ковра. Профессор молча смотрел на макет ракеты, и в этой тишине звук тикающих на стене часов казался оглушительным.

— Двенадцать лет... — Джонс медленно выдохнул и наконец оторвал взгляд от макета. — Ладно, Смит. Можешь иди.

— А пересдача?

— Ты сдал.