Профессор Преображенский и доктор Франкенштейн (джен)

Говоря о "Собачьем сердце" М.Булгакова, мы не будем останавливаться на научно-фантастической подоплеке — то, что гипофиз выполняет иные функции и его пересадка не превратит собаку в человека, известно давно. В описываемую эпоху это еще не было очевидно, а тема опытов по омоложению подобными способами и связанных с ними страхов владела умами — даже достопочтенный сэр Артур Конан Дойль отдал ей дань в одном из рассказов о Шерлоке Холмсе, мало известном нашим соотечественникам. Правда, у его героя эффект получился противоположным — уважаемый профессор, вознамерившийся омолодиться для женитьбы на юной красавице, стал приобретать черты обезьяны… впрочем, это уже детали — и сэра Артура, и Михаила Афанасьевича, в сущности, интересовало совсем иное.

У многоуважаемого профессора Преображенского, несомненно, были предшественники — рабби Лев из Праги, создавший Голема, Альберт Великий с его механическим человеком, самым бесславным образом погибшим от руки (точнее, от кочерги) будущего ангелического доктора Фомы Аквинского, бесчисленные алхимики с их попытками создать гомункулов, Виктор Франкенштейн… Что заставляет человека мечтать о чем-то подобном? В общем-то, причина понятна — человеку хочется почувствовать себя Богом, а для этого нужно создать Человека. Правда, человеку — если только он не страдает бесплодием и не совсем уж противен противоположному полу — доступен более простой и естественный способ достижения этой цели, но почему-то всех этих героев (и реально существовавших, и вымышленных) этот способ почему-то не устраивает… почему?

Вряд ли мы ошибемся, предположив, что не устраивает их лотерея: никогда не знаешь, какие гены попадутся твоему ребенку, да и сам ты — результат такой же «лотереи», может быть — даже не выигрышный результат. Человек же с высоты своего разума претендует на гарантированный выигрыш — он хочет создать идеального Человека. Виктор Франкенштейн с самого начала не скрывает своих намерений, и даже булгаковский профессор, для которого создание человека в лаборатории стало неожиданностью, тоже начинает с попытки улучшить человеческую природу — ведь его эксперимент бросает вызов старости, этой естественной и неизбежной спутнице жизни…

И если уж мы начали сопоставлять этих двух героев — почему бы не продолжить это делать? Это тем более интересно, что создателем доктора Франкенштейна была женщина, а профессора Преображенского — мужчина. На момент создания «Франкенштейна» миссис Шелли (точнее, мисс Годвин) было всего восемнадцать лет, но все ее творение прямо-таки кричит о том, что она уже знала ту истину, которую каждая женщина, видимо, впитывает с молоком матери: создать человека — это только начало, его надо еще вырастить и воспитать, чтобы получился Человек. Лиши его любви и заботы — получишь чудовище, что и получает в конечном итоге герой, возомнивший себя «современным Прометеем»… истина настолько очевидная, что и говорить об этом кажется излишним.

Возможно, как раз по этой причине авторы многочисленных экранизаций "Франкенштейна" махнули рукой на главную мысль романа и задались целью перещеголять друг друга в изображении жестокости и уродства. При этом они даже умудрились забыть, что Виктор Франкенштейн изначально подбирал для своего создания красивые черты. Только в одной экранизации — фильме Кевина Коннора, созданном в 2004 году — результат творчества героя выглядел так, как ему надлежало выглядеть: уродство, родившееся из претензии на красоту — он даже не уродлив, он просто некрасив (собственно, именно этого люди чаще всего и не прощают себе подобным, в том время как откровенному уродству могут хотя бы посочувствовать).

Чем же ответил Михаил Афанасьевич юной английской даме? Нет, я не предполагаю, что он сознательно и целенаправленно вступал в спор с Мэри Шелли — но такие «споры» неизбежны, когда кто-то берется за вечную тему (впрочем, можно ли найти в искусстве хоть одну тему, которая не была бы вечной? Ведь жизнь до ужаса банальна). В данном случае впечатление «спора» усугубляется еще и тем, что профессор Преображенский ведет себя прямо противоположно Виктору Франкенштейну: он не бросает и не прогоняет в неизвестность результат своего эксперимента — он берет его к себе в дом, заботится. Вероятно, уважаемому ученому это нелегко — ведь он уже через несколько дней после операции понял, что имеет дело со вторым изданием Клима Чугункина, а Полиграф Полиграфыч платит за такую жертву черной неблагодарностью… но все ли так однозначно в этой истории?

Присмотримся повнимательней к отношениям этих двоих. На первый взгляд они выглядят как типичный конфликт благообразного отца и сына-хулигана. Шариков — действительно далеко не ангел (а чего, собственно, ждал профессор от мозга Клима Чугункина?), но некоторые его требования к «отцу» определенно нельзя отнести к числу необоснованных. Скажем, он хочет иметь… имя. Вполне резонное желание, не так ли? Даже котенку или щенку, которого берут в дом, немедленно придумывают кличку, знавала я и таких хозяев, у которых именем была наделена каждая рыбка в аквариуме — профессор же своему творению имя не дал.

Далее у Шарикова возникает желание еще более похвальное — устроиться на работу, не висеть полностью на шее у своего создателя, но и в этом он поддержки у профессора не находит. Наконец, стремление начать отношения с женщиной, обзавестись семьей — тоже вполне естественное человеческое желание. Не будем строго судить гражданку Васнецову — в тяжелое время нравственные принципы всегда подвергаются испытанию, и никто из нас не знает, на что он готов во избежание голода, а любить такого человека, зная о его происхождении — это подвиг поистине запредельный, даже на меньший подвиг любви готовы очень немногие из нас… А то, что Шариков отношения с женщиной строить не умеет — так кто же его этому учил? Ведь в доме профессора у него не было даже примера перед глазами (г-н Преображенский ведь не женат).

Итак, мы видим, что многие действия и желания Шарикова лежат в русле совершенно естественного человеческого стремления к социализации — и все эти попытки либо не находят сочувствия у его создателя, либо решительно им пресекаются. Но, как известно всем родителям и педагогам, то, чего ребенок не получает дома — то он найдет на так называемой «улице». Применительно к ситуации, в чем отказывает Шарикову Преображенский — то ему дает Швондер: и имя, и работу, и просто человеческое отношение. Заметим, что этот персонаж, который традиционно представляется в негативных тонах, знает о происхождении Шарикова — тем не менее, принимает участие в его судьбе и, видимо, относится к нему по-доброму. В сущности, можно сказать, что Швондер делает для него то, чего не сделал профессор — и не удивительно, что Шариков проникается к нему симпатией.

Преображенский ошибается: вряд ли Швондер целенаправленно натравливает Шарикова на него, он попросту «транслирует» ему свое мировоззрение, в рамках которого профессор оказывается в стане «классовых врагов». Но ведь во власти профессора было избежать такой ситуации: вовремя дать своему созданию нормальное имя, найти более подходящую работу… Но, как показывают его беседы с доктором Борменталем, он так и не сделал из всей этой истории главного вывода — хотя эти слова и вкладываются в его уста: «Зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно». В сущности, этот вывод уже прогрессивный — и его следовало бы усвоить тем нашим современникам (далеким от науки, надо сказать), которые кричат о клонировании человека — но уважаемый Филипп Филиппович не понял главного: «чрезвычайно высокостоящего» нельзя родить — можно только вырастить и воспитать.…

Итак, Булгаков не спорит с Мэри Шелли — он излагает (хотя и более тонко и завуалированно) ту же самую идею: создал человека — изволь видеть в нем Человека, а неспособен на это — «получай Шарикова, и ешь его с кашей». Вопрос — насколько усвоило эту истину человечество?