Последнее письмо (джен)

— Мне есть письма? Я — Комлева.

— Кто? Н-нет, — шуршит охранница бумагами на столе. Переминаюсь с ноги на ногу, кручу между пальцев тяжёлый пакет.

— Ясно.

— А вы позвонить не можете что ли? — деловито спрашивает она.

— Не дают. Телефон отобрали.

— А-а-а.

Я ещё стою, как дура, пялясь в одну точку на двери, что за турникетом, жду кого-то. Дверь открывается, и выходят хохочущие практиканты. Сотрудники на посту ворочаются, листают тетрадь, что-то грозят пальцем, и я прощаюсь до завтра или послезавтра, когда повторится то же самое.

Так было каждый раз, каждый грёбанный раз. Это глупое «нет» резало уши, сверлило мозг безнадёгой, бессилием, пустотой и страшной безвестностью. С тех пор я не боюсь новостей, даже очень плохих, потому что неделями жить в вакууме — худшее, что может случиться. Поверьте, ХУДШЕЕ. Хуже смерти.

И потом, через несколько часов, когда мой отёц принёс домой протухший больницей вещевой мешок, я вытряхнула его на пол, и вместе с одеждой, едой, принадлежностями и сырыми, заплесневшими цветами, упали бумажки. Эти бумажки я рвала каждый раз и складывала в передачки с мыслью, что они вернутся.

— Мне есть письма? Я — Комлева.

И полетели письма. Я сразу забыла, что произошло, ухватилась за них, за надежду, потому что ведь нас не было, мы не видели, нам только передали. Какие-то люди всполошили ранним утром, вздыхали в трубку, говорили, что делать, как забрать. Да к чёрту это! Я самого главного за всю жизнь не сказала и не услышала — ну, что за дочь!

Схватила листочки — они были сырыми. Наверное, от маминых слёз? Нет, от проклятых цветов, что кинули в злосчастный мешок вместе с флористической губкой. Какой идиот их сюда бросил? Ведь мне подарили последнее слово, ценное, настоящее — когда ещё разум не оставил и не захлебнулся в море боли и дурмана.

В ту минуту я презирала тех, кто паковал — нет, кидал — вещи, кто выбрасывал недоеденную еду, кто не придал значения этим цветам, подаренным в последний день рождения; кто заставил нас, огромную семью, страдать в безмолвии и корчиться по углам. И я ненавидела тех людей больше смерти, больше жизни — больше всего, потому что даже у приговоренного есть последнее слово. У людей должно быть право на последнее слово!

Как ни силилась разобрать — не могла. Она унесла с собой, молча, в полном одиночестве. Единственное, что я всё-таки прочла: «Мне нужна шапка на голову». А вверху дата — день рождения.

Я принесу, я всё отдам, только скажи куда. Неужели это и есть твоё последнее желание? Вот так оно бывает, да?

И полилась солёная вода. Не из проклятых цветов — из глаз, которые больше не увидят.

На самом деле мы нашли маму за три дня до смерти в совершенно другой больнице в десяти километрах от города. Узнали через родственников. Когда в очередной раз я стояла на проходной и задавала до тошноты надоевший вопрос, её уже там не было. Знаете, тот редкий случай, когда в больнице полно летальных и она избавляется от них под любым предлогом. Когда тайком, плюнув на чувства, людей насильно запихивают в карету и отвозят подальше, даже не перекрестясь. Не хочу думать, скольких они так переправили через Ахерон.

В последних словах, обращённых к нам, было полное понимание, полное пророчество. Находясь под сильнейшими препаратами, почти не способная говорить и думать, нездешняя, уже не та, что посвятила нам жизнь, она угадала всё до минуты.

— Мне есть письма? Я — Комлева.

— Идите домой. Писем нет.