Кинцуги (гет)

Лето в тот год началось тихо. Слишком тихо после всего. Майские грозы отгремели, и мир, казалось, оглох от наступившей тишины. Только ветер шелестел страницами газет, которые разлетались по пустынным утренним улицам Лондона, цеплялись за ограды, падали в лужи.

Гарри проснулся от того, что за окном кричали птицы. Просто птицы. Не крики, не взрывы, не голос Волдеморта. Он полежал ещё минуту, глядя в потрескавшийся потолок комнаты на площади Гриммо, прислушиваясь к тишине. Рука сама потянулась ко лбу, пальцы привычно провели по гладкой теперь поверхности шрама. Не болит. Уже не болит.

Внизу хлопнула дверь. Голоса. Рон о чём-то спорил с Кричером. Тот до сих пор не принял их возвращение и ворчал по поводу и без.

Гарри сел, нашарил очки на тумбочке и спустил ноги с кровати. Взгляд упал на смятую газету, которую вчера принёс Кингсли. Он её даже не открыл.

Рон сидел за столом и с хрустом жевал тост.

— Доброе утро, — сказал Гарри.

Рон кивнул, не переставая жевать, и подвинул к нему стопку «Ежедневного пророка».

— Глянь. Там про Малфоев.

У Гарри кольнуло в груди. Он взял верхнюю газету. На первой полосе, под знакомым логотипом, чёрным по белому:

ЛЮЦИУС МАЛФОЙ И СЕМЬЯ В БЕГАХ. ДРУГИЕ ПОЖИРАТЕЛИ СМЕРТИ НЕ НАЙДЕНЫ.

Гарри смотрел на фото. Люциус Малфой с женой и сыном на старом снимке, надменные, с идеальной причёской, смотрят прямо в объектив. Потом фото сменилось другим — пустой особняк, ворота. Дальше шёл мелкий текст.

«Аврорат продолжает поиски сбежавших Пожирателей смерти. Источники сообщают, что семья Малфоев пересекла границу Италии и направляется в неизвестном направлении. Министерство магии просит всех, кто обладает информацией, сообщить в Отдел магического правопорядка». Подробная информация на стр. 7.

И ниже:

«Восстановление Хогвартса продолжается. Пост директора остаётся открытым. Министерство рассматривает кандидатуры. Заместитель директора Минерва Макгонагалл утверждает, что несмотря на все трудности и вопреки им, Хогвартс откроет свои двери учащимся на новый учебный год».

— Сбежали, — сказал Рон, прожевав. — Конечно. Что ещё от них ждать.

Гарри молчал. Он вспомнил последние минуты на Астрономической башне. Вспомнил разрушенные стены Хогвартса, что был домом столько лет. Внутри всё сжалось. Он не стал додумывать. Положил газету на стол.

— А где Гермиона?

— Ещё спит, — буркнул Рон, не поднимая глаз. — Она теперь долго спит. Или не спит вообще. Не поймёшь.

* * *

Она не спала. Гермиона лежала на кровати в своей комнате и смотрела, как солнечный луч медленно ползёт по стене. За тонкой перегородкой было слышно, как внизу разговаривают Гарри и Рон, как звенит посуда.

В руках у неё была фотография. Совсем старая, помятая по углам. Она взяла её из своего дома в Лондоне, перед тем, как навсегда покинуть его. Родители на лужайке перед домом. Лето. Мама в жёлтом платье, папа держит садовый шланг. Они смеются. Гермиона помнила этот день настолько хорошо, что это приносило боль.

Она всматривалась в это фотографию так тщательно, как будто хотела найти там новую деталь. За эти дни она выучила её наизусть. Каждую складку на платье мамы. Каждую морщину у папы вокруг глаз. Она смотрела на неё каждый день — уже дней десять. С тех пор, как они здесь. И не могла вспомнить, как они выглядели в последний раз. Она пыталась вспомнить лицо мамы — то, последнее, перед тем как она произнесла то самое заклинание. Но в голове была только пустота и шум.

Гермиона прижала её к груди и закрыла глаза. Спать не хотелось. Она боялась засыпать — в последнее время Беллатриса приходила почти каждую ночь. Но сегодня, вымотанная до предела, она провалилась в сон без сновидений. Впервые за долгое время.

Внизу хлопнула дверь. Шаги на лестнице. Тяжёлые, быстрые. Рон. Она быстро сунула фотографию под подушку и отвернулась к стене, притворившись спящей. Дверь скрипнула.

— Гермиона?

Она не ответила.

— Ты там как? — голос Рона звучал неуверенно, с нотками привычной ему обиды. — Ты есть будешь?

— Потом, — сказала она в стену, не оборачиваясь.

Пауза.

— Ладно. Я внизу.

Дверь закрылась. Гермиона открыла глаза. В груди сжалось, как будто там сидел кто-то и сжимал сердце холодной рукой. Она не знала, почему с Роном всё стало так трудно. Почему его присутствие не спасает, а давит. Почему она злится на него за то, что он живой, здоровый, рядом, но не может сказать ей ничего, кроме «ты как там?».

Она села на кровати, обхватив колени руками. За окном кричали птицы. Обычные лондонские птицы.

* * *

Гостиная на Гриммо была залита летним светом, но свет не делал её светлее. Пыль лежала на портретах, на книжных полках, на старом фортепиано в углу, и в лучах солнца она поднималась и медленно кружилась, как будто в доме никто не дышал. Где-то в глубине, на кухне, ворчал Кричер — глухо, неразборчиво, — и это ворчание было единственным звуком, который нарушал тишину.

Гарри сидел в кресле у окна. В руке он держал снитч. Маленький, золотой, с тонкими крыльями, которые то приподнимались, то опускались, и он вертел его в пальцах, не глядя. Крылья задевали кожу, щекотали, и он сжимал снитч в кулаке, потом разжимал. Он не знал, зачем держит его. Просто держал. Снитч был из другого времени. Из времени, когда всё было проще. Когда был враг. Когда было понятно, что делать.

Гермиона полулежала на диване, поджав ноги. В руках у неё была книга — какая-то, он не смотрел какая, — и она делала вид, что читает. Глаза скользили по строчкам, но не задерживались. Страница не переворачивалась уже минут десять. Она держала книгу, как держала бы щит. Между ней и комнатой. Между ней и Гарри. Между ней и всем остальным.

Дверь в гостиную открылась, и вошёл Рон. В руках у него была большая корзина, накрытая полотенцем, и он держал её перед собой, как что-то хрупкое. Он улыбался — уголками губ, но улыбка не доходила до глаз.

— Мать опять наделала всяких вкусностей, — сказал он, ставя корзину на стол. — Думает, что Кричер нас не кормит…

— Кричер не обязан кормить тех, кто оскверняет дом моих господ, — раздалось из кухни. — Грязнокровки в доме моих господ. Кричер не будет прислуживать…

— Я что говорил про обращение к Гермионе, старый хрен! — Рон развернулся в сторону кухни, и улыбка слетела с его лица. В голосе появилась злость, которая была ему не свойственна, но которая приходила каждый раз, когда он возвращался из Норы и видел, что здесь ничего не изменилось.

— Рон, — сказала Гермиона.

Она не повысила голоса. Она просто сказала его имя, и этого было достаточно. Рон замолчал, и его рот остался открытым, как будто он хотел сказать что-то ещё, но не смог. Гермиона оторвала глаза от книги — впервые за всё утро, — и посмотрела на него устало.

— Оставь его, — сказала она. — Он же не понимает.

Рон посмотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Она заговорила с ним. Впервые за несколько дней. Он хотел что-то сказать, но не знал что, и поэтому просто кивнул.

— Всё он понимает, — пробормотал он наконец, но уже тише. — Надоело слушать его возню каждый раз. — Он повернулся к Гарри, который всё ещё вертел снитч в пальцах и смотрел куда-то мимо. — Гарри, когда ты уже приструнишь его?

Гарри вздохнул. Он посмотрел на Рона, и в его взгляде не было раздражения, только усталость. Такая же, как у Гермионы. Такая же, как у всех.

— Я делаю всё, что могу, Рон, — сказал он. — Он слушается меня раз от разу. Я ему сто раз уже объяснял про Гермиону.

Он помолчал, потом посмотрел на неё.

— Прости.

Гермиона пожала плечами.

— Ничего, — сказала она. — Я уже привыкла.

Это был один из тех немногих диалогов, которые у них были за эти дни. Короткий, пустой. И от этого — тяжёлый.

Рон постоял ещё секунду, потом подошёл к дивану и сел рядом с Гермионой. Когда он садился, его рука легла на её голень. Гермиона медленно подвинула ноги к себе. Не резко, но достаточно, чтобы его рука соскользнула. Она снова уткнулась в книгу. Рон сделал вид, что не заметил, но его челюсть дёрнулась, и он отвёл взгляд.

— Так это… — начал он, и голос у него был слишком громким для этой комнаты. — Мать уговаривает меня вернуться в Нору. И вас зовёт тоже. Говорит, что нечего нам тут делать одним.

Он взял из корзины пирожок — румяный, с золотистой корочкой, — и протянул его Гермионе. Она даже не посмотрела, просто покачала головой из стороны в сторону. Рон держал пирожок ещё секунду, потом убрал руку.

— Гарри?

Гарри задумчиво пожал плечами и взял пирожок.

— Спасибо, — сказал он.

Он смотрел на пирожок в своей руке, потом сказал — тихо, как будто самому себе:

— Кингсли вчера предложил вступить в ряды авроров.

Рон повернул голову, посмотрел на него.

— И что ты решил?

Гарри молчал.

— Пока ничего, — сказал он наконец.

Рон медленно кивнул, как будто ждал этого ответа. Как будто знал его заранее.

— Ладно, — сказал он. — Я вижу, на разговор никто не настроен. Позовёте, когда будет что сказать, кроме «я не знаю» и «ничего».

Он схватил ещё что-то из корзины — яблоко, может, или булочку, — и пошёл к лестнице. На ходу обернулся и посмотрел на Гермиону.

— Мать вообще-то старалась, — сказал он. — Можешь хотя бы не делать вид, что тебе всё равно.

Гермиона тихо вздохнула и перелистнула страницу.

Гарри молчал. Он смотрел на Рона, который поднимался по лестнице, и хотел что-то сказать, но не знал что. Дверь наверху хлопнула.

Он сжал снитч в кулаке и держал. Крылья дрожали и задевали кожу.

— Он хочет как лучше, — сказал Гарри.

Гермиона не подняла глаз от книги.

— Я знаю, — сказала она.

В гостиной снова стало тихо. Только Кричер ворчал на кухне, и его ворчание было уже не злым, а просто старческим, усталым. Гарри посмотрел в окно. За стеклом был двор, и в этом дворе ничего не происходило. Просто двор, просто день. Просто жизнь, которая шла мимо.

* * *

Квартира находилась на четвёртом этаже. Окно единственной комнаты выходило на узкую улицу, где машины стояли слишком близко друг к другу, а вывеска булочной мигала даже днём.

Обои цвета грязного никотина в углу у потолка начали отходить, скручиваясь вниз, как сухой лист. На столе горела одна лампа, и она давала больше тени, чем света, и тени двигались, когда машины проезжали внизу.

Люциус сидел за столом. Перед ним лежала карта, список имён, написанных его узким почерком, и чашка кофе, которая остыла ещё час назад. Он говорил уже двадцать минут. Голос у него был низкий и точный — тот самый голос, которым он когда-то в гостиной Мэнора объяснял что-то людям, которых считал ниже себя, — и сейчас он тоже объяснял. Про контакт в Женеве. Про человека, который был ему должен с довоенных времён, когда его имя ещё что-то значило. Про то, как перевести деньги. Про то, как достать новые документы. Про выход.

Драко стоял у окна спиной к комнате. Он смотрел на улицу так долго, что очертания машин и людей перестали что-либо значить. Он слышал голос отца за спиной, слышал молчание матери, слышал тиканье часов на каминной полке — единственной вещи в этой квартире, которая не была сломана, одолжена или украдена.

Где-то под рёбрами медленно, тошнотворно росло что-то, чему он не мог дать названия. Усталость? Нет, не обычная усталость, что от бессонной ночи. Другая, глубже. Как будто он нёс что-то тяжёлое так долго, что уже не помнил, когда это началось.

Нарцисса сидела в кресле у окна. Она держала трансфигурированную чашку — тонкий фарфор, потому что пить из местных кружек ей не позволяла гордость, — и чай в ней давно остыл. Драко видел её отражение в стекле: прямая спина, поднятый подбородок, взгляд куда-то мимо улицы, мимо всего. Она ничего не говорила, не плакала. Она просто молчала, и это было хуже всего.

— И если мы успеем до конца месяца, — продолжил Люциус, — он устроит переправу. Будет неудобно, но безопасно. Или безопаснее, чем здесь. Нам придётся двигаться быстро, разумеется. У Министерства глаза везде, и в Париже есть люди, которые продадут родную мать за наше упоминание в «Пророке».

Драко не обернулся. Он смотрел, как мимо булочной проходит женщина с багетом под мышкой. На ней было красное пальто, она шла быстро и не смотрела на окна. Драко на мгновение позавидовал ей — обыденности её жизни, тому, что она куда-то идёт и знает, зачем.

— Ты меня слушаешь? — спросил Люциус.

Драко обернулся. Отец смотрел на него через стол, и глаза у него были те же, что и всегда — холодные, бледные, уверенные. Уверенные во всём. Уверенные, что прав. Уверенные, что мир ошибается.

— Слушаю, — сказал Драко.

— Тогда скажи что-нибудь.

Драко посмотрел на отца. Он подумал о Мэноре, о гостиной, о камине, который всегда горел, даже летом. Он подумал о том, как отец сидел в кресле у этого камина со стаканом огневиски и рассказывал ему о семье, об имени, о том, что значит быть Малфоем. Он слушал тогда. Он верил. Он думал, что отец знает всё, что отец может всё, что отец всегда будет рядом, чтобы починить то, что сломалось.

Отец не починил. Отец сломал. И теперь они сидели в этой квартире, за окном была чужая улица, чужой город, и ничего нельзя было вернуть.

— Я устал, отец, — сказал он. — Вот что я хотел сказать. Я устал.

Челюсть Люциуса едва заметно дёрнулась, но Драко увидел. Он научился видеть это много лет назад. Это движение приходило перед бурей. Он знал, что сейчас будет. Крик. Или холод. Или что-то ещё, что заставит его замолчать. Но он не хотел молчать. Впервые за долгое время не хотел. Мать перевела на него свой удивлённый взгляд. Она как будто проснулась и не верила в то, что происходит вокруг.

— Устал, — повторил Люциус. — Ты устал.

— От этого, — сказал Драко и обвёл рукой комнату, карту, бумаги, всю эту обшарпанную мешанину их жизни. — От беготни. Мы бегаем уже три недели. Никто не хочет нас принимать. Наше имя опозорено навсегда. Мы даже поесть не можем как нормальные люди. Я устал притворяться, что это сработает.

— Это сработает, — сказал Люциус твёрдо. — Если ты будешь делать то, что я говорю. Если перестанешь вести себя как ребёнок и начнёшь вести себя как Малфой.

Драко усмехнулся. Это был не настоящий смех. Это был звук, который вышел из горла без смысла, без тепла, и повис в воздухе между ними, как что-то сломанное.

— Этим мы и занимались, — сказал он. — Вели себя как Малфои. И посмотри, куда это нас привело. Я хочу уйти, отец.

Люциус встал. Стул скребнул по полу, Нарцисса замерла, а чашка в её руках дрогнула. Чай плеснул на блюдце. В комнате стало очень тихо, только часы тикали.

Тик-так. Тик-так.

— Повтори, — сказал Люциус тихо.

— Ты слышал, — сказал Драко сквозь зубы.

— Я услышал, — Люциус шагнул к нему, и теперь они стояли близко. Драко хотелось отступить, но он остался на месте. — Я услышал, как мой сын говорит мне, что я привёл семью к краху. Я услышал, как он обвиняет меня в том, что я делал ради него. И что он хочет уйти. От семьи. От нас. Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?

Драко не успел ответить.

— Скажи мне, — Люциус наклонился к нему, и его дыхание коснулось лица Драко, оно было ровным, спокойным, и от этого спокойствия хотелось отшатнуться. — Что бы ты сделал на моём месте? Хочешь сказать, что я поступил не правильно? Сомневаешься в моих решениях?

Драко молчал. Он смотрел в глаза отца и видел там уверенность. Не злость, не безумие. Уверенность. И это было страшнее всего. Потому что отец верил в то, что говорил, верил, что был прав. Верил, что спасал семью. И не видел, что уничтожил её.

— Я бы не стал делать то, что делал ты, — сказал Драко тихо.

— Что? — Люциус выпрямился, и в глазах у него что-то дрогнуло. — Что ты сказал?

— Я сказал, что не стал бы делать то, что делал ты, — голос Драко стал громче, и он сам не заметил, как сделал шаг вперёд. — Я бы не стал служить человеку, который нас ненавидит. Я бы не стал пресмыкаться перед тем, кто нас использует. Я бы не стал…

— Замолчи, — сказал Люциус. Но Драко не замолчал.

— … я бы не стал приносить в жертву всё, что у нас было, ради власти монстра, который даже не считался с нами!

— Замолчи! — Люциус схватил его за плечо, крепко, так что пальцы впились в ткань, и в глазах у него была ярость, и тот страх, который Драко видел лишь тогда, когда отец взаимодействовал с ним.

— То, что я… то, что мы сделали… — Драко смотрел на отца, и в глазах у него была боль, которая копилась годами и теперь выходила наружу, — я не хочу с этим жить, отец...

— Что ты такое говоришь, Драко? — Люциус сжал руку сильнее, и ткань затрещала. — Я защищал то, что принадлежит нам по праву. Я делал то, что должен был делать, чтобы у тебя было будущее. Чтобы имя Малфоев что-то значило. А ты…

— Ложь! — Драко рванул так, что ткань треснула под пальцами отца. Он почувствовал, как что-то горячее подступает к глазам, но он не стал это гнать. — Ты всё делал ради себя! Посмотри, что с нами стало! Если бы мы не… если бы мы прислушались…

— Ты совсем из ума выжил, Драко?! Прислушаться к этому старому маразматику Дамблдору? К прихвостням этого Поттера?! Ты слышишь, что ты говоришь?

Драко медленно покачал головой. Потому что он слышал и понимал. И знал, что отец не слышит. И не поймёт. Никогда.

— Я больше не хочу этого делать, отец. Я не хочу быть здесь. — сказал он. Голос у него был тихий, плечи опустились. Он сам себе показался тряпичной куклой, из которой вынули все кости.

Люциус долго смотрел на него. Потом сказал — тихо, почти мягко, и от этой мягкости у Драко похолодело в затылке:

— Ты хоть понимаешь, что будет, если тебя поймают? Ты ставишь нас с матерью под удар.

Драко посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Я сам пойду к ним.

Нарцисса ахнула.

— Драко..!

Люциус остолбенел.

— Ты не посмеешь.

Драко не отвёл взгляда. Он смотрел на отца, и в его глазах не было злости, только усталость. И что-то ещё. Что-то, что было похоже на жалость.

— Ты не можешь держать меня здесь на привязи, отец, — сказал он. — Я не твоя собственность.

— Ты мой сын и Малфой!, — Люциус снова взял Драко за шкирку, как нашкодившего котёнка, и с силой тряхнул, — А это значит ,что ты делаешь то, что я говорю.

— Нет!

Драко резко вырвался из хватки.

— Я всю жизнь тебя слушался, — сказал он, снова поворачиваясь к отцу. — Делал то, что ты говоришь. И в итоге посмотри, где мы. В какой-то облезлой норе, потому что ты ошибся в выборе господина!

Пощёчина прилетела резко. Звук был сухой и громкий, как выстрел. Голова Драко дёрнулась в сторону, и на щеке вспыхнуло. Он почувствовал, как кожа горит, как изнутри поднимается что-то горячее и солёное. Нарцисса ахнула и прижала руку ко рту. Люциус стоял, и глаза у него метали молнии. Он дышал тяжело, и рука, которой он ударил, всё ещё висела в воздухе, как будто он сам не ожидал, что это сделает.

Драко коснулся щеки. Пальцы были холодные, а щека горела, и от этого контраста что-то внутри сжалось.

— Ты смеешь говорить мне это? — Люциус не кричал. Он говорил тихо, слишком тихо. — Ты, который не сделал ничего. Ничего, кроме того, что прятался за моей спиной. И теперь ты будешь меня учить? Верни свои слова назад. Или ты мне больше не сын.

— Люциус! — Нарцисса уже почти плакала. Голос её дрожал и она шагнула к ним, но не решалась встать между.

— Помолчи, Цисси, — отрезал Люциус, не отводя глаз от Драко.

Драко молчал. Он смотрел в лицо отца и чувствовал, как горит щека, и как где-то в груди, там, где последние годы всегда было холодно, стало ещё холоднее. Он думал о том, что от его решения зависит всё. Что если он уступит сейчас, то будет уступать всегда. Что если он промолчит, то будет молчать до конца. Но он слишком долго принимал неверные решения. Слишком долго делал не то, что хотел. Слишком долго был сыном своего отца.

Он посмотрел в глаза Люциуса, в которых было только желание подчинить. И стиснул зубы так, что заныли челюсти.

— Я сделал то, что он хотел, — сказал Драко. — И буду жалеть об этом до конца своих дней.

Люциус смотрел на него долго. И в этом взгляде было всё: ярость, неверие, обида, и что-то ещё, что Драко не хотел узнавать. А потом лицо Люциуса изменилось. Черты заострились, глаза стали холодными, и он сказал одно слово, тихо, почти шёпотом:

— Убирайся.

Драко не сразу понял. Он стоял и смотрел на отца. В голове было пусто, и слова не складывались. Он ждал чего-то другого. Крика, удара, проклятия. Но не этого.

— Что? — переспросил он.

— Убирайся, — повторил Люциус, и голос его был ровным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — Ты сделал свой выбор.

— Люциус, — Нарцисса шагнула к нему, и в голосе её была мольба. — Люциус, пожалуйста…

— Я сказал, помолчи, — он не повысил голоса, но что-то в его тоне заставило её замолчать. Она стояла молча. Слёзы текли по её лицу, руки были прижаты к груди. Она смотрела на Драко, и в этом взгляде было всё, что она не могла сказать.

Драко повернулся к матери, шагнул к ней и взял её за руку. Её пальцы были холодные.

— Мама, — сказал он. — Если ты пойдёшь со мной, они узнают, что ты ничего не сделала. Я расскажу им всё. Что ты ни в чём не виновата. Что они держали тебя насильно. Они поверят. Я заставлю их поверить.

Люциус шагнул вперёд и выхватил её руку из руки Драко. Так, что Нарцисса вскрикнула — тихо, почти беззвучно, — и отшатнулась.

— Не думаю, — сказал Люциус. Он не смотрел на Драко. Он смотрел на жену. — Нарцисса понимает, в каком мы положении. Ведь так?

Он смотрел на неё долго. И в этом взгляде было всё: приказ, просьба, угроза, любовь. Нарцисса посмотрела на сына. Потом на мужа. Потом снова на сына. И Драко увидел, как что-то в ней ломается. Становится на место, как всегда. Как и должно быть. Она опустила глаза и кивнула.

Драко смотрел на неё и в этот момент он понял. Всё понял. Она пойдёт за отцом куда угодно, хоть в могилу. Потому что она любит его. Или потому что боится. Или потому что не знает, как иначе, но она пойдёт. И он не сможет ей помешать.

— А ты, — сказал Люциус. — Ты. Неблагодарный. Если уйдёшь сейчас, можешь забыть, что у тебя был отец.

Драко посмотрел на мать, на отца, на карту на столе. На окно, за которым уже стемнело, и зажигались огни. Жизнь шла дальше — чужая, обычная, не имеющая к нему никакого отношения.

Он не стал ничего говорить. Слова были бы лишними. Он просто шагнул назад, посмотрел на отца в последний раз. Люциус смотрел на него, и лицо у него было как маска — ни злости, ни боли, ни сожаления. Только холод.

Драко закрыл глаза и трансгрессировал.

* * *

Хлопок трансгрессии разошёлся над водой и погас. На секунду стало тихо — даже море замолчало, — а потом снова зашипело по камням, медленно, глубоко, как дышит спящий зверь.

Драко стоял на камнях. Его мутило от дальней трансгрессии, в ушах звенело, и он не сразу понял, где оказался. Перед ним было море — тёмное, почти чёрное, с редкими блёстками от луны, которая пряталась за облаками, — и оно уходило куда-то вдаль, за горизонт, и там, где оно кончалось, не было ничего, кроме темноты.

Ветер шёл с воды, тёплый и влажный, и в нём был запах соли и чего-то ещё, сладкого и незнакомого — ночные цветы, которых Драко не знал, они росли где-то на скалах и пахли так, как, наверное, пахнет лето в чужих странах. Где-то наверху, в горах, чуть слышно крикнула птица.

Он постоял ещё немного, привыкая к тишине. В Париже было не так. В Париже всегда что-то шумело — машины, люди, даже мысли — а здесь, на этом побережье, было так тихо, что он слышал собственное дыхание, и оно казалось ему чужим.

Он посмотрел на холмы. Они были тёмные, покрытые чем-то низким и цепким — кустарником, наверное, или виноградниками, — и за ними, далеко, мигали огни. Поместье Забини. Он знал, где оно. Он был здесь один раз. Давно. На приёме с отцом, где взрослые пили вино и говорили о политике, а он стоял у окна и смотрел на море, умирая со скуки.

Он пошёл в ту сторону. Ноги были тяжёлые, как будто чужие, и каждый шаг отдавался где-то в бёдрах. Он не помнил, когда последний раз шёл куда-то пешком. Камни были скользкие, и один раз он поскользнулся и чуть не упал, но устоял, схватившись за что-то — и пошёл дальше.

Ветер трепал его рубашку и иногда задувал под неё, и кожа покрывалась мелкой дрожью, но он не останавливался. Он просто шёл. В сторону холмов, в сторону огней. В сторону единственного места, где его могли не выгнать.

* * *

Деревянная веранда с мебелью из ротанга и низкими столиками поместья Забини выходила на море. Свечи горели под стеклянными колпаками, чуть шевелясь от морского прибоя. Тени от них ползали по полу и стенам как живые, создавая причудливые формы для воображения.

Блейз сидел в кресле, откинувшись, и в руке у него был бокал с вином из собственных виноградников, которые он никогда не видел, но которые приносили ему деньги. На столике рядом лежала нарезка: сыры, оливки, тонкие ломтики прошутто, инжир, разрезанный пополам, и всё это было разложено аккуратно, как на картине.

Внутри у него что-то не сильно, но отчасти скребло. Он не знал, отчего. Может, от вина. Может, от тишины. Может, от того, что он с начала лета не выходил за пределы поместья, потому что авроры всё ещё проверяли его за дружбу с Малфоем, и он не хотел, чтобы они проверяли его снова.

За спиной послышались шаги. Лёгкие, уверенные. Он узнал бы эти шаги где угодно.

— Ну что ты, Блейзи, — сказала мать. Она положила руки ему на плечи, и холод от перстней, которые она носила на всех пальцах сразу, обжог кожу. — Я вижу, как ты переживаешь.

Она обошла кресло и села напротив. Блейз посмотрел на неё и улыбнулся — чуть заметно, уголком рта. Мать была в пляжном платье, ярком, с цветами, которые не сочетались ни с чем, и глаза у неё сверкали, как у ребёнка, который что-то задумал. Она всегда так выглядела — нарядно и не к месту. Даже когда всё было плохо.

— Всё устаканится, вот увидишь, — сказала она, похлопав его по колену. — Я знаю, что ты думаешь о своих друзьях.

Она понизила голос на слове «друзьях» — так, что оно прозвучало как что-то неприличное, — и Блейз отвёл взгляд.

— Малфои, конечно, смогут разобраться со своими проблемами, — прошептала она. — А остальные… они справятся и без нашего участия, верно?

Она подмигнула. Блейз сжал бокал в руке — чуть сильнее, чем нужно, — и заставил себя улыбнуться.

— Конечно, мама.

Он вспомнил, как Малфои заявились в поместье пару недель назад с просьбой укрыть их от властей и как мать заявила, что не собирается быть соучастницей в делах Пожирателей смерти.

Люциус тогда пытался угрожать, но крыть ему было нечем — он не мог уже ничего предложить. А Блейз просто смотрел на Драко и понимал, что ничего не может с этим сделать. Он слишком уважал мать, чтобы перечить ей при ком-то другом. Тем более, при Люциусе. Но сердце разрывалось от незавидной судьбы приятеля, и Блейз скорбел. Может, если бы у него было своё поместье... Хотя, даже в этом случае, он не был уверен в том, что готов пойти против аврората и укрывать в доме так называемых преступников.

В тот день он подал Драко небольшой знак, потому что иначе не мог. Это могло им навредить, но Блейз не хотел поступать по-другому. И мать об этом не знала.

Она похлопала его по плечу.

— Не грусти. Твой домашний арест закончится совсем скоро, и глазом не успеешь моргнуть!

Она взяла с тарелки оливку и отправила её в рот — аккуратно, двумя пальцами, — и улыбнулась.

— Тебе нужно обязательно посетить наши виноградники в этом году, урожай будет просто невероятным. И давно пора!

Блейз кивнул.

Она встала, поправила платье и пошла к дому, напевая какую-то мелодию себе под нос — какую-то старую, итальянскую, которую Блейз слышал в детстве. Уже у двери она обернулась и крикнула через плечо:

— Не засиживайся допоздна, если хочешь успеть на завтрак вместе с любимой мамой! В десять меня уже не будет!

Блейз усмехнулся.

— Хорошо! Спокойной ночи!

Он снова уставился на горизонт, где холмы, море, скалы тонули в темноте. Свет в спальне матери погас и окно на втором этаже стало тёмным, — и только сейчас он различил едва заметно приближающуюся фигуру со стороны побережья, и белобрысую макушку. Он даже привстал.

— Что за…

Он отложил стакан, плотнее запахнулся в свой шёлковый халат и пошёл в ту сторону, откуда шла эта фигурка.

Блейз дошёл до ограды, когда Драко уже у стоял там — тёмный силуэт на фоне моря, — и Блейз увидел его ближе, и то, что он увидел, ему не понравилось. Рубашка Малфоя была порвана у ворота. Волосы грязные, свалявшиеся. Под глазами тени, которых не было даже в худшие годы в Хогвартсе. Он стоял, не двигаясь, и смотрел не на Блейза, а куда-то мимо, на дом, на окна, на свет, который горел только на веранде.

— Блейз, — сказал он. — Ты говорил, что я могу прийти, если что.

Голос был хриплый, как будто он давно не говорил. Блейз посмотрел на него вопросительно, потом на его рубашку, потом снова на его лицо.

— Драко? Что случилось? Где родители?

Тот помолчал. Он смотрел куда-то в сторону, мимо Блейза, на что-то, чего не было видно.

— Я… Мы… — он запнулся, и горло дёрнулось, как будто он проглотил что-то, что не хотел глотать. — Мы разделились. Теперь я сам по себе.

Драко поднял глаза — и в этих глазах было что-то, отчего Блейз решил больше ничего не спрашивать. Он махнул рукой в сторону дома.

— Пошли. Я открыл вино с прошлого года. И… — он оглядел его с ног до головы, — хреново выглядишь.

Драко усмехнулся.

— Попробуй пожить в обшарпанной лачуге с пару недель, я посмотрю на тебя.

Блейз негромко посмеялся. Они пошли по дорожке. Гравий хрустел под ногами. Минуту шли в тишине. Уже перед верандой Блейз сказал:

— Только тихо. Мать уже легла. Не хочу, чтобы она снова подняла шум. И ты знаешь, что…

Драко перебил:

— Я знаю. Спасибо, Блейз. Я надолго не задержусь. Пару часов, не больше.

Блейз кивнул и наложил на них двоих заклинание тишины.

— Авроры всё ещё проверяют меня время от времени.

— Сочувствую.

Блейз хмыкнул, потому что услышал в голосе Драко сарказм.

Они сели на веранду и ротанг скрипнул. Блейз позвал домовика — тот принёс бокал и налил вина, тёмного, густого, — и Драко осушил его залпом, одним глотком, как будто пил воду.

— Ого, — сказал Блейз. — Тяжёлая ночка?

Драко помолчал. Потом сказал, глядя вдаль, на море:

— Вроде того.

Они сидели так ещё около часа. Свечи догорали, тени становились длиннее, и ветер стих. Драко рассказывал — короткими фразами, не вдаваясь, — как они метались по странам последние три недели. Как никто не хотел их принимать. Как отец строил планы, которые не работали. Про ссору он упомянул, но не стал говорить, что именно сказал отец. Просто сказал:

— Я решил, что не хочу больше бегать.

Блейз молча смотрел на него и ждал продолжения. Когда его не последовало, он спросил:

— И что теперь?

Была только тишина. И звуки сверчков — где-то в траве, за верандой, они стрекотали и стрекотали, и это было единственное, что нарушало ночь.

Драко посмотрел на него, пожал плечами.

— Ты знаешь.

Блейз нахмурился.

— Серьёзно? Малфой решил сдаться? А как же родители?

Драко помолчал. Потом сказал — ровно, как будто читал список:

— Я долго думал, прежде чем прийти сюда. Прикинул варианты, после того как покинул квартиру. Отец меня в основной план не посвящал — говорил без имён и какой-то важной информации. Он даже тогда не доверял мне, — Он снова усмехнулся, — Впрочем, как видишь, не зря. Поэтому, даже если авроры проверят меня на сыворотке правды, мне нечего им дать про них.

— А они проверят, — вставил Блейз, не упуская из виду того, что Драко ответил только на один вопрос из двух.

— Не сомневаюсь.

— Они точно вызовут свидетелей. — Драко посмотрел на него вопросительно. — Ну, на суд.

Драко горько усмехнулся.

— Кого? Моих прежних «друзей»?, — он показал кавычки пальцами, — Слизеринцев, вроде Пэнси или, что ещё хуже, Гойла с Крэббом?, — он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, — Салазар, избавь меня от этого позора.

Блейз не унимался.

— Может, есть кто-то ещё, кто знает, как всё было на самом деле? Новость об этом, в любом случае, разойдётся быстрее, чем ты думаешь.

Драко поднял бровь. Это его выражение лица, которое Блейз помнил ещё с первого курса в Хогвартсе.

— Кто? Грейнджер и Поттер? А может, Уизли? — он покачал головой, когда сказал это и внутренне напрягся. Почему именно эти имена пришли на ум, когда Блейз сказал: «кто-то ещё, кто знает, как всё было на самом деле»? — Никто не придёт.

Блейз отставил бокал и посмотрел на него.

— Я приду.

Драко замер. Он смотрел на Блейза, и внутри что-то дрогнуло — не благодарность, не удивление, а что-то среднее, что-то, чему он не знал названия.

— Не надо. Тебя и так еле вытащили из-за того, что якшался со мной в школе.

— Малфой, я сам так решил. Тогда. Не нужно валить всё на себя. Но всё же..., — Блейз внимательно посмотрел на него, — Ты точно уверен, что хочешь этого? Может, есть другой способ?

Драко стиснул бокал в руке так, что пальцы стали белыми. Он хотел возразить, хотел сказать, что Блейз не должен, что это не его война, что он не хочет, чтобы кто-то ещё страдал из-за него. Но он не стал. Потому что слова были бы бесполезны. И потому что где-то глубоко, в самой тёмной части себя, он был благодарен. И ненавидел себя за это.

— Других способов нет ,— сказал Драко жёстко, — Я обдумал всё уже тысячи раз. Да и плевать. Счета заморожены авроратом. Дом оцеплен под круглосуточной охраной. Вся страна знает мою фамилию и ассоциирует её с… — он запнулся. — …сам знаешь с кем. Я устал от этого.

Он откинулся в кресле. Оно скрипнуло — протяжно, как будто жаловалось.

— Хочу просто очистить своё имя и жить дальше.

Блейз медленно кивнул. Он знал, что если Малфой решил что-то, то отговорить его от этого просто невозможно. Он посмотрел на него, и в его взгляде Драко увидел то, что не хотел видеть. Жалость. Или понимание. Или и то и другое.

— А что будет дальше?

Драко помолчал. Посмотрел на тёмное море вдали, на отблески свечей у него в бокале. На Блейза, который не смотря на все преграды, предложил свою помощь. Он послушал что-то внутри себя и понял — не смотря на то, в каком состоянии и положении он сейчас находился, первый раз ему было так спокойно на душе. И всё это было больше, чем он имел за последние три недели. Или даже, за всю свою прежнюю жизнь.

— Не знаю, — сказал он. И это было хуже всего.