Тень тени (джен)

Нездоровые тут все, так или иначе.

Рассказ не для деток, хотя графичного изображения чего-либо тут нет. И тем не менее.

Автор порицает все виды насилия, в том числе морального, над близкими.

И на всякий случай — еще раз посмотрите саммари, если вы его не читали.

Претензии "он нитакой, она нитакая" не принимаются. Тут АУ и ООС

* * *

И да, могут быть опечатки, текст не вылеживался. Автор мечтает о публичной бете, а пока принимает замечания в личке, чтобы комментариями о запятых не отвлекать других читателей.

* * *

У Габриеля Агреста множество масок, и он умеет носить их как никто другой. Меценат, бизнесмен, светский лев, преданный муж, безутешный вдовец, модельер, богач... Отец.

Я не знаю, какой он настоящий; когда-то знала, но почти забыла.

Мамы не стало, когда мне было одиннадцать, и все время до ее смерти словно заволокло дымкой. Я помню только отдельные эпизоды из той жизни: смех мамы, то, как отец смотрел на нее. Он никогда больше ни на кого не смотрел так, никогда, до того момента...

— Адриана, ты не следишь за временем. Урок музыки через пять минут, — отец входит в мою комнату и останавливается, сделав пару шагов, будто реально уважает мое личное пространство. Можно было бы поверить, если б не отсутствие замка в двери.

— Да, папа, — я чуть склоняю голову, удерживая в голове картинку: мама и папа рядом, и он смотрит на нее.

Я смотреть в его глаза не могу, раньше ещё пыталась, но с тех пор, как исполнилось пятнадцать — перестала. Потому что я — слабовольная трусиха. Мне шестнадцать, и со дня смерти матери я мечтаю дать отцу отпор, настоять на своем, добиться уважения, но все тщетно. Он имеет надо мной странную власть. Стоит мне хотя бы попытаться взбунтоваться, он смотрит на меня пристально, ловит своим холодным взглядом, пригвождает к месту, крутит обручальное кольцо, которое так и не снял, и я теряю волю к сопротивлению.

Каждый раз, каждый долбаный раз я говорю: "Да, папа", опускаю глаза и делаю то, что он велит.

И чем старше я становлюсь, тем мне страшнее от осознания, что я не смогу, никогда не смогу сказать ему "нет".

— Ты же хорошая девочка, — его голос становится мягче, он подходит ко мне ближе, его рука касается моего лица. Он проводит кончиками пальцев от виска к подбородку, вынуждает поднять на него взгляд. Он улыбается, но его улыбка вызывает только желание отодвинуться. Но я стою, словно меня заморозили. Он пропускает мои распущенные волосы сквозь пальцы, чуть склонив голову на бок. — Ты так похожа на маму, — тихо произносит он.

— Да, — выдавливаю из себя я.

"Мне шестнадцать, отец самый близкий мне человек, а я не умею, не могу разговаривать с ним нормально. Что со мной не так?" — думаю я, кажется забывая даже дышать.

— Сделай прическу, которую делала мама, хорошо? И почему ты не носишь костюм, который я сшил. Оденься красиво к ужину.

— Есть повод? — я стараюсь, чтобы голос не дрожал.

— А разве нужен повод, чтобы выглядеть красиво? — он ерошит мои волосы, как делал когда-то очень давно, когда все мы умели искренне смеяться, и я думаю, что у меня расшатанные нервы, скачущие гормоны и отсутствие мозгов. Отец любит меня и заботится, так, как умеет, иногда криво, но кто знает как правильно? А я вижу то, чего нет.

Отец уходит, как только в комнату входит моя учительница по музыке. Уже третья за этот год. И эта, как и другие, провожает отца голодным взглядом. Каждая женщина, попадая в наш дом, верит, что она то найдет лазейку в сердце моего отца. Но это бесполезно, я знаю точно. Он вырвал свое сердце и похоронил его вместе с моей мамой.

По мнению педагогов я играю превосходно, по мнению отца — посредственно. Правда, по его меркам я всё делаю недостаточно хорошо. Я знаю, с кем он меня сравнивает, я знаю, что никогда не приближусь к идеалу. И я понятия не имею, что с этим делать.

На языке во время ужина, — за столом я, отец и верная Натали, — крутится вопрос: "Когда ты меня отпустишь, отец?", но разве я осмелюсь его задать?

Беседа течет неспешно, отец с Натали обсуждают какие-то скучные деловые вопросы, я ковыряю еду вилкой без всякого аппетита и отвечаю, только когда меня спрашивают. Я игнорирую довольный взгляд отца и настороженный Натали.

После ужина Натали заходит ко мне, сперва деликатно постучав.

— Ты в порядке? — спрашивает она, беря в свои руки мои ладони.

— Да, — отвечаю я, про себя думая, что я давным давно не в порядке. С того самого дня, как отец запретил ходить в школу. Не верится, но когда мне разрешили ходить в лицей, я думала, что жизнь наконец-то стала... нормальной? У меня появились подруги: Маринетт, такая смешная и отчаянно смелая, не то, что я, Алья и другие. Я стала общаться с мальчишками и, вопреки ожиданиям, они оказались вполне обычными людьми. Но чем веселее становилась я, тем больше мрачнел отец.

— Они плохо на тебя влияют, — заявил он мне после Рождества. — Посмотри на свои отметки. Твои учителя, — он интонацией выделил последнее слово, подчёркивая, что дома у меня настоящие педагоги, не то, что в школе, — обеспокоены. Ты стала учиться хуже. И я не говорю про фехтование и музыку.

— Я исправлюсь! Папа, я исправлюсь, честно! Только, пожалуйста...

— Нет, дорогая, мы попробовали и ничего хорошего не вышло. Возвратимся к рабочему варианту: ты занимаешься дома, где никто и ничто тебя не отвлекает, — отец улыбнулся, а я разрыдалась, опускаясь на колени.

— Папа! Я...

— Так будет лучше, поверь. Ты слишком красива, ты слишком богата, ты знаменита. Я обязан оберегать тебя, — он подошёл и сел рядом со мной, обнял за плечи и, само собой, у меня не нашлось сил противостоять ему. Я сдалась. И вот ровно с этого момента я не в порядке.

Натали смотрит на меня, хмурится.

— Это сшил твой отец... — то ли вопрос, то ли утверждение — Натали дёргает за рукав белого жакета с черной оторочкой. — Подобный был у твоей матери, ты помнишь?

— Смутно, — отвечаю я, стягивая узкий жакет.

— И прическа....

— Да, мама так укладывала волосы, — вздыхаю я, снимая атласной топ и влезая вместо него в полосатую футболку. — И что?

— Вот и мне интересно, что... — бормочет Натали и добавляет на грани слышимости, — я ему яйца на хрен откручу.

Я делаю вид, что ничего не слышала, но в груди смерзается ком страха, пока неясного, смутного, но уже пробирающего до костей.

Натали уходит, я меняю белоснежные брюки на узкие джинсы и валюсь на диван. Надо сделать уроки, но мне не хочется, я не вижу в этом смысла. Я чувствую себя узницей и отчётливо понимаю, мне не выбраться.

Если б я родилась мальчиком, как мой кузен Феликс! Я бы точно была смелее, настойчивее и твёрже! Я б смогла настоять на том, чтобы посещать школу и выходить из дома не только для очередных съёмок или интервью... В чем вообще смысл этих насквозь фальшивых интервью? Кому интересно мое мнение? И тем не менее, у меня даже есть фанаты, уверенные, что я живу лучшую жизнь: огромный особняк, беспредельные возможности отца, съёмки для глянца... Знали бы они, как тоскливо в этом особняке, как одиноко. И как иногда мне страшно, когда я слышу шаги собственного отца. Я так не пугаюсь даже тогда, когда очередной монстр, вызванный волей Бражника, крушит Париж. Я стою у окна и думаю, что однажды какое-то из этих чудовищ разрушит и наш дом. Но годы идут, а этого не происходит: даже такие отъявленные злодеи как Бражник не желают связываться с Габриелем Агрестом.

В доме до рези в ушах тихо. Я думаю о Бражнике и вдруг понимаю, что слышу, как ругаются отец и Натали. Я быстро и бесшумно подкрадываясь к двери в отцовский малый кабинет — он расположен чуть дальше по коридору. Здесь отец не работает, а читает. Нет нужды подслушивать, я замираю, не дойдя пару шагов до двери. Натали бушует редко, но если уж начинает... И отец терпит.

Когда-то я наивно верила, что они смогут быть вместе, что Натали залечит отцовские раны, но нет. Ему была нужна только моя мама, только она, всегда. Но Натали осталась. Я не знаю почему, зачем ей терпеть выходки отца, позволять командовать собой. Я бы на ее месте давно сбежала. Но она может уйти и остаётся, я не могу и всем сердцем желаю свободы.

— Я ещё раз повторю, — снова кричит Натали, — если ты посмеешь ее тронуть, я забуду все свои принципы, засуну свои оставшиеся чувства к тебе в задницу, и просто уничтожу тебя.

— Во-первых, я не монстр, — хоть отец и повышает голос, говорит он вполне спокойно. — Я люблю свою дочь. Я желаю ей добра.

— Интересно знать, что ты называешь любовью и как ты понимаешь себе добро, с учётом твоих...

— Во-вторых, — продолжает отец, будто не слыша Натали, — ты лезешь не в свое дело.

— Я обещала Эмили позаботиться о ее дочери.

— Кто-то тебе запрещает? Натали, перестань, ты себе опять что-то придумала.

— Прическа, как у Эмили, костюм, как у Эмили... А главное, ты смотришь на нее так, будто...

Отец с такой силой бьёт рукой по столу, что даже я в коридоре подпрыгиваю.

— Хватит! — рычит он, и я решаю, что лучше вернуться к себе.

Лёжа в своей кровати, натянув одеяло до горла, я думаю только об одном: не я одна заметила, как странно смотрит на меня отец. Что он хочет? Что ему надо?

"Ты так похожа на маму..." — звучит в голове его голос.

— Пока Натали рядом, тебе нечего бояться, — повторяю я себе раз за разом, засыпая. Я не слышу чужих шагов, не чувствую прикосновения руки к волосам и губ к моему лбу, мне кажется, голос папы звучит в моей голове: "Доброй ночи, любимая, спи..."

* * *

Дни идут чередой, тянутся серой лентой. Расписание плотное, я качусь по нему безвольным шариком, запущенным рукой моего отца. Скоро грядет Рождество и я знаю, что загадаю: свободу.

— Иди-ка сюда, — зовёт меня отец как-то, стоя в дверях огромной гардеробной, в которой хранится одежда моей матери. Иногда я пробираюсь сюда тайком, вдыхаю аромат ее духов, утыкаясь лицом в теплый кашемировый свитер, который она особенно любила, я пытаюсь вспомнить то чудесное ощущение безопасности и беззаботности, которое я ощущала в ее объятиях. И даже, пусть очень редко, пусть на секунду, мне удается поймать это ощущение за хвост.

Но входить сюда с отцом неловко. Большая гардеробная с окном начинает казаться меньше и темнее, чем есть на самом деле. Отец включает свет, проводит рукой по одному из маминых платьев — стеклярус тихо звенит, а я делаю вдох.

— Ты сейчас одного роста с мамой. И твоя фигура, насколько я могу судить... — Он берет меня за руку, сам делая шаг в сторону. — Да, ты чуть худее в бедрах, но так... Один размер.

Он смотрит на меня, как рассматривает моделей, прежде чем допустить их к показу. Это чисто профессиональное, только почему мне так хочется прикрыться, хотя я в джинсах и неизменной полосатой футболке?

— Почему ты носишь эту гадость? — морщится он, указывая на футболку.

— Мне хватает высокой моды на съёмках, — отвечаю я, делая вид, что поглощена разглядыванием сумки Биркин.

— Ты очень красивая, почему бы не подчёркивать это? — не сдается отец, делая шаг ко мне. Он стоит слишком близко. Я резко оборачиваюсь и смотрю ему в глаза, впервые за последние годы. Наверное то, что Натали где-то рядом, придает мне уверенности.

— Зачем? Зачем мне быть красивой дома? Для кого? — спрашиваю я дерзко.

И отец отступает.

— Я просто хотел тебе сказать, что ты можешь пользоваться всем, что здесь находится.

Я саркастически хмыкаю.

— Это по праву твое. Я не собираюсь тебя держать взаперти всю жизнь, но... Просто подожди. И... Почему бы тебе не пригласить на Рождество гостей? Например, Хлою?

Я изображаю, что меня тошнит. Отец усмехается.

— Ладно, светской жизни и без нее будет достаточно...

О да, светской жизни с избытком. За неделю между Рождеством и Новым годом людей в нашем доме появляется в разы больше, чем за весь год. Плюс наше с отцом обязательное участие во всяких благотворительных балах, съёмках на телевидение и так далее и тому подобное. Главное улыбаться и отвечать шаблонными фразами. Все равно никому нет никакого дела до того, что я чувствую на самом деле. Что им всем действительно хочется, так это сенсаций, какого-нибудь скандала. Я слышу шепотки за спиной. Меня опять, опять и снова сравнивают с моей покойной матерью. И я уверена, что сравнение не в мою пользу. Я только ее копия, сколько бы я не старалась улыбаться, сколько бы рук не пожала, как бы не старалась смотреть и слушать с искренним интересом, люди все равно чувствуют, что от меня не исходит то тепло, которым так щедро всегда делилась моя мама.

Светлым пятнышком на фоне череды этой пёстрой безвкусной карусели — неожиданная и такая долгожданная встреча с Маринетт и Алией. Мы прячемся в какой-то каморке: девочки работают в мэрии на очередном приеме, я работаю тут же, изображая из себя знаменитость. Мы хохочем, болтаем, обнимаемся, опять болтаем.

— Давай встретимся снова! — глаза Маринетт горят. — Сбеги из дома хоть на часок!

Ей это кажется простым и естественным, а у меня руки холодеют от одной мысли об этом. Но я обещаю, что сбегу и, кажется, даже сама немного верю в это.

Перед тем, как сесть в машину и уехать домой я даже репетирую небольшую речь, ищу аргументы, чтобы вытребовать себе чуть-чуть больше свободы. В конце концов, мне шестнадцать!

Но слова застревают в горле. Отец откидывается на сидение, устало выдыхает, закрывает глаза, попутно расслабляя узел галстука. Он сдвигает очки на лоб и трёт лицо, массирует виски. Он выглядит таким родным, таким слабым и совершенно не страшным. Стыд накатывает на меня волной. Я ужасная, неблагодарная дочь и я знаю это.

— Пап... Ты устал? — я впервые за последний год сама протягиваю к нему руку и кладу ее ему на плечо.

— Что? — он поворачивает голову в мою сторону и смотрит на меня без очков. И я с режущей до боли ясностью понимаю что сейчас он видит перед собой не меня.

— Папа! — шепчу я в отчаянии. — Папа...

— Устал, прости, родная, — он возвращает очки на место, его взгляд обретает привычную твердость и холодность. — Эти официальные приемы вынимают всю душу, да?

Я киваю.

Что с нами не так?

Я смотрю на залитый дождем Париж, кусаю губы.

Что с нами не так?

Почему я боюсь отца? Почему он стал таким?

И что нам с этим делать?

Ответов у меня нет. И даже с Натали я не готова это обсуждать.

* * *

Я думаю, как поговорить с отцом, чтобы получить больше свободы, но он опережает меня.

— Надо решить, куда ты будешь поступать. Я думаю...

— Я подала заявку в университет Нью Йорка, — выдаю я, не дожидаясь окончания фразы.

— Что? — отец откладывает планшет и смотрит на меня как на инопланетную форму жизни. — Ты серьезно?

Натали, сидящая рядом с отцом, встаёт и подходит ко мне, кладёт руку на мое плечо и чуть сжимает его.

— Отличная идея, Адриана, а какое направление?

— Какое к черту направление? — отец вскакивает, упирается сжатыми кулаками в стол. — Какой к черту Нью Йорк? Ты останешься жить в этом доме, и это не обсуждается!

— Не обсуждается?! Конечно!!! Закуй меня в цепи, в конце в концов! — ору я. — Поставь решетки на окна! Запри меня, твою мать!!!

Он как обычно начинает тереть кольцо, нервно, зло, а мне кажется, что невидимая рука ложится на мое горло и если я не замолчу, то перестану дышать. Я захлебываюсь собственным криком. Вместо меня кричит Натали. И откуда только она знает такие неприличные слова?

Натали усаживает меня в кресло, дает в руки бутылку с водой, и, убедившись, что я нормально дышу, становится между мной и отцом, скрестив руки на груди.

— Никто не кричит, никто не орет, мы говорим как цивилизованные люди, — она смотрит то на отца, то на меня.

— Ты что, думаешь за окном жизнь, как в кино? Ты понятия не имеешь, что и как там! — начинает отец раздражённо, но хоть не орет — уже хорошо.

— Спокойнее, босс, — осаживает его Натали.

— Спокойнее? — отец смеётся. — Первые, кого берут в оборот ребята, предлагающие всякую гадость — вот такие богатые дурочки. Да ты неделю не проживёшь нормально в Штатах, Адриана, ты и тут-то нормально не проживёшь. Ох, эта очарованность реальной жизнью! Ничего, ничего хорошего в ней нет! Пока ты тут, я знаю, что ты в порядке, что ничего плохого с тобой не произойдет.

— И хорошего тоже! — говорю я хрипло. — Со мной ничего и никогда не произойдет, я не живу и не буду жить! Давай, закатай меня под стекло, чтобы уж точно....

Отец бледнеет так, что я замолкаю, не договорив.

— Я просто не переживу, если с тобой что-то случится, не переживу, — говорит он очень тихо, и мы с Натали в ответ молчим...

— Давайте рассуждать логически, — произносит Натали после затянувшейся паузы. — Месье Агрест, это очевидно, что невозможно научиться жить в опасном мире, не имея о нем представления.

— Она станет взрослой, отрастит мозги и вот тогда...

— Господи, Габриель! — даже Натали иногда отказывает выдержка. — Это как держать человека всю жизнь за забором, а потом бросить рядом с автострадой и верить, что он каким-то загадочным образом научиться переходить дорогу! Ни один навык не отрастает за день! Всему, даже самостоятельности, надо учиться!

Отец переводит холодный взгляд с Натали на меня.

— В Париже не безопасно. И я не только о... Бражнике. Сколько сброду понаехало за последние годы...

— Пусть Натали научит меня драться, не шпагой же мне себя защищать, — осмеливаюсь подать голос я.

Отец размышляет, секунды тянутся и тянутся.

— Я сам обучу тебя, — говорит он.

— Лучше я. — Натали делает шаг к нему. — Не стоит...

— Не стоит со мной спорить, — грубо обрывает ее отец. — Ты, Натали, тоже в стороне не окажешься. Поговорим позже, как вписать тренировки в график. — Он задумчиво смотрит в окно, постукивая пальцами по столу. — И чтоб вы не считали меня монстром... Два часа в воскресенье, Адриана, твои. Надеюсь, ты не дашь мне повод пожалеть о своем решении. И Том будет неподалеку, хоть и не на виду.

Два часа относительной свободы! Я так рада этой подачке, что забываю о всех своих страхах и сомнениях, бросаясь отцу на шею.

— Папа! — я утыкаясь носом в его грудь.

Он обнимает меня, тихо посмеиваясь, чуть отстраняется и, наклоняясь, целует в щеку. Я чувствую его запах, тепло его дыхания, нежность его губ на моей щеке... И ледяной ком в груди становится больше.

Я не знаю, что с моим отцом и насколько он нормален. Но вот я точно ненормальная. Он ничего мне не сделал, его перегибы с моей безопасностью, хоть и бесят, но понятны. Тогда почему мне так тревожно, когда он подходит ко мне близко.

Что со мной не так?

* * *

Чем ближе весна, тем больше моя жизнь напоминает качели. Впрочем, не только моя. Бражник совсем слетает с тормозов и бои на улицах Парижа становятся частью обыденности. Это совершенно сюрреалистично. И только в воскресенье суперзлодей берет выходной: по городу на эту тему даже ходят шутки. Я обожаю воскресения. Подруги (Боги, у меня есть подруги!) тактично не поднимаю тему ограничения моей свободы, мороженое, которое мы едим, не торопясь прогуливаясь, божественное, воздух наполнен ожиданием чего-то нового и прекрасного, Том не мозолит глаза, дни с каждом днём становятся теплее и светлее, чего ещё желать?

Я была бы счастлива, наверное, даже так, если б не занятия с отцом.

Он учит меня драться. Он учит собранности, холодности и жестокости.

Только во мне, похоже, ничего подобного нет.

Отец злится, заставляя меня отжиматься и подтягиваться. Я всегда считала, что в хорошей форме, но оказывается я снова далека от идеала. Ничего нового. Я готова отжиматься и бегать, делать все, что угодно, лишь бы избежать спарринга. Я проигрываю отцу раз за разом. Приемы, которые он показывает простые, но действенные, а у меня ничего не выходит.

— Ты должна позволить себе ударить меня, — говорит отец. Но это невозможно. Я коснуться его боюсь, не то, что ударить. С Натали все по другому, особенно когда отец не видит. Натали из кожи вон лезет, чтобы спланировать наши с ней занятия в те моменты, когда отец занят.

— Ты должна научиться защищаться, — говорит она сердито. — Видит Бог, хотела бы я ошибаться, но что-то мне подсказывает, что тебе надо у научиться хорошенько бить мужиков по я... Хм, прости, в пах.

Я хихикаю. Мы позволяем себе смеяться, пока нас не видят и даже поболтать о пустяках, устраивая маленький перерыв посреди занятия.

— У тебя хорошее тренированное тело, Адриана. Тебе просто надо позволить себе защититься. Я не понимаю, что сложного? Это же естественно, защищать себя.

— Может, просто мне никто не угрожал? — спрашиваю я, вытягиваясь на мате и раскидывая руки в стороны.

— Когда начнут, учиться будет поздно, — Натали, демонстративно застонав, ложится рядом.

— Почему вы с отцом больше не вместе? — рискую я задать вопрос, который мучает меня давно.

Натали, кажется, даже не дышит, услышав его.

— То есть, ты в курсе?

— Натали, я действительно выгляжу идиоткой, да? — тяну я жалостливо.

— Нет, но... Обсуждать этот вопрос с тобой крайне, эм, неловко.

— Я надеялась, что вы будете вместе и у меня будет нормальная семья. Я была даже готова назвать тебя, ну не мамой, но... матушкой?

Натали презрительно фыркает.

— Матушкой? Хорошенькое дело... Ладно, я скажу. Ответ, в общем-то короткий. Он не захотел. Предсказуемо. Он не похоронил твою мать, в смысле, он еще не смирился с этой потерей.

— Это ненормально, даже я смирилась, а я ребенок, — замечаю я.

— Ребенок! — Натали вздыхает. — Он не хочет. Он верит, что чудеса бывают, что его Эмили однажды откроет дверь и раскроет ему свои объятия.

Я хочу сказать, что этого не будет никогда, но потом до меня медленно, очень и очень медленно, доходит. Кусочки пазла ложатся один к одному, и я резко сажусь, ошалело глядя на Натали.

— Он же не...

— На Рождество я подарила ему книжку. Сказка "Ослиная шкура". Очень хорошее, антикварное издание. Но основная ценность этой в сказки все-таки в ее содержании. ⁽¹⁾

Я не помню эту сказку, я нахожу ее в интернете и читаю. Я читаю ее не как выдумку, а как историю, которую когда-то давным-давно действительно пережила юная девушка, и не хочу верить, что мой отец, мой папа, тот, который всегда был моей защитой, к кому я прибегала с разбитыми коленками, кто умел смешить меня до икоты, может забыть, что я его дочь. И мне совершенно неважно, что я похожа на маму как две капли воды!

Он должен помнить, что я — это я, он должен!

— Я — это я, — говорю я тихо, разглядывая себя в зеркале моей ванной, надежно заперевшись на ключ.

— Я — это я! — выдавливаю я из себя, когда впервые в бою с Натали ей не удается меня одолеть сразу.

— Ого! — улыбается моя наставница. — А дело пошло. Поднажми, принцесса.

— Я — не принцесса, я — Адриана, — заявляю я, становясь в боевую стойку. — Я — это я.

* * *

Отца я перестаю бояться — почти, хотя меня все еще беспокоит его власть надо мной, теперь я уверена — я справлюсь, может не сейчас, может не сразу, но справлюсь. Я не начинаю ему хамить, я не бунтую, а веду себя так, будто покорилась. И он доволен. Я делаю то, что хочет отец, ношу материнские украшения, иногда надеваю ее вещи и закалываю волосы именно так, как делала она. Только каждый раз, глядя в глаза своему отражению, я повторяю: "Я — Адриана, я — это я".

Я вижу, как постепенно меняется мой взгляд. Подумать только, в моих чертах, в том, как я смотрю, начинает поглядывать что-то и от отца, но он не замечает. Он видит то, что хочет видеть.

На наших занятиях с ним я демонстрирую умеренные успехи, раньше он поддавался мне, теперь я иногда делаю тоже самое. Пусть он думает, что я слаба, что он может сделать со мной что хочет, пусть ждет свою Эмили, которая однажды откроет дверь и распахнет ему объятия. Я знаю точно — этого не случится никогда. Моя мама мертва, а я — не она.

Недостающий кусок мозаики появляется, когда я меньше всего этого жду: приезжает моя тетя Амели со своим сыном — Феликсом. В детстве мы отчаянно враждовали. Он был противным и вредным, ему нравилась капризная Холя и они оба весьма успешно доводили меня до слез. Сейчас мы оба почти что взрослые люди. Про Феликса — субтильного и изнеженного, не скажешь, что он возмужал, но он уже не мальчишка, которого знала я. В его движениях появилась плавная светская леность, во взгляде — усталость человека, у которого есть все и еще чуть-чуть.

— Смотри, что у меня есть, — говорит он, демонстрируя мне свою руку. На среднем пальце тускло блестит кольцо — точно такое же, как у моего отца.

— Что это? — я тянусь к кольцу, но Феликс убирает руку.

— Кольцо, которое носил мой отец до своей смерти. Вот интересное же совпадение и не одно! У нас с тобой родители умерли, твоя мама, мой отец... И у наших отцов одинаковые кольца.

— У них и жены почти одинаковые, — бормочу я, впервые задумываясь, почему отец никогда не пытался приударить за Амели?

— Нет, — Феликс смеется, — наши мамы только внешне похожи, на самом деле они совершенно разные.

— Тебе то откуда знать?

Он наклоняется ко мне ближе.

— Я провел очень, очень много времени за изучением истории своей и заодно твоей семьи, — говорит он тихо. — Если тебе хочется свободы, забери у отца кольцо. Это пока все, что я готов тебе сказать, но поверь, жить станет куда как проще.

— Он не отдаст, — замечаю я.

— Способов завладеть им миллион. Хитрость, обман, шантаж. В конце концов, — он опять усмехается, — сила.

— Удачная шутка, — я криво улыбаюсь.

— Я и так сделал для тебя больше, чем собирался когда-либо, — он корчит кислую мину. — С остальным разберись сама.

— Откуда такая щедрость? Я очень хорошо помню твои злые розыгрыши, — говорю я. Феликсу верить — себя не уважать.

— Если я что и ненавижу, так это решетки на окнах, — говорит Феликс, вставая. — Наелся их в детстве. Ты знала, что мой отец обожал мучить меня? Он меня ненавидел, а фантазия у него была... Мама ничего не знала, врать он умел тоже хорошо. И, да простят меня все Боги, которые есть — я был рад, когда он наконец то откинулся. Так что... Можешь мне не верить, и оставить все как есть — дело твое, но все-таки лучше забери у отца кольцо.

Я спрашиваю о кольце у Натали, она прячет глаза.

— Я не могу тебе сказать. Это... это личное, там столько всего. Или отец расскажет сам, или...

— Или я никогда ничего не узнаю? Окей, — мы снова сидим на матах, спина к спине, пытаясь отдышаться после очень интенсивного спарринга. — Феликс не врал, если кольцо будет у меня?..

— Не врал, — прерывает меня Натали. — И хватит разговоров. Пошли.

Конечно же я думаю, в чем сила кольца. Иногда даже начинаю хихикать, вспоминая то самое кольцо, которое несли в Мордер хобиты. Кольцо всевластия? Неужели? С другой стороны, под моим окнами чуть ли не ежедневно разгуливают монстры, почему бы в этой реальности не быть кольцу, которое может позволить родителям контролировать ребенка?

В нашей жизни сейчас все так идеально и гармонично, что мне становится тошно. Но я знаю ради чего я терплю, знаю почему не пытаюсь отвоевать еще чуть-чуть свободы сейчас. Потому что "еще чуть-чуть" мне уже недостаточно. Закрывая глаза я вижу, как живу обыкновенной жизнью простой студентки, бегаю на лекции, прижав тетрадки к груди, сижу вечерами с друзьями в кофейне, как ищу работу. Сложности? Я их не боюсь.

В голове тут же звучит голос отца: "Не боишься, потому что не представляешь всех сложностей, с которыми сталкиваются обычные люди. Здесь ты в полной безопасности. Я выполню любое твое желание".

"Да, — отвечаю я отцу мысленно, — все, кроме одного. Ты никогда не дашь мне дышать свободно. А без этого все остальное просто теряет смысл".

Цель — завладеть кольцом, — становится моей навязчивой идеей. Я понимаю, что у меня всего один шанс. Если отец поймет, если догадается, то он спрячет его так, что я в жизни его не найду. Мне надо действовать осторожно, мне надо все хорошо продумать.

Наши тренировки становятся продуктивнее, я не так вздрагиваю, когда он касается меня, он тоже осторожен и не дает мне лишних поводов заподозрить его в безумии. Я дерусь если и не в половину силы, то точно не в полную. Он жалеет меня, но не упускает случая напомнить, что одна я на улицах Парижа пропаду. Ну конечно же! Нет, папа, я пропаду, если останусь с тобой.

На одной из тренировок мое нетерпение достигает пика, плюс, впервые я чувствую азарт от борьбы: я достаточно изучила отца, чтобы знать его слабые точки. Его главная слабость — это я. Он не может причинить мне боль, и я использую это в своих целях. Впервые у меня получается одолеть его. Мы замираем в двусмысленной позе, но я впервые не отшатываюсь, продолжая смотреть ему в глаза и, наверняка нервно улыбаюсь, чуть облизывая губы. Я вижу как расширяются его зрачки, пока моя правая рука скользит к его левой ладони. Но стоит мои пальцам коснуться его, как отец сжимает руку. На его лице разом столько эмоций! Все маски, какие есть, крошатся, обнажая его истинное лицо. И оно несет след такой боли, что невыносимо смотреть. Он собирается за считанные секунды, вновь надевая маску холодной неприступности, вскакивает, роняя меня на мат, тут же помогает мне встать.

— Ты молодец, Адриана. Такие успехи... Я впечатлен, — он выпрямляет спину, закладывая руки за спину, будто боится, что если этого не сделает, то или ударит меня или наоборот — слишком сильно обнимет.

Я только киваю. Когда он уходит, я подхожу к одному из зеркал, опоясывающих тренировочный зал.

У отца в руках кольцо, которое может подавить мою волю, заставить меня сделать все, что угодно. И все же он не пользуется им, чтобы заставить меня стать ближе.

Я вечное напоминание о его умершей любви, копия, так похожая на оригинал, копия, которую он может контролировать. Сделает ли он последний шаг?

И что будет, если сделает?

Это сломает меня?

Или его?

Я улыбаюсь и опять облизываю губы. Мое лицо тоже меняется — я вижу это прямо сейчас: все отчетливее и отчетливее на нем проступает отцовское упрямство, отцовская холодность, с которой он готов извлекать из любой ситуации выгоду.

Он думает, что контролирует меня, когда себя-то контролирует с трудом.

Он думает, что может заставить меня делать все, что угодно, но если я попрошу, глядя на него вот так — как смотрела только что, если я при этом закушу губу, накручивая на палец светлый локон. Сможет ли он отказать мне?

Я пока не знаю ответов на эти вопросы, но я намерена их узнать.

Я тянусь, чувствуя сильные молодые мышцы, кручусь перед зеркалом, наверное впервые осознавая, что я действительно красива.

И смеюсь, думая о том, что правила игры изменились и я намерена в ней выиграть, получив не только свободу, но и весь мир в придачу...

FIN

1) Сказка совсем маленькая, можно прочитать здесь: https://facetia.ru/node/4471

Вернуться к тексту