Рука (джен)

Невообразимый рассвет лился из стеклянных порталов окон, словно жидкое золото, и, отражаясь от хризолитового паркета, заполнял комнату самым удивительным светом. Этот волшебный свет рисовал на стенах танцующие узоры, и в их пляске отчётливо виднелся чёрный куб. Этот загадочный куб, словно сгусток абсолютной черноты, не отражал, а, казалось, впитывал в себя всю окружающую красоту, приманивая нас, чтобы показать саму суть незримого.

Но вся суть незримого — это то, что находится внутри. Куб был лишь оболочкой, и, заглянув за его границы, мы видим спящую руку, сжатую в кулачок.

Она слегка подрагивала, словно куда-то шла во сне. Возможно, ей снилось путешествие, которое ожидает её.

И вот первые лучи утреннего солнца нежно коснулись её теплом. Рука стала вытягивать пальчики, потягиваться. И в этом неторопливом утреннем движении была странная пауза — пустота — будто рука не знала, зачем просыпается, ведь она и так уже путешествует. Через эту паузу чувствовалось, что во сне ей хорошо. И в этом угадывался вопрос — быть может, ей снился смысл её существования?

Стоп, Стас! Эта история с рукой — просто избитый сюжет. Это не история, это инвалидность мысли. Тут и так всё ясно! Она найдёт своего человека — о, это будет однорукий пианист! Или семью, как в «Семейке Адамс»? А может, это рука, как из французского мультика «Я потеряла своё тело»? Ты не сочиняешь, ты собираешь чужие идеи, которые выдашь за свои смыслы. Твоя рка ищет смысл? Она ищет, к кому бы примазаться, потому что сама по себе — ноль. Как и твой мимишный мир. Вот только не корчи обиженную мину — ты же сам понимаешь, что это правда. Просто зачем тянуть? Приделай ей кого-нибудь побыстрее, пусть уж твой «писательский смысл в золотых облаках» наконец обретёт свой убогий уют.

И вот рука стряхнула с себя последние бирюзовые бусинки сна — как цветок утреннюю росу. Капельки скатывались вниз. Они касались основания куба и растворялись с хрустальным звоном. Проснувшись окончательно, она потянулась к матовому чёрному краю куба. Пальцы ухватились за край. Подтянувшись, рука оказалась в залитом золотым сиянием мире. Свет обнял её — и в ответ она засветилась внутренним огнём, будто была выточена из цельного куска тёплого янтаря. И тогда она начала разминаться, делать зарядку, медленно, как цветок, раскрывающийся навстречу солнцу.

Браво! Просто бра-а-во! «Стряхнула бирюзовые бусинки сна»… У меня аж скулы свело от умиления. Можно я тоже стряхну? С себя — эту липкую милоту. Разминается? Остановись! Пусть она не разминается, а просто… начинает разлагаться. Вот это было бы свежо. Показать, как твой драгоценный хризолитовый паркет покрывается благородной трупной плесенью, птомаинами.

Разминка была проста, но даже простая разминка важна. Она включала в себя отжимания на кончиках пальцев, ритмичные сжатия-разжатия пальцев и подпрыгивания сантиметров на десять вверх. Этот утренний ритуал наполнял жизнью и хорошим настроением все части руки. И вот, окончательно разогнав последние тени сна, рука двинулась вперёд. Каждый её шаг отдавался в хризолите приятным, ласкающим, музыкальным звуком, и от её движения в воздухе тянулся лёгкий, чистый запах, как после дождя. А её отражение в отполированном до зеркальности паркете было таким ясным, что казалось — ещё мгновенье, и оно обгонит оригинал.

Ты слышишь себя, ты видишь, что пишешь? «Разминка была проста — разминка важна»... Важна для кого? «Отжимания на пальцах»... «Подпрыгивания сантиметров на десять вверх»... «Наполнилась хорошим настроением»... Боже, да заткнись уже! Это не настроение. Это пустота твоего инфантильного восторга. Она — рука! И ты её дёргаешь за ниточки, заставляя играть в банальный, детсадовский оптимизм.

В ярком свете золотой комнаты рука приближалась к арке. Цельный массив розового мрамора, пронизанный красными жилами. Жилы были похожи на застывшие, бурлящие реки, ожидавшие освобождения. А дуга арки взмывала ввысь, казалось, до самого свода невидимого неба, чтобы в самой вершине раствориться в сложной, воздушной резьбе, напоминающей сотканный из кристаллов иней.

Войдя в арку, рука трансформировалась вместе с пространством, переходя от золотого к розовому с красным, а в конце, выходя из неё, — в абсолютно белый цвет. Перед ней открылось новое чудо — кубический холл, идеально выверенный, абсолютный храм бесцветности.

В самом центре этого ослепительного, идеально белого куба вздымалась, закручивалась, устремлялась ввысь винтовая лестница. Её кованые перила были выкованы из теней и света, сплетённых между собой, словно замёрзший папоротник. Каждый завиток в этом кружеве был чёрным совершенством в белизне мира. Опорой перилам служили деревянные ступени, их цвет напоминал закат тёмной вишни. Вся эта конструкция неслась в тёмное неизведанное. Это неизведанное пугало руку. Каждый раз она обходила лестницу стороной. Её тянуло к выходу, ибо она верила, что найти собственный смысл существования можно только за пределами собственного мира. Да и дверь выхода манила её сильнее, чем неизведанная тьма.

Это была не просто дверь. Это был портал, сотканный из живого градиента, перетекающего, дышащего. Массивная дверь начиналась с зелёного — не просто с зелёного, а с цвета первозданного леса после ливня, с капельками изумруда, с капельками самой жизни. Поднимаясь выше, зелень светлела, таяла, переплавлялась в жёлтый. Тёплый цвет пшеницы с мёдом. Это был цвет радости, простой и ясный, цвет солнца, которое принадлежит всем. Ещё выше жёлтый растворился в голубой, уступая цвету далёких горных вершин и прозрачных глубин холодных озёр. Это был цвет простора, цвет горизонта, который манит. А у самой вершины двери голубой вспыхивал оранжевым — пламенным и нежным поцелуем заката, подожжённого на границе дня и ночи. Цветом творческого огня, дерзкой мечты и сладкого предвкушения того, что ждёт за гранью.

И казалось, что если рука дотронется до неё, то дверь не откроется, а расцветёт. Зелёный наполнит пол травой, жёлтый разольётся солнечным теплом, голубой наполнит воздухом и ветром, а оранжевый осветит путь. Рука знала, что так оно и будет, ведь её путь уже предрешён, и её поиск всегда начинается за пределами двери.

Вода, одна вода, в которой я чуть не утонул, захлебнувшись красотой. Такое себе. Ты реальный мастер отнимать время читателя. Тебе самому-то хотелось бы такое читать? Долго, много, бессмысленно. Ну и что её ждёт за пределами двери? Пианист? Нет! Художник! Ведь только художник может так создавать миры. Просто и банально. Пусть они станут едины и изрисуют всё твоими мыслями. Вы друг друга достойны. Мне тут и сказать больше нечего, голова переполнена сладкой ватой текста.

Рука стояла перед переливающейся цветами дверью и уже хотела дотронуться до неё, толкнуть и увидеть новое чудо. Как в эту же секунду дверь стала растворяться в необъяснимом эффекте.

Буквально на секунду тишину белого куба пронзил статический, сухой, трескучий щелчок. Вся дверь в мгновение покрылась трещинами, будто зеркало под ударами невидимой силы. После этого по переливчатой поверхности пробежала рябь, и дверь стала распадаться на разноцветные квадратики, которые, падая, растворялись, но перед этим вспыхивали зелёным, жёлтым, голубым, оранжевым последним вздохом. Дверь исчезла. Остался лишь проём, окаймлённый рваными, мерцающими краями, обрывками отражающих зеркальных частиц. За дверью был не новый мир, не свобода в поиске, а странное существо в виде чашечки с четырьмя ногами, обутыми в парные красные и чёрные кеды.

— Меня зовут Маленький Капучино, — сказала чашечка и присвистнула, посмотрев мимо руки в белый куб.

— Какое гигантское пространство за тобой, — продолжил говорить Маленький Капучино, не делая ни секунды паузы, — оно такое светлое, не то что здесь, за пределами твоего мира. Мне бы так хотелось попасть к тебе, но я боюсь. Ты видела, что я сделал с дверью? Ты же видела? Она просто развалилась на пиксели, ты же знаешь, что это такое. Так вот, оно бац — треснуло, рассыпалось и исчезло, стоило лишь мне дотронуться до него. О, как хочется к тебе, в твой чудесный светлый мир. Но я боюсь, что и он рассыпется, как только я дотронусь. Видимо, тут мне не место, в твоём мире. В моём мире мне есть место. А где твоё место? Ты знаешь?

Маленький Капучино продолжал говорить и говорить, не останавливаясь, он рассказывал и рассказывал. Но его слова теперь плыли мимо, не цепляясь. В её сознании метались обрывки мыслей: как? зачем? её прекрасный мир... разрушен. И теперь двигаться дальше... нет смысла... не будет привычной ей красоты. Это всё крутилось в мыслях смешиваясь с бесконечным потоком слов Маленького Капучино. И тут рука приняла для себя решение...

Ну конечно, драматическая пауза в драматическом осознании. Ты вот так решил внедрить неожиданный поворот? Ты хотел меня удивить? У тебя почти получилось, но я тебе не читатель, я автор, а хуже критика и быть не может. Так ведь? Не отвечай. Я сам знаю.

Могу сказать, что красиво ты, конечно, налил воды вновь, но ненужный персонаж то зачем? Как ты собираешься дальше воспользоваться ситуацией и вывести сюжет на новый уровень? Рука встретит ещё кто-то? Скажем, «Товарища Блюдце»? Будет смешно. Воспользуешься моим советом? И изменишь опять повествование? Или тебе страшны чужие идеи, как Маленькому Капучино — чужие миры? Неа — критика пугает тебя больше.

Рука торопливым шагом удалялась от проёма, зияющего пустотой. Она шла к винтовой лестнице. Её наполняло ощущение непрерывной, лёгкой тяжести. Она одновременно боялась и радовалась, что идёт навстречу неизведанному, новому. Окружающий мир больше не был просто окружением для неё, ведь она стала понимать, что мир хрупок и может исчезнуть, как и она. Ведь пока она видит мир, он видит её, и они существуют, дополняя друг друга. Осознать это ей помог Маленький Капучино, который в раз уничтожил её представление о будущем, свободно продолжая болтать, не останавливаясь. Ведь для него ничего не поменялось, он проводник нового для себя. С этими мыслями она подошла к первой деревянной ступеньке цвета тёмной вишни заката.

Такс, такс, такс. Всё, закончилась вода? Мир теперь наполнен философией в чистейшем воплощении феноменологии в её экзистенциальном ключе, с элементами диалога с собой и экзистенциализма. Куда исчезла вся красота мира. Осознание уничтожает красоту? Ты к этому ведёшь читателя? Стало грубо. Знаешь, как будто тебя подменили. На тебя тоже Маленький Капучино повлиял?

Невидимая сила подтолкнула руку, и та сделала прыжок, и ещё прыжок, и так до самой последней ступеньки. Каждый прыжок — это движение вверх и вперёд, сквозь застывшие папоротники, сплетённые из света и тени. С каждым движением папоротники оживали. Они будто шевелились в танце от порыва ветра, создавая невероятное ощущение безжизненной жизни. Это движение руки оживляло их. Когда мы стоим, то и мир стоит. А когда мы двигаемся, то и мир двигается. «Мой мир удивительный», — думала она. Движение — это жизнь, но вот куда приведёт жизнь? Этот вопрос жил в ней вместе с движением мира, который был сплетён из света и тени.

И вот рука оказалась на последней ступеньке, и перила со ступеньками закончили движение, а рука — нет. Двигаясь дальше по незапоминающемуся коридору, она оказалась возле ещё одной двери. «А не значит ли это, что жизнь ведёт меня к новым дверям, и каждая открытая дверь — это новый мир?» Подойдя вплотную, она остановилась, почувствовала, что всё остановилось вместе с ней, и сразу же толкнула дверь, и та приоткрылась немного.

Как же я устал от твоего текста. Это уже превращается в испражнение философских мыслей. Может, ты уже остановишься? Ты всё пишешь и пишешь. А кто-то всё читает и читает. Пожалей всех. Хватит уже менять историю и стараться удивить. Пора поставить точку. Этот рассказ не будет интересным — ты просто борешься сам с собой. Он не выдерживает критики, а значит, он плохой. Реально — завершай всё это.

Давай так: рука зайдёт за дверь и встретит вторую руку. Или увидит своё отражение и поймёт, что она и есть этот мир. Или пусть она поставит лайк тебе и себе. Пусть это будет сердечко, которое заслуживаешь ты. Перестань мучить себя. Хватит!

Войдя в образовавшийся проём, рука ничего не увидела: в этой комнате было темно. Всё было спрятано в тенях. Казалось, этот мир соткан из тьмы, и лишь вдалеке был спасательный светящийся маячок. Оставалось идти к нему. Пальцы ощущали грубый, колкий ковёр. Он заполнял пространство. А ещё пространство заполнял звук, исходящий от светового пятна. Звук был монотонный, щёлкающий и отчуждённо холодный; он заполнял всё, что находится в темноте, будто именно этим звуком и был создан этот фрагмент мира.

Приближаясь аккуратно, с лёгким опасением, к загадочному свечению, она стала замечать контур незнакомца. Он сидел, не шевелясь.

Тебя не остановить никак. Ты пыжишься в попытках увлечь читателя через психологическую напряжённость, экзистенциальность. Не получится — не хватит опыта. Тебе лишь описывать красивые, водянистые сцены и отнимать время. Завершай уже. Верни руку на первый этаж. Пусть она найдёт там свой прекрасный мир. Разверни её. Зачем ей погружаться во тьму реальности? Пускай она и Маленький Капучино найдут собственный мир. Мир яркий, а не мрачный. Сделай уже правильный выбор. Если не для себя, то хоть для неё...

Неподвижный незнакомец не обращал внимания на окружающий мир, он был погружён в собственный. Рука поняла это, когда стала аккуратно подниматься по стулу, на котором сидел он. Стул был деревянный, повидал он многое, и многие сидели на нём; рука ощущала его тепло и шероховатую гладкость времени. Она поднималась всё выше и выше. Оказавшись вплотную к человеку, рука увидела напечатанный текст, который гласил о будущем, что их вместе ждёт. Совсем малое совместное будущее. А последняя фраза звучала так:

Незнакомец медленно начал поворачивать голову, он что-то почувствовал. Ощущал тревогу, а за ней и опасность. И как только он увидел руку на спинке стула, он попытался вскрикнуть, но этот звук не успел вылететь из его рта. Рука прыгнула, сдавила его горло и задушила.