Список вещей, которые нельзя выбрасывать (джен)

В доме номер двенадцать на площади Гриммо существовало немало вещей, которые любой разумный человек предпочёл бы никогда не видеть, не говоря уже о том, чтобы к ним прикасаться. Среди них были серебряная табакерка с изображением сердитого тролля, которая время от времени чихала табачной пылью в лицо прохожим, три портрета дальних родственников, способных часами обсуждать чистоту крови, и шкаф в коридоре второго этажа, из которого по ночам доносилось тихое постукивание, напоминавшее кому-то о невыполненном обещании. Сириус Блэк утверждал, что шкаф стучит потому, что в нём поселились мыши, а Кричер — что это души предков требуют уважения. Гарри Поттер подозревал, что оба они ошибаются, но предпочитал не выяснять правду, пока стук не мешал ему спать.

Впрочем, в то утро причиной недовольства Сириуса стал вовсе не шкаф.

— Это что ещё за дрянь? — спросил он, держа двумя пальцами маленький детский башмак с потрескавшейся подошвой.

Гарри, сидевший на полу среди раскрытых коробок, поднял голову. За последние полчаса он успел найти четыре пустых флакона, сломанный подсвечник, пожелтевшую перчатку, которая пыталась укусить его за большой палец, и семейный портрет, на котором изображённая ведьма объявила его «недостойным даже стоять на ковре». Поэтому один старый башмак не казался ему особенно интересной находкой.

— Может быть, его потерял кто-нибудь из детей? — предположил Гарри.

— В этом доме? — Сириус посмотрел на башмак так, словно тот оскорбил его лично. — Здесь последний ребёнок, который мог бы его носить, родился, вероятно, ещё до того, как твой прадед научился ходить. И даже тогда, судя по всему, он был бы слишком прилично воспитан, чтобы бегать по дому без второго башмака.

— А может, второй потерялся.

— Вот именно. Значит, нам совершенно незачем хранить первый.

Сириус бросил башмак в коробку с вещами, предназначенными для выбрасывания, и потянулся за следующим предметом. Это была треснувшая чашка с выцветшим гербом Блэков, на боку которой виднелась тонкая коричневая полоса. Гарри заметил, что ручка чашки была обмотана ниткой, словно кто-то когда-то пытался её починить.

— И это тоже отправляется в мусор, — объявил Сириус.

Он не успел опустить чашку в коробку, как из-за двери раздался такой пронзительный вопль, что Гарри выронил старую книгу, а Сириус едва не уронил чашку на собственную ногу.

— НЕТ!

В дверном проёме появился Кричер. На нём был его обычный грязный наволочный передник, большие уши дрожали от возмущения, а длинные пальцы судорожно сжимались и разжимались.

— Хозяин не должен! Хозяин не смеет! Это не для мусора! Это нельзя выбрасывать!

Сириус медленно повернулся к нему.

— Кричер, если ты ещё раз завопишь мне в ухо, я отправлю тебя чистить камин до конца недели.

— Хозяин может наказать старого Кричера! Хозяин может заставить Кричера вымыть все ступени! Но хозяин не должен выбрасывать чашку госпожи!

Сириус опустил взгляд на предмет в руке.

— Какой ещё госпожи?

Кричер выхватил чашку прежде, чем Сириус успел отреагировать, и прижал её к груди.

— Госпожи Элеоноры!

В комнате повисла тишина.

Гарри посмотрел на Сириуса. Тот нахмурился, явно пытаясь вспомнить, была ли среди многочисленных Блэков какая-нибудь Элеонора, о которой стоило знать.

— Элеонора Блэк? — переспросил он. — У нас в семье было столько Элеонор, что можно было бы заполнить ими целую гостиную. Какая именно?

— Та, которая не выбрасывала чашки! — огрызнулся Кричер.

— Великолепно. Это многое объясняет.

Сириус протянул руку, чтобы забрать чашку, но Кричер отступил на шаг и прижал её ещё крепче.

— Послушай, старый ты…

— Сириус, — тихо сказал Гарри.

Он сам не знал, почему вмешался. Возможно, потому, что Кричер выглядел не просто сердитым, как обычно, а испуганным. Его пальцы обхватывали треснувший фарфор с такой осторожностью, будто чашка была хрупкой не только из-за своего возраста.

Сириус тоже заметил это. На мгновение его лицо изменилось, но затем он снова принял привычное выражение раздражённого хозяина дома.

— Хорошо, — сказал он. — Оставь свою чашку. Но всё остальное отправится туда, куда ему давно следовало отправиться.

— Нет! — снова завопил Кричер, увидев детский башмак в коробке. — Башмак тоже нельзя!

— Почему? — спросил Гарри.

Кричер замер.

Его глаза метнулись от Гарри к Сириусу, затем к башмаку, лежавшему среди старых книг и тряпок. Он открыл рот, закрыл его и, наконец, пробормотал:

— Потому что так велела госпожа.

— Какая госпожа? — спросил Сириус. — Элеонора?

— Нет.

— Тогда кто?

Кричер отвернулся.

— Кричер не должен говорить.

— Разумеется, — сказал Сириус. — В этом доме можно спокойно сойти с ума, но нельзя рассказать, почему нельзя выбрасывать старый башмак.

Он поднял коробку, поставил её на стол и принялся вытаскивать вещи одну за другой, намереваясь доказать, что ни одна из них не заслуживает особого внимания. Гарри вздохнул и потянулся за пергаментом, который торчал из-под груды пожелтевших бумаг. На нём было несколько строчек, написанных чернилами, давно утратившими первоначальную яркость.

Вверху стоял заголовок:

«Вещи, которые нельзя выбрасывать».

Ниже шёл список.

Чашка с трещиной.

Ложка с обгоревшей ручкой.

Одна пуговица из синего пальто.

Детский башмак, левый.

Ключ без замка.

Кусок зелёной ленты.

Серебряная монета с царапиной.

Свеча, которая не зажигается.

Гарри прочитал список дважды.

— Сириус?

— Если это ещё одна родословная, я не желаю её видеть.

— Здесь перечислены вещи, которые нельзя выбрасывать.

Сириус повернулся. Он посмотрел на пергамент, затем на чашку в руках Кричера и на коробку, в которой лежал башмак.

— Что ж, — сказал он наконец, — по крайней мере, кто-то из моих предков обладал чувством юмора.

— Здесь нет подписи, — заметил Гарри. — Но посмотри на почерк.

Сириус взял пергамент. Его брови медленно поднялись.

— Это почерк моей бабушки.

— Твоя бабушка оставила список мусора?

— Моя бабушка оставляла списки всего, что, по её мнению, могло привести к позору семьи. Обычно это были имена людей, которых следовало избегать, и перечни магловских изобретений, которые она считала оскорблением здравого смысла. — Сириус нахмурился. — Но я не помню, чтобы она когда-нибудь собирала сломанные чашки.

Кричер издал тихий, почти неслышный звук.

Гарри посмотрел на него.

— Ты знаешь, зачем она это сделала?

— Кричер не знает, — немедленно ответил домовик.

Сириус фыркнул.

— Врёшь.

— Кричер не врёт! Кричер только не говорит!

— Это, как правило, одно и то же.

— Сириус, — снова сказал Гарри.

Он не хотел, чтобы разговор закончился привычной ссорой. В последнее время он всё чаще замечал, что дом на площади Гриммо был полон вещей, которые никто не хотел вспоминать, и людей, которые не желали говорить о них. Иногда ему казалось, что вся семья Блэков годами пыталась спрятать своё прошлое в шкафах, за тяжёлыми шторами и под пыльными коврами. И теперь, когда они с Сириусом разбирали старые вещи, прошлое упорно вылезало наружу в виде треснувшей посуды, детской обуви и пергаментов, которые пахли сыростью.

— Давай хотя бы посмотрим, что это за вещи, — предложил Гарри. — Может быть, они что-то значат.

Сириус посмотрел на список.

— Если мы будем исследовать каждый обгоревший столовый прибор в этом доме, то закончим уборку примерно к тому времени, когда Гарри станет директором Хогвартса.

— Я не собираюсь становиться директором Хогвартса.

— Вот и прекрасно. Значит, у нас есть шанс закончить раньше.

Он бросил пергамент на стол, но не стал выбрасывать его. Гарри счёл это маленькой победой и принялся искать в коробке предметы, перечисленные в списке.

Ложка с обгоревшей ручкой нашлась под стопкой старых салфеток. Пуговица лежала в маленькой жестяной коробочке, где хранились иголки и нитки. Зелёная лента оказалась запутана вокруг ножки сломанного подсвечника, а серебряная монета с царапиной была спрятана в щели между двумя досками ящика.

Свечи, которая не зажигалась, Гарри не нашёл, зато обнаружил ключ без замка — длинный, тонкий, с потемневшей головкой в форме звезды.

— Вот, — сказал он, положив находки на стол. — Всё это было спрятано в разных местах. Кто-то явно собирал их намеренно.

Сириус взял ложку и повертел её в пальцах.

— Это старая кухонная утварь. Ничего особенного.

— Тогда почему её не выбросили?

— Потому что в этом доме никто никогда ничего не выбрасывал. Блэки предпочитали заполнять комнату ненужными вещами, а затем обвинять в беспорядке всех, кто не принадлежал к их кругу.

— Кроме тебя?

— Я, Гарри, являюсь редким исключением из семейной традиции. Моя главная добродетель — здравый смысл.

Кричер тихо хмыкнул.

Сириус бросил на него взгляд.

— Что смешного?

— Хозяин говорит о здравом смысле, стоя среди коробок, которые хозяин сам велел принести из кладовой, хотя мог бы просто воспользоваться волшебной палочкой.

Гарри не выдержал и рассмеялся.

Сириус посмотрел на него с притворным возмущением, но уголки его губ дрогнули.

— Предательство, Поттер. Запомни: я спасал тебя от Волан-де-Морта, а ты смеёшься над моей уборкой.

— Ты спасал меня не один раз, — сказал Гарри. — И я уверен, что уборка не сравнится с Волан-де-Мортом.

— Смотря какая уборка.

На некоторое время в комнате стало почти уютно. Гарри сортировал найденные предметы, Сириус пытался определить, какие из них можно починить, а Кричер стоял возле стола и следил за каждым движением их рук. Когда Гарри случайно задел ложку, домовик резко шагнул вперёд, чтобы поймать её прежде, чем она упадёт.

— Осторожно! — воскликнул он.

— Она не разобьётся, Кричер, — сказал Гарри.

— Она не должна упасть!

— Почему?

Кричер сжал губы. Его лицо снова стало злым и закрытым.

— Потому что так велела госпожа.

— Ты уже говорил это, — заметил Сириус. — И мы всё ещё не знаем, какая именно госпожа.

Кричер повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.

— Хозяин не помнит ничего. Хозяин не знает ничего. Хозяин только смеётся над тем, что было до него.

Сириус выпрямился.

— Я не смеюсь над тем, что было до меня.

— Хозяин смеётся над семьёй!

— Да, смеюсь! — резко ответил Сириус. — Над тем, что моя семья всю жизнь учила детей ненавидеть тех, кто не был похож на них. Над тем, что здесь ценили фамилию выше человека. Над тем, что даже доброе слово считалось слабостью, если его произносили не тому, кому положено!

Кричер задрожал, но не отступил.

— А госпожа Элеонора не была такой.

Сириус замолчал.

Гарри медленно положил ложку на стол.

— Расскажи нам о ней, Кричер, — попросил он.

Домовик посмотрел на него с подозрением.

— Гарри Поттер хочет слушать?

— Да.

— Даже если это не история о великом семействе Блэков?

— Особенно если это не история о великом семействе Блэков.

Кричер опустил голову. Долгое время он молчал, словно слова, которые он хранил десятилетиями, были слишком тяжёлыми, чтобы их можно было просто выпустить наружу. Затем он медленно подошёл к чашке, взял её из рук Сириуса и осторожно поставил на стол.

— Госпожа Элеонора была младшей сестрой прадеда хозяина, — произнёс он. — Она жила в этом доме давно, когда ещё были живы многие из тех, чьи портреты теперь висят в коридорах. Госпожа не была похожа на остальных. Она разговаривала с прислугой, благодарила за еду и никогда не ругала Кричера за разбитую посуду.

Сириус прислонился к столу, скрестив руки.

— Неудивительно, что её не любили.

— Её любили, — возразил Кричер. — Только не все. Некоторые говорили, что она слишком мягкая. Что она портит фамилию. Что она позволяет себе жалеть тех, кто не заслуживает жалости.

— И что она делала? — спросил Гарри.

Кричер посмотрел на треснувшую чашку.

— Однажды младший сын одной из дальних родственниц разбил чашку. Он был маленький. Очень маленький. Мать сказала, что он должен быть наказан, потому что чашка принадлежала семье и стоила дороже, чем вся его одежда. Мальчик испугался и спрятался в кладовой. Госпожа Элеонора нашла его там. Она сказала, что чашка была старая и что у неё давно треснула ручка. Потом она попросила Кричера принести клей и нитку.

— Нитку? — переспросил Гарри.

— Госпожа сказала, что если чашка не может быть починена магией, её можно починить терпением. Она обмотала ручку ниткой и оставила чашку на кухне. Мальчик вернулся к матери и сказал, что разбил её сам, но госпожа не позволила его наказать. Она сказала, что он должен научиться быть осторожнее, но не должен бояться правды.

Гарри посмотрел на чашку. Коричневая полоска на боку оказалась не пятном, а следом старого клея. Нитка вокруг ручки была потемневшей, но узел держался крепко.

— А мальчик? — спросил он.

— Он вырос. Стал хорошим человеком. Он приезжал в дом ещё несколько раз, хотя его мать не одобряла этого. Когда госпожа Элеонора умерла, он принёс цветы и положил их у её портрета. Потом больше не приезжал.

— Почему?

Кричер пожал плечами.

— Он был занят своей жизнью. У него были дети. Дети. — Домовик произнёс это слово с неожиданной мягкостью. — Госпожа говорила, что дети не должны жить в страхе. Она говорила, что дом должен быть местом, куда можно вернуться, даже если ты совершил ошибку.

Гарри вспомнил дом на площади Гриммо таким, каким увидел его впервые: тёмным, холодным, полным шёпота и портретов, которые не желали признавать никого, кто не соответствовал их представлениям о правильной жизни. Он подумал, что, возможно, даже в таком месте когда-то существовал человек, который пытался сделать его немного теплее.

— А ложка? — спросил он.

Кричер взял обгоревший прибор.

— Это было в другой год. Госпожа Элеонора готовила на кухне вместе с домовиком. Она не умела готовить так хорошо, как думала. Однажды она оставила ложку слишком близко к огню, и ручка обгорела. Кричер хотел выбросить её, но госпожа сказала, что это была первая ложка, которой она размешивала суп для своего брата после его болезни.

Сириус поднял голову.

— Для её брата?

— Да, хозяин. Он был старше её. Он редко болел, но однажды зимой слёг с высокой температурой. Целую неделю никто не мог заставить его поесть. Госпожа Элеонора готовила ему суп каждый день. Она говорила, что если он не хочет есть, то хотя бы должен понюхать. В конце концов он съел всю тарелку и сказал, что суп отвратителен.

Сириус невольно улыбнулся.

— Звучит как настоящий Блэк.

— Госпожа рассмеялась. Она сказала, что если он может ругаться, значит, ему лучше. А ложку оставила на память.

Кричер поставил её рядом с чашкой.

— Она говорила, что вещи помнят то, о чём люди предпочитают молчать.

Гарри посмотрел на остальные предметы.

— А пуговица?

Кричер коснулся маленькой синей пуговицы кончиком пальца.

— Это была пуговица с пальто мальчика, который однажды пришёл в дом зимой. Он был сыном садовника. Его отец работал здесь много лет. Мальчик порвал пальто, когда полез через ограду за мячом. Он боялся, что отец потеряет работу, если хозяева узнают, что он повредил одежду. Госпожа Элеонора нашла его в саду, пришила пуговицу и дала ему старое пальто своего брата. Она сказала, что мальчику нельзя ходить зимой в рваной одежде, даже если он совершил глупость.

— И всё это она сохранила? — спросил Гарри.

— Да. Она собирала вещи, которые напоминали ей о том, что добро иногда происходит тайно. Она не хотела, чтобы люди хвастались добрыми поступками. Она говорила, что если ты помог человеку только для того, чтобы все узнали об этом, то ты помог не совсем ему.

Сириус отвёл взгляд.

Гарри заметил это, но ничего не сказал. Ему казалось, что рассказ Кричера задел Сириуса сильнее, чем тот хотел показать. Возможно, потому, что в этих историях не было великих подвигов, героических жертв или громких признаний. Были только люди, которые боялись, ошибались, заболевали, рвали одежду и разбивали чашки. И кто-то, кто замечал их беды и помогал, не спрашивая, заслужили ли они помощь.

— А детский башмак? — спросил Гарри.

Кричер долго смотрел на маленькую обувь, прежде чем ответить.

— Это был башмак младшего брата госпожи Элеоноры. Он умер совсем маленьким. Госпожа тогда была ещё ребёнком. Она не помнила его лица, но помнила, как он однажды уснул у неё на руках. Башмак остался после него. Когда мать приказала выбросить все его вещи, госпожа спрятала один башмак в старом сундуке.

— Почему один? — тихо спросил Гарри.

— Потому что второй она отдала другой девочке.

Кричер поднял глаза.

— Девочка была дочерью служанки. Она родилась в тот же год и была очень слабой. У неё не было хорошей обуви, и зимой она мёрзла. Госпожа Элеонора сказала, что у неё остался башмак, который всё равно никому не нужен. Он был слишком маленький для кого-либо в доме, но как раз подходил девочке. Мать госпожи пришла в ярость, когда узнала, что семейная вещь оказалась у ребёнка прислуги. Она велела вернуть башмак, но госпожа отказалась. Она сказала, что если вещь не может служить живому человеку, то она не заслуживает того, чтобы её берегли.

Сириус тихо выдохнул.

— И после этого ей запретили заниматься благотворительностью?

— Ей запретили выходить в сад без сопровождения, — ответил Кричер. — Но она всё равно помогала. Иногда оставляла еду у задней двери. Иногда чинила одежду. Иногда писала письма тем, кого семья перестала принимать. Она никогда не говорила, что делает что-то особенное. Она просто говорила, что если у тебя есть больше, чем нужно, то ты должен хотя бы подумать о тех, у кого меньше.

В комнате стало тихо. Даже портрет на стене, который обычно ворчал всякий раз, когда кто-нибудь произносил слово «помощь», на этот раз не издал ни звука.

Гарри снова взглянул на список.

— А ключ?

Кричер покачал головой.

— Этого Кричер не знает.

— Но ты же сказал, что знаешь историю каждой вещи.

— Кричер сказал, что знает истории чашки, ложки, пуговицы и башмака. Не всех вещей.

— А зелёная лента?

Кричер посмотрел на ленту, и его лицо стало совсем другим. Он больше не выглядел сердитым или испуганным. Он казался усталым.

— Это была лента госпожи Элеоноры. Она завязывала ею волосы, когда работала в саду. Однажды она подарила её своей племяннице, которая плакала после ссоры с матерью. Девочка сказала, что никто в семье её не любит, потому что она не умеет колдовать так хорошо, как остальные. Госпожа Элеонора сказала, что умение колдовать не делает человека лучше. Потом дала ей ленту и попросила помочь ей посадить цветы.

— И девочка помогла?

— Да. Она посадила целую грядку. Через несколько лет стала хорошей травницей. Но ленту так и не вернула.

— Значит, это не та лента, — сказал Гарри. — Если она подарила её девочке, почему лента осталась здесь?

Кричер посмотрел на него с удивлением, словно не ожидал, что Гарри заметит такую подробность.

— Девочка вернула её после смерти госпожи. Она сказала, что не хочет, чтобы лента потерялась. Но Кричер не знает, почему госпожа оставила её в списке.

Сириус подошёл к окну. За стеклом был серый лондонский день, а на подоконнике лежала пыль, которую никто не вытирал с тех пор, как Сириус начал жить в этом доме. Он стоял спиной к Гарри, и некоторое время казалось, что он не собирается больше говорить.

— Я никогда не слышал о ней, — сказал он наконец.

Кричер опустил голову.

— Конечно, хозяин. В семье не любили говорить о тех, кто был слишком добр.

Сириус повернулся.

— Не говори так, будто ты знаешь мою семью лучше меня.

— Кричер знает этот дом, хозяин. Кричер помнит тех, кого хозяева забыли.

Эти слова прозвучали не как оскорбление, а как простая истина, которую домовик произносил впервые за много лет. Сириус не стал спорить.

Гарри взял список и внимательно осмотрел его. Бумага была старой, края истончились, а внизу, почти незаметно, виднелась ещё одна строчка, написанная более мелким почерком.

Если однажды никто не вспомнит, зачем они нужны, пусть хотя бы останутся здесь. Дом должен помнить не только то, чем гордились его хозяева.

Гарри прочитал фразу вслух.

Кричер закрыл глаза.

— Это написала госпожа Элеонора, — прошептал он. — Она сказала Кричеру, что когда-нибудь в доме появится человек, который захочет всё выбросить. Она попросила сохранить список до тех пор, пока кто-нибудь не прочтёт его и не поймёт.

Сириус медленно подошёл к столу и взял пергамент.

— И ты всё это время знал, где он лежит?

— Да, хозяин.

— Почему же ты не сказал мне?

Кричер посмотрел на него, и в его глазах снова появилось знакомое упрямство.

— Хозяин никогда не спрашивал.

Сириус открыл рот, но не нашёлся с ответом. Гарри подумал, что это, вероятно, было одним из самых неприятных свойств Кричера: он мог годами хранить какую-нибудь тайну, а потом, когда наконец рассказывал её, оказывалось, что никто не мешал ему сделать это раньше. И всё же в этот раз Гарри не мог обвинить домовика в том, что тот молчал. Кричер слишком долго жил среди людей, которые считали его частью дома, но не считали нужным слушать его.

— Что случилось с Элеонорой? — спросил Гарри.

Кричер долго не отвечал.

— Она состарилась. Потом заболела. В последние годы она почти не выходила из своей комнаты. Она просила Кричера приносить ей чай и старые письма. Иногда читала их вслух, хотя в комнате никого не было. Когда она умерла, её вещи разобрали. Большую часть отдали родственникам. Остальное выбросили. Список Кричер спрятал в ящике, где никто не искал.

— А кто велел составить список? — спросил Сириус.

— Никто, хозяин. Госпожа Элеонора сделала это сама.

Кричер поправил чашку на столе, повернув её так, чтобы трещина смотрела к стене.

— Она сказала, что однажды люди станут думать, будто в доме никогда не было ничего хорошего. Она не хотела, чтобы так получилось.

Гарри почувствовал странное тепло в груди. Он не знал Элеонору Блэк, не видел её портрета и не мог представить, как она выглядела. Но ему хотелось верить, что где-то в этом доме действительно жил человек, который умел замечать чужие беды, не требуя взамен благодарности. И что, несмотря на все годы злобы и высокомерия, память о ней всё-таки сохранилась.

— Мы оставим эти вещи, — сказал Гарри.

Сириус посмотрел на него.

— Все?

Гарри взглянул на список.

— Не обязательно. Некоторые, возможно, действительно ничего не значат. Но чашку, ложку, пуговицу, башмак и ленту — да. И список тоже.

— А ключ? — спросил Сириус.

Гарри взял ключ без замка и повертел его в пальцах.

— Его тоже.

— Даже если он ни к чему не подходит?

— Пока не знаем, к чему он подходит.

Сириус усмехнулся.

— В этом ты весь. Если вещь не работает, ты считаешь, что нужно просто найти к ней инструкцию.

— А ты считаешь, что её нужно выбросить.

— Это называется здравый смысл.

— Тогда я предпочту обойтись без него.

Сириус рассмеялся — не громко, но искренне. Кричер, казалось, хотел возразить, однако передумал и только тихо фыркнул.

Они продолжили уборку, но теперь коробка для выбрасывания стояла отдельно от стола с вещами, которые следовало сохранить. Гарри нашёл небольшую деревянную шкатулку, вытер с неё пыль и осторожно уложил внутрь чашку, ложку, пуговицу, ленту и башмак. Ключ он положил рядом со списком, а серебряную монету оставил сверху, чтобы её царапина была видна.

— Это не музей, Гарри, — заметил Сириус, наблюдая за ним. — Не стоит устраивать выставку семейного хлама.

— Я и не собираюсь. Просто не хочу, чтобы эти вещи снова потерялись.

— А где ты собираешься их хранить?

Гарри задумался.

— Здесь. На полке в библиотеке.

Сириус поднял брови.

— В библиотеке?

— Там книги о нашей семье. И о твоей. Думаю, им будет полезно находиться рядом с тем, что в этих книгах обычно не упоминают.

Сириус посмотрел на шкатулку, потом на список.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросил он.

— Что?

— Теперь мне придётся признать, что хотя бы один Блэк был вполне приличным человеком.

— Один?

— Не наглей, Поттер.

Гарри улыбнулся.

Когда они закончили уборку, за окном уже темнело. Кричер исчез на кухне, пообещав приготовить ужин, хотя по его тону можно было понять, что он считает это уступкой, на которую хозяева совершенно не заслужили права. Сириус помог Гарри поставить шкатулку на полку в библиотеке. Он сделал это небрежно, как будто речь шла о любой другой коробке, но затем вернулся и повернул её так, чтобы список был виден через приоткрытую крышку.

— Так лучше, — сказал он.

Гарри не стал комментировать.

Вечером, когда они сидели за столом, Кричер принёс чай. Он поставил чашки перед Сириусом и Гарри, а затем задержался возле двери, словно собирался что-то сказать.

— Что ещё? — спросил Сириус.

Кричер поклонился — не так низко и не так насмешливо, как обычно.

— Госпожа Элеонора говорила, что дом принадлежит не только тем, кто в нём живёт сейчас. Он принадлежит и тем, кого помнят. И тем, кого следовало бы помнить.

Сириус посмотрел на него.

— Возможно, она была права.

Кричер явно не ожидал такого ответа. Его длинные уши медленно опустились, а пальцы, сжимавшие край передника, разжались.

— Госпожа была права во многом, хозяин.

— Не увлекайся, Кричер. Я не собираюсь завтра же соглашаться со всеми родственниками, чьи портреты висят в коридоре.

— Кричер и не просил бы об этом, хозяин.

— Вот и прекрасно.

Домовик повернулся к выходу, но у двери остановился.

— Башмак… — произнёс он, не оборачиваясь. — Госпожа Элеонора иногда держала его в руках перед сном. Она говорила, что не помнит лица брата, но не хочет забывать, что когда-то любила его.

Гарри посмотрел на Сириуса. Тот сидел неподвижно, держа чашку обеими руками.

— Спасибо, Кричер, — тихо сказал Гарри.

Домовик вздрогнул, будто не привык слышать эти слова, и быстро вышел из комнаты.

Некоторое время они молчали. За стеной тихо тикали старые часы, а в коридоре кто-то из портретов пробормотал во сне фамилию, которую Гарри не разобрал.

— Думаешь, мы когда-нибудь узнаем, для чего нужен ключ? — спросил он наконец.

Сириус пожал плечами.

— Возможно. А возможно, нет. Не все вещи обязаны открывать двери.

Гарри посмотрел на него с удивлением.

— Это ты сейчас сказал?

— Не привыкай. Я могу оказаться под воздействием усталости.

Он поставил чашку на стол и поднялся.

— Пойдём. Если мы сегодня не закончим с остальными коробками, Кричер завтра решит, что мы недостаточно уважаем семейную память, и заставит нас завтракать в компании всех предков сразу.

Гарри засмеялся и пошёл следом.

Перед тем как выйти из библиотеки, он ещё раз взглянул на шкатулку. В ней лежали вещи, которые не стоили почти ничего, если измерять их золотом, возрастом или происхождением. Но каждая хранила маленькую историю о том, как кто-то однажды выбрал доброту вместо гордости, терпение вместо гнева или помощь вместо равнодушия.

Гарри подумал, что, возможно, именно такие истории и следовало сохранять.

Не для того, чтобы оправдать прошлое. Не для того, чтобы сделать вид, будто в семье Блэков никогда не было жестокости, предрассудков и несправедливости. А для того, чтобы помнить: даже в доме, где слишком долго гордились неправильными вещами, кто-то всё-таки пытался поступать правильно.

И если однажды Гарри снова придётся разбирать старые коробки, он постарается не выбрасывать всё, что на первый взгляд покажется ненужным.

Потому что некоторые вещи хранят не то, чем люди владели.

Они хранят то, какими люди могли быть.