Péché (гет)

«Они чёрные», — металась волчком эта мысль в его прекрасными видами опалённом мозгу.

Белые — против правил её, против той игры, той войны, что она сама развязала, стремясь так суть отринуть его, его горделивую чистую кровь. Она — грязна, нечиста, её кровь запятнана маглами гнусными, и это её личный повод для гордости. Она — грязнокровка. Была, есть и будет, и за те оскорбления она тебя не простит никогда.

Он пытался вручить ей как на свете лучший самый подарок — белый комплект, говоря, что простил ей грязную кровь, что она такой родилась и вины её в том совсем нет, что он принял её со всеми её изъянами. И впредь! Никогда! Даже в шутку! Грязнокровка в свой адрес не услышит она!

— Ты врёшь, — небрежно бросает она слова эти, и белое кружево обратилось котёнком.

Будто в насмешку, котёнок был девственно белым и с шерстью пушистой, а она — безмерно жестокой и властной. Бельё котёнком так и осталось. Теперь он в их доме живёт, ест корм, часто в лотке спит, но ещё бы — лоток как квартира: там тепло и удобно, там пахнет собой и там нет чужих рук холёных, что тебя против воли погладить хотят.

Красные она почти никогда не носила, хотя и любила его побесить: пусть они вместе, но она в душе всё ещё гордая дочь Гриффиндора, а он — хитрый сынок Слизерина.

Красный комплект она надевала лишь раз, а потом заявила:

— На люстре висеть они будут. Говорят, деньги приносит эта примета.

Он ворчал и сопел, как обиженный змей, — опять эти магловы штучки. Будь бы воля её, то она бы, как однажды бросила в шутку, открыла здесь шиномонтаж и всласть насмотрелась, как «изнеженный» мальчик будет баллонным ключом гайки срывать и болты. Пришлось уступить, и отнюдь не в том дело, что в солидоле возиться, тосоле, мазуте и прочих грязных вещах ему не хотелось.

Зелёный, любимый его, она презирала и нос воротила — надеть этот цвет на себя всё равно что поднять белый флаг и признать, что он ей владеет как вещью, а не как человеком. Она признавала за ним лишь одно право — одну комнату, свой кабинет, утопить в слизеринских цветах, но она ни за что кричащую зелень на себя не наденет.

— Ну надень. Ну чего тебе стоит? — просил он однажды, надеясь, что она всё же сдастся.

— Ты ещё в коридоре табличку повесь «Я люблю Слизерин», — ворчала она вновь и вновь. — А если продолжишь, то я флаг твой под дверь положу вместо коврика.

Она и этот комплект превратила в живое создание, но не в изумрудную кошку с лоснящейся шерстью, а в лепрекона. Маленький, мерзкий, он носился по дому, ломал все вещи его и исступлённо кричал:

— Ненавижу зелёное!

И почему он не терпит зелёное? И почему лепрекон? Наверняка так над ним потешалась она, но недолго — поначалу это было даже смешно, а потом надоело, и лепрекон снова стал кружевом и быстро сгорел от заклинания той, кто надеть «белый» флаг на себя не позволит.

Впрочем, Драко немного отвлёкся.

— Малфой, — шипела она, не разомкнув губ.

Ты с усмешкой подметил, что такое событие и в газете не грех написать, но в какой? Может, в «Ежедневном пророке»… Да нет, лучше в «Ежедневном пороке», но есть ли такая газета? А может, создать? Не его это профиль: пачкать себя в грязных слухах, в сплетнях с щекотливой пометкой «18+, не входить». Пусть этим займётся кто-то другой.

— Да, Грейнджер? — спросил он с видом, будто не произошло ничего необычного, но все знают — это не так.

Не так, потому что сейчас, вокруг шумно гудящей толпы в коридорах министерских залов, лежишь на полу ты и смотришь Грейнджер под юбку. Как так вышло, понять ты не мог, но был, по сути своей, не так уж и против, а воображение было лишь За и мечтало снять поскорее с неё тонкие чёрные кружева.

— Я тебя… — она нервно сглотнула, осеклась, покраснела.

А что же она? На работе она сама идеальность, и порой к своим непутёвым и глупым коллегам излишне строга. Она — само воплощение леди, а прекрасные леди не имеют ни малейшего права бить в грязь лицом.

— Что ты меня, моя сладкая булочка?

И почему так вдруг есть захотелось? И что за глупый вопрос? Вид двух прекрасных булочек в обёртке из кружев пробудил аппетит, но урчал не желудок — урчало желание ей обладать здесь и сейчас. Смерчем голодным в мозгу проносилась лишь похоть, зубы свербели, желая сделать лишь один укус жадный, стремясь утолить голод по женской коже упругой.

— Булочка? — она закипала, каблук её туфельки опасливо скрипнул по мраморной плитке.

Ещё секунду он там пролежит, и она точно вонзит острый лакированный стержень ему прямо в глаз. Она ведь не глупая, она ощущала скользкий взгляд на линии бёдер, тепло его пальцев фантомных у самого кружева чёрного края и понимала — он взглядом её уже не просто раздел, а прямо здесь, при всех: прилюдно, пригномно, приэльфно, во всех актах любви отымел и заполнил декларацию номер 696969.

— Могу и пончиком тебя сладким назвать.

Его всегда бесили замашки её. То булочка, то круассанчик, то профитролька — других мягких имён для него она говорить не желала. Всему виной та кондитерская, что открылась недавно на другом конце улицы возле их родного гнезда: оттуда всегда чем-то вкусненьким пахло. Он лично не раз там бывал и брал с собой на работу эклеры — уж слишком прекрасны были они, а она, его вредная булочка, от них нос воротила и говорила: Я потолстею!

Однако сейчас, с ракурса такого глядя лишь на неё, он одного безумно хотел — вставить свой круассанчик с кремом ванильным в её мягкий розовый пончик.

Но это потом, а сейчас придётся всем объяснять, как ты «случайно» оказался у Грейнджер под юбкой, и желательно так, чтобы всё не обернулось скандалом…