Слепой и Света: История одного перевоспитания (джен)

К железнодорожному вокзалу «Ипинбас-Главный», словно пробуждающийся, огромный древний стальной зверь с медленным, гипнотическим дыханием, медленно подползал скоростной поезд №315, шедший из Казани. Длинное, вытянутое тело локомотива, отливавшее в предрассветном свете холодной, безразличной сталью, рассекало утренний воздух, нагнетая волну, от которой на перроне колыхались забытые окурки и обрывки газет.

Его многотонные, отполированные временем и тысячами пройденных километров колёса размеренно, почти медитативно стучали по стыкам рельсов, отбивая последний, фатальный ритм долгого пути. Этот стук был не просто механическим шумом, это был метроном, отсчитывающий мгновения до точки невозврата. Воздух вокруг перрона дрожал, вибрировал и гудел от предчувствия его прибытия, словно мощный орган, на котором взяли низкий, тягучий, басовый аккорд, наполняя пространство вязким, почти липким ожиданием. Это был не просто гул — это была прелюдия к переменам, к столкновению реальностей, которое должно было произойти на этой границе, на пороге самопровозглашённой республики.

В одном из вагонов, отгороженный от мира толстым, прочным стеклом и собственным, тщательно культивируемым безмолвным равнодушием, откинувшись на спинку сиденья и словно слившись с глубокой, обволакивающей тенью от окна, сидел мужчина лет двадцати девяти. Его поза была внешне расслабленной, спокойной, но внутренне предельно собранной, как тонко настроенный механизм, как спущенный, но готовый к взводу курок. Напряжение, скрытое под идеально отглаженной тканью, было осязаемым для того, кто умел читать язык тела.

Его облик был выверен до болезненных мелочей, до каждого изгиба ткани, до каждой складки на коленях: на нём были безукоризненно накрахмаленная длинная белая рубашка, идеально отглаженные серые брюки и, самое главное, тёмные круглые очки в тонкой стальной оправе, скрывающие глаза, словно два непроницаемых зеркала. Это был его щит, его маска, его добровольное ослепление.

На его плече висела спортивная сумка из прочной чёрной ткани с крупной, дерзкой надписью TIGER, внутри которой лежало не только сменное бельё, но и всё его прошлое, упакованное в несколько аккуратных пачек банкнот. Тяжёлое, осязаемое прошлое, от которого он пытался убежать, но которое нёс на плече, словно крест.

Он разговаривал со своим соседом — шестнадцатилетним парнишкой с торчащей во все стороны вихрастой причёской, который выглядел так, будто в любой момент готов был сорваться с места, перепрыгнуть через три сиденья и ввязаться в любую авантюру. В его широко распахнутых, живых глазах читался неуёмный азарт и жажда жизни, которую сам мужчина, казалось, давно утратил.

— Простите, а как вас зовут? — спросил парень, наклонившись чуть ближе и не в силах оторвать взгляда от интригующей фигуры в очках.

— Слепов Иван Михайлович, — ответил мужчина низким, богатым бархатным голосом с лёгкой хрипотцой, выдававшей его привычку к долгим, убедительным разговорам, а порой и к приказному тону. — Или, как меня чаще называли в моём бывшем «профессиональном» кругу, что потом стало брендом, «Слепой». Это не из-за особенностей зрения, нет. Это не из-за прозвища, которое ко мне прилипло по инициативе какого-то мента в Сибири, конкретно в Новосибирске в одном винтажном баре, пропахшем пылью и старым виски, когда я ещё искал себя, тогда ещё, кажется, не «Слепого», а просто Ивана. Этот мент, наверняка известный тебе, друг, старший лейтенант МВД Афанасий Дмитриев, мне кричал под Новый год 2019, в ту предновогоднюю ночь, что я якобы украл у него фильм. Но я не кинорежиссёр, я юридический консультант. Моя основная специализация — семейное и гражданское право.

Парень широко выпучил глаза, и его вихры едва не встали дыбом. Услышать такую историю, поданную с таким спокойным цинизмом, от своего необычного и явно не рядового собеседника он явно не ожидал. В его голове рисовались картины криминальных погонь и украденных шедевров.

— Фильм? Мент, значит, киношник? — спросил он удивлённо, не в силах скрыть своего потрясения.

Слепов пожал плечами, как будто речь шла о погоде.

— Он безбашмакский. Учился на режиссёра, но, говорят, отчислили из-за того, что он на защиту диплома вместо своего фильма притащил какой-то клип эротический. Флешки, говорят, перепутал. Мало ли, что может брякнуть человек по пьяни, употребив сильный алкогольный коктейль. А вот «Слепым» меня называли из-за того, что я ношу эти очки, так сказать, кота Базилио косплею. И, типа, на всякую хрень глаза закрываю. Это моя философия. Я не вижу то, что не хочу видеть, и это позволяло мне совершать свои дела с чистой, как я тогда думал, совестью, — ответил Слепов, слегка криво усмехнувшись. Его палец непроизвольно погладил гладкую оправу очков.

— Вот оно как... Круто! — выдохнул парень. В его интонации звучало искреннее восхищение человеком, который сам выстроил свою легенду, пусть и на песке морали. — Я Сева. Всеволод Мешков. Тоже казанский, но в Ипинбасе бываю часто, у меня здесь дед живёт. А вы с какой целью в Безбашмак? Здесь же, говорят, неспокойно. Как будто бури какие-то социальные надвигаются, что ли. Мой дед говорит, тут все скоро к чёртовой матери передерутся за свои идеи и за этот клочок земли.

На лице Слепова резкой и холодной тенью промелькнула внезапная, глубокая серьёзность, сменившая маску цинизма. Он посмотрел на мелькающий за окном пейзаж, который становился всё более незнакомым, более диким.

— Я приехал за тишиной. За перезагрузкой. Измениться хочу, вести нормальную жизнь, — ответил Слепов уже чуть тише, более исповедальным тоном. — Просто, знаешь, я с годика два назад понял, что криминал — не моё. Это тупик. Он сужает мир до размеров сейфа. А недавно увидел сон один. Как будто будущее видел, но не ясное, а туманное, как старая киноплёнка. И менторский голос такой, мощный, как колокол: «Просыпайся, проснись! Ты снова ушёл в своё подсознание!», поучал меня про то, что сон может быть не только средством побега от реальности. Иногда это даже дорога к ней. Дорога, вымощенная ошибками.

Иван вспомнил, как ему часто снился один и тот же сон, который начался именно два года назад, после одной очень грязной сделки. Он шёл по бесконечному коридору, стены которого были холодными и влажными, как в старой тюрьме, а на них, как слайды в неисправном проекторе, мелькали лица людей, которых он когда-то обманул, обворовал или подставил. Их глаза были пустыми и безжизненными, а их беззвучные рты шептали слова, от которых его пробивала дрожь: «Слепой... ты слепой... ты не видел, что делал...». Это был хор осуждения.

В конце коридора стоял непроглядный, липкий мрак, и в этом мраке он сам, но не в привычных очках и отглаженной рубашке, а в старой, изорванной одежде, пропитанной сыростью и безысходностью. Он был грязным, заросшим и несчастным, а в руках держал жестяную банку, в которую бросали монеты. Он был никем. Он был пустым местом, человеком, потерявшим даже своё вычурное прозвище.

Он просыпался в холодном поту. Его сердце колотилось, как загнанная птица, а в ушах всё ещё звенел голос, который он услышал во сне. Голос, который был требователен и не допускал возражений: «Просыпайся, проснись! Ты снова ушёл в своё подсознание!». Иван знал, что этот голос принадлежал ему самому. Это был его внутренний голос, его совесть, которую он долгое время старался заглушить звоном денег, но которая наконец пробилась сквозь толщу самообмана.

Матюгальник в поезде с лёгким шипением и треском заговорил на безбашмакском языке. Голос диктора был слегка искажён помехами, но слова были понятны, словно вещали из другой эпохи: он желал прибывшим пассажирам приятного времяпровождения и хорошего настроения.

— Опа... Мы чё, приехали, что ли? — спросил Слепов, вырываясь из плена своих тяжёлых мыслей.

— Конечно, приехали, — с улыбкой ответил Сева, передавая Ивану свою энергию. — Станции тебе не флешки, их невозможно перепутать! Это не наш, казанский гул, это другая цивилизация!

— Молодец, смекаешь. Сообразительный парень, — Слепов, кивнув, поднялся. В его движениях появилась привычная, отработанная грация, свойственная человеку, всегда контролирующему ситуацию. — Ну что, пошли? Моё новое начало ждёт.

Поезд окончательно остановился, и двери вагона со скрежетом открылись, выпуская наружу поток спёртого, душного воздуха. Иван и Сева вышли на перрон, заполненный плотным гулом людских голосов, шумом шагов, стуком колёс чемоданов с багажом и суетой. Воздух был непривычно свежим, с лёгким, почти неуловимым запахом озона после недавней грозы, хотя небо над городом было чистым и безоблачным, пронзительно голубым, обещающим жару и перемены. Ипинбас выглядел куда более оживлённым, куда более взрывоопасным и полным жизни, чем представлял себе Слепов, читая сводки новостей. Он вдохнул этот воздух, наполненный запахом свободы и опасности, ощущая, как что-то внутри него отзывается на этот непривычный, резкий ритм новой, незнакомой земли.

— Мужчина, таксЫ надо? ОтвЭзу, куда потребуется, — спросил, словно материализовавшись из воздуха, стоявший неподалёку от входа на вокзал колоритный грузин.

Окружённый аурой надёжности и вселенской усталости кавказец погладил рукой видавший виды, но ухоженный настолько, насколько это возможно, советский «Москвич» с шашечками, который выглядел так, будто вот-вот развалится на части от одного резкого, неаккуратного поворота. От машины грузина слегка пахло низкооктановым «девяносто шестым» бензином, смешанным с восточными пряностями и пряной травой.

— Сколько? — спросил Слепов, оценивая машину взглядом, который привык оценивать риски и надёжность деловых партнёров, а не транспорт.

— Дёшево, дорогой, дёшево! Как для родного! Куда ехать? — грузин сделал широкий приглашающий жест. Его глаза, хитрые и добрые одновременно, мерцали, словно два уголька, в ожидании клиента.

— Малая Пулемётовская, 27.

Грузин довольно улыбнулся, показывая ряд золотых зубов, сверкавших на фоне его смуглой кожи.

— Малая Пулемётовская, говоришь? Знаем, знаем. Улица знатная, там живут люди с характером. Садись, дорогой, быстро домчим, как пуля! — он распахнул заднюю дверь «Москвича», из которой пахнуло смесью бензина, старой обивки и чего-то отдалённо похожего на запах настоящего, уличного шашлыка.

В то время как Слепов с тщательно скрываемым отвращением усаживался в скрипучее сиденье, Сева, улыбнувшись на прощание, махнул рукой и растворился в толпе. Его фигура быстро исчезла среди встречающих и провожающих на вокзале, словно он был всего лишь мимолётным видением, посланным, чтобы дать импульс к переменам.

Слепов погрузился в свои мысли, пока «Москвич» с натужным рокотом ехал по дороге, оставляя позади шумный вокзал. Грузин-таксист что-то громко и эмоционально говорил по телефону на родном языке, но Слепов почти не слышал его. Он смотрел в окно, наблюдая за быстро меняющимися пейзажами Ипинбаса. Город казался смесью старого и нового: обшарпанные хрущёвки, словно памятники прошлому, соседствовали с вычурными новостройками, стремящимися в будущее, а между ними ютились маленькие лавочки с разноцветными аляповатыми вывесками, предлагавшими всё от запчастей до маринованных арбузов.

Люди на улицах двигались с каким-то особенным, безбашмакским ритмом — торопливым, но при этом расслабленным, словно они всегда знали, куда и зачем идут, и их не беспокоили высокие ставки игры. Как будто город сам дышал, втягивая и выдыхая потоки человеческой энергии, смех, разговоры и скрытые конфликты.

Слепов чувствовал себя здесь чужаком, человеком из совершенно другой реальности, но это ощущение не было неприятным. Наоборот, оно порождало любопытство, словно перед ним открывалась новая, неизведанная книга, каждый лист которой был пропитан запахом пороха и надежды. Он хотел понять этот город, его неписаные правила, его обитателей. Это было как начало новой, захватывающей игры, где каждый поворот сулил что-то неизведанное. «Слепой», который всегда знал о мире слишком много, теперь должен был учиться видеть заново.

Как только они доехали, таксист закончил разговор и громко сказал:

— Приехали, дорогой! Двадцать седьмой дом!

Слепов кинул таксисту двести безбашмакских рублей без сдачи, как чаевые за хороший спектакль, и вышел из машины.

Москвич с прощальным чихом развернулся и уехал, оставив Ивана наедине с домом. Слепов достал ключ, приложил его к чипу на домофоне, и дверь третьего подъезда открылась с тихим электронным щелчком, словно приглашая в лабиринт.

— Ну, вот я и на месте... — пробормотал Слепов, входя в полутёмный подъезд, который, казалось, был живой декорацией, пропахший кошками, борщом и давно не чиненной канализацией. Лестница вела наверх, к его новой, пока ещё неизвестной жизни, которая начиналась именно здесь, в самом сердце этой непризнанной республики на границе России и Азербайджана.

Квартира под номером сто двадцать на пятом этаже встретила его тишиной, которая звенела в ушах после шума поезда и города. Слепов открыл дверь, щёлкнул выключателем. Резкий свет залил небольшую прихожую, затем гостиную, совмещённую с кухней.

Обстановка была скромной, но уютной: диван, небольшой стол, пара стульев, книжный шкаф, забитый старыми, потрёпанными книгами, пахнущими пылью и мудростью, и телевизор, явно видевший лучшие времена. Всё было чужим, но принадлежало теперь ему, даже будучи купленным кем-то другим за большую сумму.

Слепов почувствовал, как напряжение последних дней немного отступает. Он был здесь. И теперь ему предстояло выяснить, что за механизм скрывается за его желанием измениться, что это за «буря» надвигается на эту странную, но такую притягательную республику, и как он впишется в эту новую для него, сложную игру. В воздухе, в тишине этой маленькой квартиры, висело предчувствие чего-то важного, необратимого, что вот-вот должно было начаться. Он снял свои тёмные очки и положил их на стол. Наконец-то он был готов открыть глаза.

Следующий день Иван Слепов провёл не просто в покое, а в активном творчестве, которым он активно, почти страстно занимался в Казани до того, как оказался окончательно и бесповоротно втянут в криминальную деятельность. Солнечные лучи, уже набравшие силу в середине утра, пробивались сквозь неплотно зашторенные окна, заливая небольшую гостиную мягким, золотистым светом. Этот свет, непривычно чистый и щедрый для его прежней, вечно полутёмной жизни, подчёркивал уютную обшарпанность квартиры. В воздухе витал запах старой пыли, смешанный с еле уловимым, терпким ароматом книжной бумаги, которая, казалось, была пропитана тысячами историй, ожидающих, чтобы их прочитали.

Иван присел за небольшой стол, который служил ему одновременно и обеденным, и рабочим. С тщательно выверенной, почти ритуальной точностью, привычной для человека, чья жизнь когда-то зависела от мельчайших деталей и идеального планирования, он извлёк из потрёпанной спортивной сумки TIGER нечто совершенно неожиданное — не стопки денег или свёрток оружия, а набор профессиональных художественных карандашей, блокнот с толстыми листами плотной бумаги и старинный, замысловатый механический замок, который, судя по внешнему виду, был произведён ещё в позапрошлом веке, в эпоху викторианской инженерии.

Иван вспомнил, как получил этот замок. Он был частью оплаты за одну из самых сложных и грязных сделок по недвижимости, которую он провернул три года назад — легализовал кражу старинного особняка у его законных наследников, используя виртуозное знание лазеек в гражданском праве. Владелец особняка, эксцентричный коллекционер, не смог заплатить ему наличными, предложив взамен этот замок, утверждая, что это шедевр инженерной мысли и символ абсолютной защиты.

— Этот замок — метафора, Иван, — сказал тогда коллекционер с безумным блеском в глазах. — Он создан, чтобы не пускать внутрь. А вы созданы, чтобы проникать.

В то время Иван просто оценил его высокую антикварную стоимость. Но теперь, в тишине и свете Безбашмака, этот замок приобрёл иной, символический смысл. Это был запечатанный вход в его прошлое, которое он должен был не просто забыть, но разобрать по винтикам, чтобы понять, как оно работало.

Слепов снял свои тёмные очки, положив их рядом с замком, словно сбрасывая маску. Его карие глаза, вопреки его прозвищу из криминального мира, оказались ясными, внимательными и удивительно пронзительными, почти изучающими. Теперь он видел не только то, что хотел видеть, но и то, что должен был — детали, правду, сложность.

Он аккуратно положил замок перед собой. Металл замка был потемневшим от времени, его сложные узоры были испещрены царапинами и патиной, а крошечные, гениально расположенные шестерёнки замерли внутри, навсегда запечатав секрет. Иван склонился над замком, как эксперт, как хирург. Его длинные, сильные пальцы, когда-то ловко управлявшиеся с любым запором, кодексом или нечестным словом, теперь мягко, почти нежно, касались холодной поверхности.

Сначала Слепов просто рассматривал замок, словно пытаясь прочитать историю, запечатанную в металле — историю о защите, о ценности, о желании спрятать что-то от мира. Затем он достал из блокнота пару листов, отточил карандаши до остроты иглы и принялся переносить на бумагу каждый завиток, каждую щербинку, каждую, казалось бы, незначительную деталь замка. Его движения были точны и выверены, линия за линией рождался набросок, поражающий своей фотографической, болезненной детализацией. Он не просто рисовал замок, он его анализировал, разбирал на составляющие, словно пытался разгадать головоломку, которой был этот предмет, и, что важнее, головоломку, которой была его собственная жизнь.

Пока его карандаш шуршал по бумаге, этот монотонный, но успокаивающий звук служил якорем в новой реальности. Однако в голове Слепова, словно фоновая, но назойливая музыка, звучал тот самый «менторский голос» из сна, который спровоцировал его на приезд в этот город. Голос был глубоким, обволакивающим, но при этом требовательным, не допускающим отсрочек.

— Просыпайся, проснись! Ты снова ушёл в своё подсознание! — монотонно зудел голос. — Сон может быть не только средством побега от реальности. Иногда это даже дорога к ней… Ты здесь не случайно. Ты здесь, чтобы открыть глаза на то, чего раньше не видел. Не только в других, но и в себе. Пришло время раскрыть свой истинный потенциал, Иван. Потенциал не преступника, а творца.

Голос внезапно сменил тон на пророческий, от чего по коже Ивана пробежал холодок.

— Но также ты увидишь то, что будет происходить в будущем. Ты увидишь Свету. Она — твой катализатор. Ваня, ты должен научить её видеть ценность себя, а она научит тебя видеть ценность жизни.

Иван резко надавил на грифель, оставляя глубокую, почти рваную тень на бумаге, которая чуть не нарушила идеальный рисунок.

— Опять этот Джи-мэн грёбаный растарахтелся, — хихикнул Слепов, разглядывая получившийся рисунок. — Ненавижу клише. Но... я тебя слышу.

Его губы тронула лёгкая, самодовольная, но уже не циничная усмешка. Он ощущал странную двойственность: этот «Джи-мэн» был его внутренним голосом, его запоздалой совестью, но звучал он как некий внешний куратор из игры, подталкивающий к новым, неизведанным заданиям. «Хорошо, — подумал Иван, — если это игра, я буду лучшим игроком. Я разгадаю этот город и этот замок... И я разгадаю себя. И кто эта Света?».

* * *

В этот же момент в другой части города, на Афанасьевской, 29, в квартире на шестом этаже, под ритмичные, оглушающие басы модной поп-музыки, которая дрожала в стенах, просыпалась Света Барышникова. Мир шестнадцатилетней школьницы с сомнительной репутацией, учившейся в СОШ №192 на проспекте генерала Булавкина, вращался вокруг других забот: вызов, бунт, поиск внимания и самоутверждения.

Первым делом, едва открыв глаза, она потянулась к телефону, чтобы проверить уведомления в социальных сетях, оценить, сколько лайков собрал вчерашний пост, и почувствовать свою востребованность — единственное, что давало ей иллюзию контроля над жизнью. Затем она с лёгким, но презрительным вздохом поднялась с кровати. Ей предстоял целый ритуал создания личности.

Света подошла к большому зеркалу в прихожей, залитому утренним светом, который она, в отличие от Слепова, не приветствовала, а скорее пыталась обмануть и приручить. Её тонкие пальцы привычно потянулись к косметичке, наполненной всевозможными тюбиками, кисточками и баночками. Это было не просто нанесение макияжа, это было создание образа, защитная броня, которую она надевала каждое утро, прежде чем выйти в мир, где её постоянно оценивали и осуждали.

Её белые волосы, окрашенные в дерзкий, почти нереальный оттенок «платиновой блондинки», ещё слегка растрёпанные после сна, требовали тщательной укладки, а бледная кожа — умелого нанесения тонального крема, чтобы скрыть следы усталости и бурных ночей. Она тщательно подводила глаза, стараясь придать им выразительности и хищности, и наносила блеск на губы, чтобы они выглядели вызывающе.

Каждое движение школьницы было отточено, доведено до автоматизма. Света внимательно изучала своё отражение, ища в нём недостатки, которые нужно было скрыть, и достоинства, которые стоило подчеркнуть, чтобы выглядеть старше, опаснее, увереннее, чем она чувствовала себя на самом деле. В её зелёных глазах, скрытых за густыми ресницами, читались не только юношеская наивность, но и лёгкая тревога, свойственная подросткам, постоянно находящимся под давлением ожиданий.

Она была хрупкой, как весенний цветок, но внутри неё уже зрела своя, пока ещё не раскрытая сила — сила сопротивления и отрицания. Она жила по своим негласным правилам, ещё не до конца осознавая их последствия, и верила, что внешняя оболочка — это главное, что позволит ей пробиться в этом мире, где все казались такими взрослыми и уверенными, а она чувствовала себя вечным объектом для поучений и снисходительных взглядов.

Закончив прихорашивание, Барышникова повесила на плечо сумку, нарочито громко хлопнула дверью, чтобы заглушить шум в голове и, возможно, досадить соседям, и покинула квартиру, не забыв её запереть.

На Приморской улице, в главном месте из тех, что она посещала, где собиралась местная молодёжь, она встретила своих школьных друзей, Диму Малышева и Егора Крючкова. Они стояли у ларька, обсуждая что-то с видом вселенской важности, явно пытаясь занять доминирующую позицию.

— Чё, Барышникова? Чё наштукатурилась так? Сегодня же не выпускной, июль давно, — спросил Дима, небрежно поправляя волосы, явно пытаясь задеть Свету и самоутвердиться за её счёт.

— На блядки очередные собралась? Девочки, когда выпьют, такие смешные, — подстегнул подругу Егор, нахмурив брови, от чего его очки немного съехали с переносицы, придавая ему вид занудного отличника-насмешника, который маскирует свою неуверенность за цинизмом.

Дима и Егор заржали, но Света даже не дрогнула. Её защитная броня была крепка. Внутри всё кипело, но на лице она сохранила ледяное спокойствие.

— Идите и расскажите это своим мамашам, «альфа-самцы» херовы, — огрызнулась Барышникова, отворачивая взгляд и проходя мимо. — Между прочим, я ебала ваших мамаш.

Света знала, что задеть честь Димы и Егора, упомянув родителей — это самый верный способ заставить их замолчать. Но тут их оборвал более громкий и противный голос Кирилла Ковалёва, их общего знакомого на пять лет старше их, который Свете не нравился своей навязчивостью и чувством собственничества. Он подошёл, вальяжно засунув руки в карманы и делая вид, что защищает её, словно она была его собственностью.

— Эй, придурки, вы чё пристали к моей девушке?!

Света тут же остановилась, развернулась, и в её зелёных глазах вспыхнул настоящий огонь ярости. Это было последнее, что она могла вынести — посягательство на её свободу и объявление её чьей-то собственностью.

— Рука — твоя девушка. Понял, извращенец? — колко ответила звенящим от ярости голосом Света. — Я не твоя собственность. Ищи свою «девушку» на порносайтах и всяких форумах, там таких, как ты, девственников, которые не прочь подрочить, любят. А меня оставь в покое!

Она развернулась и, не оглядываясь на опешившего, униженного Кирилла, пошла вперёд, чувствуя, как внутри неё поднимается привычное раздражение, смешанное с торжеством от одержанной маленькой победы. При этом она не забыла для полноты эффекта показать Ковалёву средний палец через плечо, чтобы окончательно закрепить свой бунт. Ей нужно было что-то горячее, чтобы заглушить этот утренний приступ злости, унижения и необходимости постоянно защищаться.

* * *

В баре «Большая кружка» царил полумрак, смешанный с запахом пролитого пива, табачного дыма и усталости. Это было идеальное место, чтобы Света могла временно сбежать от реальности, притвориться взрослой и казаться старше, чем была.

Барышникова, демонстративно не замечая осуждающих взглядов редких посетителей, достала из внутреннего кармана папину кредитку, оформленную на имя Алексей Барышников, и подошла к стойке, где заспанный бармен лениво протирал стаканы. Её глаза скользнули по меню, но она уже знала, что закажет — что-то, что казалось взрослым, сильным и дорогим.

— Мартини. «Россо». Большую бутылку, — произнесла школьница, стараясь придать своему голосу максимально низкий, уверенный и требовательный тон, подражая богатым пафосным дамочкам из фильмов, которые она видела.

Бармен Алексей Богатырёв, парень чуть старше, который видел в этом баре тысячи подростковых драм, укоризненно глянул на неё, почёсывая элегантную бородку:

— Девушка, в столь юном возрасте употреблять столь крепкие напитки... Это не школьный компот, а довольно сильный алкогольный напиток.

— Заткнись и гони выпивку, козёл! — оборвала его Света, ударив по стойке кредитной картой. — Тебе напомнить, что я дочь Алексея Дмитриевича Барышникова?

Света любила козырять именем отца — бывшего чиновника президента Безбашмака, Виктора Вениаминовича Дудкина, а также в прошлом капитана Вооружённых сил республики Безбашмак. Отец, разбаловавший дочь дорогими подарками и чувством безнаказанности, что не доставляло радости матери, преподавательнице английского языка в Ипинбасском государственном университете, Валерии Анатольевне Барышниковой, как будто вселил в Свету чувство вседозволенности. Она была уверена, что может делать всё, что захочет, и никто ей не указ. Имя отца было её второй, невидимой бронёй.

Бармен, вздрогнув, узнал имя и его связь с властями. Он с нескрываемым отвращением поставил перед Светой большую бутылку мартини и элегантный бокал. Пока она пила, делая большие, почти демонстративные глотки, её глаза бегали по бару, словно она искала что-то или кого-то, кто мог бы стать фокусом для её неуёмной, разрушительной энергии.

В тусклом свете, среди теней и фигур, Света заметила мужчину, сидящего за одним из дальних столиков. Его силуэт был погружён в полумрак, но что-то в его позе — совершенная неподвижность, отстранённость, ощущение власти — приковало её внимание. И, конечно, круглые тёмные очки, которые выглядели абсурдно в полумраке бара. Он был темнотой, а она чувствовала себя ярким, но хрупким светом, отчаянно ищущим внимания.

Света тут же начала рисовать в голове разные картины, одну страннее другой: шпион, мафиози, поэт-изгнанник. Её обыденность вдруг как будто наполнилась какой-то непонятной, опасной интригой.

Она встала из-за стойки. Её ноги после первой порции алкоголя слегка повело, но она мгновенно собралась. Виляя бёдрами с показной небрежностью и уверенностью, она подошла к мужчине.

— Девушка, вы кто? — спросил мужчина своим низким, бархатным голосом, не поднимая головы, но явно заметив её приближение. Он почувствовал волну неуправляемой юности и вызова, которая шла от неё.

— Привет, красавчик. Я Света. Света Барышникова, — представилась школьница, нарочито растягивая слова. Её голос был полон вызова и кокетства, как у опытной соблазнительницы, хотя опыт у неё был только в подражании.

— Слепов Иван Михайлович, — произнёс мужчина, наконец подняв голову. В его очках отразился тусклый свет, и это движение выдало его интерес. — Я из Казани, это в России. Я юридический консультант семейного и гражданского права. Преподавал ряд предметов в Казанском федеральном университете как практикант на юридическом и лингвистическом факультетах. Но потом ступил на скользкую дорожку криминала. Меня называли «Слепым».

— Это что, прозвище? Или жизненное кредо? — со сладкой, приторной улыбкой спросила Барышникова, прищурившись. Она сразу почувствовала, что это не обычный «клиент», а кто-то с глубокой историей.

— И то, и другое, причём без хлеба, — пошутил Слепов, и его губы слегка изогнулись в кривой ухмылке. — Меня называли «Слепым» из-за того, что я ношу эти очки, так сказать, кота Базилио косплею. И, типа, на всякую хрень глаза закрываю. Не вижу то, что не хочу видеть. Это был мой способ выживать, а заодно и быть негодяем.

Зазвучала какая-то медленная, меланхоличная джазовая музыка, задающая интимный, доверительный тон.

— Хочешь, поболтаем? — спросила Света, сверкнув своими зелёными глазами. «Он другой, — думала она, чувствуя, как адреналин заглушает алкоголь. — Он опасный, умный. Он не такой, как эти придурки Дима и Егор. Он тёмный, а я хочу быть яркой рядом с ним для контраста».

— Вам сколько лет? — Слепов задал этот вопрос резко, как удар под дых, чтобы создать дистанцию и проверить реакцию Светы.

— Мне шестнадцать, — не дрогнув, ответила Барышникова.

— А мне двадцать девять. Вы мне в дочери годитесь, — Слепов, казалось, совсем не смущался разницей в возрасте, это скорее был его способ оттолкнуть, установить границу, которую он сам не хотел переступать.

— Слушай, красавчик, ну что ты мне выкаешь, давай на «ты» уже? — Света прищурилась, её голос стал более настойчивым, словно она привыкла получать то, что хочет, продавливая любые рамки.

Слепов замялся. Он мог бы встать и уйти, но что-то в чистом, незамутнённом бунте Светы зацепило его. Это было похоже на нечто настоящее, на ту самую неконтролируемую энергию, которой не было в его фальшивой, тщательно спланированной жизни.

— Хорошо, давай. Можно называть меня Ваней. О чём бы ты хотела поболтать, Света?

— Вань, а скажи мне, на что ты готов ради своего личного счастья? — Света подалась ближе. Её взгляд был пронзителен, она словно пыталась заглянуть в душу Слепова, а её вопрос звучал как вызов, как проверка на прочность его новой, заявленной философии.

— Моё личное счастье в добре, отзывчивости, творчестве. И я ради всего этого готов на всё… — ответил Слепов. Его голос звучал твёрдо и искренне, словно он произносил клятву. Он посмотрел на собеседницу, и в его взгляде не было и тени прежней усталости. «Всё, — подумал он. — Я готов сжечь прошлое, чтобы начать рисовать будущее».

Иван и Барышникова ещё долго болтали об увлечениях друг друга, о Казани, о Безбашмаке, о музыке, о книгах, о всём на свете. Света чуть ли не ежесекундно делала селфи, о чём-то расспрашивала Слепова и явно наслаждалась тем, что болтает с кем-то, кто отличается от её подруг и друзей из школы, с кем-то, кто имеет настоящее, тёмное прошлое, но ищет светлое будущее. Её обыденность окрасилась новыми, яркими красками, а Иван Слепов впервые за долгое время почувствовал, что его «перезагрузка» не будет одинокой. Две разные, полярные натуры — Слепой, ищущий свет, и Света, ищущая тьму для бунта, столкнулись на пороге новой, общей истории.

В уютном кафе «Зверский аппетит» царил негромкий гул голосов, сливавшийся с мелодичным, неброским джазовым фоном, и аппетитный, пряный аромат свежей выпечки и восточных приправ. Это место с его толстыми стенами и приглушённым, тёплым светом было для многих маленьким убежищем от неспокойного, суетливого Ипинбаса и его социальных бурь.

За одним из столиков, под окном, залитым мягким дневным светом, 21-летняя Оля Прыгунова, студентка факультета иностранных языков Ипинбасского государственного университета, сидела, полностью поглощённая процессом еды. Она шуровала ложкой по тарелке с густым, ароматным ипинбасским борщом — блюдом, которое здесь готовили с особым, мясным размахом, отправляя его в рот с таким наслаждением, что, казалось, была готова съесть весь мир, чтобы заполнить внутреннюю пустоту и тревогу. Каждый глоток наваристого, аппетитного борща, тёмно-красного и густого, с крупными кусками говядины и сметаной, служил для девушки своего рода терапией против тревоги, вызванной нестабильными, изматывающими отношениями с молодым человеком.

Она чувствовала, как с каждым отправленным в рот куском мяса её нервное напряжение немного спадает, но это было лишь временное, иллюзорное облегчение. Еда заглушала голос сомнения, который уже давно шептал, что её отношения мертвы, и она просто боится это признать из-за страха перемен. Этот борщ был субстанцией, которой так не хватало в её жизни, состоящей из пустых обещаний и токсичного контроля.

Краем глаза девушка заметила на лежащем рядом с ней телефоне уведомление о сообщении ВКонтакте от своего парня, Кирилла Ковалёва, с которым они встречались уже два с половиной года. Она попыталась игнорировать его, но рука предательски потянулась к экрану, словно к занозе, которую необходимо вытащить.

Это имя мгновенно вызвало в памяти неприятный, унизительный инцидент, произошедший всего неделю назад, который ярко демонстрировал собственническую, токсичную натуру Кирилла.

Оля сидела на продавленном диване в душной, захламлённой, пропитанной запахом застарелого табака квартире Кирилла, смотря на ноутбуке новое, долгожданное видео сибирского видеоблогера Игоря Радаева — очередной выпуск шоу «Русский Видеоигровой Задрот» а-ля AVGN. Оля искренне восхищалась Игорем за его интеллект, честность и способность к глубокому анализу — качества, которых ей катастрофически не хватало в её собственном окружении. Она видела в нём не просто блогера, а маяк в мире поверхностного общения.

— Ты чё, Оль, пялишься в это? — раздражённо, с нотками плохо скрываемого презрения и комплекса неполноценности, спросил Кирилл, входя в комнату. Он не любил Радаева, видя в его успехе и эрудиции прямое унижение своей посредственности. Его ревность была не к человеку, а к идее, которая захватила внимание Оли. — Что ты в этом мудаке нашла?! Он же кривляется, как обезьяна! А ты, между прочим, будущий лингвист! Ты должна читать Канта, а не смотреть на этого... шута горохового!

— Кирилл, он же интересный! У него такой голос, такой юмор... И он о книгах и фильмах очень умно говорит, анализирует глубже, чем наши преподаватели, — пыталась оправдаться Оля, чувствуя, как внутри нарастает холод и отчуждение. Она защищала Радаева, а вместе с тем своё право на свободный выбор и интеллект. — Он же не просто обзоры делает, он в них душу вкладывает. В этом его ценность!

— Да какая там душа, блядь?! Это же просто какой-то пидорас из России! — кричал Кирилл, угрожающе сжимая кулаки. Его лицо исказилось от злобы и страха потерять контроль. — Не смей больше смотреть его видео! Ты чё, влюбилась в него, что ли?! Ты, может, хочешь, чтобы я тебе дышать запретил?!

— Кирилл, перестань! Это просто блогер! — Оля побледнела. Она видела, как в глазах Кирилла разгорается неконтролируемая, собственническая ревность, замешанная на его низкой самооценке и страхе быть менее значимым, чем человек на экране. — Успокойся...

— Да как тут успокоишься?! Ты меня вообще уважаешь, блядь?! — Кирилл сорвался на крик, почти визжа. Ревность съедала его изнутри, и он не мог с этим ничего поделать, проецируя свою неуверенность и несостоятельность на любого, кто казался Оле интереснее и умнее.

И вот теперь, после той сцены, Кирилл прислал Оле целую серию фотографий, на которых был запечатлён в обнимку с какой-то девушкой, выглядевшей чуть старше Оли из-за кричащего топа под кожаной курткой, короткой юбки, высоких каблуков и вызывающего, яркого, почти театрального макияжа. Это был его способ отомстить за «измену» с Радаевым, демонстрация того, что он хозяин положения и всегда найдёт замену.

«Как будто проститутка какая-то! Где он такую подобрал вообще?! И зачем он мне это прислал?! Чтобы позлить? Чтобы доказать, что он востребован? Наверное, он считает, что таким образом держит меня под контролем», — мелькнуло у Оли в голове, и её рука с ложкой, полной борща, замерла. Её задело не столько предательство, поскольку она уже давно чувствовала, что Ковалёв способен на это, сколько показное, нелепое унижение. Это было дёшево и мелко, как и сам Кирилл.

Она нажала на микрофон и начала записывать голосовое сообщение для Ковалёва.

— Кирилл, кто это вообще? Зачем ты мне это прислал? — начала Прыгунова, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, но дрожь презрения всё равно пробивалась. — Что это с тобой рядом за кобыла с тремя тоннами макияжа на откровенно некрасивой хлеборезке? Ты чё, баскерды (ублюдок), совсем уже ебанулся, что ли?! Мы же встречаемся! Мы с тобой два с половиной года вместе, а ты мне тут изменять вздумал?!

— Это никакая не кобыла, Оль, — начал записывать ответное голосовое сообщение Кирилл, явно надеясь «отмазаться» и «соскочить» с неприятного разговора, чем только больше обрекал себя на проблемы. В его голосе слышалась явная неприкрытая гордость от того, что он «подцепил» такую «крутую» девчонку. — Это Света Барышникова из 192-й школы, ей шестнадцать лет. Подруга моя. Помнишь, я тебе постоянно про Димку Малышева и Егора Крючкова из этой же школы рассказывал? Это они нас познакомили. Только вот стебут её, козлы, почему-то, ичинбэ (шлюхой) называют. Она, по-моему, дочь этого самого... Алексея Дмитриевича Барышникова из администрации Дудкина. Помнишь такого, может?

«Быштык! (Блядь!) — гулко щёлкнуло у Оли в голове, от чего она остановила ложку, полную борща, ещё на половине пути ко рту. — Он это про того чинушу, который срать хотел, что творит его дочь и который теперь ведёт интернет-магазин, где якобы продаёт игровые приставки, а вместо них посылает клиентам буханку хлеба в коробке из-под приставки? Я про этого мошенника в новостях читала! Я, получается, в лабиринте, потому что встречаюсь с сыном мошенника, который изменяет мне с дочерью мошенника!».

Оля невольно подумала об отце Кирилла, коррумпированном и сексуально озабоченном преподавателе истории английского языка в их университете, Александре Евгеньевиче Ковалёве, который вытягивал из студентов деньги за зачёты, экзамены, а также приставал к студенткам. Она вспомнила, как Кирилл, защищая отца, называл его «жертвой системы».

Тут же Прыгуновой вспомнилась фраза Игоря Радаева, произнесённая им в его обзоре в рамках проекта «КиноХирургия» на фильм «Уйти по-французски» от безбашмакского кинорежиссёра Олега Хабарова. Игорь тогда с присущим ему юмором подчеркнул, как умело Хабаров играет на противопоставлении добрых, честных людей «пидорасам и блядям».

— Знаете, дорогие друзья, что мне больше всего нравится в этом фильме? — говорил тогда Игорь, лично общавшийся с Хабаровым до этого ролика после премьеры фильма, на которой был в Ипинбасе в антикафе «Push Start» на площади генерала Булавкина. — То, как режиссёр играет на контрасте добра и говна, как он следует сценарию, вдыхая в него эмоции. Олег Хабаров на большой пресс-конференции после показа фильма убеждал присутствующих, что главный герой и его жена специально показаны максимально отталкивающими, как в книге-первоисточнике. Там главный герой действительно не только кажется, но и оказывается настоящим пидорасом в смысле морального урода, а его жена — форменной блядью, которая просто не заслуживает банального уважения. Тем фильм и цепляет, добавляя драматизма в сюжет, в котором драма и так хлещет с такой силой, что льётся даже из ушей заинтересованных зрителей.

Оля почувствовала леденящую параллель между этими словами Радаева в обзоре и своей жизнью. Кирилл, который запрещал смотреть ей любимого блогера, но при этом изменял ей со школьницей, был именно тем самым «пидорасом» в его классическом, негативном значении. Он был мелким, собственническим тираном, а она — его жертвой.

— Вечером поговорим, — буркнула Прыгунова в следующем голосовом сообщении для парня и, не дожидаясь ответа от испортившего ей настроение своим сообщением и глупыми отговорками Кирилла, закрыла ВКонтакте. Аппетит у неё, казалось бы, полностью исчез, и ложка опустилась на дно тарелки с печальным металлическим звуком. Голод души наконец подавил голос тела.

* * *

Вечером Дима Малышев и Егор Крючков стояли и курили у дома номер семьдесят пять на проспекте Емельяна Ложкина, с жаром обсуждая то, что Дима лично видел не далее как вчера. Он был свидетелем того как Кирилл Ковалёв подобрал целую гору денег, выроненную старшим Барышниковым, чего сам Дима не знал, на лестничной площадке в подъезде при их случайном, нелепом столкновении. Дима видел горку банкнот, которую Ковалёв лихорадочно подобрал, прежде чем уйти. После этого Дима, мучимый жаждой наживы, позвонил Егору, заявляя, что нашёл лёгкий, «халявный» способ заработать.

— Ну ты видел, деньжищ-то сколько у него там было? — спросил Дима, выпучив глаза и приглушая голос до шёпота, полного зависти. Его жадность была почти физической. — Он там уронил, блин, чуть ли не банк ограбил! У него в руках было пачек двадцать, не меньше!

— Угу. Нехило, видать, — кивнул Егор, стряхивая пепел с сигареты. Его тон был более холодным, расчётливым. В их паре Крючков был мозгом и цинизмом, а Дима — импульсом и физической жадностью. — Надо было сразу хватать, пока он не опомнился.

— Блин, да я всё готов отдать, чтобы ими завладеть! — мечтательно сказал Дима, представляя себя в новом образе. — Это же свобода! Купим тачку, шмотки, бухло! Тёлочек цеплять будем! Барышникову, может, завоюем.

— А обязательно было меня на улицу вытаскивать? — Егор огляделся по сторонам с явным недовольством и паранойей. Он всегда беспокоился о деталях и не любил лишнего риска.

— Да, слушай, обязательно! В подъезде, представь, услышит кто-нибудь, ему скажет, этому придурку! И всё, и жопа! — Дима резко махнул рукой, показывая, что риск был слишком велик, и его нервозность оправдана.

— Ну и чё будем делать? — Егор, несмотря на недовольство, уже был вовлечён в игру, и его мозг вовсю работал над планом. Деньги, даже краденые, были слишком серьёзной приманкой.

— Ну, как чё? Какой там этаж-то у него был? Я помню, стоял на пятом, он побежал... на четвёртый. Значит, скорее всего, там. И вот, когда я увидел, сразу позвонил тебе. Так вот...

Дима докурил сигарету, затоптал окурок и продолжил с лихорадочным блеском в глазах:

— Сегодня у нас четверг, завтра у нас пятница. Этот придурок Ковалёв, я думаю, перед выходными накачается, как пьянь последняя, и заснёт. Так вот, мы завтра заявимся к нему, найдём деньги и ими завладеем. Только дверь надо взломать.

— Ну, как вариант. Я найду, чем вскрыть, — Егор потёр подбородок, и в его глазах появился хитрый блеск жадности, скрытый за стёклами очков. Он был мозгом этой маленькой, нелепой операции, и уже просчитывал варианты. — Я возьму монтировку. Она лучше всего подходит для таких дилетантов, как он. Это будет быстро и грубо.

— Тогда завтра в это же время, — Дима протянул руку для рукопожатия. Его взгляд был полон решимости, но его рука слегка дрожала.

Парни разошлись, каждый в свою сторону, предвкушая успех дела, которое сулило им лёгкие деньги и выход из обыденности. Воздух вокруг них словно сгустился от их предвкушения скорого, мелкого, но отчаянного преступления дилетантов.

* * *

Оля доела борщ и, заплатив, покинула кафе. Её мысли были далеки от еды, перейдя в режим холодного анализа. Она направилась в парк, где собиралась встретиться с однокурсницей, Машей Ефимовой. Маша вела свой YouTube-канал «Ефимчик» и, как и Оля, была поклонницей творчества Игоря Радаева, ценя его за интеллектуальность, честность и способность облекать сложные жизненные истины в простые, понятные слова.

Встретившись, девушки сели на скамейку у фонтана, и Оля, не в силах держать всё в себе, выложила всё, что её так волновало.

— Маш, ты представляешь? Кирилл... он мне изменяет, — начала Оля, и её голос дрогнул, но затем выпрямился, словно она уже приняла решение, и ей осталось только его озвучить. — Прислал мне фотку с какой-то школьницей, дочерью бывшего чиновника Дудкина. Может, слышала, Алексей Барышников был такой. Она ещё так вычурно одета, вся в косметике, ужас просто.

— Серьёзно?! — глаза Маши расширились от удивления и возмущения. — Вот же скотина! И что ты собираешься делать? Ты не должна это прощать!

— Я не знаю... — Оля нахмурилась, глядя на отражение в воде. — Я ему написала, что вечером поговорим. Я боюсь, что я к нему слишком привыкла, а он это знает. Вот что самое страшное. Он использует мою привязанность, как оружие.

— Оль, послушай, — Маша положила руку ей на плечо и сочувственно сжала, — тебе этот козёл вообще нужен? Он тебя не уважает, не ценит, запрещает тебе смотреть то, что тебе нравится. Да он просто недоразумение, Оль. Он твой якорь.

— Но... я к нему привыкла... Мы два с половиной года вместе, — прошептала Оля, озвучивая свой главный страх — страх остаться одной и начать всё с нуля.

— А он к тебе привык? — Маша отвела взгляд, говоря жёсткую правду. — Он же тебя не ценит, Оль. Он тебя просто использует для самоутверждения, а сам трахается на стороне, вот сто процентов. Помнишь, как в обзоре фильма «Неидеальная любовь» Игорь говорил? Про то, что отношения должны быть равноправными, основанными на взаимном уважении и доверии?

— Да, помню... Он тогда ещё сказал, что... что если ты не чувствуешь этого в отношениях, то это не отношения, а сраное сожительство. Что лучше быть одному, чем вдвоём, если вы с партнёром вечно врозь.

— Вот именно! — воскликнула Маша. — И это, Оль, у вас. Неужели ты хочешь прожить всю жизнь, чтобы кто-то тебе указывал, что смотреть и с кем общаться? Ты достойна лучшего. Ты умная, красивая, ты — будущий лингвист! Не трать свои силы на чужой комплекс неполноценности.

— Что ж... Я, наверное, поговорю с ним и поставлю точку в этом сожительстве, — приняла решение Оля, и в её глазах впервые за день появился твёрдый, холодный блеск. — Спасибо, Маш. Ты мне очень помогла увидеть очевидное.

Девушки ещё немного поболтали о Радаеве и о том, как его обзоры помогли им посмотреть на многие вещи иначе, а затем разошлись, каждая в свою сторону.

— Кстати, Оль, — окликнула Прыгунову Маша, когда они уже расходились. — У меня есть один знакомый юрист из Казани, это в России, очень толковый. Я к нему обращалась, когда у меня проблемы с буллингом от преподавателя по фонетике на первом курсе были, и он разрулил всё за неделю. Он мне очень помог. Очень профессиональный, но с тёмным прошлым, как мне показалось, и невероятно проницательный. Если что, можешь ему позвонить. Я не помню, как его зовут, но у меня его номер есть. Во. Я его так и записала: «Юрист Казань».

— Ого, спасибо, Маш! — Оля с благодарностью посмотрела на подругу. — Я обязательно ему позвоню. Мне нужен совет, как правильно юридически оформить этот разрыв, чтобы он не преследовал меня.

— Да не за что, — улыбнулась Маша. — Главное, не падай духом. Ты сильная, ты справишься.

* * *

Наступил вечер пятницы. Июльское небо над Ипинбасом потемнело, лишь редкие звёзды мерцали сквозь городское зарево. Кирилл Ковалёв, видимо, подавленный перепиской с Олей ВКонтакте и неумолимым ощущением того, что что-то идёт не так, вернулся домой. Он знал, что Оля скоро пойдёт к нему, и предчувствовал скандал. Ему было страшно, и он решил заглушить этот страх.

В квартире номер сто четырнадцать было пусто и тихо. Кирилл сел на диван, откупорил бутылку дешёвого «Ипинбасского светлого», пахнущего солодом, и включил телевизор. На канале ЕРКБ шёл сериал «Гавайи 5.0». Кирилл очень любил этот сериал, да и другие сериалы о полиции, за ощущение порядка и неизбежности возмездия — того, чего он больше всего боялся в реальной жизни.

Не отрываясь от экрана и пытаясь заглушить неприятные мысли о ссоре с Олей и угрожающей «беседе», Ковалёв постепенно осушал бутылку пива глоток за глотком. Тяжёлая усталость, смешанная с алкоголем, незаметно накрыла его. Выхлебав всё пиво, Кирилл не заметил, как лёг на диван и, уронив пульт на пол, заснул глубоким, пьяным сном. Он храпел, как паровоз, напрочь забыв о своей «добыче» и о сейфе.

Тем временем на лестничной площадке четвёртого этажа дома уже встретились Дима и Егор. Их шаги были осторожными, почти бесшумными, несмотря на их возбуждение. Они прошли в небольшой «предбанник» и, найдя дверь сто четырнадцатой квартиры, прислушались. Из-за двери не доносилось ни звука, только слабый, монотонный гул телевизора, где кто-то вещал о торжестве закона.

Егор достал из рюкзака блестящую монтировку, и парни принялись орудовать, пытаясь взломать замок. Звук металла о металл едва слышно царапал тишину подъезда, прерываемый редким, напряжённым дыханием грабителей. Это было не профессиональное вскрытие, а грубый, отчаянный взлом дилетантов, который мог привлечь внимание.

Как только дверь с громким скрежетом открылась под натиском монтировки, Егор снял очки, положил их на полку для обуви, чтобы не мешали, схватил какую-то тонкую карточку, похожую на кредитную, и парни прошли в квартиру, не разуваясь, после чего пробрались в гостиную, где спал убаюкиваемый звуками сериала из телевизора Кирилл, который храпел, как паровоз, а затем осторожно прошли к небольшому красному сейфу, скрывавшемуся на стенке за диваном.

— Отлично... — ухмыльнулся Егор, помахивая карточкой, которую спрятал в карман.

— А карточка-то тебе зачем? — спросил Дима.

— Да там мои очки лежат, даун! — шикнул на него Егор, недовольный его тупостью, даже сейчас думающий о деталях. — Не хватало ещё, чтобы их нашли.

— Я не даун, я Дима! — обиженно пробурчал Дима, но тут же заткнулся, понимая серьёзность момента и ощущая, как нервы натягиваются.

— Стой на стрёме! — Егор достал из кармана отмычку.

Дима, пока Егор ковырял сейф отмычкой, стоял спокойно, но напряжение быстро накапливалось. Он вдруг начал переминаться с ноги на ногу, а на его лице появилась какая-то странная, мучительная гримаса.

— Ты чё пляшешь, как блоха на сковородке? — прошипел Егор, не отрываясь от работы, но поглядывая на Диму, который начал странно себя вести.

— Ссать хочу! — выдавил из себя покрасневший Дима. Это было унизительно и невыносимо. Его тело реагировало на стресс неконтролируемым образом.

— Потерпишь. Ты же не срать хочешь, а это повод для беспокойства посерьёзнее, — попытался успокоить друга Егор, но его голос был полон напряжения.

Крючков резко дёрнул дверцу сейфа, и та открылась с тихим, но торжествующим щелчком. Взору юных грабителей предстало удивительное зрелище. В сейфе лежало по меньшей мере двадцать пачек денег. Их глаза расширились от жадности и предвкушения, и на мгновение они забыли о страхе и о Кирилле.

— Ты только посмотри на это, парень... — удивлённо произнёс Егор, вытаскивая деньги из сейфа. Он рассовал все пачки по внутренним карманам куртки. — Это тебе не авторские отчисления за участие в записи альбома какого-нибудь. Это наш куш. Куш нашей свободы.

— Слушай, можно я поссать-то хоть схожу? — нетерпеливо спросил Дима, явно готовый помочиться на пол. Его ноги не слушались.

— Ты чё, даун? — Егор повернулся к другу. Его взгляд был полон презрения и раздражения. — Уходим сейчас же!

— Давай, пошли! Дверь закрывай! — Дима не стал ждать ответа, развернулся и рванул к выходу, его ноги заплетались. За ним, поспешно закрывая дверь и забирая очки, последовал Егор, чьи карманы оттягивало приятной тяжестью пачек.

Парни дошли до лифта. Егор нажал кнопку вызова, а когда лифт приехал, парни зашли в него.

Пока горе-грабители ехали, ничто как будто не предвещало беды. Вдруг Егор скривился и спросил:

— Чё мочой воняет? Ты, что ли, обоссался, придурок?!

— Ты ж мне поссать не дал сходить тогда! — выдавил из себя Дима, красный от стыда и конфуза. — Вот я и налил на пол. Прямо тут.

— Вечно от тебя одни проблемы… — укоряюще глянул на него Егор. — Хорошо хоть, что не в квартире нассал, а то бы нас вмиг спалили. Это хоть не в счёт.

— Ну блин… Извини, пожалуйста. Я нервничал.

— Ладно, проехали, — успокоил Егор Диму, понимая, что не стоит портить триумф, и что деньги важнее.

Парни вышли из лифта и, стараясь выглядеть как можно более небрежно, быстро скрылись за дверью подъезда, растворяясь в сумерках. Их смех, смешанный с запахом украденных денег и неловкого конфуза, разнёсся по ночной улице. А Кирилл продолжал спать, не ведая, что потерял не только девушку, но и деньги, которые могли стать его спасением. Его любимый сериал на экране продолжал вещать о неизбежности наказания, но Кирилл был слишком пьян, чтобы услышать это пророчество.

Всю следующую неделю с шестнадцатого по двадцать третье июля в Ипинбасе происходила такая череда событий, что по ней можно было снимать остросюжетный криминальный сериал, полный личных драм и политической интриги.

Оля сидела в своей комнате, погруженная в экран ноутбука. Она смотрела стрим Игоря Радаева по Castlevania 3: Dracula’s Curse, наслаждаясь его остроумными комментариями к хардкорному геймплею. Это был её личный, безопасный уголок, где она чувствовала себя частью интеллектуального, свободного сообщества. В наушниках был слышен лишь чистый, профессионально поставленный голос Игоря, комментирующий каждый прыжок и удар кнута.

В самый напряжённый момент прохождения уровня на экране появился донат на сумму семь тысяч российских рублей, что было эквивалентно 350 безбашмакских. Сообщение к нему было подписано именем Кирилл и было кратким и полным ярости: «Отвали от моей Оли, сука! Тебе пиздец! Это уже пятое предупреждение!».

Оля моментально узнала почерк Кирилла, эту смесь паранойи и показухи, и её лицо побледнело от стыда, смешанного с новой волной злой решимости. Как он посмел публично, перед всей аудиторией её кумира, выставить её объектом своей ревности и собственнического безумия? Это было окончательное, не подлежащее прощению, нарушение её личных границ и унижение её достоинства.

Затем она услышала голос Игоря, который засмеялся в микрофон, не обращая внимания на токсичный донат. Это был чистый, искренний смех, не задетый мерзостью.

— Оля, кто бы ты ни была, твой Кирилл — придурок, который ревнует свою девушку к стримеру и ютуберу! — сказал он с добродушной, но чёткой иронией, и Оля почувствовала, как её щёки горят. Но слова Игоря были наполнены такой иронией и юмором, таким спокойным, интеллектуальным превосходством, что гнев Оли начал сменяться торжествующим смехом. Она поняла, что жалкие потуги Кирилла никого не пугают, а лишь вызывают насмешку.

Игорь помолчал и добавил:

— Спасибо за донат, конечно, но тебе, дружочек, следовало бы к психиатру сходить, голову полечить. Мой канал — не площадка для выяснения отношений.

Когда Кирилл начал строчить оскорбления в чат, угрожая «набить ебало» и «засудить за домогательства к чужой девушке», Игорь сказал модератору Антону Гудилову:

— Тоха, блокируй дебила, это уже пятый стрим, когда этот дурачок подобное выкидывает! И это мало того, что на канал не подписан! Даже моя племянница шестилетняя щас ржёт, видя эти жалкие потуги!

Радаев от души расхохотался, и его зрители подхватили волну веселья в чате.

В этот момент, словно наваждение, в комнату ворвался Кирилл. Его лицо было багровым от злости, волосы растрёпаны, а глаза горели яростью, обидой и собственничеством. Он, видимо, примчался сразу после отправки доната, чтобы увидеть эффект и закрепить свою победу.

— Ты что, охренела?! Я тебе говорил, что ты моя, а ты над этим придурком смеёшься! — закричал он, срываясь на визг. — Я ему задонатил, чтобы он от тебя отстал! Чтобы знал своё место, понял, что ты — моя собственность!

Оля вскочила. В этот момент она увидела не своего парня, а мелкого, жалкого тирана. Ярость выплеснулась через край, сметая последние остатки страха и привязанности.

— Да пошёл ты на хуй, мудак ревнивый! Я не твоя собственность! — выкрикнула она и со всей силы залепила Кириллу пощёчину. Звук был громким, резким и эхом отдался в маленькой комнате, разорвав тишину, как выстрел.

Кирилл отшатнулся. Его глаза округлились не от боли, а от шока — Оля впервые дала ему отпор, да ещё физический.

— Ты охренела?! — прорычал он, поднимая руку, чтобы ударить в ответ. Оля толкнула его так, что он отлетел назад, споткнулся о стул и упал. Она, не тратя времени на разборки, рванула к двери и убежала.

— Между нами всё кончено! — кричала она, спускаясь по лестнице, не обращая внимания на соседей, которые, по-видимому, уже привыкли к скандалам. Кирилл пытался подняться оправдаться, крича вслед что-то о «неблагодарности», но Оля была неумолима.

— Я лучше погибну на войне или стану лесбиянкой, чем снова сойдусь с таким уродом! И если ты ещё раз приблизишься ко мне хоть на шаг или напишешь Игорю что-то подобное, я тебя убью, понял?! — крикнула она уже с улицы, вдыхая свободу. В её голосе звенела такая твёрдость, какой она сама от себя не ожидала.

Оля позвонила Маше Ефимовой и рассказала обо всём. Маша искренне радовалась за подругу.

— Молодец, Оля! Ты наконец-то его бросила! Ты достойна уважения! Ты разрезала этот гнилой канат! Мы с тобой! — сказала она, и в её голосе звучало такое облегчение, словно она сама сбросила с себя тяжёлый груз многолетней токсичности.

* * *

Кирилл, обнаружив пропажу своих денег, на которые хотел сводить Свету Барышникову, свою якобы девушку, на свидание или обед в любимое кафе, из сейфа за диваном в гостиной, почувствовал себя полностью опустошённым. Его ярость была холодной и беспомощной, а похмелье усиливало ощущение катастрофы. Было это так.

Кирилл проснулся после пьяного сна. Голова Ковалёва раскалывалась от похмелья, а в квартире царил сумбур — валялись подушки, опрокинутый стул, пустая бутылка. Он вспомнил о ссоре с Олей, о её пощёчине, но быстро вытеснил это воспоминание, переключившись на более насущную проблему: он обещал Свете устроить лучшее свидание в жизни, чтобы закрепить свою власть над ней. Деньги нужны были срочно, чтобы загладить вину за ссору с Олей, а также для самоутверждения перед Барышниковой.

Механически подойдя к сейфу, он вдруг заметил, что дверца немного приоткрыта. Он не знал, что это дело рук Димы и Егора, но заметил, что замок едва держался на петлях. Его сердце ёкнуло, провалилось куда-то вниз. Ковалёв дрожащими руками распахнул сейф.

В сейфе пустовало.

В горле студента встал ком, а по вискам застучала кровь. Это было не просто воровство, это было уничтожение его плана, его статуса, его будущей «власти». Он вспомнил, что хотел сводить Свету в «Зверский аппетит», в котором недавно была Оля. Сразу же он вспомнил и о ней, и о том, что она его бросила, но быстро выбросил эту мысль из головы.

«Не до неё сейчас... Как я теперь Свете посмотрю в глаза? Как я буду крутым? Как я буду жить?» — подумал он. Ярость сменилась бессилием. Он вышел на балкон и закурил дешёвую сигарету.

— Сука, найду — вам пиздец... — с ненавистью прошипел он в пустоту. Он простоял так несколько минут, сжимая в руке сигарету и чувствуя, как его мир рушится. Затем, решившись, Кирилл оделся и спустился на лифте вниз.

Внутри лифта он вдруг принюхался.

— Чё ссаньём воняет? Кто обоссался? Я, что ли? Да не, херня какая-то! Я под себя не ссу! — пробормотал он себе под нос, зная, что никогда бы не стал делать это в лифте. Это лишь добавило ему иррационального раздражения, переключив его гнев с себя на невидимого «грязного» виновника.

На лестничной площадке его окликнул друг, Миша Ломов.

— Кирилл! Ты чё тут? Курить вышел? — спросил Миша, который сам вернулся с тренировки и решил покурить. Кирилл, не обращая внимания на его слова, начал задыхаться от ярости. Он был готов разрыдаться, но взял себя в руки, пытаясь сохранить лицо.

— Миш, ты не видел тут никого? — спросил он, сдерживая дрожь.

— Видел... двоих. Один такой... с волосами враскоряку, в обоссанных штанах... Другой — кудрявый, в очках... Один в пиджаке, второй в куртке... Странные такие...

Кирилл замер. Он, казалось, знал этих двоих. Волосы враскоряку — Дима. Кудрявый в очках — Егор. Ощущение того, что его кто-то обманывает, ударило в него с новой силой. Он не стал ждать объяснений, резко развернулся и рванул к выходу.

— Спасибо, Миша! Я, кажется, знаю этих двоих! — крикнул он на ходу, оставив друга в полном недоумении.

Кирилл пошёл писать заявление в полицию. Его шаги были тяжёлыми, а взгляд — померкшим. Он чувствовал себя жертвой, но не видел, что сам был тираном.

Майор Амиран Руставели, большой усатый грузин с проницательным взглядом, сначала посмеялся над Кириллом, посчитав его слова о том, что у него украли деньги, бредом.

— Слушай, бичо, а такое бывает, что у студэнта-распиздяя дэнги крадут? Вай, какой кошмар, слушай! — спросил он по рации у сержанта Виталия Бокова, который сидел в соседнем кабинете.

— Не знаю, Амиран Вахтангович, — ответил растерянный Боков. — А что, случилось что-то?

— Да вот, пришёл тут ко мнэ гражданЫн и говорит, что у него дэнги украли! — произнёс, как для протокола, Руставели полным наигранного сочувствия голосом. — Какая сумма хоть, Кирилл Александрович? Тысяча? Полторы? А может быть, двЭ?

— Сто шестьдесят пять тысяч безбашмакских рублей, — ответил Кирилл дрожащим от унижения, ярости и ненависти к грабителям голосом. — Я на эти деньги... хотел своей девушке, Светлане Алексеевне Барышниковой, устроить лучшее свидание в её жизни.

— Вай, дарагой, шутЫть вздумал? Первое апреля-то уже прошло! — Руставели покачал головой, и в его глазах заиграли искорки. — Сто шестьдесят пять тысяч... На свидание? Это что же, ты для неё ресторан «Зверский аппетит» на целую неделю бронировал, да ещё с цыганами, конями, музыкой и медведем, чтобы она себя кАрАлевой почувствовала?

Кирилл окончательно вышел из себя. Его лицо побагровело.

— А вот это неважно! — закричал он на полицейского, нарушая субординацию. — Я тебе говорю, ЗАЯВЛЕНИЕ написать хочу! Ты, бля, Сталин недоделанный! Посмотрю я, как ты запоёшь, когда у ТЕБЯ кучу бабла спиздят!

Улыбка исчезла с лица майора-грузина, словно её стёрли ластиком. Его глаза сузились. Он достал из ящика стола чистый бланк и с лёгким стуком положил на стол перед Кириллом.

— Ладно тебе, дарагой, пиши! — его голос стал чуть жёстче, но сдобрен грузинской мягкостью. — Извини, если обидел. Присядь, пиши. Посмотрим, кто тут Сталин недоделанный, когда дело дойдёт до расследования…

Кирилл, всё ещё тяжело дыша от гнева и обиды, схватил ручку и начал выводить неровные, дрожащие буквы на бланке, чувствуя, как его собственные слова кажутся жалкими и беспомощными, а унижение — горьким привкусом во рту.

* * *

Иван Слепов, возвращаясь домой после каждой встречи со Светой Барышниковой, всё больше удивлялся её поведению. Постепенно удивление перешло в тихое раздражение, а третьей стадией стал совершенный ледяной гнев. Он, бывший криминальный гений, не мог позволить манипулировать собой шестнадцатилетней школьнице.

От соблазнения, поняв, что Ивана не продавить, что он не поддаётся на её чары и не собирается быть её личным «плохим парнем», дрянная девчонка перешла к откровенным издевательствам над бывшим преступником. Она постоянно подставляла ему подножки, толкала его в людных местах, звала в кино, а в ответ на отказ с наглой ухмылкой говорила, что напишет на него заявление в полицию за якобы сексуальное домогательство. Её наглое, вызывающее поведение было похоже на глупую манипуляцию, очередную провокацию, которая, однако, начала задевать Ивана за живое и выводить его из себя. Он видел в ней отчаянное желание быть замеченной, даже ценой саморазрушения. Он понимал, что её бунт — это крик о помощи, но его терпение было не безгранично, а внутренний «Джи-мэн» требовал действия.

Однажды, когда Слепову позвонили на мобильный телефон, он, не раздумывая, поднял трубку и привычно нажал кнопку ответа.

— Алло? — спокойно начал разговор Иван.

— Простите, а Светлану Барышникову можно услышать? — послышался тонкий, девичий голос на том конце провода, и Иван понял: это тот самый звонок, которого он, возможно, ждал.

— Нет тут никакой Светланы Барышниковой. С вами говорит дипломированный юридический консультант Иван Михайлович Слепов. А кто спрашивает? — голос Ивана был официален и холоден, но подчёркнуто вежлив.

— Ольга Прыгунова, девушка Кирилла Ковалёва, — ответил голос, и в этом имени прозвучала нотка, которая заставила Слепова на мгновение замереть, словно он услышал далёкий, но знакомый аккорд. Он не знал, почему, но почувствовал, что этот звонок не случаен, что он предвещает нечто большее. В воздухе, словно перед грозой, запахло надвигающейся бурей. Нити сплетались.

— Оленька, давайте поступим так, — произнёс Слепов, мгновенно принимая решение и входя в роль наставника. — С Барышниковой я разберусь лично, а право разобраться с вашим... бывшим парнем оставлю за вами. Я не являюсь экспертом по отношениям, но могу вам сказать только одно. Вам от этого Ковалёва нужно бежать, пока не стало поздно! Быстрее, чем от бешеной собаки.

— Почему же, Иван Михайлович? — спросила Оля полным недоумения голосом.

— Потому что в свете надвигающейся на республику бури вам, Оленька, нужно сместить фокус с человека, который вас не любит, на того, кем вы восхищаетесь, — пояснил Слепов. Его слова звучали пророчески, пронизанные той же энергией, что и голос «Джи-мэна» в его голове. — На того, кто станет для вас героем, наставником. Учителем и кумиром, если угодно. Ведь у каждого из нас есть своё предназначение в этой жизни, и порой мы его находим там, где меньше всего ожидаем.

Оля сидела в своей комнате, прижимая телефон к уху. Слова Слепова о том, что ей нужно «сместить фокус на того, кем она восхищается», резонировали в её душе. Она тут же вспомнила Игоря Радаева, его видео, его голос, его шутки, его принципы.

— Герой, наставник... — прошептала она, и в её сердце вспыхнула новая надежда. Она не знала, как именно ей это поможет, но интуитивно чувствовала, что это именно то, что ей нужно. Она улыбнулась. Её глаза, ещё недавно полные обиды и разочарования после недавнего расставания с Кириллом, теперь сияли верой и решимостью. Она поняла, что у неё теперь есть цель, и что она не одна в этой борьбе.

* * *

В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июля, когда Ипинбас спал, Слепов работал, погружённый в мир музыки в FL Studio. Звуки синтезатора и битов наполняли комнату, создавая сложную электронную симфонию, которая казалась отражением его собственного запутанного разума. Рядом тарахтел телевизор, поймавший частоту телеканала БТВ, и его синий свет слабо мерцал в полумраке.

— Здравствуйте, в эфире ночные новости, — вещала ведущая Татьяна Грушина. Её обычно спокойный голос звучал напряжённо и взволнованно. — Вчера президент республики Безбашмак Виктор Вениаминович Дудкин объявил в республике экстренное положение. По неподтвержденным данным, на президента готовится покушение…

Слепов замер. Его глаза, скрытые за тёмными очками, казалось, стали ещё острее. «Буря...» — пронеслось у него в голове. Тот самый менторский голос из его сна, пророчивший перемены, теперь звучал громче, чем когда-либо. Он чувствовал, как нити событий, которые казались ему ранее разрозненными — его приезд, замок, Света, звонок Оли — теперь начали сплетаться в единый, зловещий узел. Его предназначение, о котором он говорил Оле, казалось, начинало обретать свои реальные, осязаемые очертания.

— Это же мой шанс отомстить этой пыстыкэсы ичинбэ (ебанутой шлюхе) Барышниковой и её папашке-мошеннику! — обрадовался Иван, и на его лице появилась зловещая, но при этом странная улыбка. Глаза за тёмными линзами очков загорелись хищным огнём. Это был не просто хаос — это была возможность. Возможность навести свой порядок в жизни и этом городе, используя кризис.

Он тут же, не теряя ни секунды, набрал номер своего давнего друга, Андрея Александровича Захарова, администратора одного из антикафе Ипинбаса, в надвигающейся, как заявила Грушина по телевизору, освободительной операции взявшего на себя роль подполковника местных повстанцев.

— Нэптэк (привет), Андрюх. Это Ванёк Слепов. Ну, тот самый, юрисконсульт из Казани. Я здесь в командировке, двадцать восьмого улетаю обратно. Слушай, такое дело. Тут, судя по новостям, к вам российские добровольцы едут помогать. Командира новосибирского отряда на заметку возьми. Я видел его обзоры, он парень толковый, явный стратег. Не упусти его. И своим скажи в штабе, что помощь близко.

Завершив звонок, Слепов выключил телевизор, подхватил свою сумку с надписью TIGER и отправился к железнодорожному вокзалу «Ипинбас-Главный», навстречу своему предназначению и разворачивающейся в республике буре.

Как только Слепов добрался до привокзальной площади, его взору предстало абсолютно невероятное, почти сюрреалистическое зрелище. Площадь, обычно оживлённая и шумная, наполненная торговцами и пассажирами, теперь была наполнена невероятным хаосом и предчувствием беды. Серый, тяжёлый воздух Ипинбаса сгустился от запаха горелого мусора, тревоги и адреналина.

По площади, словно муравьи в растревоженном муравейнике, туда-сюда сновали люди, лица которых были искажены гневом и тревогой. В их руках мелькали плакаты, на которых было аляповато, почти карикатурно нарисовано лицо рыжего вихрастого парнишки лет четырнадцати, того самого Лёшки Чеснокова, о котором с огромной нескрываемой тревогой говорили по телевизору. Его лицо было грубо, яростно перечёркнуто красным маркером, а под ним красовались самые разные надписи — от простых призывов изгнать узурпатора из республики до откровенно нецензурных, яростных высказываний, изобличающих малолетнего самозванца, и ругательств, которые не стали бы печатать ни в одной журналистской статье. Воздух дрожал от криков, свиста и гула толпы, сливавшихся в единый, угрожающий рёв.

— Ох, ни хре... — начал Слепов, поражённый масштабом и организацией ситуации. Его глаза, скрытые стёклами тёмных очков, казалось, впитывали каждую деталь происходящего безумия, анализируя слабые места обороны и потенциальные точки для удара.

Он огляделся вокруг, как бы впитывая атмосферу, и увидел десяток спецназовцев, одетых в тяжёлые бронежилеты и сжимавших в руках автоматы. Их лица были напряжены, а пальцы лежали на спусковых крючках автоматов, словно ожидая команды. Они нервно наблюдали за толпой, готовые к любому повороту событий, но уже понимали, что проигрывают численностью и решимостью.

Повсюду большими, неровными горами были навалены огромные семикилограммовые мешки с чем-то вязким и сыпучим, похожим на песок или цемент, образуя некое подобие баррикад, как в военных кинофильмах. Молодые парни и зрелые мужчины с горящими глазами лезли на эти импровизированные укрепления. Их яростные крики сливались в единый, грозный рёв, полный решимости.

— ...на ж себе! — закончил фразу Иван. Его поразила не только сама ситуация, но и скорость, с которой она развивалась, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки, и то, как легко манипулировать толпой, и он понял, что настало его время. В этом хаосе он видел свою возможность, своё предназначение.

Вдруг он услышал знакомый, чуть искажённый, но узнаваемый голос по громкоговорителю на радиовышке, располагавшейся неподалёку.

— Вниманию граждан республики Безбашмак! — вещал голос, который Слепов сразу же узнал. — Говорит ваш друг, обзорщик Игорь Радаев, известный по шоу «Русский Видеоигровой Задрот»! Мы с моими друзьями уже на подходе и готовы вас спасать. Нам тоже не нравится текущее положение дел, и мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы республика могла жить спокойно. Не ссыте, бойцы! Мы уже идём!

Услышав обращение, Слепов почувствовал какое-то странное, почти зловещее удовлетворение. Он нашёл своего героя и теперь должен был стать его невидимым наставником. Он быстро прошёл в здание вокзала, поднялся в полупустой зал ожидания на втором этаже, достал из сумки чёрный маркер и, словно опытный стратег, оставил им крестики в нескольких местах на стенах и полу, как будто указывая, куда Радаеву кидать мины или гранаты и где устроить возможную ловушку или засаду. Он рисовал план атаки на ходу, используя инстинкт и свою прошлую, тёмную, но эффективную логику.

— Чесноков, чептэк бэс! (Чесноков, иди на хуй!) — скандировала толпа на улице. Крики сотен тысяч человек становились всё громче.

Заметив дыру в стене, о которой он слышал от своего «Джи-мэна», Слепов легонько колупнул штукатурку. Его охватило какое-то странное, почти мистическое предчувствие. Он снова, как будто наваждение, услышал в своей голове не желавший его оставлять занудный менторский голос:

— Здесь, в этом месте, наш герой спасёт свою «боевую принцессу». Глупость её похитителей просто не знает границ! Они не знают, что сами себе подписали смертный приговор и что их глупость и нерасторопность приведёт героя к ней и даст ему карт-бланш на то, чтобы сравнять их всех с землёй в кратчайшие сроки.

— Да помолчи ты, блин, хоть пару часов, заебал. Суфлёр хренов. Ты как будто сериал мне спойлеришь, — засмеялся в тон своему внутреннему ментору Иван. — Хотя концовка представления и так уже известна заранее, но этот сценарий мне определённо нравится.

Он тут же достал телефон, нашёл переписку в Telegram с Игорем Радаевым, чьи обзоры он иногда смотрел в Казани, находя в них и их авторе что-то близкое его творческой, оригинальной натуре, и начал быстро, почти не глядя на клавиатуру телефона, набирать обзорщику сообщение:

«Доброе утро, товарищ Радаев. На всякий случай высылаю координаты важного стратегического объекта номер один. Плюс располагаю информацией о том, из чьего кармана может финансироваться узурпация власти малолетним тиктокером. Этот человек люто ненавидит обзорщиков и вообще творческих людей, считая их «низшей расой», людьми, которые не заслуживают ни уважения, ни признания. Если тебе вдруг о чём-то говорит имя Кирилл Ковалёв, в первый день на одном из транзитных путей тебе встретится человек, который пострадал от его действий. Человеку может понадобиться твоя помощь и обучение. А также тебе, как храброму рыцарю, предстоит спасти белокурую боевую принцессу, которая в этой безумной операции станет твоим ключевым союзником. Я уже связался с известным тебе Андреем Захаровым, проинформировал о прибытии твоего отряда. Бойцам передавай от меня персональный привет. И не бойся брать от войны уроки. Она тебя научит отделять, так сказать, изюм от винограда, добро от говна. Я уверен, ты знаешь, что делать. Безбашмак ыктыс! (Слава Безбашмаку!)».

Отправив сообщение, Слепов убрал телефон в карман брюк. На его лице играла довольная, почти хищная улыбка. Он чувствовал себя кукловодом, направляющим ход надвигающейся войны, а его «предназначение» наконец обрело смысл, пусть и жестокий, но весьма притягательный. Он впервые, как опытный кукловод, дёргал за ниточки, расставлял фигуры на доске, как профессиональный шахматист, и ему это начинало нравиться. Он был готов к игре.

Как только Иван вышел из здания вокзала, стараясь смешаться с толпой, которая, несмотря на тревожные новости, всё ещё суетилась на площади, и побрёл к станции метро Восточная, его окликнули резким, властным голосом:

— Стоять, сука! Стрелять буду!

Он обернулся и увидел двух спецназовцев с автоматами. Не раздумывая, Слепов бросился бежать. Его адреналин подскочил, приветствуя опасность. Спецназовцы, как по наитию, рванули за ним. Их тяжёлые форменные сапоги гулко стучали по асфальту. Звук преследования эхом отдавался у Слепова в ушах, и он чувствовал прилив адреналина от опасной игры.

Как только Иван увидел первый попавшийся переулок, он свернул туда, используя свою интуицию и знание городских лабиринтов, которые он приобрёл в прошлой жизни. Спецназовцы ничего не заметили.

— Куда делся этот придурок в очках?! Чесноков нас убьёт, если узнает, что на территорию проник посторонний! — захрипел первый спецназовец, тяжело дыша.

— А зачем мы вообще за ним погнались? — спросил второй полным недоумения голосом. — Он же просто шёл. Мало ли кто тут ходит... Может, это вообще турист какой-нибудь, не знаю.

— Ладно, насрать. Пошли покурим, — махнул рукой первый, сплюнув на землю.

Оба спецназовца, нахмурившись и переругиваясь, побрели куда-то в сторону, оставляя переулок в тишине. Иван исчез, как призрак, оставив после себя лишь замешательство и след из стратегических подсказок.

* * *

В это же время в своей квартире двадцатилетняя Маша Ефимова услышала первое обращение Игоря Радаева, поклонницей которого она была, по радио. Её сердце затрепетало, а в голове пронеслись образы, полные героики и романтики.

«Это же мой любимый Игорёк! Мой герой!» — пронеслось у неё в голове. Она тут же представила себя в его сильных объятиях, почувствовала тепло его рук, словно все её фантазии о нём внезапно стали реальными. Это ощущение наполнило её невероятной решимостью и жаждой действия.

Маша, не теряя ни секунды, схватила рюкзак, быстро накинула куртку. Она набрала номер отца, Андрея Павловича, бывшего преподавателя в ИГУ.

— Пап, привет! Я ухожу! Я иду помогать нашим повстанцам! — выпалила она.

— Ты с ума сошла, Маша?! Там же опасно! — послышался встревоженный голос отца.

— Я чувствую, что меня ждёт что-то хорошее! Это моё предназначение, пап! Не волнуйся! — затараторила Маша, сжигая все мосты и не давая родителям шанса её остановить.

Её слова услышала и мать, Антонина Васильевна.

— Ох, Господи! Моя девочка! Вернись! — заголосила она, но Маша уже сбросила звонок и выбежала из квартиры, не слушая её причитаний.

На улице Куликова, когда Маша бежала, освещенная редкими фонарями, раздался оглушительный грохот. Супермаркет «Семёрочка», находившийся в доме номер шестнадцать, внезапно обрушился, подняв в воздух облако пыли и обломков. Маша, ходившая дополнительно на военную кафедру, инстинктивно пригнулась, но обломки здания, словно град, обрушились на неё.

— ППУ-1721, «тридцатьвосьмушкой» ебанули... Вот уроды! Доберусь я до них, расхерачу эти все ППУшки! — пробормотала она, определив, что это был снаряд противопехотной установки, прежде чем тьма поглотила её. Даже в момент обрушения её военные знания сработали автоматически.

Очнулась она от резкой боли и мужских голосов, которые звучали над ней:

— Чептэк тын маман... (Ёб твою мать...) Ребята, тут девушка!

— Пиздец, она совсем ослабла! Грёбаные противопехотки! Я ебу просто! Откуда у дегенератов тиктокерских доступ к такому оружию?!

— Так, ребят, чё делаем с девчонкой: сначала к Гале Носовой в лазарет, потом в палатку ротную!

— Ебать её, конечно, покоцало... Они в Луну въебались, что ли — из ППУ стрелять по гражданским объектам?!

Машу, обездвиженную и слабую, осторожно несли. Повстанцы, шедшие рядом, ругались, обсуждая ситуацию:

— Этот малолетний ублюдок Чесноков думает, что он Бог! Пусть попробует против русских добровольцев пойти!

— Ага, я слышал, они уже на подходе. Говорят, что их командир — парень толковый. Уж он-то наведет тут порядок!

В этот момент по радиосвязи понеслось второе сообщение Игоря Радаева, раздававшего инструкции:

— Внимание всем! Освободительная операция, как наш акт спасения называют по телевидению, по моим предварительным подсчётам, завершится как минимум за три дня! Мы уверены в своих силах! Медикам: обеспечьте всем пострадавшим первую помощь, не жалейте сил! Командирам: соблюдайте инструкции Слепова, он наш главный стратег! Штабу: не паниковать, мы контролируем ситуацию!

Машу доставили в лазарет, где Галя Носова, полевая медсестра с суровым, но заботливым лицом, быстро обработала ее раны и наложила повязки.

Вскоре в палатку, в которую отнесли блондинку, вошла высокая двадцатитрехлетняя девушка в форме с золотой генеральской звездой на нашивке с именем «Козлова В.В.».

— Ефимова? Очнулась? — спросила она низким, командным голосом. — Козлова Валерия Витальевна, можно просто Лера. Генерал повстанческого отряда БЗН.

Маша слабо кивнула. Лера передала ей чистую форменную рубашку цвета хаки. Маша, хоть и с трудом, надела ее. Лера, заметив ее неуклюжесть, помогла, после чего прикрепила на грудь Маши нашивку с четырьмя лычками и именем «Ефимова М.А.».

— Тебя вытащили из-под завалов на Куликова Андрей и Антон Пулемётовы, майоры Вооружённых сил республики Безбашмак, — продолжила Лера. — Твоя храбрость и знание военного дела, которое ты показала на военке, впечатлили. В отчёте они расписали, как ты оперативно определила тип оружия, которым был произведён выстрел, и как грамотно оценила степень опасности. Ты пойдешь к нам в первую роту. С подачи нашего подполковника Захарова, который передал твой отчет генералу Ступникову, тебя назначают майором. Ты будешь нашим новым командиром.

— Ох, ни хрена ж себе... — только и смогла выговорить поражённая Маша. Её мечта о героике начала сбываться с головокружительной скоростью. — Спасибо…

Лера улыбнулась.

— Кстати, твой «любимец», командир новосибирского отряда добровольцев... я тоже смотрю его обзоры. Я курила и слышала, как он говорит по радио. Он не просто болтун, он — настоящий стратег. Готовься, майор Ефимова. Большая игра начинается.

— А почему... почему вообще всё это началось? — спросила Маша, глядя на Леру. — Неужели всё из-за этого тиктокера?

— Ебучий малолетний тиктокер решил в диктатора поиграть просто, — ответила Лера более жёсткой интонацией. — Он и его приспешники запустили в СМИ такую пропаганду, что уши вянут. Говорят, что президент Дудкин — марионетка России, что он продал республику иноземцам, а они сами — настоящие спасители, которые принесут нам свободу и процветание. Полный бред. Но люди, которым не хватает мозгов, ведутся на это.

— Понятно... — Маша глубоко вздохнула. Теперь она понимала, что эта война — не просто случайность, а результат чьей-то больной фантазии и жажды власти.

* * *

В центральном штабе в Солдатском районе Ипинбаса происходило совещание, в котором принимали участие подполковник Вооруженных сил Безбашмака Андрей Захаров, полковник Рамиль Равилевич Сектымбаев и секретарша полковника Наиля Файзуллина. Воздух был наэлектризован напряжением и надеждой.

— Товарищ полковник, наш казанский связной, мой давний знакомый, юридический консультант Иван Михайлович Слепов, передаёт мне весьма любопытную, на мой взгляд, информацию, — начал Захаров. — Он только что был на вокзале. Подтверждает прибытие российских добровольцев. Рекомендует взять на заметку их командира, которого очень хвалит. А также говорит о том, что необходимо мобилизовать силы как можно быстрее, чтобы ускорить подавление бунта узурпатора и его банды.

— Это замечательные новости, Андрей Александрович, — улыбнулся Сектымбаев с решительным взглядом. — Как раз вовремя. Мы получили от наших агентов информацию о том, что этот четырнадцатилетний выскочка Чесноков собирает подкрепление. Кажется, он всерьёз решил, что сможет противостоять регулярной армии республики. Наиля Маратовна, будьте готовы, а затем, как только поступит сигнал по радиосвязи, немедленно рассылайте приказ о полной мобилизации наших резервистов.

Наиля кивнула, делая пометки в блокноте. Её ручка быстро и легко скользила по бумаге, при этом её лицо было сосредоточено.

— А что насчет личности, которая финансирует весь этот балаган, товарищ полковник? — спросил Захаров, нахмурившись. Взгляд подполковника стал жёстче, словно он увидел перед собой врага. — Слепов в переписке и телефонном разговоре упомянул мне некого Алексея Дмитриевича Барышникова. Фамилия этого человека почему-то кажется мне подозрительно знакомой.

— Да, — Сектымбаев кивнул. Его взгляд стал жёстче. — Мы уже давно ведём за ним наблюдение. Этот Барышников — бывший чиновник президента Дудкина, после ухода с должности открывший интернет-магазин, где обманывал людей, продавая им хлеб вместо игровых приставок. Его ненависть к блогерам, которые разоблачали его схемы, вполне могла перерасти в нечто большее. Например, в желание отомстить всему миру или дестабилизировать власть в республике.

— Барышникова Иван обещал взять на себя, — продолжил отчёт Захаров полным уверенности в словах Слепова голосом. — Да и его распутную дочь, Свету, про которую ходят не самые лучшие легенды, тоже. Она, по слухам, наделала тут грязи. Занимается непристойностями, тратит деньги с отцовской кредитки на всякую ерунду, шляется по барам, ресторанам, соблазняет глупых, наивных парней, деньги с них стрясает до последнего рубля, гадости всякие делает. Слепов говорит, что разберётся с ней по-своему. Что бы он ни задумал, я целиком и полностью на его стороне, ведь ублюдки и шлюхи должны получать наказание, соразмерное их проступкам, вплоть до военного трибунала, даже если они гражданские.

Полковник Сектымбаев задумчиво кивнул, постукивая пальцем по столу. Хаос, охвативший Ипинбас, похоже, только начинал набирать обороты, словно вихрь, затягивающий всех в свою воронку. И в этом хаосе, как всегда, находились те, кто был готов дёргать за ниточки из тени, преследуя свои собственные, грязные и мерзкие цели, а также используя чужие амбиции и слабости.

* * *

Оля Прыгунова, увидевшая по телевизору репортаж о чрезвычайном положении, не стала медлить ни секунды. Её сердце внезапно гулко забилось от ужаса и решимости, словно большой военный барабан.

Она, не предупредив ни папу, преподавателя военной кафедры в Государственном университете культуры имени Антона Пулемётова, Василия Борисовича, ни маму, менеджера по работе с клиентами в ипинбасском филиале Безбашмакбанка Наталью Сергеевну, собрала в рюкзак, с которым ходила на занятия в университете, телефон, несколько беляшей, бутылку «Лучистой колы» с ванильным вкусом и термос с холодным чаем и выскользнула из квартиры под покровом ночи, словно невидимка, спеша навстречу своей судьбе. Её сердце колотилось от волнения и страха, а в голове настойчиво стучало предчувствие чего-то необратимого, но она знала, что не может оставаться в стороне. Её больше не держал Кирилл.

В одну из высоток на проспекте Митина, мимо которой проходила Прыгунова, спеша к центру города, с оглушительным грохотом шарахнуло нечто похожее на снаряд.

Грохот взрыва разорвал воздух, заставив землю содрогнуться. Стёкла домов задребезжали.

Оля было рванулась с места, пытаясь укрыться, но не успела. Взрывная волна отбросила её на землю, а на неё саму, словно лавина, подняв стену пыли и обломков, с грохотом обрушились куски бетона от здания, в которое попал снаряд, погрузив девушку во тьму.

Очнулась она уже в палатке. Голова Оли гудела, тело ломило от нестерпимой боли, в ушах стоял звон, но, к счастью, она была жива. Воздух в палатке пах медицинским спиртом и пылью. На брезентовой стене палатки висел какой-то узорчатый шеврон, незнакомый, но почему-то внушающий доверие и чувство принадлежности, словно символ защиты, знак её новой жизни. Обстановка казалась Прыгуновой незнакомой, но по какой-то причине очень спокойной, как будто она попала в безопасное место.

К Оле, лежащей на койке, подошёл молодой смуглый парень лет двадцати в потрёпанной форменной рубашке цвета хаки с двумя лычками на нашивке. Его лицо было усталым, а взгляд — добрым и сочувствующим.

— Доброе утро, — произнёс парень усталым, но добрым голосом. — Я ефрейтор второй роты специального отряда «Борцы за независимость» Лисовец Павел Андреевич. А ты?

— Ольга Прыгунова, — представилась Оля слабым голосом, однако не выказала ни малейшего испуга перед молодым человеком, несмотря на его несколько официальное обращение к ней. Её взгляд был ясен и решителен, в нём читалась готовность бороться.

— Сейчас представишься ещё раз, только по форме, — улыбнулся Лисовец. — Сейчас позову Олега Пяткина, старшину нашего, познакомитесь, и он тебе рубашку выдаст. Нашивку тебе персональную, с твоим именем и лычкой, сделаем. Будешь нашим новым рекрутом, точнее, рядовым. Что ж, добро пожаловать в наш, так сказать, повстанческий отряд, Оля. БЗН для тебя станет второй семьёй, и ты будешь ходить с нами под нашим общим шевроном. Олег расскажет тебе больше об отряде, цели его организации и о том, с чем предстоит столкнуться на этой безумной войне.

Оля кивнула, чувствуя, как внутри неё, несмотря на боль и страх, зарождается новое, неведомое чувство — чувство принадлежности, братства и общей цели. Буря, о которой говорил Слепов, началась, и она оказалась в самом её эпицентре, готовая столкнуться с ней лицом к лицу, словно её привело туда её предназначение, написанное невидимыми чернилами. Она больше не была одна. Она была частью чего-то большего, чем просто война или освободительная операция. У неё была команда, готовая сражаться.

Андрей и Антон Пулемётовы, два брата-близнеца, внешне похожие как две капли воды, но совершенно разные по натуре — Андрей был более строгим тактиком и приверженцем уставов, Антон — азартным стратегом-импровизатором и любителем шоу, — сидели в курилке. Воздух был тяжёлым от дыма и нарастающей тревоги, а в штабной каптёрке за стенкой надрывно работал телевизор. Мысли братьев были лишь о том, что скоро должно прибыть спасение извне, и об этом спасении говорила вся республика.

— ...силы, верные президенту Дудкину, формируют добровольческие отряды. Только что стало известно, что отряд под командованием подполковника Захарова отбил атаку национальной гвардии, перешедшей на сторону Чеснокова, в Новых Башмаках. Повстанцы готовятся взять столицу в кольцо… — голос ведущей Татьяны Грушиной звучал натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Вот это Саныч молодец! — удовлетворённо щёлкнул языком Андрей, выпустив колечко дыма, которое медленно растворилось в воздухе. Он гордился своим товарищем и его решительными действиями. — Сразу видно, настоящий подполковник! Не то что всякие там Чесноковы, Пиздюковы и иже с ними!

— А ты что хотел, Андрюх? — усмехнулся Антон, смахивая с нашивки с четырьмя майорскими лычками на форменной рубашке волосинку. — Он мужик правильный, знает, что и как делать. Не то что некоторые… Пиздюки, блин, которые ни хрена не понимают в политике и лезут со своими глупостями и детскими играми во взрослые дела. Они думают, что жизнь — это очередной бездарный ролик в ТикТоке, а не грязная, кровавая работа.

В курилку, прерывая разговор братьев, словно тень, заглянула Наиля Файзуллина, секретарша полковника. Её лицо было бледным, а глаза — полны тревоги, которая, казалось, передавалась всем вокруг, усиливая нервозность обстановки.

— Андрей Афанасьевич, можно вас в тридцать пятый кабинет? Солдаты БЗН ожидают вас для ликбеза, — произнесла она тихим, настойчивым голосом. — А вас, Антон Афанасьевич, хочет видеть полковник.

Андрей приподнялся, затушил сигарету об стол, кинул её в пепельницу, кивнул брату и, не говоря ни слова, тяжёлым шагом вышел из курилки, готовый выполнять свой долг. В голове у него уже формировался план лекции о дисциплине и тактическом мышлении.

— Что нужно Рамилю Равилевичу, Наиля? — поинтересовался Антон, внимательно глядя Файзуллиной в глаза. Его природное любопытство и азарт уже разжигали интерес.

— У него появилась информация о том, что скоро на помощь прибудут добровольцы из России, — отрапортовала Наиля слегка дрожащим от волнения голосом. — Во главе всего отряд «РВИЗ-2021» из Новосибирска.

Антон поднял брови, и его глаза блеснули живым интересом. Он знал, что значит это сокращение. «Русский Видеоигровой Задрот». Он сам иногда смотрел обзоры известного ему сибирского блогера, Игоря Радаева, из этой серии и находил их удивительно точными и остроумными, а также полными того самого огня и безбашенного драйва, которого им с Андреем так не хватало в реальной жизни.

— О, отряд, во главе которого мой друг? — удивился Пулемётов-младший с предвкушающей улыбкой. — А о составе отряда ничего не известно? Я уверен, с подходом, как у командира этого отряда, война превратится в очередной огненный стрим. Или в контент, достойный большого, эпичного ролика на YouTube, который однозначно наберёт миллионы просмотров. Этот парень умеет делать шоу из всего, даже из апокалипсиса и войны.

* * *

Андрей Пулемётов вошёл в тридцать пятый кабинет. В помещении стоял гул голосов, смешанный с запахом пота и дешёвых сигарет. За партами сидели бойцы всех четырёх рот БЗН — молодые, напряжённые, их глаза были полны смеси страха и решимости. Он подошёл к большой исписанной доске и, взяв синий маркер, объявил своим преподавательским тоном, отточенным за несколько лет:

— Доброе утро, бойцы. Меня к вам направила работница секретариата полковника Сектымбаева, Наиля Маратовна Файзуллина. Меня зовут Андрей Афанасьевич Пулемётов, я, как и мой брат Антон, майор первого ранга вооружённых сил нашей с вами родной республики, и я буду выполнять роль вашего инструктора по тактике и стратегии на ближайшее время. Сейчас я хочу донести до вас несколько важных моментов, от которых будет зависеть не только успех нашей операции, но и ваши жизни.

Он обвёл взглядом лица бойцов — молодые, решительные, но в глазах многих читалась растерянность. Андрей понимал, что перед ним сидят простые парни и девушки, которые взяли в руки оружие впервые в жизни, и поэтому внутренне поставил перед собой задачу не просто обучить этих ребят, а вдохновить, зажечь в них огонь.

В первом ряду сидели Маша и Оля, обе внимательно слушали. Оля, недавно ставшая рядовой, чувствовала, как слова Пулемётова отзываются в ней. Она думала о том, как смешно и одновременно страшно это всё. Ещё вчера она плакала из-за глупого Кирилла, а сегодня сидит в военной палатке, готовая сражаться с каким-то малолетним идиотом-тиктокeром. Она вспомнила слова Слепова по телефону о предназначении и улыбнулась. Она чувствовала, что это её шанс, её новый путь. Путь, где нет места собственничеству и ревности.

Маша, в отличие от подруги, думала о другом. Она была одержима одной мыслью — когда же появится Игорь? Она представляла, как они встретятся, как он похвалит её за храбрость и назначит своей правой рукой. Но тут же в голову закралось сомнение. Она вспомнила о Даше Потаповой, которую часто видела на его стримах.

«А вдруг она его девушка? Что, если они вместе приедут? Я же не смогу...» — эта мысль была тяжёлой и неприятной. Ненависть Маши к тиктокерам и всему, что они олицетворяли — пустоту, бессмысленность, — была глубокой и искренней, как и её любовь к Радаеву и его контенту. Он был для неё воплощением настоящего творчества, в отличие от фастфуда, которым кормила людей тикток-шваль.

— Первое, что вы должны запомнить: страх — это нормально, — голос Пулемётова стал мягче, но не менее уверенным. — Бояться — значит быть живым. Но паника — это наш главный враг. Паника убивает быстрее любой пули. Мы будем учиться контролировать страх, превращать его в адреналин, ярость, холодный расчёт и, конечно же, силу, куда ж без неё.

Он начал рисовать на доске схемы. Его маркер скрипел, оставляя чёткие линии.

— Второе — это координация. Мы — не стадо, мы — отряд. Вы должны чувствовать плечо товарища, прикрывать друг друга, действовать как единый организм. Забудьте слово «я», есть только «мы». Каждый из вас — это часть большой машины, и, если хотя бы одна шестерёнка в механизме этой машины сломается, вся машина встанет. Помните это, когда будете смотреть в глаза смерти, солдаты.

Взгляд Пулемётова-младшего стал жёстче. Он посмотрел в глаза каждому, как будто заглядывал прямо в душу.

— И третье, самое важное. Мы здесь не для того, чтобы умирать. Мы здесь для того, чтобы побеждать. Чтобы эти ублюдки, которые возомнили себя правителями, пожалели о том дне, когда родились на этот коррумпированный до мозга костей, и так уже полный грязи и дерьма до краёв свет. Мы будем действовать быстро, жёстко и эффективно. Я научу вас всему, что знаю сам. А знаю я, поверьте, не мало. Я научу вас не только стрелять, но и думать. Думать, как враг, чтобы опережать его на два шага.

Он отложил маркер и, подойдя ближе к бойцам, продолжил чуть тише, но более проникновенно:

— Запомните, ребята, мы сражаемся за свой дом, за своих близких, за будущее этой республики. И мы не имеем права проиграть. Ведь поражение будет равносильно предательству Родины, коей и является для нас республика Безбашмак. Вопросы?

В кабинете повисла тишина, но это была уже не тишина растерянности, а тишина сосредоточенности. В глазах бойцов загорелся огонь. Они были готовы учиться. Они были готовы сражаться.

Андрей улыбнулся. Он знал, что из этих ребят получатся настоящие бойцы. И он был готов сделать для этого всё возможное.

* * *

После инструктажа Маша сидела на койке, всё ещё погружённая в свои мысли. Внезапно в палатку вошла Лера Козлова.

— Привет, майор Ефимова, — с улыбкой произнесла она, присаживаясь рядом. — Ты чего такая задумчивая? Всё еще переживаешь из-за того, что на тебя обломки упали?

— Нет, что ты, Лер... — ответила Маша, отводя взгляд. — Просто... у меня вопрос. У Игоря Радаева случайно нет девушки? Просто я видела какую-то девушку, её зовут Даша, она часто светилась на его стримах.

Лера рассмеялась, глядя на смущение Ефимовой.

— Забудь про неё, Ефимова, — уверенно, твёрдо и спокойно произнесла она. — Она сама вынесет себя, как мусор. Я уверена.

— Почему ты так думаешь? — Маша удивлённо подняла глаза.

— Потому что я знаю Игоря, — Лера похлопала Машу по плечу. — Он мне сам однажды говорил, что до отношений с ним её половина Новосибирска перетрахала. Он знает, что она ему изменяет. Он терпит, потому что любит её, а точнее, был влюблен, как маленький наивный мальчик. Он будет плакать, если узнает об этом, я уверена. Но он сам её и бросит. Наш командир не терпит предательства. Он настоящий геймер, и в реальной жизни он такой же: если враг тебе изменил, его надо уничтожить. А если предала женщина, значит, она просто не достойна быть рядом с ним. У него с этой Дашей всё равно рано или поздно будут проблемы. Она сто процентов ему изменит, и это выведет его из себя. Вот увидишь, он станет к тебе ближе, а про неё забудет. Она ему не нужна, поверь мне. Ему нужна настоящая, верная девушка.

Маша почувствовала, как её сердце забилось сильнее. Слова Леры были так убедительны, что Маша почувствовала облегчение и прилив надежды. Её глаза засияли, а на лице появилась решительная улыбка.

— Спасибо, Валерия Витальевна, — прошептала она. — Вы, кажется, знаете всё наперёд.

— Просто я вижу людей насквозь, — ответила Лера. — А теперь иди отдохни, завтра тебя ждёт тяжёлый день.

Маша кивнула и легла, но уснуть она уже не могла. Ей казалось, что её мечта вот-вот сбудется, а судьба сводит её с человеком, которого она давно считала своим героем, и что предательство другого человека расчистит ей путь.

* * *

Антон Пулемётов зашёл в кабинет Сектымбаева. В помещении пахло кофе и бумагой. Полковник сидел за столом, его лицо было уставшим, но в глазах читалась какая-то невероятная, несгибаемая решимость.

— Антон Афанасьевич, присаживайтесь, — Сектымбаев указал на стоящий у стены стул. — У меня для вас новости, которые, я думаю, вас заинтересуют.

Антон сел. Его поза была напряжённой, но он был готов к любому повороту событий.

— Я слушаю, товарищ полковник.

— Как вы уже знаете, к нам направляется отряд добровольцев из России. Во главе его — наверняка известный вам Игорь Радаев, — Сектымбаев внимательно посмотрел на Антона. — Я знаю, что вы знакомы с его творчеством. Наш казанский связной, Иван Слепов, рекомендует его как отличного стратега. Ему может понадобиться поддержка. Нужно направить к северным подступам Ипинбаса по меньшей мере четыре отряда стрелков по четыре человека. Я хочу, чтобы вы возглавили их.

Антон кивнул, и его губы растянулись в предвкушающей улыбке.

— Отлично. Я готов. Игорь — парень с огоньком, с ним скучно не будет. Он умеет находить нестандартные решения, как настоящий геймер и, если угодно, стратег, как вы упомянули. Этот парень превратит войну в артхаусный боевик, и я хочу быть в первых рядах зрителей этого действа.

— Именно поэтому я и выбрал вас, Антон Афанасьевич, — Сектымбаев кивнул. — Вы с ним на одной волне. Ваша задача — обеспечить ему прикрытие, поддержку и, при необходимости, взять на себя командование частью операции, если того потребует ситуация. Вы должны стать его глазами и ушами на земле, пока он ведёт свою «игру».

— Понял, товарищ полковник, — кивнул Антон, и его глаза загорелись нескрываемым азартом. — Мы с Андреем и бойцами устроим этой шушере тиктокерской такой «приём», что они пожалеют, что вообще сюда сунулись. Это будет эпичный рейд и хороший урок для этих баскердес!

* * *

Иван Слепов, увидев на стене Игоря Радаева ВКонтакте пост с отчётом о первой полученной от Сектымбаева новости, связанной с провалившимся саботажем чесноковскими подрывниками Ложкинского моста, удовлетворённо, почти злорадно улыбнулся. В его голове снова, словно кадры из ещё не смонтированного фильма, всплыли картины того, что будет происходить дальше. Он видел в своей голове, как Игорь вытаскивает Олю Прыгунову из-под бетонной плиты на мосту, ухаживает за ней, обучает её...

Одновременно с этим он слышал в голове и нечто другое, более мрачное, печальное. Это были истошные крики и визг какой-то белокурой девушки лет двадцати в потрёпанной форменной рубашке цвета хаки, выстрелы, а затем яростный рык и слёзы Игоря, приправленные отборным матом и словами вроде «Сука» и «Шлюха», а также ругательствами на смеси русского и безбашмакского языков.

Среди всех картин будущих событий освободительной операции отряда Радаева в голове Слепова, как непрошеный гость, мелькала неизвестно как вклинившаяся Света. Барышникова была одета вызывающе и лизала мороженое, словно наслаждаясь своим превосходством. Её губы были ярко накрашены розовой помадой, а взгляд был полон презрения и самодовольства.

— Ну, суфлёр хренов, что ты на этот раз мне скажешь? — обратился Слепов, усмехаясь, к своему внутреннему ментору, который, как ему казалось, навсегда засел в его голове. — Я снова видел то, что будет. Я видел отчаяние, шок, боль и холодную ярость нашего героя. И мне уже заранее его жаль.

Внутренний ментор Ивана тут же отозвался холодным и бесстрастным голосом:

— Он переживёт предательство, но от этого ничего не потеряет, а только обретёт больше. Он ведь прекрасно знает, кто хороший, а кто плохой. Наш герой умеет дружить, служить и защищать, а предателей не переносит на дух. Исход этой войны за настоящую демократию, независимость и народ даст ему карт-бланш на устранение предателя.

Вдруг в дверь квартиры Ивана позвонили. Звук звонка прервал его размышления. Он подошёл к двери и, приподняв очки и прищурившись, заглянул в глазок.

За дверью стояла зарёванная Света с потёкшей тушью. На её бледном от слёз лице были отчётливо видны разводы чёрного цвета. Иван приоткрыл дверь.

— Привет, Вань... — шмыгнула носом Барышникова. Её голос дрожал.

— Чего тебе? — безразличным тоном спросил Слепов.

— У Кирилла недавно украли деньги, и он написал заявление в полицию, обвиняя в этом меня... — плачущим голосом произнесла Света, глядя на Ивана полными страха глазами.

— А я чем могу помочь? Это ваши разборки, — скептически ответил Слепов, не выражая ни капли сочувствия. — И я, кажется, запретил тебе приходить ко мне, да и искать связи со мной.

Он попытался закрыть дверь, но Света, выставив ногу, не дала ему этого сделать. Глаза школьницы были полны непонятного животного страха.

— Подожди, Вань! Я не знаю, что мне делать! Он грозится, что меня посадят! Я боюсь! — голос Барышниковой сорвался и перешёл в истерику, она снова начала всхлипывать.

— Это твои проблемы, Барышникова, — сказал Слепов, но его глаза, скрытые за очками, внимательно изучали школьницу. Он видел её страх, её отчаяние, но не испытывал ни малейшего сочувствия. Наоборот, положение, в котором была Света, его забавляло.

В его голове низким голосом прозвучала холодная, расчётливая мысль: «Пришло время для перевоспитания. И твой урок будет очень жестоким. Ты сама напросилась, дрянная девчонка!».

Слепов резко захлопнул входную дверь квартиры прямо перед носом Барышниковой. Та ещё долго стучала в дверь, гулко барабаня своими слабыми кулаками по её обшивке, истязала кнопку звонка. Её крики и просьбы открыть дверь становились всё громче, а затем и вовсе снова перешли в рыдания. Это «показательное выступление» распутной пакостницы так достало Слепова, что он в сердцах крикнул полным ярости голосом, зная, что она его слышит:

— Уйди на хер отсюда, пока я тебе либо не въебал, либо не пустил пулю в голову! Поняла, шлюха малолетняя?!

После этого за дверью воцарилась тишина, нарушаемая лишь удаляющимися, прерывистыми рыданиями Светы. Слепов прислушался, а затем, убедившись, что она ушла, вернулся к своему компьютеру и продолжил работу над музыкой, словно ничего не произошло. Его пальцы вновь забегали по клавиатуре, создавая новые, сложные мелодии, которые, казалось, отражали хаос, бушующий в его душе и в мире вокруг.

Утром двадцать шестого июля, когда солнце едва успело осветить пыльные улицы Ипинбаса, избитый и униженный своими партнёрами, привезшими очередную партию хлеба на продажу под видом игровых приставок, за отсутствие денег Алексей Барышников вернулся домой. Голова мошенника гудела, его тело ломило, а в его душе кипела бессильная ярость. Отсутствие денег, на которые он так рассчитывал, давило на него, как большая, тяжёлая бетонная плита, загоняя в угол.

В его голове всплыл недавний разговор с Лёшкой Чесноковым, где Лёшка с той самой детской, но пугающей надменностью говорил: «Дядя Лёша, мне нужно больше наличных. Мои пацаны не будут бесплатно стрелять в тех, кто пойдёт против нас. Давай, поднажми! Я же буду президентом, и ты получишь долю!». Барышников, чувствуя себя униженным малолетним тиктокером, который его шантажировал и использовал, поклялся найти деньги. Он был готов на всё, чтобы вернуть контроль и уважение.

Алексей Дмитриевич рухнул на диван в гостиной и начал лихорадочно вспоминать, где мог потерять деньги. Его воспоминания были туманны, всё, что только можно было вообразить, перемешивалось в его голове. Единственным подозреваемым оказывался Кирилл Ковалёв, тот самый студент, которого Барышников не любил за наивность, приставания к его дочери Свете, отношения с которой у него были несколько натянуты из-за её характера, и за наглость.

— Только этот ушлёпок мог меня кинуть, — сказал себе Барышников. — Он постоянно к Светке лезет, а я его терплю только из-за его связей в этой тиктокерской тусовке! Теперь он заплатит!

Собрав остатки сил, Барышников, движимый отчаянием и жаждой мести, устроил одиночный рейд на квартиру студента. Он знал, что Кирилла не было дома. Дверь поддалась на удивление легко — видимо, замок был не из лучших или Кирилл был слишком беспечен. Ворвавшись в квартиру, Барышников не обнаружил денег в сейфе Кирилла, который он вскрыл с помощью найденной в коридоре отвёртки.

— Да как же это? Денег что, нет, что ль, совсем, блядь?! — обалдел Алексей Дмитриевич. Его голос был хриплым от разочарования, а руки дрожали от ярости. Он обшарил сейф, перевернул всё вверх дном в комнате Кирилла, рылся в ящиках, разбрасывая все вещи, но денег не было. — Куда этот сопляк мог их деть? Прокутил? На какую-то хрень потратил?!

Спустя пару секунд, когда адреналин немного отпустил, к нему пришло осознание ситуации, холодное и неприятное.

— А, ясно! Этого придурка ограбил кто-то... Кто-то другой, сука! — прошипел он, чувствуя, как его надежды рушатся, превращаясь в пыль. — Значит, я потерял и деньги, и пешку. Чёртов Безбашмак, всё летит к чертям! Мы превращаемся в новую версию СССР!

* * *

Дома Барышников, раздавленный и грустный, плакал горькими и унизительными слезами. Он пытался запить депрессию от отсутствия денег и покупок приставок с его сайта дешёвым, вонючим алкоголем, обжигавшим горло. Бутылка за бутылкой опустошалась, но облегчение не приходило. Казалось бы, надежда уже была потеряна, он оказался на самом дне, в болоте собственного отчаяния и разочарования в жизни. Но вдруг...

Тишину, нарушаемую лишь всхлипами мошенника-неудачника, разорвал резкий, пронзительный звук уведомления ВКонтакте. Барышников, с трудом сфокусировав взгляд, открыл приложение. На экране светилось непрочитанное сообщение. От неизвестного ему человека с очень специфическим, явно польским именем... Павло Впопчански.

Оно было голосовым. Барышников нажал на кнопку воспроизведения, и из динамика раздался уверенный мужской голос с лёгким акцентом:

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич. Меня зовут Павло Впопчански, и я бы хотел приобрести у вас Dendy Classic.

Барышников тут же полез в профиль обратившегося к нему клиента. Пока он изучал его страницу, у него внутри что-то зазвенело, словно пронзительный сигнал тревоги. Глаза Алексея Дмитриевича под роговыми очками полезли на лоб от удивления и шока.

— Пидоров только среди клиентов не хватало... — сказал себе Барышников, видимо, зацепившись за словосочетание «гей-садомазохист» в информации потенциального клиента о себе. Он тут же начал записывать ответное голосовое сообщение, движимый своей гомофобией и пьяной агрессией:

— Извините, по регламенту, пидорам не продаём.

Павло тут же взъелся и стал записывать свой ответ.

— Пан Барышников, я, конечно, понимаю, что вы, возможно, привыкли к особому отношению к клиентам, но такие слова как минимум неуместны! — голос Павло звенел от возмущения, в нём чувствовались нотки оскорблённой гордости и скрытая угроза. — Моя личная жизнь и сексуальная ориентация, если на то пошло, не имеет никакого отношения к моим потребительским запросам! А если панство отказывается продавать мне приставку, называет меня пидором, jestem gotów (я готов) сделать так, чтобы панство имело большие проблемы в плане бизнеса.

Внезапно Барышников осознал, что совершает ошибку.

— Чёрт! — сказал себе Алексей Дмитриевич, вмиг протрезвев от страха и отчаяния. — Я же сейчас потеряю единственного клиента и навлеку на себя новые проблемы, мне и без того карагандец!

Отчаяние заставило мошенника резко сменить тон в следующем голосовом сообщении:

— Przepraszam (Извините), пан Впопчански, я сегодня излишне эмоционален. Я могу пойти вам навстречу, плюс у меня есть для вас одно интересное знакомство. Мальчик, конечно, невероятный, грозный, но я уверен, он вас не разочарует. Он такой, как вы любите. Я выступлю организатором и координатором встречи с ним. Это будет... Я думаю, что сегодня где-нибудь часиков в одиннадцать. Адрес для встречи я вам направлю в WhatsApp или Telegram чуть позже. И, если можно, перейдём на «ты».

* * *

В одиннадцать часов на «пятачке» улицы Белякова, возле офисного здания с номером тридцать два, где располагалась негласная штаб-квартира фирмы «Приставки всем», из которой обычно осуществлялись поставки товара, Алексей Барышников стоял с коробкой с настоящей приставкой в руках. Он нервно осматривал улицу, пытаясь выглядеть уверенным, но его сердце бешено колотилось.

Наконец из-за угла показалась высокая, крепкая фигура. Это был Павло Впопчански. На нём была идеально выглаженная белая рубашка, узкие чёрные брюки и лакированные туфли. Волосы поляка были аккуратно зачёсаны назад, а на лице играла надменная, но при этом заинтересованная улыбка. Барышников внутренне сглотнул, чувствуя себя неуютно под его пристальным взглядом.

— Привет, — натянуто улыбнулся новому знакомому Алексей Дмитриевич. — Алексей Барышников, можно Лёша.

— Павло Тадеуш Впопчански, — представился поляк. Его голос был спокоен, но полон скрытой силы. — Для друзей, партнёров и коллег просто Павло.

Он протянул Барышникову руку. Рукопожатие было крепким, почти болезненным, словно тиски, и Барышников почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Этот поляк был не так прост, как казалось. И Барышников понял, что ввязался в игру, правила которой ему ещё только предстояло узнать, и ставки в этой игре были невероятно высоки.

* * *

Кирилл Ковалёв возвращался домой в невменяемом состоянии. Он шёл по улице, спотыкаясь на каждом шагу, его одежда была измята и испачкана, а в глазах читалось лишь отчаяние и безысходность. В голове, словно навязчивая, заевшая мелодия, звучала мысль о потерянных деньгах, о том, что кто-то его подставил, обманул.

— Это Света! — говорил он себе. — Это она! Я ей не доверял… А Барышников… Он меня убьёт, если узнает…

Он завернул в свой переулок. Его ноги подкашивались. Возле подъезда стояли два незнакомых мужчины. Они были крепкого телосложения, в тёмной одежде, и их лица были скрыты в тени. Кирилл об этом не знал, но это были люди, нанятые Барышниковым по рекомендации Павло через общих знакомых, чтобы «напугать» Кирилла, пока он не вернёт деньги. Ковалёв попытался пройти мимо, но один из них преградил ему путь.

— Ты Кирилл Ковалёв? — спросил один из мужчин низким, угрожающим голосом.

Кирилл почувствовал, как по его телу пробежал холодок. Он попытался соврать, но слова застряли в горле.

— Да, — прохрипел он.

Второй мужчина ухмыльнулся, и в его руке мелькнул какой-то предмет. Кирилл не успел понять, что это, как почувствовал резкий удар в затылок. Мир померк.

«Это конец…» — только и успел подумать Ковалёв, прежде чем тьма поглотила его.

* * *

Иван Слепов, перебирая свои переписки в Telegram, заметил уведомление о сообщении от некого Павло Впопчански. Он писал кратко и по делу:

«Добрый день, Иван Михайлович. Меня зовут Павло Тадеуш Впопчански. Мне вас порекомендовал наверняка известный вам Алексей Дмитриевич Барышников. Удобно будет созвониться по видеосвязи?».

Слепов, усмехнувшись, спокойно и деловито ответил голосовым сообщением:

— Добрый день. Конечно, удобно. Давайте назначим наш созвон где-нибудь на шестнадцать ноль-ноль. Я как раз вернусь домой, а до этого времени буду в другом конце города по делам.

Он снова подхватил свою сумку с надписью TIGER, вызвал в приложении такси и отправился по тому адресу, который ему при знакомстве и последующем общении, полном намёков и провокаций, назвала Света.

Пока такси мчало его к дому Светы, Иван откинулся на сиденье, а в его голове развернулся внутренний диалог — извечный конфликт его метода.

«Взорвать квартиру, чтобы проучить шлюху-подростка, — размышлял Слепов. — Подставить Барышникова через его же грязные связи. Мой «Джи-мэн» прав: это жестоко. Это насилие. Но разве это не перевоспитание? Можно ли научить человека морали, не прибегая к радикальным мерам?».

— Неправильные методы, — прозвучал в его голове голос внутреннего ментора, одновременно укоризненный и бесстрастный. — Ты играешь в Бога, Иван. А за это всегда приходится платить.

— А ты не играешь, заставляя меня спасать чужие задницы и толкать людей к их предназначению? — огрызнулся Слепов. — Я не играю в Бога. Я играю в Дьявола-Учителя. Я даю людям урок, который они не могут получить от общества. Свете нужен шок, чтобы очнуться от своей распутной жизни, а Барышникову — боль потери, чтобы он перестал вредить другим. Только через насилие над их комфортом и безопасностью можно добиться истинного прозрения. Это не просто взрыв. Это — терапия отчаянием.

Он ощутил прилив тёмного, но чистого удовлетворения. Конфликт не был разрешён, но его воля была непоколебима. Он был готов нести своё «перевоспитание» миру.

* * *

Прибыв к дому, где жила Света, Слепов, не теряя времени, практически наугад набрал на домофоне код — он был удивительно прост. Войдя в подъезд, пахнущий сыростью и кошками, он поднялся на лифте на её этаж, вынул из сумки тонкую отвёртку и кусок жёсткой проволоки и, убедившись, что на площадке никого нет, начал действовать.

Иван с ловкостью профессионального взломщика раскрутил отвёрткой замок на двери, просунул в него проволоку и с едва слышным шорохом пошуровал ей внутри. Дверь со щелчком открылась после пары движений.

Иван вошел в квартиру. Резкий, удушливый запах дешёвого парфюма и несвежей еды ударил в нос, заставляя его поморщиться. Внутри царил полный бардак: повсюду валялась одежда, пустые упаковки от чипсов, бутылки из-под алкоголя и окурки. Слепов брезгливо огляделся, но виду не подал. Его глаза, скрытые за тёмными стёклами очков, внимательно, словно сканеры, осматривали каждую деталь, каждый уголок.

Пройдя на кухню, Слепов достал из сумки небольшую, аккуратную коробочку с проводами, к которой был прикручен старенький, тикающий будильник. Он поставил эту коробочку на газовую плиту Electrolux, включил конфорку, установив таймер, и, не оглядываясь, ретировался из кухни, а затем и из квартиры, попутно, с той же ловкостью, поставив крышку замка на место, не оставив следов.

Выйдя на улицу, Слепов засел в густых кустах напротив подъезда и, достав сигарету, стал ждать и слушать. Его лицо было непроницаемо.

Мимо него, шатаясь, прошла Света. Она была пьяна, её макияж был размазан, а взгляд — мутным. Она с трудом открыла дверь подъезда и, спотыкаясь, зашла внутрь.

— Часики тик-тик, квартирка — бух-бух, — тихо, зловеще засмеялся Слепов, предвкушая происходящее. Он почувствовал прилив извращённого, тёмного удовольствия, словно он был режиссёром этого жуткого спектакля, несущего «перевоспитание».

И действительно, через несколько секунд, которые показались ему вечностью, произошёл мощный, оглушительный взрыв. Слепов во время этого взрыва просто встал, отряхнул брюки и, не оглядываясь, потому что знал, что крутые парни не смотрят на взрывы, медленно пошёл по улице. Его шаги были ровными и уверенными.

— Урок усвоен, Барышникова, — произнёс Слепов. — Это только начало твоего перевоспитания. Даже если мои методы, как могут говорить люди, неправильные, это для твоего же блага.

* * *

В шестнадцать ноль-ноль, вернувшись домой, Слепов созвонился с Павло Впопчански.

На экране его ноутбука появился высокий мужчина лет тридцати пяти. Его лицо было худощавым, с острыми скулами, пронзительный взгляд голубых глаз, казалось, проникал в самую душу. Короткие тёмные волосы были уложены в аккуратную причёску, а на губах играла лёгкая, едва заметная ухмылка. Он был одет в строгий чёрный костюм, идеально сидящий по фигуре. За его спиной виднелась обстановка роскошного офиса: полки с дорогими книгами, кожаное кресло, огромный письменный стол из тёмного дерева.

— Добрый день, Иван Михайлович. Рад вас видеть, — голос Впопчански был глубоким и бархатистым, с едва уловимым польским акцентом, который придавал ему особую интригу. — Алексей Дмитриевич так расхваливал вас, что я не мог не связаться.

— И вам добрый, Павло. Взаимно, — спокойно ответил Слепов. Его взгляд оставался непроницаемым. Он держал ноутбук на коленях, сидя в потрёпанном кресле. За его спиной виднелась обшарпанная стена квартиры и старый, пыльный книжный шкаф. Контраст между собеседниками был разительным, но Слепов чувствовал себя абсолютно на равных. — Барышников — человек слова. Если он кого-то хвалит, значит, есть за что. Однако же сам Алексей Дмитриевич немного нечист, скажу вам по секрету. Он с вами разговаривал по поводу покупки приставки?

— Да, — кивнул поляк. — И он не разочаровал, продал настоящую приставку.

— Так вот, Павло, моя вам рекомендация. Не водитесь с Барышниковым. Он мошенник, — объявил Слепов, говоря это как факт, не требующий обсуждения.

— Как так?! — воскликнул Павло. — Он же продал мне настоящую Dendy!

— Это была единоразовая акция, пан Впопчански, — произнёс Иван. — Он продал вам приставку, чтобы произвести впечатление. Не более. Он обманывает людей, продавая хлеб вместо игровых приставок, и делает это регулярно. На него уже есть несколько заявлений в полицию, и, если бы не его связи, он давно бы уже сидел. Так что, если вы дорожите своей репутацией и бизнесом, держитесь от него подальше. Он ненадёжный партнёр.

Павло задумался, пронзительно глядя на Слепова на экране. Его взгляд стал холоднее, а лёгкая ухмылка исчезла с губ. «Интересно… — подумал Впопчански. — Пан Слепов разоблачает своего же знакомого. Какова его цель?».

— Ясно. Спасибо за предупреждение, Иван Михайлович, — произнёс поляк. — Я учту ваши слова. Что ж, выходит, наш Алексей Дмитриевич не так прост, как кажется.

— Именно, — кивнул Слепов. — Теперь, когда с этим покончено, перейдём к делу, ради которого вы со мной связались. У меня есть информация о том, кто финансирует беспорядки в Безбашмаке. И этот человек — сам Барышников, а также тот, кого он недолюбливает, потому что он якшается с его распутной дочерью.

— Кирилл Ковалёв? — в голосе Павло прозвучало лёгкое удивление, но тут же сменилось холодной заинтересованностью. — Значит, Барышников решил подставить своего же... партнёра по грязным делам? Любопытно. И что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам воспользоваться ситуацией, — спокойно ответил Слепов, откинувшись в кресле. — Кирилл Ковалёв сейчас, скажем так, временно выведен из игры. Вашими же, скорее всего, силами в сотрудничестве с Барышниковым. Ковалёв не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть причастность Барышникова. Вы можете использовать это в своих интересах. Например, выступить с доказательствами того, что именно Барышников стоит за финансированием беспорядков, а Ковалёв был лишь его пешкой.

Впопчански внимательно посмотрел на Слепова на экране, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Вы хотите, чтобы я подставил Барышникова? — прямо спросил поляк.

— Я хочу, чтобы вы помогли установить справедливость, — поправил Слепов, чуть улыбнувшись. — И при этом получили выгоду. Представьте, какой авторитет вы обретёте, разоблачив истинного кукловода! Ваши дела пойдут в гору, ваши связи укрепятся. Вы сможете начать вести свой настоящий бизнес! А Барышников... получит по заслугам. Всё в рамках законодательства, ничего нелегального или грязного, никакой лишней хуйни. Чисто и честно, как любили говорить мои коллеги в юридической фирме «Весы Фемиды», в которой я до сих пор числюсь в штате, несмотря на ряд неприятных ситуаций, которые произошли со мной в своё время.

На лице Павло появилась хищная улыбка. «Этот русский не так прост, — пронеслось у поляка в голове. — Он играет вдолгую и под прикрытием морали. Идеально!».

— Мне нравится ваш подход, Иван Михайлович, — произнёс Впопчански. — Вы, как я погляжу, не менее хитры, чем Алексей Дмитриевич, только с куда более благородными целями. Что ж, план выглядит привлекательно. Каковы следующие шаги?

— Следующие шаги просты, — Слепов поправил очки. — Вам нужно собрать доказательства. У Барышникова есть счета, есть связи, есть люди, через которых он осуществляет свои операции. Я могу дать вам наводки, куда копать. А когда доказательства будут на руках, мы нанесём удар. Громкий и беспощадный. Чтобы все знали, кто есть кто.

— Отлично. Я готов приступить, — Павло кивнул. Его глаза блестели от азарта. — Благодарю за столь ценную информацию и за знакомство. Думаю, наше сотрудничество будет плодотворным. А что насчет Светы? Его дочери?

Слепов криво усмехнулся.

— Света... Она уже получила свой урок. И будет получать ещё. Её судьба меня мало интересует, я лишь обеспечил ей… перевоспитание. Вполне возможно, её действия привели к сегодняшнему «инциденту» с Кириллом.

Павло хмыкнул, поняв намёк. «Отчаянный русский, — засмеялся голос в его голове. — Но полезный».

— Понял. Значит, никто не сможет помешать нашим планам. Отлично. Я жду ваших наводок.

— Скоро получите, — сказал Слепов, заканчивая разговор. — Удачи, Павло. Безбашмак ыктыс!

Видеосвязь прервалась. Иван Слепов закрыл ноутбук. На его лице играла довольная, почти торжествующая улыбка. Он чувствовал себя творцом, архитектором хаоса, который, как он был уверен, приведёт республику к новому порядку. Его «предназначение» становилось всё более осязаемым, и он наслаждался каждым моментом этой изощрённой игры.

Обнаружив последствия взрыва в кухне, превратившейся после оного в кромешный ад, Света Барышникова была не просто в шоке. Её пронзил ледяной, парализующий ужас, сковывающий каждую мышцу её тела. Запах гари, едкий и удушливый, бил в нос, смешиваясь с приторным сладким запахом дешёвого парфюма, который теперь казался неуместным и тошнотворным, насмешливым, словно издевательство над её прежней, распутной жизнью.

Стены кухни были покрыты плотной копотью, кухонная утварь разлетелась по углам, будто после мощнейшего урагана, а газовая плита Electrolux, эпицентр этой катастрофы, была искорёжена до неузнаваемости, превратившись в груду обгоревшего, дымящегося металла. Из-под обугленных остатков когда-то уютной кухни доносился тонкий, тревожный писк — писк нарушенного покоя и потерянной безопасности, словно сама смерть танцевала на обломках мира Светы, а сердце её оглушительно стучало, отбивая панический ритм, который, казалось, вот-вот разорвёт её грудную клетку.

«Это... это не может быть. Это не несчастный случай. Кто? За что? Папа? Нет, он бы не стал... Кирилл? Он же тряпка!» — мысли лихорадочно метались в мозгу Барышниковой. Внезапно, сквозь пелену паники, всплыли слова, сказанные Слеповым вчера: «Уйди на хер отсюда, пока я тебе либо не въебал, либо не пустил пулю в голову! Поняла, шлюха малолетняя?!».

— Ваня. Это он. Он же обещал... Но зачем? Он психопат? Или он... знает? Он знает про папу, про Кирилла, про деньги? — спросила себя Света, хватаясь за голову. Это была не просто угроза, это было исполнение приговора, который он вынес ей с ледяным спокойствием. В этот момент она осознала, что Слепов не просто странный, он — опасный и абсолютно непредсказуемый судья.

В панике она дрожащими руками набрала номер Ивана Слепова. Её мозг лихорадочно искал спасения, и почему-то, как ни странно, именно он, этот странный, отчуждённый, почти безразличный человек, показался ей единственным, кто мог хоть что-то ей объяснить, проливая свет на всё, что произошло, или хотя бы попытаться это сделать. Его спокойствие, его невозмутимость, хладнокровие и неприступность теперь воспринимались ей как признак невероятной силы, абсолютного контроля над ситуацией, словно он был единственным твёрдым камнем посреди бушующего моря её страха и отчаяния.

Паника поглотила Свету настолько, что она напрочь забыла о недавних угрозах Слепова, о его леденящей холодности и презрении. Ей нужен был кто-то, кто мог бы взять ситуацию под контроль, кто смог бы чётко сказать, что ей делать, чтобы выбраться из этого кошмара, из этой липкой, удушающей трясины, которая, казалось, вот-вот поглотит её целиком, как болото затягивает жертву.

— Слушаю, — раздался в трубке спокойный, почти безразличный голос Слепова, словно звонок перепуганной взрывом в кухне школьницы был чем-то обыденным и совершенно неудивительным. Он не выразил ни тени удивления, ни малейшего намёка на сочувствие.

— Вань... Ваня... — Света всхлипнула. Её голос дрожал от слёз и ужаса, она едва могла говорить. Слова с трудом прорывались сквозь спазмы в горле. — У меня... у меня в квартире... Взрыв... В кухне... Я... я не знаю, что делать... Это пиздец, Вань!

— Взрыв? — в голосе Слепова не было и тени удивления, лишь лёгкая, едва уловимая нотка заинтересованности, словно он услышал о какой-то незначительной поломке, о пустяке, который не стоил и выеденного яйца. — И ты решила позвонить мне? После того, как я попросил тебя больше не беспокоить меня?

— Вань, послушай... Я бы хотела с тобой немного поговорить... Мне страшно и грустно... Давай встретимся? — умоляюще проговорила Света полным отчаяния голосом, который растворялся в её собственных всхлипах.

На том конце провода повисла пауза, которая показалась Свете вечностью. Секунды тянулись, как часы. Затем Слепов с неожиданной, почти неправдоподобной теплотой в голосе, которую Света не могла объяснить, произнёс:

— Хорошо, Света. Давай встретимся. Парк «Солнечный», у старого дуба. Через полчаса. И не опаздывай.

Света, услышав его слова, почувствовала, как к ней возвращается частичка надежды, тонкая, как паутинка, но такая желанная. Она была готова на всё, лишь бы выбраться из этого кошмара, этой липкой паутины страха, которая оплетала её с каждой минутой всё сильнее, угрожая окончательно затянуть на дно.

* * *

Уже через полчаса, едва отдышавшись после быстрой ходьбы, Света увидела Ивана у большого, старого, могучего дуба. Он расслабленно опёрся на ствол и читал сборник стихов Азамата Шыктынбесова, известнейшего поэта республики Безбашмак. Увидев Барышникову, он медленно прикрыл книгу, вставив палец между страницами, и, не отрывая от неё взгляда, начал своим глубоким бархатным голосом декламировать наизусть стихотворные строки, словно это был не диалог, а заранее срежиссированный спектакль:

— «В мире, где тени длинней, чем свет,

Где правда горька, а ложь сладка,

Душа, как птица, ищет ответ

В клубке обмана, судьбы клубках...».

— Это из какого стихотворения? — удивлённо спросила Света, глядя Слепову в глаза. Её страх на мгновение уступил место любопытству, словно магия поэзии смогла пробиться сквозь пелену леденящего душу ужаса.

— Это из стихотворения «Душа». Написано в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Дослушай. Это очень красивые стихи, — загадочно, почти нечитаемо улыбнулся школьнице Слепов, после чего продолжил декламацию, во время которой его голос звучал как музыка, наполняя воздух таинственной меланхолией:

— «Сквозь боль и страх, сквозь пепел и дым,

Она летит, не зная преград,

Ища тот луч, что станет святым,

И смоет с сердца горечь утрат.

Но мир жесток, и сети плетёт

Из лжи и фальши, из тёмных уз,

И только тот, кто веру несёт,

Найдёт свой путь, свой священный груз...»

Отложив книгу на траву, Слепов приподнял голову. Его глаза, скрытые за тёмными очками, изучали Свету с ног до головы, словно он сканировал её, проникая в самую суть её души, видя её слабости и тайные раны, пытаясь понять каждый нерв и каждый страх.

— Рад тебя видеть, Света. Расскажи, что видела, — кивнул Иван.

— Прихожу я домой... У подруги, Кати Власовой, была. Может, ты её знаешь, барменша, сменщица Лёши Богатырёва в «Большой кружке», — стала рассказывать всё ещё дрожащим от слёз голосом Света. В её голосе появилась нотка доверия. — Она день рождения отмечала. Я в свою комнату пошла, села книжку читать. Хуяк, чё-то рвануло, мощно так, как фугас или ракета. Я в кухню побежала. Взрыв-то оттуда раздался. Вижу, плита покорёжена, а рядом будильник начала нулевых валяется. А на подоконнике коробочка с проводами обгоревшими какая-то. Прямо как в кино. Ваня, можешь сказать, что это? Ты же наверняка в этих штуках разбираешься!

— Стандартное шпионское устройство, на котором нет детонатора, — произнёс Слепов спокойным и деловитым тоном, словно вёл прогноз погоды после выпуска вечерних новостей на БТВ. Его голос был лишён всяких эмоций, что ещё больше пугало Свету. — Я такое в армии много раз видел. И в кино. И я догадываюсь, чей это почерк. Знаешь тех двух придурков, которые, говорят, сейф твоего хахаля обчистили, пока он спал, будучи бухим в сиську? Мои источники мне сообщают, что те деньги, которые Малышев с Крючковым спёрли, в сумме сто шестьдесят пять тысяч безбашмакских рублей, вовсе не принадлежат Кириллу. Они принадлежат твоему отцу, Света. Ты наверняка не знаешь, какой грязью твой долбанутый папаша занимается и чем он прикрывает её. Он мошенник. А чтобы не быть голословным... Я думаю, я должен показать тебе это.

Иван достал телефон, открыл какое-то фото в переписке с Павло Впопчански в Telegram и продемонстрировал Свете. На фото Алексей Барышников принимал четыре буханки свежего, ещё тёплого хлеба у грузчика. Лицо Барышникова было полно алчности, искажено предвкушением быстрой и лёгкой наживы.

— И вот этот хлеб этот мудак вкладывает в коробки вместо игровых приставок. Обманывает людей. Твой отец, Света, самый настоящий вор и мошенник, — продолжил разглагольствовать Слепов холодным и безжалостным тоном. Каждое слово Ивана било, как молот, по и без того хрупкому самосознанию Светы, разрушая её иллюзии. — А твоя мать закрывает на его незаконную деятельность глаза, покрывает его, как покрывают преступников. А это статья. Вывод какой, как ты думаешь?

Света, глядя на фотографию, почувствовала, как её мир рушится, разлетается на мелкие осколки. Её глаза расширились от ужаса и отвращения. Она решилась ответить буквально сразу, не давая себе ни секунды на размышление. Её голос был полон ярости и нестерпимой боли, граничащей с истерикой, с хриплым надрывом.

— А вывод тут вот какой. Я шлюха, нахлебница и манипуляторша в основном по вине этих поганых, грязных, как этот мир, мразей, которые себя ошибочно называют моими родителями! Это они меня такой сделали! — крикнула она срывающимся голосом, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся боль и обиду. — Масла в огонь подливал школьный буллинг! Они никогда не видели во мне человека, а только куклу, которую можно наряжать и которой можно хвастаться, которую можно гнуть, как угодно, издеваться над ней! Они сами меня научили врать, изворачиваться, использовать людей! Это их вина! Их, блядь!

Неожиданно Слепов обнял Свету. Его объятия были крепкими, но не утешающими, а скорее контролирующими, словно он заключал её в ловушку, из которой ей уже не было суждено выбраться.

— Светик, успокойся. Не нужно покрывать свои щёки солью. Мне кажется, я знаю, что нужно сделать. Мы напишем в органы опеки либо в районный суд заявление, и твоих ублюдков лишат родительских прав. А Ковалёва и двух воров недоделанных прижмут к ногтю. Это будет твой первый шаг к настоящей жизни, — голос Ивана был мягким, но в нём слышалась стальная нотка, которая, казалось, могла сокрушить всё на своём пути.

Света, уткнувшись ему в плечо, продолжала рыдать, но в её слезах уже не было прежнего отчаяния. В них появилась искра надежды, тонкая, как ниточка, смешанная с непонятным страхом перед неизвестностью, перед новой, неведомой жизнью. Она чувствовала, что этот странный, загадочный человек, который казался ей таким холодным и опасным, почему-то хочет ей помочь. И, возможно, именно он мог стать тем, кто вытащит её из этого болота, из этой липкой паутины лжи, манипуляций и обмана, в которой она погрязла.

— Почему ты вдруг мне помогаешь после всего, что я натворила и наговорила, Вань? Я же сука, шлюха, манипуляторша... — едва слышно спросила Барышникова полным недоверия и недоумения голосом, пытаясь найти скрытый подвох.

— Тем, кто раскаивается, надо помогать, — ровным голосом ответил Слепов, устремив взгляд куда-то вдаль, за пределы парка. — К тому же… Я знаю, каково это, когда тебя считают ошибкой и когда ты сам начинаешь в это верить. Но я могу тебе сказать вот что: у тебя ещё есть шанс всё изменить, Света, хоть и призрачный. Это в том случае, если ты сама действительно этого захочешь. А ценить настоящих людей и жизнь тебя научит человек, который сейчас здесь, но скоро уедет домой вместе со своим отрядом. Он покажет тебе на своём примере и примерах его многочисленных друзей, что значит быть настоящим, не играя роли. Просто пообщайся с ним, попереписывайся, и тебе станет легче.

Света наконец перестала плакать. Она подняла голову. Её глаза были красными от слёз, но в них читалась какая-то новая решимость, которой Слепов доселе не видел, но которой был приятно удивлён.

— Ты про того паренька-командира? Ну, который добровольцами командует? — на лице Барышниковой появилась улыбка, тонкая и неуверенная. — Ютубер какой-то вроде, да? Игорь Радаев?

— Да. Он сегодня спас по меньшей мере двух людей, — кивнул Слепов, и в его голосе прозвучала нотка, которую Света не смогла расшифровать — то ли уважение, то ли что-то ещё, более сложное и тёмное — собственническое. — Благородный человек. И тебе стоит у него поучиться.

Света кивнула, вытирая слёзы. Она чувствовала себя опустошенной, но в то же время странно облегченной. Слова Ивана пронзили её до глубины души, словно острые лезвия ножей, разрезая паутину лжи, в которой она жила.

— А что будет с ними? — Света подняла на Слепова полные ещё не до конца утихшего гнева глаза. — С моими… так называемыми родителями? И с Кириллом?

Иван медленно отстранился. Его взгляд снова стал непроницаемым. Он опустил глаза на сборник стихов, лежащий на траве, и неторопливо поднял его.

— С твоими родителями судьба поступит так, как велит закон. Лишение родительских прав, а возможно, и уголовное преследование твоего псевдо-папаши за мошенничество. А что касается Кирилла... — Слепов сделал паузу. Его губы растянулись в тонкой, почти незаметной, но от этого не менее зловещей улыбке. — Ему придётся понести ответственность за свои поступки. Возможно, он даже будет рад, что отделался лишь тем, что сейчас произошло. Он ведь тоже не без греха, ты это знаешь. А Малышев с Крючковым... Ну, их тоже ждёт свой «урок». Никто не останется безнаказанным, Света. Я это гарантирую. За Слеповым не заржавеет.

В голосе Слепова не было никакой злобы, лишь холодная, расчётливая уверенность. Света почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она понимала, что Иван не просто говорит, он планирует, он действует. И его обещания были страшнее любой угрозы.

— А я? Что я буду делать? Куда мне идти? — Света обхватила себя руками, чувствуя себя потерянной и одинокой. Вся её прежняя жизнь рухнула в одночасье.

Слепов закрыл книгу, провел по обложке пальцем и посмотрел на Свету. В его глазах что-то мелькнуло — что-то, похожее на сочувствие, но тут же исчезло, словно мимолётная тень.

— Ты пойдёшь туда, куда захочешь. Ты свободна, Света. Абсолютно свободна, — произнёс Иван. — Я могу помочь тебе устроиться на время у моих знакомых в Нижнекамске, а потом, когда сможешь, переедешь в Казань. Тебе надо валить из Безбашмака, иначе тебя здесь втопчут в говно. Свалить подальше отсюда, подальше от всего этого дерьма. Там ты сможешь начать новую жизнь. Без лжи, без манипуляций, без чужих ожиданий. Просто будь собой. Учись, работай. И не забывай, что за все свои поступки нужно отвечать. Как я уже говорил, Игорь Радаев тебе в этом поможет. Он покажет, что такое настоящая жизнь. Если, конечно, тебе это нужно.

— Мне нужно, Вань! Очень нужно! — Света подняла на Ивана полные решимости глаза. — Я больше не хочу быть той, кем была. Я хочу быть... нормальной. Я хочу научиться жить по-настоящему.

Слепов кивнул. Его улыбка стала чуть менее загадочной.

— Вот и отлично. Я пришлю тебе адрес и все инструкции в сообщении. После семи часов вечера тебя там будут ждать. Собирайся, но не бери много вещей. Только самое необходимое. Твоя прошлая жизнь останется здесь, в твоей старой квартире. Вместе с запахом гари и дешёвого парфюма.

Света вздрогнула от этих слов, но кивнула. Она понимала, что Иван прав. Всё, что произошло, было не просто взрывом в кухне — это был взрыв в её собственной жизни. И она была готова к переменам, даже если они были такими пугающими и неизвестными.

— Спасибо, Вань… — прошептала Света, чувствуя, как на её глаза снова наворачиваются слёзы, но на этот раз это были слёзы облегчения.

— Не благодари, — ответил Слепов, отворачиваясь. — Просто живи. И помни, что это только начало.

Он снова взял в руки сборник стихов, и Света поняла, что их разговор окончен. Она медленно побрела прочь от старого дуба, чувствуя, как в её душе, несмотря на разрушения, рождается что-то новое, хрупкое, но невероятно сильное. Она была готова начать всё с чистого листа, и, возможно, этот «урок» был именно тем, что ей было нужно.

Валерия Анатольевна Барышникова шла по залу супермаркета «Безбашмак-Молл». Её туфли на невысоком каблуке тихо стучали по блестящему, как зеркало, полу, отмеряя каждый шаг её внутренней пустоты. В руках она держала корзинку, но её мысли были далеко от составленного ею загодя списка покупок. Она чувствовала себя опустошённой, словно из неё выкачали весь воздух, оставив лишь внешнюю оболочку, наполненную усталостью, горечью и въедливым запахом гари, который она, казалось, всё ещё ощущала после вчерашнего визита мужа.

Прошлой ночью, после истеричного звонка Алексея, Валерия Анатольевна впервые за долгие годы спала одна в холодной, пустой спальне. Её муж вернулся из разгромленной квартиры Светы в ярости. Он не бил её, но его крик был страшнее любого удара и бил по её годами затаённому чувству вины:

— Это всё ты, Лера! Ты плохая мать! Ты ей всё позволяешь, вот она и разбаловалась! Ты видела, что она натворила в кухне?! Взрыв! Это же статья! Из-за тебя, из-за твоей распущенной дочери я всё потеряю!

Она не ответила, лишь смотрела на него, на его искаженное алчностью и страхом лицо, и впервые осознала, что рядом с ней — не муж, не обычный тиран, а мелкий, грязный аферист, трепещущий от страха разоблачения. Ей стало противно. Противно от его лжи, от своей покорности и от того, как легко она позволила ему уничтожить и себя, и их дочь.

«Я покрывала мошенника и ложь. И это привело к взрыву. Я должна это остановить, пока он не сжёг дотла и меня», — эта мысль была холодной, но твёрдой, как сталь.

Мимо Барышниковой прошла её бывшая ученица, девятиклассница школы номер 116 Даша Перунова, дочь управляющего известной компанией-производителем мороженого «Синий февраль» Юрия Перунова. Даша несла корзинку, доверху наполненную сладостями: в ней лежали яркие упаковки конфет, плитки шоколада, пачки печенья и несколько стаканчиков мороженого.

— Здравствуйте, Валерия Анатольевна, — поздоровалась Даша, остановившись перед своей бывшей классной руководительницей. Её взгляд, обычно озорной, был полон любопытства, когда она оглядела осунувшееся, словно выцветшее от пролитых не столь давно слёз лицо сорокадевятилетней женщины. — Вы что-то бледная сегодня. Всё в порядке?

— Здравствуй, Даша, — голос Валерии Анатольевны был глухим, непривычно тихим. Она попыталась выдавить улыбку, но уголки губ лишь слабо дёрнулись, выдавая её настоящее внутреннее состояние. — Да, всё в порядке, просто... не выспалась.

— Скажите мне, а вы с Алексеем Дмитриевичем не ссорились в последнее время? — поинтересовалась Перунова. В её голосе Валерии Анатольевне послышалась не столько наивность, сколько проницательность, способная пронзить самую суть.

Глаза Валерии Анатольевны расширились. Вопрос Даши прозвучал, как гром среди ясного неба, и попал прямо в больное место, расковыряв свежую рану. Она почувствовала, как к горлу подступает ком, а щёки заливает жгучая краска стыда и гнева. Эта девочка, с её невинным на вид лицом, всегда отличалась проницательностью, подмечая то, что другие старались игнорировать или прикрывать.

— Он вчера звонил мне и ругался. Пришёл домой к Свете, звонил в дверь, но никто не открывал. Он дверь вскрыл, зашёл, а никого не было, — стала рассказывать Барышникова. Каждое её слово, словно кирпич, падало с души, обнажая горькую, уродливую, но такую важную правду. — Зашёл в кухню, а там всё перевёрнуто на хуй! Потолок закопчённый, плита искорёжена, а на полу следы взрыва. Он мне кричал, что это из-за меня, что я не уследила за Светой, что я плохая мать… А сам-то, сам-то, гнида!

Валерия Анатольевна сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и дрожь пробежала по её телу. Внезапно, под внимательным и не по-детски понимающим взглядом Даши, внутри Барышниковой прорвалась плотина долго сдерживаемого отчаяния и злости.

— Ты знаешь, Даша, я уже устала от всего этого дерьма! Он, видите ли, «бизнесмен», «человек слова», а сам просто хлеб этот ёбаный вместо игровых приставок в коробки пакует и людей на бабки разводит! Мошенник, блядь! А Света... Да что Света! Она ведь не сама такая стала, это он, ублюдок, её испортил! Он её научил врать, изворачиваться, вести себя, как последняя тварь! И теперь он обвиняет меня?! — слова вылетали из её уст, как пули из пулемёта, и каждое несло заряд боли, обиды и ярости, которую она так долго держала в себе. Барышникова не замечала, как её голос становится всё громче, привлекая внимание редких покупателей, которые, как по команде, замедляли шаг, прислушиваясь к этому невольному откровению хрупкой женщины, учительницы с двадцатитрёхлетним стажем.

Даша внимательно слушала, и её глаза расширялись с каждым словом, словно она наблюдала за разворачивающейся на её глазах драмой, сравнимой с любым телевизионным сериалом, который только был ей известен. В её глазах читалось не только любопытство, но и нечто иное — понимание, даже сочувствие, неожиданное для такой юной особы. Она прекрасно знала, какие слухи ходили по Ипинбасу об Алексее Дмитриевиче Барышникове, но никогда не думала, что его собственная жена так открыто подтвердит их, да ещё и с такой неистовой, разрушительной яростью.

— Валерия Анатольевна... — тихо начала Даша, пытаясь успокоить женщину, чья маска благопристойности свалилась прямо посреди супермаркета, обнажив глубокую, кровоточащую рану. — А вы… вы не думали, что можно что-то с этим сделать?

Барышникова замерла. Её взгляд, полный боли и гнева, встретился с проницательным взглядом девятиклассницы. В словах Даши прозвучал неожиданный намёк на решение, на выход, который Валерия Анатольевна сама не решалась озвучить даже себе, похоронив его под толщей страха и привычки.

— А что сделать, Даша? — спросила учительница. В её голосе сквозила тень отчаяния, но уже с проблеском надежды.

— Хотя бы вызвать наряд полиции. Где там офис продаж его шарашки?

— Улица Белякова, тридцать два, — произнесла Барышникова, словно этот адрес был высечен у неё в памяти.

— Отлично, — Даша достала свой телефон, её пальцы быстро, уверенно забегали по экрану. — Я сейчас позвоню в полицию и сообщу о факте мошеннических действий, совершаемых со стороны вашего мужа. А вы, Валерия Анатольевна, можете подтвердить мои слова, если что. Это же анонимный звонок, никто ничего не узнает.

Валерия Анатольевна, словно во сне, кивнула. Она не до конца понимала, что Даша делает и зачем она сказала ей адрес отдела продаж фирмы её мужа, но чувствовала, что это — единственный выход, последняя соломинка, за которую можно было ухватиться. Она видела, как Даша уверенным и чётким голосом говорит по телефону с серьёзным выражением лица.

* * *

В это время в офисе компании «Приставки всем» на улице Белякова, в доме номер тридцать два, Алексей Барышников сидел за своим столом. Его руки нервно дрожали, как будто от старческого хронического тремора или в припадке после похмелья. Он только что завершил неприятный разговор с одним из своих «партнёров», недовольных его действиями и скотским отношением к сотням, даже тысячам обманутых им покупателей, получивших хлеб вместо игровых приставок, и обильно потел от страха, чувствуя, как метафизическая петля вокруг его шеи затягивается всё туже.

«Павло... он слишком быстро со мной связался, — металась мысль в голове Барышникова. — И этот Слепов... Чёрт, я же им сам дал Ковалёва! Я сам себя подставил! А если меня слили? А если это тот поляк, или этот хладнокровный ублюдок? Или даже Света? Нет, Света не сможет... Но кто?!».

Внезапно дверь в его кабинет распахнулась, и на пороге появились двое полицейских из отдела МВД по Советскому району.

— Алексей Дмитриевич Барышников? — спросил один из них с грузинским акцентом. Это был Амиран Руставели. Его голос был суровым и бескомпромиссным.

— Да, это я. А в чём дело? — Барышников попытался придать своему голосу уверенности, но у него это плохо получилось. Слова застряли в горле, а сердце «величайшего мошенника столетия» тревожно забилось.

— На вас поступила жалоба о мошеннических действиях и незаконном предпринимательстве с вашей стороны, — произнёс кудрявый полицейский в очках. Это был Виталий Павлович Боков, сержант, которого Руставели называл по-свойски «бичо». — Мы должны провести обыск, если только вы, конечно, не возражаете.

Барышников побледнел. Его мир рушился, рассыпаясь в прах прямо на глазах, и он понимал, что на этот раз ему не выбраться. Железная хватка закона, которую он так долго игнорировал, теперь с силой сжимала его горло и не отпускала.

* * *

Вечером того же дня, когда новость о задержании Барышникова разлетелась по всему городу, Валерия Анатольевна сидела в своей квартире, положив руки на колени. Она смотрела в окно, ощущая странное, почти болезненное умиротворение.

«Я его сдала. Я позволила это, — думала она про себя. — С помощью девчонки, которую я учила добру, пока мой муж учил её лжи. Я была слаба. Я не защитила дочь, не защитила себя. Но теперь... Теперь всё кончено. Никаких больше коробок с хлебом, никаких пьяных криков, никаких унижений. Это не свобода, это — выдох. Долгий, глубокий выдох после двадцати лет удушья».

Внезапно в дверь позвонили. На пороге стоял мужчина в официальном костюме. Его лицо было незнакомо Валерии Анатольевне.

— Валерия Анатольевна Барышникова? — спросил мужчина.

— Да, — испуганно ответила Барышникова.

— Я из органов опеки. Нам поступил сигнал о неблагополучной ситуации в вашей семье. Мы должны провести проверку. Нас интересует местонахождение вашей несовершеннолетней дочери, Светланы Алексеевны.

Валерия Анатольевна молча отступила, пропуская мужчину в квартиру. Она знала, что это конец. Конец её прежней жизни. Конец обвинений, слёз, разочарования. Конец всего, что она так долго терпела. Но был ли это конец или начало чего-то нового, неизведанного, она ещё не знала. Она лишь чувствовала, как наступающая тишина давит на неё, обещая либо свободу, либо полное, окончательное и бесповоротное забвение.

* * *

Ближе к часу ночи Света Барышникова, уже осваивающаяся в уютной, но незнакомой квартире Натальи Шадриной, подруги Ивана Слепова из Нижнекамска, получила сообщение от Игоря Радаева. Оно было голосовым, и спокойный, уверенный тон Радаева был для Светы бальзамом на её израненную всем произошедшим душу. Игорь вещал:

— Доброй ночи, Свет. Мне Слепов написал сегодня, что твоего псевдо-папашу завернули и поместили в обезьянник. На два пожизненных. По мамашке решение ещё принимают. Предварительно либо тоже закинут за решётку как соучастницу, за сокрытие, либо депортируют из Безбашмака. Как херову нелегалку. Так что тебе повело, что ты съебнула в Россию. Это тебя Бог защитил, получается, от ещё более пиздецовых последствий.

Света, слушая его голос, почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Это была боль, но и облегчение одновременно, словно старая, гниющая рана наконец вскрылась, и из неё начал вытекать гной.

Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Это был конец. Но это было и начало. Начало её новой, настоящей жизни, где ей предстояло научиться быть сильной без маски, без лжи, без манипуляций. Она была одна, но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой, потому что где-то там, далеко, но всё равно достаточно близко, были люди, которым она, кажется, была небезразлична.

Как только Иван Слепов отправил свой отчёт Игорю Радаеву, который проводил день в напряжённом планировании стратегии предстоящего финального боя двадцать восьмого июля, он почувствовал какое-то облегчение. Это было не просто завершение очередной задачи, а сброшенный с плеч груз, что он нёс в одиночку, давивший свинцовой тяжестью. Груз не морали, но ответственности за правильную расстановку фигур на доске Безбашмака. Его пальцы ещё скользили по холодному металлу телефона, но взгляд уже был устремлён вдаль, за пределы стен штаба, словно он видел сквозь них. Он видел не только сухие строки доклада, но и те необратимые изменения, которые они внесли в жизни других людей.

«Хаос рождает порядок. Насилие рождает перевоспитание, — размышлял Иван, ощущая в себе эту странную смесь цинизма и мессианства. — Света получила свой шок. Барышников получил свой приговор, и его урок — публичный позор и тюрьма. Я не нарушил закон, я лишь подтолкнул его к действию, дав ему пищу: анонимный звонок, наводка Павло. Это не моя война, но я подготовил поле боя. И, возможно, спас одну душу, покалечив несколько других, которые и так были гнилыми до основания. Справедливость — это равновесие, даже если оно достигается через боль. Моё дело — не быть добрым, а быть эффективным».

Он позволил себе краткую, сухую улыбку, почувствовав, как система пришла в движение от его минимального вмешательства.

Закон, неторопливый и порой слепой, теперь начинал действовать с хладнокровной неумолимостью. Алексей Барышников, «величайший мошенник столетия», уже сидел за решёткой, и его крики ярости и отчаяния не могли заглушить рёв надвигающейся справедливости. Ему уже предъявили обвинения не только в мошенничестве, но и в незаконном предпринимательстве, а также в соучастии в нападении на Кирилла Ковалёва, организованном через Павло Впопчански.

Валерия Анатольевна, его жена, столкнулась с реальностью, которую так усердно игнорировала, спрятавшись за ширмой благопристойности. Теперь ей предстояло пройти через горнило проверки органов опеки, что могло разорвать последние нити её прежней жизни. Их мир, построенный на лжи, лицемерии и мелкой, душераздирающей подлости, рушился, обнажая уродливые раны, которые они оставили на душе собственной дочери. Она, возможно, могла избежать тюрьмы как прямая соучастница в мошенничестве, но её репутация и, главное, её самооценка были уничтожены. Это было её наказание тишиной и публичным позором.

В соседней с Барышниковым камере сидели Дима Малышев и Егор Крючков, которых завернули за кражу денег из сейфа Кирилла Ковалёва. Крючкова и Малышева задержали, пока они пытались потратить часть краденого на очередной загул, хвастаясь купленными на наворованное гаджетами. А Кирилла Ковалёва тоже посадили в ту же тюрьму, но через одну камеру, за совращение несовершеннолетней Светы. Кирилл, избитый людьми Барышникова, сначала был в больнице, но затем благодаря оперативной работе полиции по анонимному звонку был переведён в изолятор. Теперь, вместо того чтобы манипулировать Светой и мечтать о тиктокерской славе, он сидел и наконец в полной мере осознавал последствия своего цинизма и беспечности.

А Света уже находилась в Нижнекамске, в квартире Натальи Шадриной, где начинала свой непростой, полный сомнений и внутренней борьбы путь к исцелению. Иван знал, что ей будет тяжело. Сама Света понимала, что старые привычки, въевшиеся под кожу, словно вторая кожа, не исчезают в одночасье.

«Я не смогла бы измениться там, — шептал ей внутренний голос, пока она разглядывала скромную, но чистую обстановку. — Вонь отца, покорность матери, лживые улыбки. Там была только роль. Здесь... здесь я могу быть просто Светой. Но кто такая Света? Я не знаю. Но я узнаю. Я должна узнать. Ваня… Он монстр, но он дал мне шанс, забрав у меня всё».

Но теперь у неё был Игорь Радаев — человек, чьи искренность, принципиальность, настоящесть, острый ум, искромётный юмор и неожиданная доброта могли стать для неё настоящим компасом в мире, который она привыкла видеть лишь в искажённом зеркале обмана. Их переписка, начавшаяся с сухих фактов о её отце, быстро переросла в нечто большее: в диалог, в котором Света впервые чувствовала, что её видят, а не оценивают и не используют.

Слепов позволил себе редкую, почти незаметную улыбку, что лишь слегка тронула уголки его губ. Его холодный, расчётливый ум видел не только жертвы, но и потенциал, который можно было спасти, направив на верный путь. Света была его трофеем, его маленькой, спасённой душой, которая могла послужить доказательством его правоты.

Он встал, потянулся, разминая затёкшие мышцы, чувствуя лёгкое напряжение в теле. Ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое июля только начиналась, и для Игоря Радаева она обещала быть бессонной, наполненной стратегиями и подготовкой к кровавой бане. Его отряд стоял на пороге решающей схватки, и каждый час был на счету.

Для Ивана Слепова же это был момент краткого, обманчивого затишья перед бурей, которая должна была разразиться на следующий день. Финальный бой приближался, и каждый его участник, от рядового повстанца, сжимающего автомат, до самого Игоря, должен был быть готов. Слепов, улетевший вечером двадцать восьмого июля обратно в Казань, завершая таким образом свою командировку и полноценно возвращаясь к мирной жизни, сделал свой ход, расставив последние ключевые фигуры на шахматной доске Безбашмака.

Теперь оставалось лишь наблюдать, как они движутся, и ждать решающего, возможно, смертельного удара. Его работа здесь была окончена, и он знал, что её результат будет на совести других, как он и любил. Он закрыл глаза, вдыхая прохладный ночной воздух Безбашмака, и почувствовал, как мир, который он покинул, уже начал меняться. Он был готов к возвращению домой, в Казань, к своим «мирным» играм.