Игорян и компания: Что оставила Леди Икс (гет)

Тишина, наступившая после бури, всегда обманчива. Она не означает покой, а лишь затишье, паузу для нового витка.

Прошло несколько месяцев с того дня, как Игорь Радаев, Мария Ефимова и их друг Анатолий Смирнов по прозвищу Мозговой вернулись из Лукоморья. Граница между мирами захлопнулась, оставив после себя не воспоминания, а шрам на реальности — тонкий, почти невидимый, но зудящий где-то на уровне подсознания.

Наступил 2022 год. В июне Игорь защитил, а в июле получил диплом бакалавра на факультете иностранных языков Новосибирского государственного педагогического университета, поставив точку в одном из важных этапов своей жизни. Защищался Радаев по теме «Сравнительно-сопоставительный анализ оригинала и перевода текста на английский язык на примере рассказов Чехова». Церемония вручения дипломов прошла в привычной суете: в читальном зале библиотеки было душно, многолюдно, дипломы пахли свежей типографской краской.

Игорь улыбался, принимал поздравления, но внутри чувствовал странную опустошённость. Защита диплома была последней формальной данью миру, который Радаев с восемнадцати лет считал единственным и незыблемым. Теперь он знал, что это не так. Этот мир был всего лишь верхним, самым тонким слоем.

Мир вокруг, казалось, с облегчением выдыхал и готовился к возвращению на круги своя, к забытой уже «нормальности». Но для Игоря и Маши понятие «обыденность» навсегда утратило свой прежний плоский, двухмерный смысл. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло, наполненное весельем, суетой повседневных дел и амбициозными планами на будущее. Маша и Игорь строили планы на развитие своих каналов, смеялись, снимали обзоры, ходили в кино. Однако тени Лукоморья не исчезли. Они отступили, превратившись в тёплые, почти мифические воспоминания и лёгкий, едва уловимый привкус магии на языке после грозы. Но приключения там навсегда изменили их внутреннюю оптику.

Они стали видеть. Не глазами, а чем-то иным, пробудившимся в глубине души. За гранью обыденности теперь мерещились движения, улавливалась тонкая, пульсирующая энергия, пронизывающая всё вокруг — от шума трамвая до тишины библиотеки. Это новое восприятие не проявлялось явно, не давало сверхспособностей, но меняло всё. Мир обрёл невероятную глубину, как объёмное изображение после долгого созерцания стерео-картинки. Каждая тень казалась чуть темнее и гуще, тая в себе обещание формы. Каждый звук отдавал металлическим или бархатным эхом, которого раньше не было. Обыденность теперь была тонкой плёнкой, натянутой над бездной непостижимого, и сквозь неё временами проступали намёки на нечто гораздо большее, тревожащее и манящее.

Игорь часто ловил себя на том, что слушает город. Не просто слышит, а вслушивается. Гул машин на Красном проспекте превращался в монотонное заклинание спящего гиганта. Далёкий смех из открытого окна нёс не только радость, но и лёгкую, необъяснимую тоску. В шелесте листвы ему чудились шёпоты на забытом языке. Он почти улавливал смысл, как слово на краю памяти, но оно ускользало, оставляя лишь чувство беспокойства.

Маша же изменилась иначе. Её сны стали другими: яркими, как кинолента, насыщенными до боли. Она бродила по бесконечным библиотекам с книгами, написанными светящимися символами, летала над лесами, чьи деревья пели на несколько голосов, или стояла на пороге огромной тёмной арки, за которой что-то ждало. Сны бывали тревожными, иногда — пророчески-ясными. Однажды она проснулась с чётким воспоминанием, как гладила рыжую кошку на ступенях чужого дома, а через три дня увидела ту же кошку на той же улице. Невидимая нить, тонкая и прочная, соединила её сознание с потаёнными уголками реальности, и теперь эта нить иногда дёргалась, предупреждая о чём-то.

Однажды в конце августа Ефимова и Радаев сидели в уютной кухне Игоря. За окном лениво опускался сибирский вечер, окрашивая небо в золотисто-медовые тона, которые медленно перетекали в фиолетовую грусть и глубокий синий покой. На столе дымились кружки с крепким чаем, лежала тарелка с домашним песочным печеньем, которое Игорь, к удивлению Маши, испёк сам.

Игорь с азартом в глазах жестикулировал, рисуя в воздухе контуры своих идей. Он говорил о новой концепции обзоров — не просто разбор, а погружение в метафизику игровых и кинематографических вселенных, поиск в них отголосков тех архетипов, с которыми они столкнулись в Лукоморье.

— Представь, Маш, вот мы берём, условно, какой-нить «Сайлент Хилл», — говорил Игорь с горящими глазами, — и говорим не просто про страхи и монстров, а про то, как личный ад персонажа материализуется, как грехи и травмы становятся ландшафтом… Это же чистая магия, только в цифровом ключе!

Маша с блестящими пониманием глазами слушала, подпирая ладонью щёку. Она подхватывала нить, вносила свои коррективы, мягко направляя бурный поток любимого в русло структуры. Атмосфера была тёплой, почти семейной. Нарушали её лишь тихое гудение холодильника и редкий гул машин с улицы. Это был их маленький островок покоя в мире, который стал таким огромным и странным.

Игорь нахмурился, взглянув на экран. Номер, показавшийся Радаеву незнакомым, был с кодом Санкт-Петербурга. Чувство лёгкого предубеждения, знакомое каждому, кому звонят незнакомцы, сменилось холодным уколом в солнечное сплетение, когда Игорь узнал номер. Это был Дмитрий Иванович Романенко, отец Алёны, актрисы из Санкт-Петербурга, работавшей официанткой в клубе-баре «Неон».

Игорь дружил с Алёной и был с ней в отличных отношениях, поскольку сотрудничал с её режиссёром Максимом Рыбниковым. Он по-дружески называл Алёну Алёнычем с первых минут личного знакомства, когда в 2020 году ездил в Санкт-Петербург по приглашению Рыбникова, обнимал её, делал комплименты как в комментариях к фото и видео, так и вживую в клубе и по видеосвязи, помог ей расправиться с бывшими «аккредитаторами» с юридического факультета НГУ, которые в 2019 году травили её и её друзей на юридическом факультете СПбГУ, куда приехали без каких-либо официальных бумаг и разрешений, и засадить их в СИЗО, где те, по официальной информации начальника отдела МВД на Литейном, умерли, а на прощание, когда обзорщик улетал в Новосибирск, они даже поцеловались, закрепляя дружбу, которая для Игоря значила очень много и которую они называли романтической дружбой. Это была глубокая, нежная связь, построенная на взаимном восхищении и поддержке, где нежные прикосновения значили больше, чем слова, а сердца говорили на своём, не понятном никому, кроме них, языке.

Игоря тут же захлестнула серия приятных воспоминаний, связанных с Алёной.

Их знакомство произошло благодаря Максиму Рыбникову. Игорь помнил, как Максим звонил ему за несколько недель до поездки в Питер, расписывая Алёну как неземное создание.

— Игорь, я тебя уверяю, ты должен познакомиться с Алёной! Не прогадаешь! — восторженно говорил Максим в трубку. Его голос звучал так, как будто он нашёл сокровище, скрытое от глаз простых смертных. — Это не просто актриса, это питерская богиня! Грация в каждом движении, душа нараспашку, а глаза… В её глазах вся глубина Питера, в частности, вод Мойки и Фонтанки! Она точно станет твоей музой для обзоров и музыки и одним из самых приятных людей для общения, гарантирую!

Игорь тогда посмеивался, не придавая словам Максима особого значения, но теперь, вспоминая эти слова, понимал, что Рыбников был прав.

Яркое осеннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рассыпая блики по гранитной мостовой Невского проспекта. Игорь и Алёна шли, неспешно прогуливаясь среди потока прохожих. Смех Алёны, лёгкий и мелодичный, звенел в воздухе, отражаясь от величественных зданий. Игорь ощущал её рядом — лёгкое прикосновение руки к его локтю, еле уловимый аромат её духов, смешанный с отдалённым запахом пиццы и вина из забегаловок. Они говорили обо всём и ни о чём: о планах, о мечтах, о музыке, о кино.

Алёна с восторгом слушала его идеи для новых обзоров, и её глаза горели искренним интересом и пониманием, словно она видела в нём нечто большее, чем просто друга — родственную душу, которая понимала её творческие порывы, её жажду самовыражения.

— Игорёк, ты такой стратег… — сказала Романенко тогда, остановившись у киоска с шавермой. — Я не знаю, откуда у тебя аналитическое и стратегическое мышление, но это меня восхищает… Особенно тот звонок Тихонову с подменой голоса на Кондратенко из вашего МВД… Просто гениально!

Игорь смущённо улыбнулся, глядя на профиль Алёны, освещённый солнцем, и на то, как ветер играет её волосами. В тот момент ему казалось, что мир вокруг них замедлил свой ход, уступая место их тихой, но глубокой связи, словно сама вселенная признавала их особенную дружбу, наполненную невысказанными чувствами, которые витали в воздухе, но не требовали слов, а лишь просили молчаливого понимания.

А в другой день они были в кафе «Международное» на Рубинштейна, где их окружал приглушённый свет старых ламп, аромат кофе и выпечки и чуть слышная музыка живого бэнда, игравшего винтажные песни.

Они сидели за маленьким столиком у окна, наблюдая за прохожими. Официант, высокий, худощавый литовец Ляонас Катинас, которого друзья называли Лео, принёс им две порции блинов жямайчю и кибинай, с лёгкой улыбкой наблюдая за их беседой, словно он был не просто официантом, а частью их маленького, уютного мира, где каждый взгляд и жест имел свой смысл, свою невидимую историю.

— Лео, ещё сок! — весело сказал Игорь, когда их бокалы опустели.

Лео кивнул, подхватил бокалы и ушёл к автомату с соками.

И тут Алёна взяла Игоря за руку. Её пальцы были тёплыми и нежными, словно шёлк, а её прикосновение дарило Игорю чувство спокойствия и умиротворения, словно волна нежности и чего-то ещё окатила его с головы до ног.

— Помнишь, ты мне говорил, что мы будем вместе всегда? — прошептала она, и её голос был полон такой искренности, что Игорь почувствовал, как его сердце ёкнуло, а по телу пробежали мурашки, как будто предвещая что-то важное, судьбоносное. — Даже если нас разделяют тысячи километров, мы всё равно будем связаны. Я верю в это.

Он крепко сжал её руку. В глазах Алёны он как будто увидел отражение своей души, их неразрывную связь, переплетённую нитями судьбы.

— Верю, Алёныч. Я тоже.

Их глаза встретились, и в этом взгляде было безмолвное обещание, скреплённое временем, расстоянием и невидимой нитью судьбы, которая, казалось, связывала их души воедино, предвещая нечто большее, чем просто дружба.

Их прощальный поцелуй был не страстным, а бережным, как печать на договоре. Это было вторичное закрепление дружбы, значившей для Игоря очень много.

Вибрация телефона не утихала. Маша встревоженно посмотрела на телефон, затем на самого Игоря. «Возьми уже, ну», — прошептали её глаза.

Игорь выдохнул и поднёс трубку к уху.

— Дмитрий Иваныч? — спросил Радаев неестественно громко. Его брови поползли вверх от удивления, предчувствуя что-то необычное, что-то, что могло нарушить их с Машей мирное существование. — Рад вас слышать. Что… что случилось?

— Здравствуй, Игорь, — сказал Романенко глухим и напряжённым голосом, в котором слышались нотки усталости и отчаяния, словно он был на грани обрыва. — Взаимно. Слушай, ты не знаешь, где может быть Алёна? Когда вы в последний раз общались? Ну, кроме позапрошлого года и ваших встреч тогда.

— Весь 2021-й переписывались, — лихорадочно перебирая в уме конкретные даты, поспешно ответил Радаев, у которого всё холодело внутри. — В июле того года, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое, она мне даже звонила, а я не мог ответить, потому что бежал на сбор для мобилизации в республику Безбашмак. Там освободительная операция была, может, помните. Была попытка узурпации власти одним малолетним деградантом, любителем ТикТока. Но этот дебил теперь в интернате на окраине республики.

Голос Дмитрия Ивановича на мгновение замолк, словно он собирался с мыслями, и в трубке повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Игорь почувствовал, как в груди нарастает тревога. По его спине пробежала холодная волна. Что могло случиться с Алёной? Он всегда знал её как жизнерадостную и активную девушку, полную творческих планов и неуёмной энергии, присущей исключительно актёрам и музыкантам, словно она была воплощением самой жизни, её яркой, непокорной искры, которая не могла просто так угаснуть.

Радаев помнил тот пропущенный звонок. Позже Алёна написала ему ВКонтакте: «Я звонила просто услышать голос. Всё хорошо?». Он ответил положительно. А затем их переписка как-то постепенно, почти незаметно, сошла на нет. И сейчас Радаев корил себя за это.

В трубке повисла тяжёлая, гулкая пауза. Игорь слышал прерывистое дыхание Дмитрия Ивановича.

— Да, помню, конечно, — наконец произнёс Романенко, и его голос стал ещё более глухим, словно на него давил какой-то незримый груз, с которым Дмитрий Иванович уже явно не справлялся. — В том-то и дело, Игорь. После того звонка тебе в июле и ещё целого ряда обстоятельств, которых я уже и не упомню… Алёна перестала выходить на связь. Совсем. Я пытался дозвониться ей, написать, даже приезжал к ней в центр, но она словно исчезла. В клубе, где она работала, сказали, что она уволилась без объяснения причин. Максим Рыбников тоже ничего не знает. Я уже подал заявление в полицию, но пока безрезультатно. Как будто её и не было никогда.

— Твою-то мать в компот едрить... — выдохнул Игорь, сердце которого пропустило удар. В его голове зазвенел на ноте фа диез второй октавы тревожный колокол, предвещая беду. — Блин, дядь Дим, а вы не спрашивали у Любы Мишиной, администраторши «Неона», в каком состоянии она последний раз видела Алёну?

— Люба говорила, что Алёна была несколько подавленной. Ну, и вялой какой-то, как селёдка, — прозвучал усталый, почти безжизненный ответ Дмитрия Ивановича, который, казалось, нёс на себе груз невыносимой тревоги и отчаяния, словно весь мир обрушился на его плечи, и он медленно сдаётся под его тяжестью.

— А Вера Васильевна дома? — спросил Игорь, надеясь, что мать Алёны сможет пролить свет на эту мрачную ситуацию и найти хоть какую-то зацепку, ниточку, за которую можно ухватиться в этом клубке неизвестности, который всё туже затягивался вокруг его сердца.

— Да, сейчас позову. Вер! — позвал куда-то в сторону Романенко с какой-то мольбой в голосе, словно обращался к последней надежде в своей жизни. — Игорь хочет тебя услышать!

Послышались шаркающие шаги, затем в трубке раздался женский голос, полный сдерживаемой боли, но при этом излучающий глубокую материнскую нежность и любовь, пробивающуюся сквозь отчаяние, словно тёплый луч света в кромешной тьме:

— Да, Игорь? Это Вера Васильевна, мама Алёны. Она про тебя много рассказывала, музыку твою, что ты пишешь и что в «Девушке-судьбе» звучала, хвалила, да и вообще твоё творчество. Как будто боготворила тебя, словно ты для неё был настоящим чудом. Она в тебе видела не просто друга, но и источник вдохновения, того, кто понимает её до самых глубин души, видит её истинную сущность. Вечно мне говорила: «Мам, я так люблю Игоря... Он единственный, кто по-настоящему видит меня, кто понимает мои стремления, мои мечты. Он такой талантливый, такой честный. Общаясь с ним, я чувствую себя по-настоящему живой, будто расцветаю»…

Голос Веры Васильевны дрогнул, и Игорь услышал сдерживаемый всхлип, который резанул по сердцу, словно нож, и сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев.

— Последний раз, когда мы виделись... Она была такой бледной, какой-то отрешённой. Словно подменили. «Мама, мне так тяжело… Я не знаю, что со мной…» — прошептала она тогда, обнимая меня так, будто прощалась навсегда. Я думала, что это просто усталость от работы, от бесконечных проектов. Но теперь... мне кажется, что я что-то упустила. Что-то важное. Она говорила, что ей снились странные сны... А потом... она просто исчезла. Взяла и исчезла, Игорь! Моя девочка... Моя Алёнушка...

У Игоря задрожали руки. Он чуть не выронил телефон. У него на лбу выступил холодный пот, словно кто-то невидимый прикоснулся к нему ледяной рукой, предвещая нечто ужасное.

— Чептэк тын мухтып... (Едрить твою налево...) — прошептал он на безбашмакском языке дрожащими губами. Голос обзорщика был полон предчувствия беды и тяжёлого, липкого страха, который сковал его изнутри, не давая дышать. — Тёть Вер, я не понял, вы о чём говорите? Какие сны, на хрен? Что такого вообще могло сниться двадцатитрёхлетней актрисе-официантке, что её прям сильно беспокоило? Это профдеформация какая, что ль?

— Ох, не знаю, Игорюш... — начала Вера Васильевна с какой-то отчаянной безысходностью в голосе, словно она уже давно сдалась перед лицом неизвестности. — Может, и профдеформация, но сны очень странные. Она говорила, что ей снился... чёрный замок. Огромный, мрачный, со шпилями, уходящими в туман. И внутри этого замка... бесконечные лабиринты, в которых она постоянно терялась. Она слышала там голоса, шёпот, который звал её по имени, но, когда она пыталась понять, кто это, голос искажался, становился зловещим, наполнялся каким-то чужим, нечеловеческим звучанием. А ещё... Ещё ей снились странные символы. Какие-то знаки, переплетённые узоры, которые она не могла понять, но чувствовала, что они что-то означают. И каждый раз, когда она просыпалась, она чувствовала себя опустошённой, словно из неё вытянули все силы. А ещё, Игорюша, ей снилось, что она не одна в этом замке, что там кто-то ещё. Она чувствовала присутствие, но никогда не могла увидеть, кто это. И она говорила, что этот замок... он будто живой. Он менял стены, коридоры, чтобы она не смогла найти выход. Иногда ей казалось, что её тело не принадлежит ей, словно кто-то управляет ею изнутри, как будто она марионетка в чьих-то руках. И это пугало её больше всего.

Игорь слушал, не перебивая. Его сердце сжималось от предчувствия чего-то зловещего, выходящего за рамки обыденного. На висках у него выступил холодный пот, а в горле пересохло. По спине Радаева бежали ледяные мурашки. Это не было похоже на простую тревогу или профдеформацию. Это пахло чем-то иным. Чем-то из тех тёмных уголков реальности, существование которых он теперь допускал.

«Алёныч... Нет, только не Алёныч! — пронеслось у Радаева, скованного изнутри ледяным ужасом, в голове. — Я ожидал, что такое случится с кем угодно, но только не с моим Алёнычем! Лучше б так пропала Стародубцева, моя преподша по стилистике, эта кобра очкастая! Я бы только рад был, что пересдавать не придётся! Хотя Кретова давеча вопрос с пересдачей мне замяла, и на том спасибо!».

— Ах ты ж грёбаный ты ж на хрен... — ещё больше затрясся обзорщик. В его голосе прозвучали нотки отчаяния, смешанные с глубокой, едва сдерживаемой яростью. — Это, видать, последствия того, что её у Максима пытался украсть и сманить к себе нижегородский говнорежиссёр Дмитрий Шадрин! Я же помню, Алёна мне часто рассказывала, как Шадрина засирают на разных фестивалях и презентациях! Тёть Вер, а Алёнка ничего не рассказывала про то, что Шадрин затеял? Она мне просто жаловалась часто на то, что он пытался её у Макса забрать и в НиНо сманить. И Полина, ваша старшая дочь, что-то знает о том, что делает Шадрин, сотрудничавший довольно тесно с ныне отошедшим от дел по инициативе сценаристки Саши Булыгиной и актрисы Маши Никифоровой, кстати, с моей подачи, режиссёром-плагиатором Дмитрием Калугиным? Может, она какой-то подход знает с юридической стороны вопроса. Просто Маша и Саша рассказывали, как пытались жаловаться на Калугина и таким же образом прижать Шадрина, когда те пытались их затащить в какой-то извращённый совместный проект, но Калугин с Шадриным отделались лишь огромным штрафом. Тысяч этак на восемьсот попали.

Вера Васильевна глубоко, прерывисто вздохнула.

— Полина… Полина тоже очень переживает за Алёну. Да, она знает про Шадрина больше, чем мы. Алёна делилась с ней некоторыми своими опасениями. Полина говорила, что Шадрин последнее время стал совсем одержим. Он постоянно звонил Алёне, предлагал ей какие-то роли в своих «арт-хаусных» проектах, как он их называл. Алёна рассказывала, что он всё чаще упоминал в разговорах о некой «абсолютной свободе» и «познании истинной сути искусства», и что для этого нужно «выйти за рамки обыденности». И ещё… он просил её «довериться своей внутренней Леди Икс».

У Игоря перехватило дыхание.

Леди Икс... Это имя он помнил очень хорошо. Катя Тихонова, бывшая одногруппница и подруга Алёны, рассказывала ему, что это было альтер эго Алёны, которое она придумала для себя во время той злосчастной «аккредитации» преподавателей из НГУ в СПбГУ в 2019 году.

Образ сильной, независимой, даже дерзкой женщины, способной постоять за себя, был бронёй и щитом Алёны в борьбе с пятёркой, оскорблявшей и задиравшей всех на юридическом факультете. Катя же и стала жертвой этого образа, когда Алёна выстрелила в неё из его пистолета возле «Неона» в 2020 году, после того как Катя пыталась шантажировать её публикацией в Интернете фотографий, на которых Алёна после отчисления из университета раздевалась в «Неоне», танцуя стриптиз. Тихонова считала это достойным «ответом» на отказ Алёны прощать её за предательство и Ирину Петровну Свиридову, декана юрфака, за покрывательство «аккредитации». Но Игорю этот образ нравился, он считал его сексуальным и притягательным, особенно после того, как увидел танец Алёны в черновой версии фильма «Девушка-судьба», где её героиня, Карина Климова, танцевала стриптиз, воплощая собой грацию и силу, абсолютное совершенство движения и тела.

Игорь чётко помнил, как Максим Рыбников впервые скинул ему черновую версию фильма «Девушка-судьба» и сценарий, написанный Леной Соколовой. Игорь провёл несколько дней, полностью погружённый в просмотр и чтение, и каждая сцена, каждое слово резонировали с его собственным творческим духом. Но особенно его заворожил танец Алёны — танец Карины Климовой. В её движениях он увидел не просто актёрскую игру, а настоящую страсть, внутренний огонь, который горел в этой девушке.

Он тут же сел за свой синтезатор Yamaha PSR-3000. Его пальцы порхали по клавишам, рождая мелодии, способные передать всю гамму эмоций, увиденных им на экране. Он писал музыку, которая пульсировала в ритме танца Алёны, отражая её грацию, её силу, её уязвимость. Это было больше, чем просто работа — это было вдохновение, которое захватило его целиком. Музыка лилась из него потоком, становясь продолжением движений Алёны, её внутренней Леди Икс.

Кафе «Международное» снова возникло перед глазами Игоря. Но на этот раз не с тёплым светом и музыкой, а с напряжённой тишиной и запахом страха. Тот день, когда «аккредитаторы», уволенные силами Игоря и его команды из НГУ, явились в Санкт-Петербург, чтобы унизить Алёну и её друзей.

— И вот в шестнадцатом такте, когда Карина выжимает шестьдесят пять, ритм меняется на взбалмошный шаффловый, — говорил Игорь, показывая Алёне и бывшим одногруппникам Толяна Смирнова в НГУ, Дане Степанову и Лёхе Страхову, аранжировку очередной темы к фильму. — Ритм-группа бэнда и дудки соло. Тема такая «дорожная», величественная. До шестнадцатого такта там были тупо гитарка, аккорды-семёрки, и ходячий бас. Потом переходит в «романтичную», мягкую, где струнки с пианинкой, когда Карина с Серым примиряются на дороге, а там сразу твои, Алён, «Мультики» звучат.

Он огляделся, инстинктивно сканируя зал, и внезапно заметил за столиком диагонально от них, буквально через четыре столика, знакомые, ненавистные лица четвёрки «врагов». Они сидели, ели и громко разговаривали, не подозревая, что их судьба уже решена, и над ними сгущаются тучи возмездия.

— Алёныч, Лёха, Даня... У нас тут наши искатели приключений на жопу, — объявил Игорь полным холодной решимости голосом. — Твои лже-аккредитаторы, Алён. Если заметят нас, не пасуем. Драться готовы?

— Тотально, — ответил Даня с горящими глазами, разминая кулаки.

— Всегда готов, — закатал рукава рубашки Лёха, демонстрируя решимость и готовность к бою.

Как только ребята собрались уходить, их тут же перехватили преподы.

— Стоять! — провозгласил заносчивым, покровительственным тоном Тихонов. — Романенко никто не отпускал. Нам нужно с ней поговорить.

— Не обольщайся, лысый, — холодно и угрожающе осадил его Игорь, вставая перед Алёной и закрывая её своим телом. — У тебя нет прав шефствовать над МОИМ Алёнычем, ублюдок. Я ни одной твари из вашей кодлы не позволю обижать мою девочку.

— С хрена ли ты взял, что Романенко... твоя? — вмешалась Молоткова. — Ты ей кто вообще?

— А чё, лесбиянка тридцатитрёхлетняя, претендуешь на неё? — язвительно подстегнул Елену Константиновну Даня, наслаждаясь её замешательством. — Она под защитой и опекой Игоря, значит, она по праву его.

— Чё ты там вякнул, неуч? — попытался быкануть обозлённый Рогов, сжимая кулаки.

— Мы с Даней уже не в вашей власти, подонок. Мы уже не являемся студентами гадюшника под названием НГУ, на нашей стороне закон. Тебя и твоих шестёрок зароют прямо здесь, если вы дёрнетесь, — угрожающе, со стальной решимостью в голосе произнёс Лёха.

— На что ты намекаешь, ублюдок? На физическую расправу? — с каким-то замешательством спросил Костенко, пытаясь скрыть страх.

— Ублюдки тут только вы. И это не намёк, а констатация факта, — злобно зыркнула на него Алёна, подаваясь вперёд. — Почему? Да потому что только ублюдки будут травить невинных, доводить их до нервного срыва, до психушки. А вы вчетвером уже не раз доказали, что вы ублюдки и подонки.

— Что, под защитой этого задрота по-другому заговорила? — с кривой усмешкой кивнул Тихонов на Игоря. — Смелее стала? А где же твоя подружка Катя?

— Про эту дуру, которая примечательна только сиськами, даже не заикайся, урод. Она тоже своё получит за предательство, — с презрением осадил его Радаев. — Да, я, может, и задрот, как ты думаешь, но тебе, дебилу, не понять, что обзоры плохих видеоигр и фильмов, да и творчество в целом делают меня сильнее. Если вы пришли ломать моего любимого Алёныча, мрази, я не дам вам это сделать. Я вас всех уничтожу прямо тут, и мои друзья мне в этом помогут.

Он крикнул официанту-литовцу, стоявшему у барной стойки:

— Лео, вызови полицию! Тут нападение лже-преподов на группу лиц по предварительному сговору! Минут через десять лучше.

— Думаешь, тебе помогут менты, крыса?! Тебя первого и упакуют! — сдвинула брови Молоткова.

— Завали жевало, дура! — Игорь двинул ей под дых, заставляя её согнуться пополам. — Ребята, мочи мразей!

И началась свалка, превратившая уютное кафе в поле битвы, где каждый удар был полон отчаяния и решимости.

Алёна, на которую нацелился Тихонов, элегантно уходила от ударов и наносила ответные, демонстрируя свою природную грацию и ловкость. Во время очередной попытки атаки Тихонов неудачно упал и вписался лицом прямо в сырную тарелку на одном из столиков, рассыпая всё вокруг и вызывая омерзение.

Молоткова попыталась полезть Игорю в лицо своими накладными ногтями.

— Я тебе сейчас все твои ногти вырву, гадина. Будешь у нас безногтевой, — насмехался Игорь, уходя от хватки крашеной блондинки.

Он схватил с большого блюда, стоявшего на столике неподалёку, яблоко и занёс его над головой.

— Получи! — и обзорщик засветил яблоком ей в лоб. Ещё несколько яблок он отправил в Костенко и Рогова, пытавшихся подобраться к Лёхе и Дане. Степанов со Страховым тоже схватились за фрукты и принялись закидывать ими врагов. По залу кафе начали летать бананы, лимоны, яблоки… Всё вокруг, казалось, превратилось в хаос, в котором каждый предмет или объект окружения мог стать оружием.

А потом Лео вызвал полицию, и четвёрку завернули, после чего, со слов лейтенантика, проводившего задержание, впаяли им два пожизненных заключения, поставив точку в этой позорной главе их жизни.

— Леди Икс... — прошептал Игорь, возвращаясь в реальность из воспоминаний, где мат, который он ясно помнил по реальности, заменился более цензурными словами, видимо, под влиянием его давнего решения перестать материться. — Тёть Вер, а что Полина думает по этому поводу? Она не связывала эти сны Алёны с Шадриным?

Вера Васильевна снова вздохнула, и её голос стал чуть твёрже.

— Полина говорила, что Шадрин всегда был склонен к манипуляциям. А в последнее время он стал говорить об эзотерике, о неких «древних ритуалах» для «пробуждения сознания». Он даже как-то прислал Алёне странную книгу, которую Полина называла «оккультной чушью». Там были рисунки, похожие на те символы, что Алёна видела во сне, и что-то про «замок снов» или «обитель теней». Полина пыталась её отговорить, говорила, что Шадрин опасен, что он может навредить ей. Но Алёна... она была как будто под гипнозом. Она говорила, что чувствует, что это её шанс «стать по-настоящему свободной». Полина даже советовалась с адвокатами, но они сказали, что, пока нет прямых доказательств угроз или принуждения, сделать ничего нельзя.

Игорь посмотрел на Машу, которая молча, с бледным и напряжённым лицом слушала весь этот разговор, не проронив ни слова, но всем своим видом демонстрируя полное сочувствие и тревогу. Её лицо было бледным и напряжённым. Он прекрасно помнил, как Саша Булыгина и Маша Никифорова пытались привлечь к ответственности Калугина и Шадрина, когда те хотели втянуть их в свой извращённый проект, и как тем удалось отделаться лишь штрафом. Эти двое были скользкими и опасными, как змеи, способными ускользнуть от любой ответственности.

— Всё понятно, тёть Вер. Если Алёна пропала или с ней что-то случилось, то я, как её давний друг и вдохновитель, просто обязан всё выяснить! Я не успокоюсь, пока не узнаю правду! Я найду Алёну, чего бы это ни стоило! Я согласен на любую награду!

Игорь медленно опустил телефон, и его взгляд устремился в никуда. Маша нежно взяла его за руку. Её прикосновение было тёплым и успокаивающим, как якорь в бушующем море.

— Игорёк… — прошептала она полным тревоги голосом. — Что будем делать? Это всё очень… пугает. Особенно эти сны и Шадрин с его «оккультной чушью».

Игорь крепко сжал её руку. В его глазах отражалась стальная решимость, смешанная с неутихающей болью за подругу.

— Я не могу просто так оставить Алёну. Она мне как родная, Машуль. А после всего, что мы пережили в Лукоморье… Я не могу игнорировать такие странности. Этот «замок снов» и символы… Это всё пипец как похоже на какую-то магию. Тем более, он явно хотел использовать «Леди Икс» — её альтер эго. Я помню Катю, её бывшую одногруппницу. Ну, это племянница того лысого педофила, Тихонова. Вроде я тебе рассказывал ещё в том году, когда приехал после той освободительной операции повидаться, и мы встретились в «Большой кружке». Я помню историю, рассказанную Толяном про Алёну и её страдания от позже исправившегося Дмитриева, Тихонова, Рогова, Костенко и Молотковой, а также про то, как это всё закончилось. Но тогда это было решение Алёны, пусть и под давлением. А тут, похоже, что-то другое. Это не её вина, если Шадрин её как-то контролировал. Он явно использует её одержимость совершенством тела и духа, её тягу к самовыражению через танец, игру и движение. Этот Шадрин, как мы знаем из моих исследований ещё времён нашего прошлогоднего полёта в Египет, всегда был помешан на восточных практиках, на древних танцах, на эзотерическом понимании человеческого тела как инструмента для достижения высших состояний. Ему важна эстетика тела, его изгибов, его энергии. Он всегда искал способ раскрыть этот потенциал, и, похоже, Алёныч была его новой целью, его новым «проектом», в который он мог втянуть Машу с Сашей. Но те молодцы, что соскочили хотя бы. Помнишь, Машуль, их с Викой Гавриловой и Полиной Шевцовой акции по разоблачению Калугина? Нужна такая же сила!

— Но если это магия, — осторожно, взвешивая каждое слово продолжила Маша, — то нам потребуется нечто большее, чем просто обычное расследование. Вспомни, как мы боролись с Кощеем. Здесь может быть что-то похожее, только, возможно, более тонкое и извращённое.

— Вот именно, — кивнул Игорь, и его глаза загорелись решимостью. — Я думаю, нам нужно начать с Полины. Она явно знает больше, чем сказала матери. Возможно, у неё есть какие-то записи, переписка, что-то, что может навести нас на след. И я думаю, стоит рассказать Толяну. Его аналитический склад ума может пригодиться. Это не просто пропажа, Машуль. Это… что-то гораздо более зловещее. И я чувствую, что это только начало. Предвестники. Жопой чую.

Маша крепко обняла Игоря, понимая всю серьёзность ситуации, и прижалась к нему, словно ища утешения и поддержки в этой начинающейся тьме.

— Хорошо, Игорёк. Я с тобой. Куда бы это ни привело. Только… обещай мне быть осторожным.

Игорь поцеловал её в лоб.

— Обещаю. Осторожность — моё второе имя, моя дорогая. И в этот раз она нам понадобится как никогда.

Они сидели в тишине ещё несколько минут, обдумывая услышанное. Мысли метались в голове Игоря: Алёна в беде, Шадрин с его зловещими «проектами», намёки на магию и этот загадочный «замок снов». Вся его сущность кричала о необходимости действовать, но действовать осторожно, шаг за шагом, чтобы не попасть в ловушку, которая могла быть гораздо изощрённее, чем всё, с чем они сталкивались раньше.

Внезапно Игорь вспомнил о ВКонтакте. Он быстро открыл профиль Алёны и увидел в нём как будто пугающее «Была в сети 27 августа 2021 года в 16:40». Почти год назад…

Сердце Радаева ёкнуло. Он решил связаться с Серёгой Захаровым, бывшим старостой группы, в которой училась Алёна, и своим другом, с которым познакомился через Толяна в общежитии, когда в 2020 году приезжал помогать ему в СПбГУ.

Серёга, явно обеспокоенный, ответил сразу.

— Игорёк? Да, я слышал про то, что с Алёнкой происходит. Она ещё в августе того года перестала на связь выходить. Я думал, может, просто телефон сменила или отдохнуть решила. А потом Полина звонила, спрашивала. Никто ничего не знает. Я пытался к ней в квартиру в доме на Лиговском, ну, ты помнишь, зайти — стучал, звонил. Ни хрена! Никто не открыл. Я так и мыкался в парадной до темноты. Арендодатель, ну, хозяин квартиры, сказал, что она съехала, ничего не объясняя. Просто оставила ключи у консьержа, и всё. Странно капец, Игорь. Ну очень странно. Она никогда так не пропадала. Мы собирались в оперетту на «Бременских музыкантов» сходить, а она так и не появилась. Никто не знает, где она и что с ней.

— Блин, Серый, — голос Игоря был на удивление спокоен, хотя внутри всё кипело от ярости и тревоги, — а ты случайно не знаешь, упоминала ли Алёна о каких-то новых знакомых, особенно из артистической среды, помимо Макса, Нины Шевелёвой и оператора Никиты Кошкина, например? Или о проектах, которые могли быть… нестандартными. Ну, знаешь, вроде тех пафосных говнофильмов с элементами эротики, что Шадрин мутит. Ну, тот нижегородский самородок говна. Я ещё, помнишь, обзоры на несколько его высеров делал?

— Шадрин? Вот уж кого Алёнка терпеть не могла! — Серёга помолчал, видимо, вспоминая детали. — Хотя… Нет. Знаешь, один раз она обмолвилась, что Шадрин ей что-то присылал. Какую-то странную книгу а-ля Некрономикон. И ещё она как-то раз сказала, что, мол, он «открывает новые горизонты». Тогда это звучало как бред, но сейчас… Ну да, она говорила, что он её буквально преследовал, навязывал ей какие-то свои идеи. Она пыталась его отшить, но он был настойчив. Очень. Угрожал ей, что обосрёт ей карьеру, что изнасилует её… Мудила, блин, гороховый! А ты что, думаешь, он замешан?

— Да может быть, Серый. Его манера работать, его методы… Они всегда были на грани. А тут ещё мать Алёнки, тётя Вера, рассказала про сны, про чёрный замок, символы. И про «внутреннюю Леди Икс» он упоминал. Это капец как на него похоже… — Игорь перевёл дух. — Слушай, а у Алёны были какие-нибудь увлечения, о которых я не знаю? Ну, кроме танцев, музыки, видеоигр, кино, мультиков, театра… Может, эзотерика, оккультизм? Что-то такое, что могло бы привести её к Шадрину?

— Ну, она всегда интересовалась философией, психологией… — Захаров задумался. — И да, в последнее время её стало тянуть к чему-то… неизведанному, что ли. Как-то раз я зашёл к ней, а у неё на столе лежали книги по восточным практикам, медитации. Она говорила, что это помогает ей лучше понять себя, раскрыть внутренний потенциал. И вот тогда же она обмолвилась про образ «Леди Икс» или «Ларисы Бариновой» как про какую-то свою внутреннюю силу, там стержень, херержень… Может, Шадрин на этом и сыграл? Он же мастер манипуляции.

— Да, может быть, — подтвердил Игорь. — Мы с Машей, моей девушкой, как раз в том году против Шадрина с Калугиным копали. Калугин самоликвидировался из индустрии, а вот Шадрин — он орешек покрепче. Ну и хрен с ним, снимает херню — и пускай снимает. Он нас не обижал, не трогал. Ладно, Серый, увидимся, если мы с Машкой в Питер соберёмся.

Он положил трубку и снова задумался. Они с Машей долго смотрели друг на друга молча, переваривая ситуацию и «укладывая» в головах всё, что им удалось узнать.

— Думаю, первым делом стоит связаться или как-то пересечься с Полиной, — наконец сказал Игорь, нарушая тишину. — Узнать, что она может посоветовать, и есть ли у неё какие-то зацепки. Возможно, у неё остались те «оккультные» штуки, которые Шадрин присылал Алёне. А потом… потом нам нужно будет понять, как работает эта магия, если это действительно магия. Возможно, Баба Яга сможет помочь, если мы вдруг снова попадём в Лукоморье. Но сначала Полина. Возможно, что-то придётся раскапывать в других местах. Как говорится, когда течёт чердак, копай погреб.

Маша кивнула, и в её глазах мелькнула стойкая решимость.

— Я с тобой. Вместе мы что-нибудь придумаем.

В глубине их сердец зародилась новая тревога, но одновременно с ней и новая решимость. Они знали, что столкнулись с чем-то неизведанным и опасным, но после Лукоморья они уже не были прежними. Теперь они были готовы к любым испытаниям, ведь они были вместе, и их связь была крепче любой магии. Их приключение только начиналось, и оно обещало быть куда более мрачным и непредсказуемым, чем они могли себе представить.

Двадцативосьмилетняя Полина Романенко, юрист процессуального права в престижной петербургской юридической фирме «Крылья Ники», ощущала, как привычная тяжесть рабочего дня, ставшая её второй кожей, медленно, скрежеща, словно старые жернова, сходит с её плеч. Это была не просто физическая усталость. Это было моральное, нервное истощение, густое и липкое, как питерский туман, после недели изнурительных, жестоких заседаний. Она блестяще, но безжалостно отстояла интересы крупного застройщика, выиграв дело, которое могло разрушить карьеры её оппонентов и лишить крова десятки семей. Она чувствовала себя опустошённой, как стальная пружина, которую слишком долго держали в натянутом, почти разрывающем состоянии, и вот теперь отпустили, оставив лишь деформацию и глухую боль в металле.

Она вышла из величественного здания суда на Литейном, и осенний ветер, резкий и мокрый, ударил ей в лицо. Судья вынес решение, противники в коридоре не подали руки, отвернувшись. В её дорогом кейсе лежала победа, пахнущая не триумфом, а серой пылью снесённых хрущёвок и горечью.

«Это просто работа, — повторяла она себе мысленно, отгоняя призрак детских лиц на развалинах. — Механизм правосудия не должен иметь сердца. Сердце — это слабость». Но сегодня эта мантра не срабатывала. Гулкое эхо её собственных доводов в пустом зале суда теперь казалось ей не логикой, а хлёстким кнутом.

Возвращаясь домой, в свою уютную, вылизанную до стерильного совершенства квартиру в доме номер тридцать шесть на Невском проспекте, она думала о том, как петербургские вечера, несмотря на величественную архитектуру и гранитную сдержанность, удручающе, до тошноты, напоминали ей те, что она проводила в Москве. Тот же свет фонарей, дробящийся в чёрной воде каналов и стёклах лимузинов, та же отстранённая спешка прохожих. Она поймала себя на мысли, что Петербург — это всего лишь идеально отшлифованная, величественная декорация, за которой скрывается та же беспощадная, циничная игра законов и амбиций, которую она знала в столице. Разница была лишь в оттенках серого — здесь они были на два тона холоднее — и более тяжёлом, влажном воздухе, который, казалось, не просто давил на плечи, а просачивался под кожу, в самую душу, наполняя её сыростью сомнений.

В метро, в мерцающем вагоне, она закрыла глаза. И тут же, как навязчивый кадр из запрещённого фильма, перед ней возникло лицо сестры — не то яркое и смеющееся, как в детстве, а то, последнее, которое она видела на экране ноутбука во время видеозвонка: бледное, с расширенными зрачками, в которых плавала не детская восторженность, а взрослый, животный ужас. «Я схожу с ума, Поль», — прошептали тогда алые губы Алёны. А Полина ответила логикой. Как и всегда.

Её память, словно киноплёнка, прокручивала кадры прошлого. Шумный студенческий городок МГУ, где пахло осенней листвой и бесконечными возможностями. Бессонные ночи над магистерской диссертацией «Процессуальное право и его место в структуре права», когда свет настольной лампы сливался с рассветом. И бесконечные, жаркие дискуссии с научным руководителем, профессором Клименко, который с отеческой строгостью и лёгкой грустью называл её «мой стальной аналитик».

Это был март 2020 года. Двадцатишестилетняя Полина сидела в аудитории номер 317 крыла юридического факультета. Её строгий, идеально подогнанный брючный костюм от Hugo Boss цвета морской волны резко, почти вызывающе выделялся на фоне помятых толстовок и выцветших джинсов сокурсников. Она всегда выглядела так, словно уже выиграла свой самый важный процесс ещё до того, как его начала. Её холодный, проницательный взгляд, лишённый юношеского блеска, говорил о том, что она видит мир насквозь, как сложную, но разборную систему шестерёнок и рычагов, которую нужно лишь правильно применить.

— Полина Дмитриевна, ваша работа — это блестящий, но до обезвоживания сухой анализ! — с почти отцовским сожалением говорил профессор Клименко, постукивая ручкой по толстой папке её диссертации, словно пытаясь вбить в эти безупречные страницы жизнь. — Вы видите закон как идеально отлаженный механизм, а не как живое, дышащее поле битвы, где сталкиваются судьбы, амбиции и человеческие драмы, спрессованные в тома документов! Вам не хватает... понимания этой драмы. Страсти. Того живого огня, который и движет людьми в зале суда.

Полина лишь сухо, почти высокомерно улыбнулась. Её губы, подкрашенные бежевой помадой, сложились в тонкую, отточенную линию, как лезвие бритвы. Её пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались. Она вспомнила звонок от Алёны, которая, рыдая, рассказывала о каком-то кошмаре. Полина отрезала ей:

— Соберись. Это всего лишь сон. Иди умойся холодной водой.

Страсть? Огонь? Это то, что сжигает её сестру изнутри. И Полина поклялась себе, что никогда не позволит этому огню подобраться к ней самой.

— Страсть, Сергей Анатольевич, часто застилает глаза и мешает объективности, — холодно, чётко расставляя каждый слог, парировала Полина. — Я предпочитаю точность и холодный расчёт. Эмоции — это слабость, уязвимость, которую я не могу себе позволить ни на бумаге, ни в зале суда. Механизм должен работать без сбоев.

— Слабость или защита, Полина? — Клименко вдруг пронзил её взглядом, в котором внезапно исчезла отеческая мягкость, и осталась лишь острая проницательность. Его голос стал тише, но весомее. — Вы так тщательно выстраиваете эти непроницаемые стены из параграфов и статей... Не потому ли, что боитесь, как бы эти самые эмоции не сожгли вас, как сжигают они... вашу сестру?

Полина тогда вздрогнула, словно её коснулись раскалённым железом. В её глазах на миг мелькнула неподдельная боль, но она мгновенно, с железной волей взяла себя в руки. Ни одна мышца на её лице больше не дрогнула. Она, ощутив привкус крови на прикушенном ей языке, лишь выпрямила спину, превратив свою уязвимость в броню.

— Моя личная жизнь не имеет отношения к научной работе, Сергей Анатольевич. Я защищаю качество анализа, а не его температуру.

Клименко тяжело вздохнул, отодвигая папку. Разговор был окончен. Полина победила. Но почему же эта победа оставляла во рту вкус пепла?

Сейчас, спустя два года, она понимала, что та диссертация была не просто исследованием, а манифестом, кодексом её будущей жизни. Подготовкой к реальным, беспощадным битвам в суде, где точность и холодный расчёт были её главным оружием и щитом. Но сейчас, даже после самых изнурительных процессов, она не чувствовала себя так опустошённо, как в эти последние дни.

Её строгий офисный костюм от дорогого дизайнера, который она носила с такой непринуждённой элегантностью, казался тяжёлым, словно доспехи, поношенные в слишком долгих и грязных сражениях, где ставкой была уже не просто карьера или победа, а что-то гораздо более личное и невыносимое — судьба её младшей сестры, растворившейся в молчании. Гнетущее, парализующее чувство вины за то, что не настояла, не приехала, не сломала свою железную логику ради сестринского крика о помощи — вот что высасывало из неё силы больше, чем любые многочасовые допросы в суде.

Войдя в парадную, она на мгновение застыла, глядя на своё отражение в зеркале лифта: красивое, ухоженное, мёртвое лицо. Маска успешного юриста. Под ней скрывалась лишь паника и тоска. «Где ты, Алёнка?» — беззвучно прошептали её губы.

Войдя в квартиру, Полина с почти животным облегчением скинула туфли на средних каблуках от Prada, ощутив желанное, почти эротичное соприкосновение голых стоп с прохладным, гладким паркетом из тёмного дуба, что было для неё ритуалом освобождения. Сняв строгую белую офисную рубашку и аккуратно, привычным движением повесив её на плечики, она надела свой любимый домашний топик из мягкого хлопка и свободные штаны трико — единственное, что дарило ей ощущение настоящего, незащищённого «я».

Её шикарные тёмные, блестящие волосы, собранные в строгий, безупречный пучок, рассыпались по плечам, как водопад, когда Полина их распустила. Она провела ладонью по лбу, пытаясь стереть невидимую, но въевшуюся в кожу печать усталости и тревоги. Её пальцы наткнулись на тонкий шрам у виска — память о падении с велосипеда в десять лет, когда Алёна, тогда ещё маленькая, пятилетняя, бежала за ней и кричала от страха. Сестра всегда была рядом в минуты её редких слабостей.

Затем Полина поставила чайник. Его тихое, постепенно нарастающее шипение было единственным звуком в идеальной тишине квартиры. Пока вода закипала, она подошла к панорамному окну. За стеклом, как за экраном, расстилался величественный Невский, залитый холодными, отстранёнными вечерними огнями витрин и фар. Город жил своей жизнью — мигающей, скоротечной, безразличной. Проносились машины, спешили прохожие, но здесь, на шестом этаже, в квартире Полины, царила идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением пара и её собственными тяжёлыми, гнетущими мыслями, которые навязчиво, гулко стучали.

Она заварила крепкий зелёный чай с мятой и взяла пару миндальных печений, которые не хотелось есть, из вазочки. Устроившись на диване, Полина включила плазменную панель, запустив любимый сериал о таких же, как она, сильных женщинах в мире права. Но её мозг, отточенный для анализа, отказывался потреблять чужой вымысел. Экран был лишь мерцающей, цветной рябью. Мысли о работе сливались в один сплошной гул, но поверх него чётко и болезненно, как удары метронома, отстукивалось имя: Алёна. Алёна. Алёна.

Внезапно она вскочила и подошла к книжному шкафу. На верхней полке, за рядом безупречно расставленных документов, полных юридических комментариев, лежала старая коробка из-под обуви. Она достала её, села на пол, спиной к дивану, и открыла. Там лежали их общие детские фото, рисунки Алёны, её первые стихи, написанные кривым почерком. И несколько недавних распечаток — те самые наброски символов, которые Алёна прислала ей в панике. Полина взяла один листок. На нём был изображён сложный, гипнотический узор, напоминающий то ли глаз, то ли спираль, то ли замочную скважину в никуда. От него веяло холодом и древностью. Рука юриста дрогнула. Она вспомнила слова профессора Клименко о «живом, дышащем поле битвы». Вот оно, это поле — не в суде, а на этом листке бумаги. И она, Полина, проиграла его, даже не вступив в бой.

Живой и укоряющий образ сестры, яркой, талантливой и ранимой до саморазрушения, не выходил у неё из головы и постоянно стоял перед ней. С тех пор, как Алёна перестала выходить на связь, Полина чувствовала себя так, словно исчезла часть её самой, как будто ей ампутировали конечность, которую она всё ещё безумно ощущает. Она прокручивала в голове их последние разговоры, пытаясь найти в интонациях, в паузах, в недоговорённостях хоть какую-то роковую зацепку, которую пропустила, хоть намёк на то, что могло случиться. Она так хотела верить, что это просто очередная эмоциональная выходка Алёны, но холодная, рациональная часть её мозга, подкреплённая тревожным стуком сердца, подсказывала ей, что на этот раз всё гораздо серьёзнее, что на этот раз — конец.

Они были совсем разными, антиподами, дополняющими друг друга. Полина — рациональная, прагматичная, всегда держащая эмоции под железным контролем, воплощение порядка. Алёна, на пять лет младше — творческая, импульсивная, живущая сердцем и интуицией, признающая только хаос как источник вдохновения. В детстве они были неразлучны, но с возрастом их пути разошлись. Полина выбрала юриспруденцию и борьбу в системе, Алёна — кино, созидание через чувства и борьбу против системы.

Полина строила свою жизнь по чёткому плану, Алёна шла на поводу у своих бурных чувств. Но несмотря на все различия, они были связаны невидимой, неразрывной нитью, которую не могли порвать ни время, ни расстояние, ни разница темпераментов.

Перед глазами Полины вдруг встала картина их последнего разговора, который произошёл какое-то время назад.

Одним вечером Полина сидела в своей съёмной московской квартире, заваленной распечатками. На её ноутбуке мелькали строчки магистерской работы, которые нужно было срочно править. Она пила третью чашку кофе, пытаясь заглушить мигрень. На столе лежал проект контракта, который нужно было изучить к утру. Мир сужался до экрана и параграфов.

Внезапно раздался звонок. Это была Алёна. Её голос, обычно звонкий и полный красок, был необычно тихим, почти неузнаваемым, словно шёпот ветра перед бурей, полный скрытого ужаса, как будто она говорила из-под толщи воды или из запертой комнаты.

— Поль, мне так страшно… — прошептала Алёна в трубку, и Полина, словно пронзённая ледяной иглой, сразу поняла, что что-то не так. — Мне снятся такие жуткие сны. Какой-то чёрный замок, и я там одна. И эти символы… повсюду. Я не могу их забыть. Я просыпаюсь и вижу их отпечатки на собственных ладонях. Мне кажется, что я схожу с ума.

Полина нахмурилась. Она отодвинула ноутбук, пытаясь сосредоточиться, но её профессиональный ум уже выстраивал логическую цепочку, как стену между ней и сестриной истерикой. Она знала, что Алёна всегда была очень эмоциональной и впечатлительной, но такой интонации в её голосе она не слышала никогда. Юридический ум тут же начал составлять список: переутомление, стресс, возможный нервный срыв.

— Алён, ну что ты такое говоришь? Может, это просто стресс от съёмок? Или ты переутомилась? Может, тебе к психологу сходить? Я помогу найти. Я тебя слушаю, но… попробуй объяснить это логически.

— Нет, Поль, это другое, — прервала сестру Алёна, и в её голосе появилась странная, пугающая одержимость, которая заставила Полину почувствовать холодок. — Я чувствую, что это не просто сны. Они настоящие. И этот Шадрин... Он постоянно мне звонит. Предлагает какие-то странные проекты. Несёт какую-то странную дичь. Говорит, что только у него я смогу раскрыть свою «истинную сущность», стать настоящей «Леди Икс», выпустить её наружу.

Полина почувствовала, как холодок, пробежавший по её спине, превратился в лёд. Имя Шадрина всегда вызывало у неё отторжение. Алёна как-то показывала его фото — это был худощавый мужчина с пронзительным, слишком цепким взглядом, который, казалось, пытался не смотреть, а сканировать душу. Она знала, что Шадрин был странным, но Алёна никогда не говорила о нём с таким ужасом, смешанным с нездоровым, почти гипнотическим влечением.

— Алёна, будь осторожна с ним. Он мне не нравится. Держись от него подальше. Ты же сама говорила, что от него мурашки. Он нездоров. Играет в какие-то свои игры. У него явно шизофрения.

— Я стараюсь, Поль... Но он такой... навязчивый. И он говорит такие вещи... Про древнюю силу, про то, что искусство — это путь к высшему знанию. И что я могу стать его частью. Я не знаю, что делать.

В голосе Алёны слышалась какая-то странная, пугающая увлечённость, которая беспокоила Полину больше, чем страх. Она пыталась успокоить сестру, но чувствовала, что не может пробиться сквозь пелену, окутавшую Алёну. «Частью чего? — с ужасом подумала Полина. — Часть его бреда? Его культа?»

— Алёна, обещай мне, что ты не будешь делать ничего, пока мы не поговорим. Не ходи к нему. Я приеду к тебе, как только закончу с дипломом. Мы всё обсудим. Вместе.

— Хорошо, Поль, — голос Алёны стал ещё тише и полон обречённости. — Я... Я постараюсь. Но я боюсь, что уже поздно. Он... он уже здесь. В моих снах. И я чувствую, что скоро он придёт и наяву.

— Что? Алёна, что ты говоришь?! Где ты? Сейчас же скажи мне, где ты!

Но связь прервалась. Тишина в трубке была оглушительной. Полина перезванивала десятки раз. Ответа не было.

Это был их последний разговор. После этого Алёна исчезла, оставив Полину наедине с её растущим, парализующим чувством вины. Сначала Полина злилась, а потом тревожилась и, в конце концов, впала в панику. Она подключила родителей, коллег, частного детектива, но те ничего не смогли сделать. Алёна растворилась, как призрак в тумане над Санкт-Петербургом.

Через несколько минут телефон тихо плачущей от чувства вины юристки на журнальном столике у дивана завибрировал. Вздрогнув от неожиданности, Полина машинально вытерла щёки и потянулась к нему, предчувствуя, что этот звонок нарушит её с таким трудом обретённое умиротворение. На экране высветился номер с новосибирским кодом, но что-то внутри, в затаённых уголках её обострившейся интуиции, подсказало ей, что это не обычный спам, а весть. Она глубоко вдохнула и нажала «Ответить».

— Поль, привет! Помнишь? Это Игорь, друг Алёны. Мы к тебе заходили, когда по Невскому гуляли. Ваши родители сегодня мне звонили...

Голос Игоря был на удивление ровным, спокойным, но Полина уловила в нём еле заметную нотку тревоги, которая мгновенно передалась и ей. Она почувствовала, как по спине снова пробежал холодок, а сердце забилось чаще, как бас-бочка в брейкбите. Это был не просто звонок. Это было предвестник чего-то, что могло навсегда изменить её жизнь и развеять последние надежды на возвращение сестры.

Полина вспомнила, как они с Игорем познакомились два года назад с подачи пришедшей к ней однажды вечером Алёны.

Было начало июля 2020 года. Полина, приехавшая из Москвы после досрочной защиты магистерской работы и вручения диплома, сидела в своей квартире и смотрела сериал. Она только что отклонила предложение от московской фирмы, выбрав Петербург — она не могла предать родной город, и в этом решении было что-то от попытки загладить вину за годы отстранённости от сестры.

Внезапно раздался звонок в дверь. На пороге стояли Алёна и высокий брюнет с живыми карими глазами и какой-то необычной, сильной, почти магической аурой, которую Полина, несмотря на весь свой рационализм, сразу почувствовала. Он стоял не прямо, а слегка расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась готовность к движению, как у хищника или музыканта перед соло.

Алёна тут же защебетала, не давая никому и слова вставить:

— Поль, познакомься, это Игорь Радаев! Тот самый, о котором я тебе столько рассказывала! Он автор музыки к нашей с Максимом «Девушке-судьбе». Он мне помог защититься на начальном этапе от тех моих «аккредитаторов», которые лезут ко мне даже после того, как я ушла из универа. Мы гуляли по Невскому, и я подумала, что нужно его с тобой познакомить. Он мной восхищается как актрисой и как человеком! А его обзоры — это нечто! И авторские песни! Ты должна послушать «Позади», это просто шедевр! Я подыхаю каждый раз! У него такой голос… Он так обнимает…

Игорь смущённо улыбнулся, но в его смущении не было слабости, лишь лёгкое, доброе смущение от такого бурного представления. Он пожал Полине руку — крепко, по-деловому, но без вызова.

— Полина, очень приятно. Много о тебе слышал, — сказал тогда Игорь.

Полина, обычно сдержанная с новыми людьми, почувствовала к нему мгновенную симпатию и доверие. Она видела, как сияют глаза Алёны, когда она говорит об Игоре, как преображается её лицо, как исчезает привычная тень беспокойства, когда Алёна смотрит на него, и подумала, что этот парень действительно особенный, если смог так сильно повлиять на её сестру, которая часто была в плохом расположении духа.

«Он её держит, — с облегчением подумала тогда Полина. — Значит, с ней всё будет в порядке». Она глубоко ошибалась.

— Привет, Игорь! — с искренней улыбкой, которую Игорь не видел, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство, ответила обрадованная звонком Радаева Полина. — Конечно, помню! Алёна мне про тебя и твою музыку все уши в своё время прожужжала, а потом и про творчество твоё! Говорила про музыку, что ты пишешь, как Геннадий Гладков в «Бременских музыкантах», допустим. Я даже кое-что из твоих обзоров смотрела, очень впечатляет, особенно твоя аналитика. Но почему ты звонишь? Что-то случилось? С Алёной?... — последняя фраза прозвучала скорее как утверждение, чем вопрос, в котором сквозили боль и скрытый страх.

— Поль, короче, ситуация из разряда мистики, — произнёс Игорь, и его голос стал серьёзнее, весомее, как будто он подбирал слова для чего-то очень важного и сложного. — Там такая жопа, короче, как у Айзека Азимова или Курта Воннегута! Ты щас умрёшь на хер, я тебе точно говорю! Ваши родители рассказали мне про странные сны Алёны, про чёрный замок, символы... И про этого засранца Шадрина. Мы с Машей, моей девушкой, думаем, что это не просто совпадение, что это всё звенья одной цепи. Просто я знаю из надёжных источников, что этот Шадрин шиз, повёрнутый на мистике, оккультной всякой фигне, собственной гениальности и снимает сомнительного качества пафосное кинишко, иногда на восточную тематику. С очень хреновым продакшном, я тебе должен сказать. Толян, мой друг, даже обзор на один из его «шедевров» делал, в котором сравнил его с видеоблогом школьника, который ни хера снимать не умеет.

— Да, сны... — Полина тяжело вздохнула, закрывая глаза. В её памяти тут же всплыли те разговоры с Алёной, полные тревоги и недоумения. — Она мне про них рассказывала, да. И про этот замок... Как будто его из её кошмаров вытащили. А символы… Она даже пыталась их зарисовать. У меня где-то есть эти наброски. Это было очень странно. Я тогда подумала, что это просто её творческая натура так проявляется, она же актриса, всё воспринимает очень ярко. Но сейчас… сейчас я понимаю, что это было нечто другое. Не просто фантазии. А про Шадрина… ты прав. Он всегда был… странным. И навязчивым. Он даже буквально преследовал Алёну какое-то время, предлагал ей какие-то роли в своих сомнительных и отдающих откровенной пошлостью и мерзостью проектах. Она его боялась. Как чёрт от ладана, шарахалась, плевалась от любых упоминаний.

— Тем не менее, Полин, я думаю, что в том, что происходит, виноваты какие-то Алёнкины загоны. Ты же знаешь, наверное, как она в период съёмок «Девушки-судьбы» из-за тех «аккредитаторов» из НГУ психовала? Макс Рыбников мне рассказывал, как она на площадке психанула: там мало того, что второй актрисы не было, с которой должны были снимать финальную драку два на два, так ещё те уроды в её выходной на съёмочную площадку ездили, затирали им про то, что якобы Алёна аморальная, порочит честь универа... Ну, ты помнишь сам фильм, наверное. Они докопались, по-моему, до мата в фильме, до элементов боевика, до сцены, где героиня стриптиз танцует. Докапывались причём ещё до выхода фильма в свет! Я не понимаю, как можно докапываться до того, что ещё даже не вышло. Они даже сценарий, если не ошибаюсь, не читали! Так вот, она, когда Кристины не было, такую импровизацию устроила, так Вадиму с Лёхой, ну, тем актёрам-каскадёрам, наваляла на камеру, что Макс в шоке был! Да и не только он, даже Никитос Кошкин, оператор, офигел от такой импровизации!

Полина резко выдохнула, словно её пронзила острая боль воспоминаний. Она представила эту сцену: Алёна, хрупкая и яростная, в роли своей героини, изливает всю свою накопленную ярость и боль не на словах, а в движении, в ударах. Это была не игра. Это была исповедь. И тогда Полина пропустила этот крик души, списав его на «актёрскую одержимость».

— О, да! Я это очень хорошо помню! Она мне тогда каждый день звонила, плакала в трубку. Говорила, что не может больше, что эти люди сломали ей жизнь. Она даже думала бросить всё и уехать куда-нибудь, где её никто не найдёт. Я ей тогда сказала, что это не выход, что нужно бороться. Когда я узнала, что она отчислилась с третьего курса ещё до экзаменов, меня чуть удар не хватил. Однако я рада тому, что она ушла из той среды, где всем было плевать на студентов. Когда Семакин был деканом юрфака, всё было нормально, ну, более-менее. Я именно при нём бакалавриат закончила, а потом в Москву поехала, чтоб магистратуру пройти. А вот когда Свиридова, как я узнала, всё под себя подмяла, тогда… Ух, жуть, мне рассказывали! Там такое мракобесие началось, что жесть… Ну, ты знаешь, наверно, нет?

Полина сделала глоток чая, пытаясь успокоить дрожь в руках. Её мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то логику в происходящем.

— Слава Богу за... тебя, Игорь. Ты два года назад, по-моему, очень помог Алёне справиться с навязчивостью тех «аккредитаторов», которые её доставали после отчисления и её отпора им.

— Ага. Алёна даже из моего пистолета замочила Свиридову, Семёнова и Быковского. Ну, и до кучи свою бывшую одногруппницу, Катьку, племянницу одного из «аккредитаторов», того лысого педофила, за предательство и шантаж фотками, где Алёнка, танцуя стриптиз, раздевается в «Неоне» после отчисления из универа. Та ей завидовала, сливала Свиридовой инфу о том, когда Алёна сниматься едет и куда, а она — тем «аккредитаторам», и те ездили и донимали Макса, его ассистентку и оператора. «Аккредитаторы» сдохли в СИЗО, в Крестах, если точнее. Ну, ты всё знаешь, я тебе рассказывал ещё тогда. Это я так, напоминаю. После этого мы с Алёнычем и сблизились, считай. Я помню, как мы поцеловались в «Неоне» перед тем, как я уехал.

Полина, ошеломлённая этой сухой, деловой, почти безэмоциональной повторной констатацией фактов, которые для неё были катастрофой, замолчала, обдумывая услышанное. Она знала, что у Алёны всегда была склонность к саморазрушению, к погружению в свои эмоции, но никогда не думала, что это может привести к такому экстремальному, необратимому финалу. В голове пронеслось: «Поцеловались... Она искала в нём спасение. А я ей предлагала холодную воду и психолога».

— Игорь... Ты думаешь, это как-то связано с её психическим состоянием? Может, Шадрин этим воспользовался, сыграл на её душевной ране, на этой усталости от борьбы? — осторожно спросила Полина. В её голосе прозвучало сомнение, смешанное с надеждой на логичное объяснение.

— Полин, я, честно, не знаю наверняка... — ответил Игорь с нотками задумчивости в голосе. — Но блин, я почему-то чувствую, что он что-то расшатал в её психике какими-то своими действиями или словами. Просто вот любители всяких мистических штук, они и на это способны. Находят, короче, как психологи-садисты, трещину и начинают её расширять до гноения. А потом оттуда, из этой гнойной трещины, червяки, а то и глисты штабелями вылазят. Мы вот с бывшим старостой группы, где Алёна в СПбГУ училась до отчисления, Серёгой Захаровым, разговаривали, и мне, пока мы обсуждали это всё, попалась статья какой-то Дарьи Игоревны Кравцовой. Там такой заголовок, ща в Телеге скину. И суть поясню в нескольких словах, если тебе лень читать.

В чате Полины с Игорем в Telegram появилась отправленная Игорем ссылка. Часть заголовка, отображавшаяся в сообщении, гласила: «Нижегородский кинорежиссёр Дмитрий Шадрин уличён в угрозах петербургской...»

— Если коротко, Поль, я это читал, и Кравцова там, что удивительно, пишет, что, дескать, Шадрин пытался примазаться к Алёне, затянуть в какие-то откровенно поехавшие проекты, там всякая ссанина ссаная. Она, как настоящий человек, отказывалась, и он начал угрожать, что обосрёт ей карьеру, что изнасилует её... И она в последнем разговоре, когда уже окончательно хотела соскочить с взаимодействия с ним, услышав это, сказала ему: «Я тебя, гнида, по судам за твои действия затаскаю!». Этот подонок, судя по заключению психолога Алёны, что мне ваши родители скинули, как-то давил на её психику, приколись! Я, как друг Алёны, который её любил и любит, абсолютно такое не приемлю. Это надо пресекать на корню.

Голос Игоря дрожал от плохо сдерживаемой ярости. Он, хотя Полина этого не видела, сжал кулаки, вспоминая, как Алёна делилась с ним своими страхами и эмоциями, как она искала в нём опору и защиту. Его всегда восхищала её сила духа, но он знал, что даже самый сильный человек может сломаться под постоянным, целенаправленным давлением. «По судам затаскаю... — мысленно повторила Полина. — Моя фраза. Она пыталась использовать моё оружие. И не смогла».

— Давил на психику... Это... Вуду? Какая-то чёрная магия? — спросила Полина, хотя сама, как юрист-рационалист, сомневалась в том, что произнесла. Её язык с трудом выговаривал эти мистические термины. Она впервые в жизни допускала вслух возможность иррационального, и от этого её тошнило.

— А вот ХЗ, Полин, чёрная или розовая. Может, просто какие-то цыганские фокусы, — немного подавленным тоном ответил Игорь. — Или шаманство каких-нибудь древних шизов. Но, если глубже рассуждать, то вряд ли. Я не думаю, что Шадрин стал бы пользоваться магией вуду для физического воздействия. Просто этот подонок явно знал, на что давить психологически. Мне до жути неприятно, Поль... Неприятно от того факта, что я больше никогда не увижу Алёну... Кстати, я видел у неё фотки, где у неё в руках какая-то табличка с какими-то древними письменами на символах, видимо. Я их расшифровал. Там что-то типа пророчества, предсказания. И язык понятен. Это египетский, Поль!

Полина поразилась тем, что Игорь так внезапно загорелся этим знанием. В её голове, привыкшей к Уголовному и Процессуальному кодексам, информация об иероглифах вызвала когнитивный диссонанс. «Египетский язык? Здесь, в Санкт-Петербурге? Это абсурд». Но разве абсурд не был теперь её новой реальностью?

— Египетский? — переспросила она, пытаясь интеллектуально переварить услышанное. — А, да... Алёна говорила про какие-то египетские таблички. Она даже какое-то время бредила Египтом, хотела туда поехать.

— Да я те серьёзно говорю, Поль! Зуб, блин, даю, в натуре! Вот век доступа к Стиму не видать! Я помню, как меня подруга-египтолог давно ещё учила такие штуки разгадывать. Вика Любимова, может, знаешь такую. Классная девчонка очень… Щас с расшифровкой скину.

В чат Игоря и Полины тут же прилетело фото Алёны с табличкой, внизу которого Игорь подписал в Photoshop чёткую расшифровку надписей.

На фото Алёна стояла, прислонившись к старой кирпичной стене, в свете заходящего солнца. В её руках была небольшая, выщербленная временем табличка из тёмного камня, покрытая замысловатыми символами. Эти символы казались древними, неземными, и от них веяло таинственной силой, которую можно было почувствовать даже через фотографию. Но самое жуткое было в лице Алёны. Она не смотрела в кадр. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх фотографа, в какую-то невидимую точку. На её губах играла не улыбка, а скорее гримаса болезненного экстаза или ужаса. Она была здесь, но её уже не было.

Расшифровка Игоря под фото была чёткой и пугающе конкретной: «Дама неземной красоты с именем, данным ей двадцать четвёртой буквой латинского алфавита, пробудит древнюю силу и изменит мир искусства».

Полина молча смотрела на фотографию, а затем на лаконичный, но роковой текст расшифровки. Её мысли путались, а сердце бешено колотилось в груди. Она чувствовала, как рациональный мир рушится, уступая место чему-то древнему и мистическому.

— Игорь... — её голос едва не сорвался на шёпот. — Двадцать четвёртая буква латинского алфавита... Это же Икс. Леди Икс... Ты хочешь сказать, что Алёна... Она стала... орудием?

— Орудием, херудием — я вот, честно, не знаю, Полин, — ответил Игорь всё ещё подавленным тоном. — Но, если он что-то с ней сделал, например, всё-таки изнасиловал или бил, я за себя, сука, не отвечаю! Я не переживу этого! Я ведь люблю Алёну, я считаю её самым близким человеком! Маша меня понимает в этом вопросе. Мне иногда снится Алёна, Полин, и я плачу во сне, понимая, что потерял её навсегда. Теперь я понимаю, что это из-за этого сраного Шадрина. Это же просто полная жопа! Вот ты бы хотела потерять сестру? Я уверен, что нет. Да никто не хотел бы, это сто процентов.

Полина сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. В его словах не было пафоса, только грубая, животная правда боли. И в этой боли они были теперь союзниками.

Игорь снова несколько раз кликнул мышкой, глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, и произнёс уже менее подавленно, но с непоколебимой решимостью:

— Полин, может, это прозвучит безумно, но мы с Машей и Толяном завтра утром прилетим в Питер. Я только что купил электронные билеты. Твой адрес — Невский, 36, да, насколько помню?

Полина оцепенела. Прилететь завтра? Это было слишком быстро, слишком внезапно. Но в голосе Игоря она слышала такую решимость, такую отчаянную потребность действовать, что не могла отказать. Её внутренний юрист завопил о рисках, о необдуманности, о том, что они лезут в омут, не зная глубины. Но её внутренняя сестра, та самая, которую она годами душила под грудой кодексов, наконец вырвалась на свободу с одним-единственным криком: «Спаси её!».

— Да... Да, Невский, 36. Но... Игорь, ты уверен? Это же... это может быть опасно. Мы не знаем, с чем имеем дело.

— Вообще насрать с высокой колокольни! — с коротким смешком, полным веселья и какой-то иронии в отношении судьбы, ответил Радаев. — Опасность — моё второе имя, неужто ты за два года забыла, Поль? Мы прилетаем завтра в 9:30 утра по Питеру. Рейс S7 1012 из Новосибирска. В Пулково. Встретишь?

Полина молчала, обдумывая слова Игоря. Она чувствовала, как её мир, который она так тщательно выстраивала, рушится, уступая место чему-то гораздо более масштабному и пугающему, чем она могла себе представить. Но в то же время в голосе Игоря звучала такая непоколебимая вера, такая преданность Алёне, что Полина почувствовала, как в ней самой просыпается давно забытая решимость. Она больше не могла сидеть сложа руки.

Холодный расчёт подсказывал ей, что в этой ситуации эмоциональный напор Игоря может стать единственным эффективным инструментом. В её жилах снова зажглась искра — не холодного расчёта, а той самой запретной страсти, о которой говорил Клименко. Страсти к защите своего. Она вдруг поняла, что закон и логика — это карта, но карта — не территория. И теперь им предстоит ступить на неизведанную землю, где правит безумие и древние символы.

— Хорошо, Игорь, — наконец произнесла она, и её голос стал твёрже, обретая прежнюю уверенность юриста. — Встречу. Я буду только рада увидеться. Игорь, я из-за Алёны на твой канал подсела! У тебя очень экспрессивные, но конструктивные разборы всякого. А ещё у меня на повторе твоя песня «Позади». Там такой текст проникновенный, в лучших традициях эстрады.

— Отлично, Полиныч, — мягко сказал Игорь, в голосе которого прозвучали облегчение и тёплая благодарность. — Как только прилетим, разложимся в моём убежище двухлетней давности у метро Удельная, а потом первым делом к Максу Рыбникову на студию. Он единственный, кто может знать что-то конкретное о последних проектах, в которых Алёна принимала участие, может быть, о её взаимодействии с Шадриным на уровне каких-то деловых предложений. Может, у Максима найдутся какие-то записи, переписки, что угодно, что поможет нам понять, куда делась Алёна. Он ведь тоже её любит, как родную. А далее по ходу разберёмся. Мы начнём с юридических зацепок, но готовы к мистике. Всё, давай, до встречи. Обнимаю.

Полина кивнула, хотя Игорь этого и не видел. Внутри неё кипел коктейль из страха, надежды и предвкушения. Она понимала, что их ждёт что-то гораздо более серьёзное, чем просто поиски пропавшей сестры. Это было начало охоты за истиной, которая могла привести их в самые тёмные уголки человеческой души и даже за её пределы. Завтра в 9:30.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Маска успешного юриста треснула. В глазах горел огонь, который она так долго в себе гасила. Огонь страсти. Огонь мести. Огонь сестринской любви.

Яркое утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна аэропорта Пулково, заливая залы золотистым, но холодным светом. Потоки людей двигались, словно единый организм, спеша по своим делам. Среди этого хаоса Полина Романенко стояла у выхода из зоны прилёта, нетерпеливо вглядываясь в толпу. Её строгий, но элегантный образ выделялся на фоне уставших после перелёта пассажиров, словно выточенная из гранита статуя среди мягких теней. Она была одета в безупречный брючный костюм тёмно-синего цвета, символизирующий её профессиональную неприступность, а на ногах у неё были аккуратные туфли на небольшом каблуке. Она держала в руках небольшой кожаный клатч, нервно поглаживая его большим пальцем. Это было единственное, что выдавало её внутреннюю дрожь.

Её пальцы ощущали прохладную фактуру кожи, и этот тактильный якорь помогал ей не думать о других прикосновениях — о тех, которые, возможно, удерживали Алёну против её воли где-то в темноте. Каждые две минуты она ловила себя на том, что её взгляд автоматически скользит к часам. 9:42. Их рейс приземлился несколько минут назад. Где они?

Полина представляла себе худший сценарий: Игорь ошибся, они не прилетели, а звонок был чьей-то жестокой шуткой. Или, что страшнее, — частью плана самого Шадрина, чтобы выманить её на открытое пространство, под наблюдение. Она почувствовала, как мурашки пробежали по спине, и невольно огляделась, пытаясь отыскать в толпе не наблюдение, а спасение.

Пять минут ожидания растянулись в вечность. Взгляд Полины скользил по лицам — усталым, радостным, равнодушным. Каждое мужское она непроизвольно сравнивала с фотографией Игоря в памяти. Она помнила его — не просто двадцатитрёхлетнего на момент их первой встречи брюнета с живыми глазами, а человека с определённой осанкой: прямой спиной, словно несущего невидимый груз, но делающего это легко. Он шёл, а не брел. Она ловила себя на этой мысли: она, аналитик, в стрессовой ситуации ищет не черты лица, а манеру движения. Это был профессиональный изъян, прорывающийся в личном. Она была как следователь на опознании, ждущий не свидетеля, а сообщника по негласному делу.

Полина отлавливала в толпе мужчин с рюкзаками, девушек с рыжими волосами, любой намёк на неформальный стиль, который, как она помнила, был свойственен Игорю. Но её мозг-аналитик параллельно прокручивал бесконечный список: что, если они передумали? Что, если звонок и фото — часть какой-то сложной, изощрённой игры самого Шадрина, чтобы заманить её в ловушку?

Она потрогала пальцем кнопку быстрого вызова на телефоне, где у неё был установлен номер Славы Дубенко, её коллеги из «Крыльев Ники», специалиста по корпоративной безопасности. «Просто на всякий случай», — убеждала она себя, но чувствовала себя при этом предательницей по отношению к тем, кто летел ей на помощь. Эта мысль грызла её: она, привыкшая доверять только фактам и документам, теперь подозревала в ловушке тех, кто, возможно, был единственной нитью к сестре. Её мир перевернулся. Теперь доверие было большим риском, чем недоверие.

Она вспомнила, как училась в магистратуре: «Доверие — это не эмоция, это рациональное решение на основе оценки рисков». Сейчас алгоритм давал сбой. Риски были заоблачными с обеих сторон.

— Оценка субъективна, — прошептала она про себя, — когда на кону сестра.

И в этот миг Полина поняла, что уже приняла решение. Она доверится. Потому что иного выбора у неё не осталось.

В голове Полины, словно навязчивая, тревожная мелодия, прокручивались слова Игоря о египетских символах и Леди Икс, и от этого ощущения таинственности и надвигающейся опасности по коже бежали мурашки. Рациональный каркас её мира давал трещины. Каждый проходящий мимо человек казался ей подозрительным, каждый взгляд — полным скрытого смысла, каждая тень — потенциальной угрозой. Она чувствовала, будто находится не на встрече друзей, а на сборе оперативной группы, где ей, как юристу, приходится впервые иметь дело не с буквой закона, а с его мрачной, метафизической изнанкой.

Внезапно толпа впереди расступилась, словно кто-то невидимый создал в ней проход, и Полина увидела Игоря. Он шёл уверенной походкой, чуть впереди Маши и Толяна, словно локомотив, тянущий за собой вагоны и движимый одной лишь волей. На нём была простая чёрная футболка, джинсы и потёртые кроссовки, но его взгляд, острый и сосредоточенный, притягивал внимание, выдавая в нём человека действия. Он не смотрел по сторонам в поисках Полины — он шёл, точно зная, где она находится, будто его внутренний компас был заранее настроен на её тревожное энергетическое поле.

Полина на мгновение застыла, наблюдая за Радаевым. Он не был тем же самым человеком, что два года назад. В его движениях не было юношеской расслабленности — была сконцентрированная, почти хищная целеустремлённость. Он вырос. Или сломался. Или и то, и другое. И в этом новом качестве он был пугающе эффективен.

Маша шла рядом, и её зелёные глаза были слегка припухшими от недосыпа, но в них горела та же непоколебимая решимость, что и в глазах Игоря. Её белые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, а на губах застыла напряжённая, но ободряющая полуулыбка, адресованная скорее самой себе, чем окружающим. Толян замыкал их небольшой отряд, оглядываясь по сторонам с видом человека, который привык анализировать каждую деталь окружающего мира, словно сканер, а его лицо выражало сосредоточенную усталость. В его руках были рюкзак и сумка для ноутбука.

— Привет, Поль, — обнял Романенко-старшую Игорь. Его объятия были крепкими, полными дружеской поддержки, но в то же время она почувствовала в них скрытую, едва уловимую напряжённость, словно внутри него самого что-то пульсировало, готовясь вырваться наружу. Его одежда пахла самолётом, холодным кофе и стальным нетерпением, а также дорогой и борьбой. — Извини, что так рано подняли. Мы на адреналине. Толян охренел от того, что я ему рассказал. Это надо было видеть.

Полина почувствовала, как её собственное напряжение, копившееся все эти минуты ожидания, начало таять, уступая место новому, более острому чувству — чувству солидарности. Они были здесь. Это не была ловушка. Это была команда. И от этой мысли ей стало одновременно легче и страшнее — легче, потому что она больше не одна; страшнее, потому что теперь на её плечах лежала ответственность и за ребят.

— Привет, Игорь, — обняв Игоря в ответ, сказала Полина, стараясь выдавить из себя сдержанную улыбку, хотя внутри у неё всё сжималось от тревоги. Прикосновение было якорем в бурном море её страхов, и она еле осознавала реальность прибытия друзей. Её нос на секунду уткнулся в ткань кофты Игоря, и она поймала знакомый, успокаивающий запах чистого хлопка и чего-то родного. Это был запах из прошлого, из тех дней, когда Алёна была весёлой и смеялась. От воспоминаний в горле Романенко-старшей встал ком. — И вам привет, Маша, Толя! Нет, всё в порядке, я уже привыкла к такому графику, — Она коротко обняла Машу и кивнула Толяну, оценивая его проницательный, хоть и усталый взгляд. — Как долетели? Всё нормально?

— Нормально, — Маша зевнула, прикрыв рот ладонью. — Правда, спали мало. Мы всю ночь переписывались с Серёгой Захаровым, он нам ещё пару деталей про Алёну рассказал. И про Шадрина. Всё складывается в очень неприятную картину. Кажется, Шадрин не просто чудак и шизик, повёрнутый на оккультной теме, а целенаправленный хищник.

Голос Маши был монотонным от усталости, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. Она говорила, как расшифровывала древний текст, где под слоем мистической символики скрывался простой, ужасающий смысл: охота за душами.

Маша посмотрела прямо на Полину, и в её взгляде не было страха, только холодная, лингвистически точная констатация: «Хищник. Предикат. Объект — Алёна. Нам нужно действовать».

— Я сейчас всё расскажу, Поль, — добавил Игорь более серьёзным, весомым тоном. — Но сначала давайте заберём наш багаж и поедем в мою времянку. Там можно будет спокойно всё обсудить. Толян, ты как? Не сильно устал?

— Вполне себе, — ровным голосом отозвался Смирнов. — В самолёте удалось немного подремать. К тому же, я провёл это время с пользой. Пока вы с Машей общались с Серёгой, я просматривал информацию о Дмитрии Шадрине в Интернете. Много всего интересного всплыло, о чём он предпочитает умалчивать. И, знаешь, его биография, особенно последние годы, идеально ложится в канву того, что ты предполагаешь, Игорь.

Толян одёрнул футболку, и его взгляд стал ещё острее. Его глаза сейчас как будто смотрели в никуда, и в них горел холодный, аналитический огонь, похожий на экран компьютера, загруженного тяжёлыми данными.

— Я, короче, начал строить психологический профиль, — продолжил он. — Нарциссическое расстройство, мания величия, параноидальные тенденции, помноженные на оккультные интересы. Идеальный шторм для манипулятора. Да, я юрист, а не психолог, вы помните, но я у Надюхи Булкиной нахватался, когда после операции в Безбашмаке ПТСР залечивал, когда про Дашку Потапову много говна вскрылось о том, что она за человек.

Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, как будто его мозг, перегруженный информацией, не успевал фильтровать поток. Это была не болтовня, а работа мысли вслух, и Полина, как юрист, ценила такой подход — он выдавал отсутствие цензуры, готовность делиться даже сырыми данными.

Лицо Игоря просветлело от подтверждения его опасений. «Не один, — подумала Полина с облегчением, глядя на троицу. — Мы не одни в этой тьме». И в этом «мы» было что-то новое, странное и необходимое. Она всегда работала одна, даже в команде оставаясь островом. Теперь острову нужен был материк.

— Если учесть, что Рома Дмитриев с ним пересекался... — начал Радаев, и его голос наполнился стальной, холодной ненавистью. — Ну, это мой физрук в универе бывший, брат Афанасия. Так вот, Рома часто говорил мне, что, мол, Шадрин его заколебал. На какой фестиваль ни приди, так этот чертила там обязательно маячит. И, короче, один раз он к Роме, пока он у курилки с Димой Петрухиным, коллегой своим по киношкам и клипам музыкальным, разговаривал, подошёл. Я щас с Роминых слов это перескажу, а вы это представьте. Было дело примерно пару лет назад.

Пока они шли к багажным лентам, Игорь начал рассказывать. Его голос, обычно живой и экспрессивный, стал низким, повествовательным, как у сказителя, передающего древнюю, страшную быль.

Летнее солнце палило безжалостно, но место проведения кинофестиваля в Ярославле оживлённо гудело. Лучи солнца словно оплавляли воздух. Роман Дмитриев, крепкий, подтянутый мужчина двадцати пяти лет атлетического телосложения с вечно прищуренными глазами, стоял у импровизированной курилки, непринуждённо общаясь со своим старым другом Димой Петрухиным. Дима, высокий и худощавый, с растрёпанной копной чёрных волос, с увлечением рассказывал о последних новостях из мира музыкальных клипов.

— ...а потом он мне такой говорит, мол, Петрухин, у тебя талант, давай сделаем что-то, что взорвёт весь YouTube! — Дима засмеялся, делая затяжку.

— Димас, ты вечно ведёшься на громкие слова, — усмехнулся Рома, выпуская струйку дыма. — Главное, чтобы не оказалось, что он тебя на бесплатную работу подпишет.

В этот момент к ним подошёл худощавый, похожий на вампира, мужчина, которого Рома узнал сразу. Это был Дмитрий Шадрин. Он был одет в мешковатую льняную рубашку и широкие брюки, а на шее висел массивный амулет, похожий на древнеегипетский символ — Анкх. Амулет, казалось, был не просто украшением — он выглядел старым, потёртым, даже грязноватым, будто его выкопали из земли. И он лежал на его груди как клеймо. Сам Шадрин казался выкопанным и не отмытым до конца со своей бледной кожей и впалыми щеками. Его глаза, пронзительные и почти безумные, горели нездоровым, лихорадочным блеском, как угли в пепелище, и метались по сторонам, словно он искал кого-то или что-то.

— Дмитриев? Петрухин? — голос Шадрина был низким и каким-то вкрадчивым, но в нём чувствовалась скрытая агрессия. — Отлично. Рад вас видеть. У меня есть к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Ну давай, Шадрин, удиви нас, — Рома скептически приподнял бровь. Он не любил Шадрина за его высокомерие и странные, граничащие с безумием, идеи.

— Я создаю нечто грандиозное, — Шадрин подался вперёд, и его глаза загорелись нездоровым огнём. — Искусство, выходящее за рамки обыденного. Фильм, который изменит сознание. Я называю это «Зеркало Анубиса». Это будет не просто кино, это будет ритуал. Пробуждение древних энергий. И мне нужны лучшие. Такие, как вы. Дмитриев, твоя физическая мощь, твоя способность к трансформации тела… Петрухин, твоё видение звука, твоя способность создавать атмосферу… Вы оба идеально подходите.

Он говорил так, будто не предлагал работу, а посвящал в некий таинственный орден. Его пальцы нервно перебирали амулет. Пальцы были длинными, тонкими, с обкусанными ногтями, что выдавало в Дмитрии аскета или параноика. Рома почувствовал странный холодок, несмотря на жару. Это была не просто мания величия. Это была вера. А фанатик, верящий в свою правоту, — самое опасное существо на свете.

Рома и Дима переглянулись, едва сдерживая смех. Предложения Шадрина всегда были похожи на бред сумасшедшего. А то, что он пытался сказать парням про пробуждение древних энергий, ещё больше вызвало отвращение.

— Дмитрий, спасибо за комплимент, но мы, пожалуй, пас, — спокойно, словно отгоняя назойливую муху, ответил Рома. — У нас свои, уже согласованные проекты.

— Свои проекты? — Шадрин вдруг ощерился, и его лицо исказилось в гримасе ярости. — Вы ничего не понимаете! Вы бездари! Вы так и будете гнить в своих никчемных клипах и студенческих короткометражках, пока я буду менять мир! Вы просто боитесь! Боитесь истинной силы! А особенно ты, Дмитриев! Твоя тупость и зашоренность не дают тебе увидеть истинную красоту! Ты всего лишь физрук!

Рома напрягся. Ему не нравилось, когда его называли физруком. Он был мастером спорта по самбо и успешным тренером, но для Шадрина это было лишь поводом для унижения. В глазах Ромы мелькнула опасная искра, и тут же включилась его старая привычка отвечать силой на оскорбления. Его тело, расслабленное секунду назад, собралось в тугую пружину. Кулаки сжались не для драки, а как естественная реакция на угрозу — даже вербальную.

— Шадрин, сявка позорная, следи за базаром, а то я тебе по портрету настучу, — тихо, но угрожающе произнёс Рома, сделав шаг вперёд.

Шаг был невелик, но его хватило, чтобы нарушить личное пространство Шадрина. Рома не кричал. Он говорил тихо, почти интимно, и от этого угроза звучала в тысячу раз убедительнее. Он был как скала, о которую вот-вот разобьётся нервная волна безумия.

— Что, задели за живое? — Шадрин засмеялся. Звук его смеха был резким и неприятным, словно скрежет ногтя по стеклу. — Да вы ничтожества! Вы не достойны быть частью моего творения!

Дима Петрухин, видя, что ситуация накаляется, поспешил вмешаться.

— Дмитрий Васильевич, давайте разойдёмся мирно. У каждого свой путь.

— Мирно? — Шадрин презрительно фыркнул. — Вы ещё пожалеете. Я найду тех, кто поймёт меня. Тех, кто не боится раскрыть свою истинную сущность!

Он бросил на парней полный ненависти взгляд, резко отвернулся и ушёл, растворяясь в толпе, словно дурной сон. От него осталось лишь ощущение липкого, ядовитого присутствия и запах дешёвых благовоний, смешанных с потом. И ещё — чувство, будто после его ухода воздух стал чище, но отравленным навсегда осталось само воспоминание.

Рома и Дима ещё какое-то время молча стояли, переваривая произошедшее.

— Ну и псих, — наконец сказал Дима, туша сигарету. — Я же говорил тебе, он не в себе.

— Он опасен, — тихо ответил Рома, внимательно глядя вслед удаляющейся фигуре. — Он не просто псих. Он фанатик. И такие люди могут быть очень… убедительными и разрушительными.

«Особенно для тех, кто ищет свой путь и сомневается в себе», — не сказал он вслух, но подумал, вспомнив некоторых своих учениц. Он тогда не знал, что Алёна Романенко, его любимая молодая актриса, попала в поле зрения этого фанатика. Если бы он знал, то, возможно, не ограничился бы словесной угрозой, а перешёл к действиям, как истинный фанат.

Игорь замолчал, опустив взгляд. Воспоминания о Шадрине вызывали в нём волну отвращения и тревоги. Он представил, как точно такой же взгляд, такой же ядовитый шёпот Шадрин обратил к Алёне. И у неё не было рядом Валерия Сергеевича Савченко, её бывшего физрука из СПбГУ, который мог бы шагнуть вперёд с кулаками. Рядом был только он, Игорь, но в сотнях километров, за экраном телефона. Он сжал ручку своего рюкзака так, что пальцы побелели. Чувство вины за то, что не смог быть физическим щитом, жгло его изнутри. Он чувствовал себя так, будто предал Алёну дважды: сначала позволил себе отдалиться, а потом не сумел защитить на расстоянии.

— Вот такие дела, Поль, — сказал Игорь, снова подняв глаза. — Этот человек не просто эксцентричен, он опасен. И его одержимость «древними энергиями» и «истинной сущностью»... Это звучит очень зловеще в контексте того, что происходит с Алёной. Он мог использовать её тягу к самовыражению, её артистическую натуру, чтобы заманить её в свои сети и контролировать её разум.

— Значит, Толя, ты что-то нашёл по его прошлому, что может быть связано с этим «Зеркалом Анубиса» или с его мистическими увлечениями? — спросила Полина, обращаясь к Смирнову. Её голос был твёрд, но в нём слышались нотки предвкушения, смешанного с тревогой. Она уже мысленно открывала папку с делом «Шадрин» и вносила в него новые показания свидетеля Романа Александровича Дмитриева.

— Игорь тебе говорил, Полин, что Шадрин повёрнут на эстетике человеческого тела и восточной тематике, на которую иногда и снимает своё говно, — ответил Толян. — Так вот, это «Зеркало Анубиса» хреново — это не просто название его проекта. Похоже, это целый культ, который он пытается создать. Я наткнулся на несколько анонимных форумов, где люди обсуждают его методы. Там говорится о ритуалах, связанных с древнеегипетской мифологией, о попытках «высвободить» некие энергии через танец и самоистязание. И что самое тревожное, там упоминаются так называемые «проводники», люди с особым талантом, которых он «открывает». И эти «проводники» в конечном итоге теряют связь с реальностью, становятся управляемыми марионетками в его руках. Есть даже упоминания о «переходе в иное состояние» через определённые символы и повторяющиеся визуальные рисунки — как раз те, что Алёна пыталась зарисовать.

Толян говорил, глядя куда-то в пространство перед собой, как будто читал с воображаемого экрана. Его пальцы непроизвольно постукивали по боку рюкзака, отбивая нервный ритм. Он видел эти символы не как рисунки, а как вирус, как вредоносный код, который Шадрин пытался внедрить в сознание своих жертв.

Полина почувствовала, как по её рукам пробежали мурашки. «Проводники»… «Марионетки»… Это слишком хорошо ложилось на то, что рассказывала Алёна про свои сны, про то, как её тело будто не принадлежит ей. Ужас иррационального впервые в жизни начал проникать в её железное сознание. Она вспомнила учебник по судебной психиатрии: методы контроля сознания в деструктивных культах. Техники изоляции, сенсорной перегрузки, внушения. Это было уже не мистикой, а изощрённым преступлением. «Статья 110.1 УК РФ, — молнией пронеслось в голове. — Склонение к самоуничтожению. Или 110. Доведение до самоубийства. Но для этого нужно тело… или признание вины».

— Значит, Алёна... могла стать таким «проводником»? — прошептала Полина дрожащим голосом, хотя боялась произносить эти слова.

— Этот гипнотизёр херов пытался так «заарканить» не только Алёну, Поль, — отозвался Смирнов. — Он и к Кристине Папиной, которая Ольгу в «Девушке-судьбе» играла, так лез. И к этой… Ну, которая в сериале «Следствие ведёт Тунцова», где играла Алёна, засветилась в роли бывшей соседки Димы Билана. К Свете Жуковой, во. Он их отчаянно хотел затащить в свой фильм «Незнакомец», что в 2016 вышел. В его продолжение, точнее, которое так и не снял. А однажды, как писала ВКонтакте Таня Соловьёва, которая в кино не лезет после одной из стычек с Шадриным, ну, коллега Алёны по «Неону», танцовщица, помнишь… Он, короче, пытался заставить её в сцене с поцелуем в одном из фильмов, где она играла, параллельно раздеваться! Стриптизёршу изображать! Мы с Игорем недавно просили Таню рассказать, когда под Калугина копали, что-нибудь про Шадрина и сотрудничество с Калугиным и подобными. Просто представь, Полин.

Толян сделал паузу, давая Полине осознать масштаб, а потом начал рассказывать, как будто зачитывал показания потерпевшей.

Горячий свет софитов бил в глаза, создавая сюрреалистичную атмосферу. Съёмочная площадка была наполнена суетой, но Таня Соловьёва, хрупкая, но невероятно грациозная танцовщица с длинными рыжими волосами, привыкла к этому хаосу. Сегодня ей предстояла небольшая роль в новом фильме Дмитрия Шадрина. Она уже давно танцевала в клубе «Неон» вместе с Алёной, и для неё это была возможность попробовать себя в чём-то новом.

Репетиция шла своим чередом. Таня должна была поцеловать своего партнёра по сцене, молодого актёра с испуганными глазами, Савелия Сорокина. Парень явно был новичком и смотрел на Шадрина, как кролик на удава. Шадрин, стоявший за камерой, нервно потирал виски. Его поза излучала нетерпение и раздражение от того, что мир недостаточно быстро преклоняется перед его гением.

— Нет, нет, нет! Это не то! — крикнул он пронзительным и резким голосом. — Не хватает чувственности! Не хватает… раскрытия! Соловьёва, ты должна быть более… свободной!

Таня внутренне поморщилась. Она чувствовала, что Шадрин ведёт себя странно, но старалась сохранять профессионализм. Её тело, привыкшее к танцу, уже уловило фальшь в его интонациях: это был не режиссёрский совет, а требование. Её внутренний барьер, всегда поднятый на съёмках, дрогнул. Она почувствовала себя не актрисой, а объектом.

— Что вы имеете в виду, Дмитрий Васильевич? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

— Я имею в виду, — Шадрин подошёл к Тане вплотную. Его глаза блестели безумным огнём, — что для этой сцены нужен полный отрыв! Полное раскрепощение! Во время поцелуя ты должна медленно… медленно… снимать с себя одежду! Раздеваться, Таня! Снять всё! Пусть камера зафиксирует каждое твоё движение, каждый снятый элемент одежды! Это будет символ! Символ твоей истинной сущности, которая прорывается наружу!

Таня побледнела. Её глаза расширились от ужаса. «Что за херню он несёт? Это не было прописано в сценарии!» — пронеслось в её голове. Она почувствовала на себе взгляды всей съёмочной группы — смесь любопытства, смущения и страха. Никто не шелохнулся. Молчание было громче любого крика. Это было соучастие бездействием.

— Что?! — округляя глаза, выдавила Соловьёва. — Дмитрий Васильевич, это… это неприемлемо! Этого нет в сценарии! Я не буду этого делать!

Шадрин скривился, и его лицо исказилось в гримасе ярости.

— Не будешь?! Да кто ты такая, чтобы мне указывать?! Ты просто танцовщица из захудалого, никому на хрен не нужного клуба! Я даю тебе шанс прославиться! Шанс стать частью великого искусства! А ты... ты просто жалкая посредственность, которая боится раскрыться!

Слова Шадрина били, как кнут. Таня почувствовала, как её щёки горят от стыда и гнева. Её руки, обычно такие пластичные и сильные, задрожали. Она вспомнила Алёну, которая как-то сказала ей в комнате для переодевания: «С этим Шадриным что-то нечисто. Он смотрит не на тебя, а сквозь тебя, как на инструмент».

— Я не жалкая посредственность! — выкрикнула она дрожащим голосом. — И я не буду раздеваться! Это извращение! Я вам не стриптизёрша, Дмитрий Васильевич! Свою жену попросите! Хотя я уверена, что она вас тоже на хер пошлёт.

— Извращение?! — Шадрин отшатнулся, словно его ударили. — Это искусство! Высшее искусство! Ты просто не понимаешь! Ты зашорена! Ты боишься!

Он навис над Таней. Его дыхание было горячим и прерывистым. Таня испугалась. От Шадрина пахло крепким кофе и чем-то лекарственным, горьким, а также разило безумием. Таня сделала шаг назад, ткнувшись спиной в зелёное полотно хромакея.

— Я не боюсь! — произнесла она, собирая всю свою волю в кулак. — Я не буду делать то, что противно моей совести! И, если вы не прекратите, я уйду! И напишу заявление в полицию!

Шадрин усмехнулся, но в его глазах всё ещё горела ярость. Это была не усмешка, а оскал.

— Иди! Иди и жалуйся! Никто тебе не поверит! Ты просто истеричка, которая не выдержала творческого напряжения!

Таня, дрожа всем телом, развернулась и пошла к выходу со съёмочной площадки. Она слышала за спиной гневные выкрики Шадрина, который обильно матерился и оскорблял её, но не оборачивалась. Она знала, что больше никогда не будет работать с этим человеком. И никогда не забудет его безумных глаз и неприемлемых требований. На следующий день она получила звонок от ассистента режиссёра: её гонорар «по техническим причинам» сократили вдвое. Это была месть. И урок для всех остальных.

После этого Таня больше никогда не снималась в кино. Она вернулась в «Неон», но тень от этого дня лежала на ней всегда. Она стала тише. А когда Алёна исчезла, Таня написала Игорю: «Игорёк, милый, это Шадрин. Я чувствую. Это он».

Полина содрогнулась. Её сердце сжалось от негодования. Как юрист, она сразу увидела здесь состав преступления — домогательство, угрозы, психологическое насилие. Она мысленно уже составляла список статей: 133 УК РФ «Понуждение к действиям сексуального характера», 119 «Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью». Но где же взять доказательства? Слово одной девушки против «творца»? «Слово одной, — подумала она, — а если их много? Если Таня, Кристина, Света, Алёна… Это уже не слово, это система. Это почерк преступника».

— Мать моя Фемида… Он… он действительно это сказал? — прошептала она, и её сдержанность начала трещать по швам. — Это просто отвратительно! Он пытался… использовать их!

— Именно, Поль, — подтвердил Толян, кивнув. — И Таня не единственная, кто столкнулся с его неприемлемыми требованиями. Он очень давит на людей, пытаясь манипулировать их эмоциями, их желанием быть признанными. Он обещает им славу, раскрытие их талантов, а потом пытается сломить их волю. Похоже, Алёна стала его последней жертвой, на которой он отыгрался по полной. И, судя по всему, он нашёл в ней не просто жертву, а идеальный материал — эмоциональную, впечатлительную девушку, переживающую кризис после истории с универом. Это трындец, товарищи.

Полина сжала кулаки. Ярость вскипела в ней, вытесняя страх. Теперь она точно знала, что они на правильном пути. Её профессиональный инстинкт, долго спавший под тяжестью корпоративных дел, проснулся. Она увидела не мистическую загадку, а дело. Уголовное дело. И она намерена была его раскрыть. Её взгляд стал ледяным, каким бывал в суде, когда она знала, что противник проиграл. Только сейчас противником был не адвокат, а монстр в человеческом обличье.

— Нам нужно ехать, — твёрдо, командным голосом произнесла Полина, возвращая себе контроль. — Заберём ваш багаж, поедем в твою времянку, Игорь, и всё обдумаем. А потом — к Максу.

Они двинулись к зоне выдачи багажа. В воздухе Пулково висело предчувствие чего-то важного, чего-то, что могло навсегда изменить жизнь Полины и тех, кто был рядом с ней. Полина была готова к борьбе.

Когда ребята получили багаж, Полина повела их к своей машине, припаркованной на стоянке аэропорта. Это была чёрная Audi Q5, стильная и мощная, совсем не похожая на машину, которой можно было бы пользоваться для секретных расследований, но символизирующая её статус и надёжность. Машина была крепостью Полины, её личным пространством, куда она редко кого-то пускала. Сегодня это правило было нарушено. Эти люди стали частью её личного дела. Открывая дверь водителя, она на секунду замерла: её святилище, пахнущее дорогой кожей и её духами, сейчас собиралось наполниться чужими голосами, запахами чужого быта. Это было как впустить оперативную группу в свой кабинет. Необходимо, но болезненно.

— Надеюсь, вам не будет тесно, — с лёгкой улыбкой сказала Полина, приоткрывая окошки, чтобы всех обдувало лёгким ветерком.

— Отлично, Поль, — ответил Игорь, садясь спереди, напротив Полины, и укладывая свой рюкзак под ноги. — Главное, чтобы ехала быстро.

Радаев бросил быстрый взгляд на приборную панель, оценивая автомобиль не как вещь, а как инструмент. «Надёжно. Быстро. Наш броневичок», — мелькнуло у него в голове. Он почувствовал лёгкий, знакомый запах парфюма Полины — что-то дорогое, с нотками сандала и бергамота. Запах чистоты, порядка и силы. Он контрастировал с запахом его собственного рюкзака — пота, самолёта и пыли. Два мира слились в одном салоне ради одной цели.

Остальные сели в машину. Полина ловко вырулила со стоянки и направилась в сторону города. Игорь включил навигатор, прокладывая маршрут к своему старому убежищу у метро Удельная. В салоне воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая только голосом навигатора и шумом двигателя. Каждый был погружён в свои мысли, переваривая услышанное и готовясь к следующему шагу.

Дорога стала временем для молчаливой интеграции. Полина ловила в зеркале заднего вида взгляд Толяна, который изучал улицы Петербурга с тем же вниманием, с каким изучал интернет-форумы. Маша смотрела в окно, нервно перебирая пальцами край куртки. Игорь сидел, откинувшись на сиденье, но его поза не была расслабленной — он был как сжатая пружина, его взгляд был прикован к дороге, но мысли явно опережали машину.

Дорога заняла около получаса. Полина внимательно слушала, как Игорь и Толян обсуждали дальнейшие действия, строя гипотезы о том, где могла находиться Алёна и что с ней мог сделать Шадрин. Маша время от времени вставляла свои комментарии, предлагая различные варианты поиска, подчёркивая, как важно найти объяснение методов Шадрина с точки зрения психологии манипуляции, хоть и была лингвистом, как Игорь.

— Он создаёт зависимость, — тихо говорила Маша, глядя в окно. — Сначала идеализация, потом обесценивание, изоляция. Классика. Только он ещё и прикрывает это мистическим флёром, чтобы жертва думала, что это её «избранность», а не болезненная зависимость. И наверняка он использует её творческие блоки, её страх «не дотянуть». Прикиньте, ребят, если он ей втирает дичь в стиле «Только я вижу твой истинный дар, остальные тебя душат». Это мощный якорь.

Её голос был ровным, академическим, как на лекции её любимой преподавательницы-практикантки по введению в историю английского языка Алины Коваленко, но в нём слышалась дрожь. Она не просто анализировала схему. Она примеряла её на Алёну, на ту девушку, с которой они с Игорем, с его слов, смеялись и говорили о музыке. И от этой примерки становилось холодно.

Наконец они приехали к старому, неприметному кирпичному дому. «Времянка» Игоря оказалась небольшой квартирой-студией на третьем этаже с видом на тихий двор. Внутри было чисто, но обстановка говорила о том, что здесь редко кто-то живёт постоянно. Перед ребятами предстали небольшая кухня, диван, раскладывающийся в кровать, и стол с парой стульев. На стене висела электрогитара, которая была молчаливым свидетелем творческой натуры человека, который здесь жил, хотя и временно. На полу валялась стопка «болванок» с фильмами, сериалами и музыкой, а рядом — дешёвые пластиковые стаканчики. Пахло пылью, старой мебелью и затхлой свободой. А также здесь пахло временной остановкой в чьей-то жизни, застывшим моментом двухлетней давности, когда Игорь был здесь с Алёной.

Полина оглядела комнату. Её взгляд упал на занавески в мелкий цветочек, явно купленные кем-то из прежних жильцов. На подоконнике стоял засохший кактус. Это было место, где жизнь останавливалась, а не жила. Это было идеальное убежище для того, кто сам был в бегах — от себя, от прошлого, от чувств.

— Ну вот, — сказал Игорь, открывая дверь. — Не апартаменты, конечно, но переночевать можно. И никто нас здесь искать не будет.

Все быстро разложили свои вещи. Полина предложила сделать кофе, и вскоре по небольшой студии разнёсся бодрящий аромат. За чашкой кофе они продолжили обсуждать план действий. Полина, стоя у крошечной плиты, ловила себя на мысли, что последний раз она была в таком аскетичном, «богемном» пространстве ещё в студенчестве. Это был мир Алёны, а не её. И теперь она в него погружалась с головой. Её взгляд упал на гитару, на голове грифа которой была подпись Алёны розовым маркером, оставленная Игорю в качестве автографа. «Моему рыцарю в рубашке Русского Видеоигрового Задрота и сияющих джинсах. Твоя Леди Икс» — гласила приписка под подписью Алёны. Полина прочитала эти слова, и сердце её ужасно сжалось. Алёна писала это шутя, иронизируя над своим псевдонимом. Теперь эта шутка звучала как зловещее пророчество.

— Значит, Макс Рыбников — наш следующий шаг, — подытожил Игорь, обводя всех взглядом. — Он единственный, кто может знать что-то конкретное о последних проектах, в которых Алёна принимала участие, может быть, о её взаимодействии с Шадриным на уровне каких-то деловых предложений. Может, у Максима найдутся какие-то записи, переписки, что угодно, что поможет нам понять, куда делась Алёна. Он ведь тоже её любит, как родную.

Полина кивнула, отставляя чашку. Кофе был крепким и горьким, как правда, которую они искали.

— Согласна. Студия Максима не так уж далеко отсюда, минут пятнадцать на машине. Я позвоню ему, предупрежу о нашем приезде, но максимально обтекаемо. Не стоит говорить ему по телефону, насколько всё серьёзно.

Она достала телефон и набрала номер Максима Рыбникова. После короткого разговора, в котором Полина профессионально и максимально обтекаемо, хотя и с оттенком личной тревоги, объяснила цель их визита, ссылаясь на срочные личные дела Алёны, Максим согласился встретиться.

— Да, конечно, Полина, заезжайте, — сказал он усталым голосом. — Я как раз дома, доделываю саундтрек. Только, чур, не шумите, а то соседи опять жаловаться будут.

В его голосе не было удивления. Была лишь привычная усталость и какая-то глухая готовность, как у человека, который ждал этого звонка и боялся. Полина уловила в его голосе что-то знакомое — тот же тон, что был у неё самой последние недели: тон человека, который уже знает плохие новости, но всё ещё надеется, что это ошибка.

— Он ждёт нас, — сказала Полина, убирая телефон. — Поехали.

Они снова сели в машину. На этот раз в воздухе чувствовалось не только напряжение, но и некое возбуждение от предстоящих открытий. Они ехали к Максиму, который, возможно, держал в руках ключ к разгадке исчезновения Алёны. И Полина чувствовала, что они уже очень близко к истине.

Прибыв к студии Максима Рыбникова, Полина припарковала машину на небольшой площадке перед одноэтажным зданием, отделанным красным кирпичом. Изнутри доносились приглушённые звуки музыки — то ли тяжёлого рока, то ли электронный бит. Музыка была громкой, агрессивной, полной диссонансов, словно это была звуковая проекция внутреннего состояния её создателя. На двери не было никаких вывесок, лишь небольшой домофон.

Полина нажала кнопку. Через несколько секунд послышался резкий, но узнаваемый голос Максима:

— Кто там?

— Макс, это Полина Романенко, — ответила Полина. — Мы договаривались о встрече.

Замок щёлкнул, и дверь отворилась. На пороге стоял Максим Рыбников, высокий, худощавый тридцатиоднолетний мужчина с творческим беспорядком на голове из тёмных волос и пронзительными карими глазами. Он был одет в потёртую футболку с логотипом неизвестной рок-группы и рваные джинсы. На его лице читалась усталость, но в глазах горел тот самый огонь, который отличал настоящих художников.

Увидев Игоря, Машу и Толяна, он слегка нахмурился, но затем кивнул, приглашая их войти. «Компания», —подумал он про себя, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде обречённого понимания. Он, кажется, уже знал, что разговор будет не о забытых вещах Алёны. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на Игоре, и в нём вспыхнула мгновенная, братская солидарность — они оба любили её. Оба винили себя.

— Проходите, — сказал Максим, открывая дверь шире. — Я как раз заканчивал один трек.

Они вошли в просторное помещение, которое служило одновременно и студией звукозаписи, и местом для репетиций и съёмок в камерном пространстве. Повсюду были расставлены музыкальные инструменты — гитары, бас-гитары, ударные установки, как акустические, так и электронные, синтезатор. На стенах висели постеры рок-групп и кадры из фильмов, над которыми работал Максим. В углу стоял большой диван, заваленный подушками. Воздух был густым от запаха старого ковра, пыли, пластика от аппаратуры и едва уловимого аромата ладана — попытки замаскировать запах сигарет. И под всем этим был скрыт последний слой — сладковатый, навязчивый запах энергетического напитка Tornado Energy, который Максим часто пил, и долгих, бессонных ночей.

Всё здесь кричало о жизни, полной творчества и хаоса, но сейчас это место казалось склепом, где хоронили надежды. На мониторе компьютера застыл график звуковой дорожки, похожий на линию кардиограммы, застывшую на пике.

— Садитесь, — предложил Максим, указывая на диван. Он подошёл к небольшому столику, где стояла кофемашина, и предложил всем кофе. — Что ж, Полина, рассказывай, что привело тебя ко мне столь ранним утром, да ещё и с такой компанией. Я так понимаю, речь пойдёт об Алёне?

Полина быстро, но подробно изложила Максиму всю историю, начиная с исчезновения Алёны и странных снов, заканчивая звонком Игоря и расшифровкой таблички. Игорь и Толян дополняли её рассказ деталями о Шадрине и его манипуляциях, не упуская ни единой грязной подробности. Полина говорила чётко, как на судебном заседании, выкладывая факты. Но когда речь зашла о последнем разговоре с Алёной, её голос дал трещину. Она увидела, как Максим закрыл глаза, словно от физической боли.

По мере того, как они говорили, лицо Максима менялось. Усталость сменялась тревогой, а затем — неприкрытой яростью. Он слушал, сжимая кулаки, а его глаза темнели, словно в них поднималась гроза. Он не перебивал, только изредка кивал, и каждый его кивок был тяжёлым, как молот. Видно было, что он многое знает и сейчас лишь складывает пазл в единую, ужасающую картину.

Когда Игорь закончил рассказ о Тане Соловьёвой и неприемлемых требованиях Шадрина, Максим резко ударил кулаком по столу. Звук был глухим и яростным. Чашки подпрыгнули. Пластиковый стаканчик с остатками мороженого упал, и оно растеклось по столу, как кровь.

— Сорок восемь лет, сука, мужику, а интеллекта ноль! — выплюнул Максим дрожащим от злости голосом. — Чёртов поехавший урод! Я же говорил Алёне, чтобы она держалась от него подальше! Он всегда был психом, помешанным на своей грёбаной «духовности» и «древних энергиях»! Но чтобы вот так?! Затягивать в свой культ?! Угрожать изнасилованием за отказ от сотрудничества?!

Максим вскочил с места и начал ходить по студии, словно дикий зверь в клетке. Он сгрёб со стола пачку бумаг и швырнул их в стену. Белые листы разлетелись, как испуганные птицы. Он пнул ногой коробку с кабелями, и она с грохотом покатилась по полу. Это была не истерика. Это был взрыв долго сдерживаемой ярости творца, который видел, как грязь замазывает его холст.

— Он же постоянно лез к ней, — продолжил Максим, обращаясь скорее к себе, чем к присутствующим. — Предлагал какие-то «уникальные» роли, «проекты, которые изменят мир». Алёна поначалу смеялась над ним, но потом… потом стала как-то странно реагировать. Она говорила, что он её «понимает», что он «видит в ней что-то особенное». Я пытался ей объяснить, что это просто манипуляции, что он пользуется её артистической натурой, её желанием быть замеченной, но она не слушала! Она говорила: «Макс, ты не понимаешь, это другое. Он говорит о сути искусства, о жертве ради него...» Жертве, блин!

Его голос сорвался на крик, который был громче любого звука в студии.

— А когда я узнал, что он ещё и к Кристине и Свете лез, я вообще чуть с катушек не слетел! Это же просто… мерзость! Он не режиссёр, он грёбаный сектант! И его фильмы… это же просто дешёвка, прикрытая пафосной псевдо-философией! «Зеркало, блин, Анубиса»! Да он просто пытается оправдать своё извращённое сознание какой-то «древней силой»! Я щас материться буду!

Полина молча наблюдала за Максимом. Она видела, как сильно его задевает всё, что связано с Алёной и Шадриным. Его ярость была чистой, искренней, и она убедила Полину на том же уровне, что и все аналитические выкладки Игоря и Толяна. Она оценила его эмоции, как движущую силу. Это была не просто злость друга. Это была ярость творца, который видит, как кто-то портит и ломает его живое произведение искусства — талантливую, хрупкую душу Алёны, в которую он верил. Он не просто любил её как человека. Он любил в ней ту искру, которую не мог создать сам, но мог оберегать. И он чувствовал, что не уберёг.

— Максим, — тихо сказала Полина, дождавшись, пока Рыбников немного успокоится. — Мы понимаем твою ярость. Но сейчас нам нужна твоя помощь. Ты сказал, что он предлагал Алёне какие-то проекты. У тебя есть что-то, что может пролить свет на их взаимодействие? Может быть, переписки, записи, что-то, что поможет нам понять, куда он мог её затащить? Любая мелочь, Макс, даже самая бредовая, сейчас важна.

Максим остановился, глубоко вдохнул и выдохнул. Ярость в его глазах всё ещё горела, но теперь к ней примешивалась решимость. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости, и его взгляд стал собранным, острым. Теперь он был не взбешённым художником, а союзником в расследовании.

— Конечно, — произнёс он уже более твёрдо. — Я всегда хранил всё, что могло быть связано с его грязными делишками. На всякий случай. Я знал, что рано или поздно этот урод себя проявит. У меня есть кое-что… Мы просматривали записи разговоров с Алёной, где она говорила о своих проектах. Там есть упоминания о Шадрине, о его странных идеях, о его предложениях.

Максим подошёл к своему рабочему столу, заваленному аппаратурой, микшерами и кабелями, словно лабиринт из проводов. Он начал перебирать внешние жёсткие диски, папки с документами, что-то бормоча себе под нос. Наконец он вытащил небольшой, видавший виды флеш-накопитель, который Алёна подарила ему на тридцатилетие. Флешка была в виде гитары. Дешёвая, но милая безделушка. Он сжал её в кулаке, как талисман, а потом протянул.

— Вот, — сказал он, протягивая флешку Игорю. — Здесь есть несколько аудиозаписей наших разговоров. В них Алёна делится своими опасениями по поводу Шадрина. И там есть несколько его писем, которые он ей присылал, с описанием его грёбаных «проектов». И ещё… у меня есть один контакт. Девушка, которая работала с Шадриным на одном из его ранних фильмов. Здесь, в Питере, на студии моей подруги, Лизы Кравцовой, Crash Film Production, кстати. Она ушла оттуда со скандалом и может знать больше, чем кто-либо другой. Её зовут Рита. Рита Морозова. Она была классной актрисой и ассистенткой. Видела всю кухню изнутри. Она пыталась заявить в полицию, но её… отговорили. Угрозами. С тех пор она в глубокой тени. Но для вас, для Алёны… Я думаю, она согласится поговорить. У меня есть её номер.

Максим произнёс это, глядя в пол. Он отдавал друзьям не просто данные, а ключ от самой тёмной комнаты в своей памяти. Отдавал свидетельство собственного бессилия — он знал про Риту, но не смог ничего изменить. Теперь он передавал эту ношу друзьям в надежде, что они окажутся сильнее.

Игорь взял флешку. Его взгляд встретился со взглядом Полины. В их глазах читалась общая решимость. Они были на верном пути. Начало юридической и мистической охоты было положено.

— Макс, спасибо, — искренне, от души сказал Игорь. — Это очень ценная информация.

— Не за что, — ответил Максим, снова опускаясь на диван. Усталость на его лице снова стала заметна, но огонь борьбы не угас. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мы смогли найти Алёну. Этот подонок должен ответить за всё, что он сделал. И если понадобится музыка для вашего… расследования, или просто громкий звук, чтобы отвлечь кого надо — я тут.

Рыбников посмотрел на свои руки, привыкшие держать гитару, кофейные чашки, геймпад и компьютерную мышь.

— Я не умею бить морды, как бывший физрук Алёны и… кто там… Рома Дмитриев или Павел Ильич Красновский. Но я могу создать такой грохот, что у этого ублюдка навсегда пропадёт охота к высокому искусству.

Он замолчал, и в тишине студии его слова повисли в воздухе, как обет. Это была не просто фраза. Это была декларация войны. Войны, в которой звук был оружием, а правда — снарядом. И все они, собравшиеся здесь, уже были солдатами на этой войне, не зная ещё, какой ценой придётся заплатить за победу.

Рита Морозова жила в старом, но хорошо отреставрированном здании на Васильевском острове. Район был тихим, с узкими улочками и уютными двориками, где сушилось бельё на верёвках и играли дети, что показывало тот живой, дышащий Санкт-Петербург, который был далёк от глянцевой деловитости. Этот покой и творческая богема создавали разительный контраст с пафосной студией Максима, суетой Невского проспекта и излучаемой Полиной холодной, корпоративной элегантностью.

Солнце падало на облупившуюся штукатурку фасадов, играя в стёклах чердачных окон. В воздухе пахло речной сыростью, свежевыстиранным бельём и тёплым асфальтом. Это был другой Петербург — не парадный, не деловой, а домашний, немного поношенный, но живой. И именно в такой среде, как подумала Полина, могла укрыться девушка с израненной душой.

Полина припарковала свою чёрную Audi Q5 на небольшой парковке у дома и, глубоко вздохнув, вышла из машины. За ней последовали Игорь, Маша и Толян с сосредоточенными и напряжёнными лицами. Каждый их шаг отзывался немым предвкушением — они шли за правдой, которая могла быть болезненной. Полина инстинктивно одёрнула пиджак, словно проверяя целостность своей эмоциональной брони, опасаясь, что она может не выдержать натиска чужой, столь же острой боли, которую ей предстояло понять и обработать, как юридический прецедент.

«Она свидетель, — мысленно настраивалась Полина. — Свидетель, переживший травму. Моя задача — получить показания, не нанеся повторных повреждений. Но как это сделать, когда моё собственное сердце разрывается на части?». Она поймала себя на том, что ищет в Рите не просто информатора, а отражение Алёны — такую же творческую, уязвимую девушку, попавшую в сети того же хищника.

Поднявшись на третий этаж, они оказались перед массивной деревянной дверью с потёртой латунной табличкой без имени. Полина, привыкшая стучаться в двери кабинетов, а не в частную жизнь, хранящую травму, нерешительно нажала на звонок. Звук изнутри прозвучал резко, как сигнал тревоги. Через несколько секунд послышались медленные, неохотные шаги, и дверь медленно приоткрылась, выпустив запах скипидара и масла.

На пороге стояла миловидная молодая девушка лет двадцати пяти, с копной огненно-рыжих волос, собранных в небрежный пучок, и пронзительными зелёными глазами. Её взгляд был усталым, но в нём читались искорки скрытой энергии и какой-то необычайной, почти обжигающей силы. Она была одета в широкую, забрызганную краской футболку и спортивные штаны, словно только что закончила тренировку или съёмку обучающего видео по гимнастике для своего блога, полностью игнорируя любые внешние условности. Она была живой, хаотичной противоположностью отточенной до совершенства Полине.

Полина увидела краску под её ногтями, маленькую родинку над бровью и едва заметный шрам на подбородке. Детали складывались в портрет человека, который живёт в материальном мире красок и движений, а не в абстрактном мире законов. Рита выглядела как существо, которое может ударить кулаком по холсту или по лицу обидчика с одинаковой яростью.

— Рита Морозова? — осторожно спросила Полина, стараясь говорить мягко, чтобы не спугнуть девушку, как дикого зверя на водопое, чуткого к любой фальши или агрессии.

Девушка кивнула, не говоря ни слова, и внимательно оглядела незваных гостей. Её взгляд, словно рентген, быстро оценил официозность Полины, усталую решимость Маши и аналитическую отстранённость Толяна, а затем задержался на Игоре. В глазах Радаева она увидела что-то знакомое, какую-то боль и решимость, которые заставили её сердце дрогнуть. В нём не было чужого высокомерия, только понятная, животная тревога и необходимость защитить, которую она могла уважать. И ещё что-то… Что-то открытое, прямое, лишённое того липкого, оценивающего прищура, который был у Шадрина. Игорь смотрел на неё как на человека, а не как на объект или инструмент.

— А вы кто? — наконец произнесла Рита низким и слегка хриплым голосом, словно она долго разговаривала, много курила или долго молчала, замкнувшись в себе.

— Меня зовут Полина Романенко, это мои друзья, Игорь Радаев, Мария Ефимова и Анатолий Смирнов, — ответила Полина, выдержав изучающий взгляд Риты. — Мы от Максима Рыбникова. Мы ищем Алёну, мою младшую сестру.

Услышав имя Максима, Рита на мгновение расслабилась, но настороженность не исчезла полностью. Рыбников был одним из немногих, кому она доверяла. Она отступила на полшага назад, опуская дверную ручку ниже и приглашая взглядом в свой мир. Дверь открылась полностью, и Рита пропустила друзей в своё логово.

— Максим... — повторила она, и в её голосе проскользнула едва уловимая нотка горечи, смешанной с воспоминанием. — Что ему понадобилось? И почему вы ищете Алёну? С ней что-то случилось?

Взгляд Риты снова метнулся к Игорю, затем к Полине, словно пытаясь понять, что за люди стоят перед ней.

Полина сделала шаг вперёд, стараясь говорить максимально спокойно и убедительно, используя свой самый твёрдый юридический тон, смешанный с сестринской мольбой.

— Рита, дело в том, что Алёна пропала. Даже наши родители не понимают, что происходит. И мы думаем, что это как-то связано с нижегородским кинорежиссёром Дмитрием Шадриным. Максим сказал, что ты работала с ним раньше и можешь знать что-то, что поможет нам найти Алёну. Мы знаем, что Шадрин — опасный человек, и мы очень обеспокоены.

Лицо Риты потемнело при упоминании Шадрина. Она отвела взгляд, и Полина заметила, как её руки непроизвольно сжались в кулаки. Казалось, одно лишь имя этого человека вызывало у Риты приступ ярости и страха, который она старалась подавить. Её пальцы вцепились в футболку, и Полина увидела, как напряглись сухожилия на её тонких, но сильных руках. Это были руки, которые умели держать кисть, а может, и давать отпор.

— Шадрин... — прошептала Рита, словно это имя было заклятием, которое вызывало у неё дрожь. — Он... он чудовище. То, что он сделал... я никогда этого не забуду. И Алёна... я видела, как он за ней охотился. Он видел в ней что-то, что ему было нужно.

Она сделала паузу, глубоко вдохнула. Полина почувствовала, что Рита колеблется, решая, стоит ли им доверять и вновь окунаться в ту боль.

Маша тем временем, почувствовав внутреннюю борьбу девушки, тихо произнесла:

— Рита, мы не из полиции. Мы просто семья и друзья, которые хотят найти человека, который нам важен. Мы не хотим ворошить прошлое, но Шадрин не остановится. Если он сделал больно тебе, он может навредить и Алёне.

Рита подняла глаза на Машу. Взгляд лингвиста был спокойным, без давления, но наполненным пониманием. Он говорил: «Я вижу твою боль в языке твоего тела. Ты не обязана её скрывать». И, кажется, именно это прочтение, а не жалость, задело Риту.

— Заходите, — наконец сказала Рита, распахивая дверь шире, и в её голосе звучали решимость отчаяния и чувство долга. — Мне всё равно не по себе от одной только мысли, что он мог причинить зло ещё кому-то. Особенно Алёне. Она... она очень талантливая, красивая и светлая девушка. Я её обожала.

Все вошли в небольшую, но уютную квартиру. Повсюду были разбросаны кисти, мольберты, незаконченные картины, создавая творческий беспорядок, который, казалось, был идеальным отражением личности Риты. Воздух был наполнен едким, но живым запахом масляных красок и терпентина, который перебивал любые другие, более обыденные ароматы. На стенах висели полотна — в основном абстрактные, взрывные мазки цвета, передающие то ли бурю, то ли боль. Но в углу стоял один небольшой, почти завершённый портрет. На нём была Алёна. Не фотографически точная, а схваченная в момент смеха, с сияющими глазами. Видно было, что художник писал её с любовью.

— Садитесь, ребята, — предложила Рита, указывая на старый, но удобный диван. Она сама села в кресло напротив, скрестив руки на груди. Её зелёные глаза внимательно изучали каждого из них, словно художник, анализирующий будущий натюрморт, где каждый объект — это улика, которую нужно представить в нужном свете. Её взгляд снова и снова возвращался к Игорю, будто ища в нём подтверждения чему-то. Может, подтверждения, что не все мужчины — Шадрины. Или что тот, кто любил Алёну, не может быть плохим.

Полина начала рассказывать всю историю с самого начала, не упуская ни единой детали: о странных снах Алёны, о её словах про Шадрина и «Леди Икс», о найденной табличке с египетскими символами, о звонке Игоря и его воспоминании. Игорь и Толян добавляли информацию о культе «Зеркала Анубиса» и неприемлемых требованиях Шадрина к другим актрисам.

Рита слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё более бледным, а глаза — всё более напряжёнными. Когда Полина закончила, в комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. Рита закрыла глаза, словно пытаясь отстраниться от услышанного и переварить шокирующую информацию. Она сидела неподвижно, но казалось, будто внутри неё бушует буря, которую сдерживает только тонкая оболочка воли.

— Я... Я знала, что он способен на это, — наконец произнесла Рита дрожащим голосом. — Он всегда был одержим идеей «высвобождения» чего-то. Он считал себя пророком, который должен открыть миру древние истины. Он говорил о «пробуждении сущности», о «переходе на новый уровень бытия». Но всё это было прикрытием для его извращённых фантазий и манипуляций.

Она открыла глаза, и в них горела холодная, как лёд, ярость.

— Он приставал ко мне, а также к Ире Ковалевской на съёмках и на обеде. Мы сидим, о своём по-дружески болтаем, и эта сволочь, короче, подходит и давай пытаться влезть! И не спросил, можно ли вмешаться. Даже подкатывать и обзывать начал. Ну, мы ему и ответили жёстко. В жопу послали.

Яркое солнце проникало сквозь пыльные окна съёмочного павильона, освещая беспорядок из кабелей, декораций и оборудования. Контраст между светом и пылью был почти физическим. Рита Морозова, тогда ещё юная и полная энтузиазма, сидела на перевёрнутом ящике, перекусывая холодным бутербродом. Рядом с ней, на таком же ящике, расположилась Ира Ковалевская, её коллега по цеху и близкая подруга, актриса с выразительными глазами и заразительным смехом. Они оживлённо болтали, нежно положив руки друг другу на колени, обсуждая прошедшую сцену и последние новости в мире кино, пытаясь расслабиться в короткий перерыв. Их близость была тихим, уютным оазисом в рабочем хаосе, местом, где можно было быть настоящими.

— …и представляешь, дорогая, он мне говорит, что мой грим недостаточно «духовен»! — фыркнула Ира, откусывая яблоко. Её рука привычным движением мягко погладила Риту по колену, выражая нежность и поддержку. — Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Какая вообще связь между гримом и духовностью?

— Ох, Ир, ты ещё не привыкла к его заморочкам? — усмехнулась Рита, отпивая из термоса. Её взгляд, полный тепла и нежности, задержался на Ире. — Он же помешан на всём этом. Ему кажется, что за каждым движением камеры стоит глубокий сакральный смысл.

— Ну да, — закатила глаза Ира. — А на самом деле он просто пытается прикрыть свою… некомпетентность псевдо-философией.

В этот момент к ним приблизилась тень. Они подняли головы и увидели Дмитрия Шадрина. Он стоял, скрестив руки на груди, с той же надменной усмешкой, которая так раздражала Риту. Его присутствие было вторжением, резким разрывом маленькой идиллии двух подруг.

— А вот и наши звёзды, — саркастически, с ядовитой сладостью в голосе произнёс Шадрин. — Обсуждаете, как лучше накрасить губы для сцены? Или, может быть, планируете, как бы поэффектнее уронить бокал в кадре?

Рита почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Он даже не потрудился спросить, можно ли присоединиться. Просто вторгся в их личное пространство, как ядовитый газ. Его оценивающий, липкий взгляд скользнул по ним, как будто они были не людьми, а декорациями в его личном спектакле.

— Дмитрий Васильевич, мы, кажется, заняты, — холодно ответила Ира, закрывая контейнер с едой. Её лицо мгновенно стало каменным, принимая защитное выражение.

— Заняты? — Шадрин прищурился, и его голос стал резче. — А чем же? Пустой болтовнёй? Неужели вам не интересно обсудить истинное искусство? Проникнуться глубиной замысла? Я же пытаюсь донести до вас, что кино — это не просто набор картинок. Это ритуал! Это...

— Дмитрий Васильевич, — перебила его Рита. Её голос стал жёстче, и она с трудом сдерживала гнев. — Мы прекрасно понимаем, что такое кино. И не нуждаемся в ваших лекциях. Если у вас есть конкретные указания по работе, мы готовы их выслушать. В противном случае, пожалуйста, оставьте нас в покое.

Лицо Шадрина исказилось в гримасе ярости. Его маска доброжелательного гуру слетела, обнажив истинную, мелкую злобу и нарциссическое бешенство.

— Что?! Как вы смеете так разговаривать со мной?! Я даю вам возможность прикоснуться к великому! А вы… вы просто ничтожества! Бездарные актрисульки, которые способны лишь на кривлянья перед камерой! Вы никогда не поймёте истинной глубины! Ваши мозги забиты лишь глупыми сплетнями и завистью!

— А ты, Шадрин, — усмехнулась Ира, вставая с ящика. Её глаза сверкали вызовом, а голос звенел от негодования, — просто старый, вонючий извращенец, который пытается прикрыться «искусством», чтобы приставать к молодым актрисам, будучи женатым! Ты жалкий неудачник, которого никто не уважает! Пошёл на хер отсюда! Вон!

Шадрин попятился. Его лицо побледнело от столь явной, неприкрытой агрессии и унижения. Он не ожидал такого отпора от двух девушек, которые были сильны и защищали друг друга. Его глаза метали молнии, но он не произнёс ни слова — сила его манипуляции зависела от страха, а страха не было. Развернувшись, он стремительно удалился, растворяясь в глубине павильона, словно поражённый ядом.

Рита и Ира переглянулись. Несмотря на гнев, на их лицах проступило облегчение и торжество.

— Ну и урод, — выдохнула Ира. — Я думала, сейчас вцепится мне в волосы.

— Он опасен, Ириш, — серьёзно сказала Рита, беря подругу за руку и крепко сжимая её пальцы. — Такие люди не прощают, когда их ставят на место. Будь осторожна. Ты у меня умничка.

— А ему и так уже досталось, — фыркнула Ира, поправляя волосы свободной рукой. — Теперь уж точно ко мне не подойдёт. Спасибо тебе, моя храбрая девочка.

Ира наклонилась и быстро поцеловала Риту в щёку, возвращая атмосферу уюта. Этот поцелуй был простым, дружеским, но в нём была вся солидарность их мира против мира Шадрина.

— После того случая он ещё пытался к нам лезть, но уже не так нагло, — продолжила Рита, отбрасывая воспоминания. — Он как будто понял, что с нами этот номер не пройдёт. Но вот с Алёной... Алёна была слишком наивной, слишком открытой. Он видел в ней эту искру, этот талант, и он знал, как на это давить. Он заставлял её верить, что только он может помочь ей раскрыть себя по-настоящему. Он обещал ей роль в фильме, который станет шедевром, и она поверила. Я пыталась её предупредить, но она… она просто не слушала.

Рита провела рукой по лицу, словно стирая невидимую пыль прошлого.

— Она говорила мне о странных репетициях, о каких-то медитациях, которые он проводил. О том, что он заставлял её танцевать до изнеможения, пытаясь «высвободить» какую-то «древнюю энергию». И её глаза… её глаза иногда становились такими пустыми, такими чужими. Как будто её не было, осталась только оболочка. Я боялась за неё, Полина. Очень боялась.

Полина почувствовала, как в её горле встал ком. Она представила сестру — не ту яркую, бунтующую девушку, а измождённую, с пустым взглядом, танцующую в каком-то тёмном помещении под пристальным взором безумца. Эта картина была хуже любого кошмара. Она была реальностью, в которой Алёна жила, пока она, Полина, составляла контракты и выигрывала суды. Слезы, горячие и беззвучные, потекли по её щекам. Она не пыталась их смахнуть — это была дань её сестре, её боли, её вине.

Боль от осознания того, что её сестра пережила такой кошмар, была невыносимой. Это был первый прорыв её профессиональной брони, первая личная, неприкрытая реакция. Она быстро вытерла слёзы, и её глаза загорелись стальной решимостью.

— Рит, а ты не знаешь, где он проводил эти репетиции? — напряжённо и глухо спросил Игорь, наклонившись вперёд, не в силах более сдерживать ярость. Его руки лежали на коленях, и он инстинктивно сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Или место, где он сейчас может быть?

Рита покачала головой, и её рыжие волосы колыхнулись.

— Я не знаю точных адресов. Он всегда был очень осторожен. Всё держал в секрете. Но я слышала, как он однажды обмолвился о каком-то клубе-баре на Банковском переулке, в доме номер три, где он раньше проводил свои «сеансы». Кажется, он называл его «Неон».

При слове «Неон» Полина вздрогнула, как от удара током. Она вспомнила слова Алёны о работе в этом клубе, о Тане Соловьёвой и Марине Васиной, которые там танцевали. Это было прямое пересечение, неопровержимая зацепка. Кусочки пазла с грохотом вставали на свои места, и картина становилась не просто пугающей, а целенаправленно зловещей.

— «Неон»? — переспросила Полина с нескрываемой, горькой надеждой в голосе, и её профессиональный тон на секунду дрогнул. — Алёна там танцевала какое-то время. Таня Соловьёва, к которой Шадрин докапывался, тоже оттуда.

— Да, — кивнула Рита, подтверждая самые худшие опасения. Горечь в её голосе была густой, как неразбавленная краска. — Он, видимо, там и искал своих «проводников». Там много талантливых, но очень ранимых людей, которые жаждут признания. Он умел этим пользоваться, словно высасывая их душу. Он называл это «очищением перед посвящением». Бред, конечно. Но для тех, кто хочет верить… это звучало как истина.

— Понятно. Это уже становится больше похоже на игру, в которую определённо надо поиграть. Спасибо большое, Ритулик. Значит, нам нужно ехать в «Неон», — решительно произнёс Игорь, вставая. Его голос был полон отеческой, защитной нежности и одновременно угрожающей решимости. — Спросим там про Алёну, про Шадрина. Может, кто-то из коллег Алёны что-то знает. Если это действительно что-то мистическое, как мы думали, я ему таких проводников и полупроводников напихаю в панаму, что он срать лет пять не сможет! Если не мы, то кто ему херов в панаму напихает?

Игорь говорил эту грубоватую фразу, глядя не в пространство, а прямо на Риту. И в его глазах не было бравады — только обещание. Обещание защитить, отомстить, исправить. Это была клятва мужчины, который не смог уберечь одну девушку и теперь яростно бросался на защиту всех остальных, включая ту, что сидела перед ним.

Рита вздрогнула, услышав, как Игорь нежно, непривычно её назвал. Прозвище «Ритулик» было таким простым и искренним, лишено того подтекста, который всегда присутствовал в словах Шадрина. В нём не было попытки контроля или унижения, а только чистое, незапрашиваемое сочувствие. На её лице впервые за долгое время появилась тень неожиданного смятения и тепла, быстро спрятанная за маской тревоги. Но уголки её губ дрогнули, чуть приподнявшись в намёке на улыбку. Этот парень был другим. Слишком прямым, слишком шумным, но его тепло было настоящим, как солнечный луч на запылённом полу её квартиры.

— Это опасно, Игорь, — предупредила Рита, глядя обзорщику прямо в глаза, и в её голосе уже не было страха, только отчаянная забота об этом малознакомом, но таком примечательном парне. — Шадрин не любит, когда суют нос в его дела. Он может быть где угодно. И «Неон»… это его территория. Там могут быть его люди. Те, кто верит в его бред.

— Мы готовы рискнуть, — ответила Полина, вытирая последние слёзы. Её голос был твёрд и лишён колебаний, как приговор. — Нам нужно найти Алёну. И мы найдём её.

Игорь встал с дивана, Маша и Толян последовали его примеру. Полина посмотрела на Риту.

— Спасибо, Рита. Ты очень нам помогла, и мы не забудем твою смелость и честность, — с искренним, неформальным уважением произнесла она.

— Да, спасибо, дорогая, — улыбнулся Морозовой Игорь, слегка кивнув. Он сделал шаг к Рите, и этот шаг был медленным, но решительным, сокращая расстояние между их мирами. — Ты действительно нам очень помогла.

Рита устало кивнула, но её взгляд, прикованный к Игорю, оставался тревожным.

— Будьте осторожны. Шадрин — это не просто человек. Он… он как паук, плетущий свою сеть. И его ловушки не так просты, как кажутся.

Перед тем, как выйти из квартиры, Игорь подошёл к Рите и мягко, но крепко её приобнял, словно обещая своим тёплым объятием защиту и спокойствие. Объятие было коротким, но плотным. Он ощутил лёгкость и гибкость её тела, запах масляной краски и чего-то сладкого, вроде мёда, в её волосах.

Она не отстранилась, а приникла к нему, как будто искала опору, которой так долго не было. Игорь шепнул ей на ушко так тихо, чтобы слышала только она:

— Было приятно познакомиться. Ты очень красивая. И сильная. Когда всё это закончится, я бы хотел увидеть твои картины. И, может быть, увидеть тебя ещё раз. Попить кофе, а может, показать тебе что-нибудь из моего творчества.

Рита почувствовала, как тепло разливается по её щекам. Это простое, искреннее восхищение, лишённое хищного интереса Шадрина, было неожиданным, почти шокирующим. Она почувствовала, как её тело слегка подалось вперёд в ответ на объятие Игоря. Она подняла голову, и её зелёные глаза встретились с взглядом его карих глаз, полным мужественной тревоги и внезапной симпатии.

Их взгляды скрепились на секунду дольше, чем нужно для простой благодарности. В его глазах она прочитала интерес — не к жертве, не к информатору, а к ней самой, к Рите Морозовой, художнице с рыжими волосами и зелёными глазами. И в ответ в её взгляде вспыхнул неожиданный огонёк — вызов, любопытство, пробуждение чего-то, что давно спало.

— Спасибо, Игорь… Взаимно, — прошептала она в ответ, и на её губах появилась настоящая, озорная улыбка, а в голосе прозвучала лёгкая, манящая хрипотца. — Звони. Мне будет интересно, чем закончится этот… ритуал. И я не против провести время вместе.

Она произнесла это чуть тише, чуть интимнее, чем требовала ситуация. Её рука, лежавшая на его плече, слегка сжала ткань его футболки, прежде чем отпустить.

Игорь сжал её руку, его глаза сверкнули в ответ, и он, не говоря больше ни слова, отступил. Полина, Толян и Маша, словно не заметив этот короткий, но милый момент, последовали за ним. Но Маша, проходя мимо, бросила на Риту быстрый, понимающий взгляд и едва заметно улыбнулась. Она, как лингвист, прекрасно читала невербальные сигналы.

Они вышли из квартиры Риты, и Полина почувствовала новый прилив решимости, смешанной с острой, ледяной яростью. Теперь у них была цель. «Неон». Клуб, где работала Алёна, который стал точкой входа Шадрина в её жизнь. И они были готовы к тому, что ждало их впереди.

Спускаясь по лестнице, Игорь молчал. Он чувствовал на своей ладони призрачное тепло руки Риты и слышал в ушах её хрипловатый шёпот. Это было странное, неуместное чувство посреди кошмара — луч света в тёмном тоннеле. И оно делало его ещё более яростно решительным. Чтобы всё это закончилось. Чтобы можно было позвонить. Чтобы увидеть, какие картины пишет девушка с глазами цвета весенней листвы и огнём в душе, который не смог погасить даже Шадрин.

Клуб-бар «Неон» располагался на Банковском переулке, в доме номер три. Игорь помнил это место. Он любил приходить туда не из-за клубной суеты, а из-за Алёны. Это было её место, её царство, её сцена, где она могла быть по-настоящему свободной и искрящейся. Это был её оазис хаоса в упорядоченном мире семьи Романенко. Он вспомнил, как она светилась под неоновым светом, как её тело становилось продолжением музыки, а её смех заглушал даже басы. Здесь Алёна была не сестрой успешного юриста, а обычной официанткой Алёной и одновременно таинственной, дерзкой, непредсказуемой Леди Икс.

Но сегодня атмосфера в машине была далека от праздничной. Тишина давила, прерываемая лишь шёпотом навигатора Полины, прокладывающего путь. Каждый чувствовал нарастающее напряжение, предвкушая неизвестность, которая ждала их впереди. Полина крепко сжимала руль. Её взгляд был устремлён на дорогу, но мысли метались, пытаясь предугадать, что ждёт их впереди, что они найдут в стенах клуба, который, возможно, стал последней точкой входа её сестры в кошмар.

«Оазис хаоса, — думала Полина, — превратившийся в ловушку». Она вспомнила фото Алёны в танцевальном кабаре-костюме — ярком, дерзком, таком чуждом её собственному миру. Она всегда немного осуждала эту «беспорядочность», считая её инфантильной. Теперь же она готова была отдать всё, чтобы увидеть эту «беспорядочность» живой и невредимой.

Когда Audi Q5 остановилась у неприметного здания, Полина выключила двигатель, и наступила звенящая тишина. Снаружи «Неон» выглядел невзрачно — старые деревянные двери, выцветшая вывеска, несколько мусорных баков. Ничто не выдавало в нём клуб, где, по словам Риты, Шадрин искал своих «проводников». Он был похож на приманку, максимально скрывающую свою хищную сущность. Дом номер три казался спящим, почти заброшенным. Только слабый розоватый отблеск из-за зашторенного подвального окна и глухое, подземное буханье басов выдавали, что внутри бьётся пульс ночной жизни.

— Так, не бойтесь. На охране Артём Чернов, он хороший, — произнёс Игорь, нарушая тишину. — Тёма не кусается. Я вас познакомлю с другими коллегами Алёны, если хотите. Пойдёмте.

Его голос прозвучал неестественно бодро, словно он пытался заглушить собственное предчувствие. Он уже представлял этот порог — сколько раз он переступал его с улыбкой, предвкушая встречу. Теперь это был порог в неизвестность, возможно, в логово зверя.

Полина кивнула, глубоко вдохнув. Она открыла дверь, и в лицо ударил холодный питерский воздух, смешанный с запахом сигаретного дыма и чего-то сладковатого, неуловимого. Маша и Толян вышли следом. Их лица были напряжены, но решимости они не теряли. Толян быстро оценивал окружение, ища любые скрытые камеры или следы наблюдения, отмечая небрежность в безопасности, типичную для андеграундных мест. Его взгляд выхватил граффити на стене, выцветший плакат какого-то концерта и следы попыток отмыть другую, более агрессивную надпись. Здесь было много слоёв, много историй. И где-то среди них была и история Алёны.

Они подошли к дверям «Неона». Изнутри доносились приглушённые басы, обещавшие громкую музыку и ночное веселье. У двери стоял молодой парень в полуофициальной одежде с короткой стрижкой и внимательным, пронизывающим взглядом. Это был Артём Чернов. Он держался с достоинством, присущим человеку, отвечающему за порядок в хаосе. Его поза была расслабленной, но глаза сканировали подходящих, как радар.

Когда Чернов увидел Игоря, в его взгляде мелькнуло что-то вроде облегчения, а потом — тревоги. Он уже знал, что этот визит не к добру.

— Тёма, привет! — Игорь протянул ему руку. — Это мои друзья. Полина Романенко — сестра Алёны, а это моя девушка, Маша Ефимова, и мой лучший друг и сосед по дому, Толян Смирнов, он же на YouTube Мозговой.

Артём пожал руку Игорю, затем кивнул остальным. Его лицо не выражало ничего, кроме спокойствия и профессионализма, но Полина, привыкшая читать людей, уловила в нём напряжение. Он был настороже. Не потому, что они угрожали, а потому, что их появление сулило проблемы, а его работа — этих проблем не допускать.

— Привет, Игорь. Давно не виделись. Как сам? — голос Артёма был низким и ровным.

— Да так себе, Тём… — Игорь тяжело вздохнул, и его взгляд на мгновение потускнел. — Алёна пропала. Её уже давно никто не видел. Даже в ВК не заходит после 27 августа прошлого года. Мы вот пытаемся найти хоть какие-то зацепки. Полина, как сестра, очень волнуется.

Игорь произнёс эту дату как приговор. «27 августа». Для Артёма это, видимо, тоже что-то значило, потому что он едва заметно вздрогнул. На лице Артёма промелькнула тень беспокойства, и его профессиональная маска дала трещину.

— Алёна пропала? — повторил он, и в его голосе проскользнула искренняя тревога. — Это… это плохо. Она давно у нас не появлялась. Сказала, что уходит, но причину не назвала. Просто сказала: «Всё, Тёма, мне пора. Спасибо за всё». Я тогда подумал, что она нашла что-то лучше. А что случилось? Что-то серьёзное?

Полина подошла ближе, и её голос звучал твёрдо, несмотря на внутреннее волнение, но в нём теперь не было и тени снисхождения или просьбы. Это был тон следователя, устанавливающего контакт со свидетелем.

— Мы думаем, что это может быть связано с одним человеком… Дмитрием Васильевичем Шадриным. Он известный в Нижнем Новгороде режиссёр, но… очень странный. Снимает всякое сомнительное кино на восточную тематику, завязанное также на эстетике тела. И, кажется, он был одержим Алёной. Максим Рыбников сказал, что Рита Морозова, которая работала с Шадриным раньше, рассказала о нём очень тревожные вещи. Он пытался манипулировать актрисами, затягивать их в какие-то свои странные проекты, связанные с древними культами. И Алёна… она, кажется, стала его очередной жертвой.

Артём нахмурился, и его взгляд стал более серьёзным, тяжёлым. Он перевёл взгляд на Игоря, словно ища подтверждения, поддержки. Он был не просто охранником. Он был частью этого маленького мира, и Алёна была его частью. И он чувствовал, что допустил провал в своей защите.

— Шадрин… — медленно произнёс Артём. — Да, слышал о таком. Он пару раз здесь появлялся, но вёл себя довольно… эксцентрично. Пытался заводить знакомства с нашими девочками, что-то им предлагал. Я его пару раз предупреждал, чтоб не навязывался, пытался нормально поговорить. Он кивал, улыбался этой своей идиотской масляной улыбкой и делал вид, что согласен. А потом снова лез. Но я никогда не думал, что всё настолько серьёзно. Что он мог как-то… навредить Алёне.

Он сжал кулаки, и на его лице проступила явная тревога и злость как на себя, так и на Шадрина, и на всю ситуацию в целом. Алёна явно была ему небезразлична. Его профессиональная сдержанность рухнула, обнажая человеческое беспокойство.

— Проходите, ребята. Хорошего вечера. Если что, я буду здесь. Будьте осторожны. И… найдите её, — добавил Артём тихо, почти шёпотом, и впервые смотрел прямо и открыто, с мольбой.

Когда четвёрка прошла в клуб, их накрыла волна звука и полумрака. К Игорю сразу подошла администраторша, Люба Мишина. Это была молодая женщина с ярким макияжем и дерзкой причёской, но её глаза, хоть и уставшие, были полны живого интереса и сообразительности. Интерьер клуба был типичен для андеграундного Петербурга: тёмные стены, мягкий свет над столиками и сцена, освещённая кислотно-ярким неоном от стробоскопов, который оправдывал название заведения. В воздухе витал густой коктейль из пота, дешёвого алкоголя и электричества, а также сладковатый запах коктейлей и горький аромат пива.

Полина почувствовала лёгкий шок. Это был мир Алёны во всей его сенсорной полноте. Громко, тесно, ярко. Она инстинктивно выпрямила спину, чувствуя себя чужеземкой в непонятном, слишком откровенном племени.

— Игорь! Вот это сюрприз! — воскликнула Люба, улыбнувшись. Её улыбка тут же сменилась озабоченностью, когда она увидела лицо Радаева и компанию. — Давно не виделись!

— Привет, Любань, — крепко обнял Мишину Игорь, и в этом объятии была и тоска, и потребность в поддержке старой подруги. — Рад тебя видеть, дорогая. Я недавно универ закончил, вот решил сюда приехать. Мы вот с Полиной и моими друзьями по поводу Алёны... Ты же помнишь, как мы с ней были близки... Я вот получил от родителей Алёны и Полины новости о том, что Алёна пропала. Плюс ещё говорили, что, дескать, Алёна отсюда уволилась и больше здесь не работает официанткой. Почему так?

— Алёна не объяснила, — ответила Люба, обнимая Игоря в ответ, и её голос стал тише, позволяя музыке заглушить его. — Просто подошла однажды да сказала, мол, Люб, я ухожу, передай Насте и Лизе. Мы все плакали, даже Влад, даже Вика.

Она кивнула на работавших за барной стойкой Влада Дудина и Вику Мартынову. Те, услышав слова Любы, посмотрели в сторону компании, и на их лицах тоже отразились растерянность и грусть.

— Алёна была нашей душой, — понизив голос, продолжила Люба, и её глаза заблестели. — С ней всегда было весело. Она умела поднять настроение всем. Она смеялась, шутила, даже танцевала, когда Тани с Мариной не было. А когда ушла, стало как-то пусто. Все очень скучают по ней. Мы пытались с ней связаться, писали, звонили, но она не отвечала. Никто не знает, что с ней случилось.

Люба говорила быстро, сбивчиво, как будто выкладывала накопившееся за месяцы беспокойство. И это было важнее любых официальных показаний: здесь Алёну любили. Здесь её не просто не стало — здесь осталась дыра, которую не могли заполнить.

Полина почувствовала, как по её рукам пробежали мурашки. Алёна просто исчезла, не сказав ни слова. Это было так на неё не похоже. «Не похоже? — едко спросила себя Полина, как будто слыша собственные мысли. — А ты точно знала, на что она похожа? Может, для них, для этих людей, её уход без объяснений был как раз в её характере? Может, она и от них что-то скрывала?» Эта мысль была ещё горше.

— Люба, а Дмитрий Шадрин часто здесь появлялся? — спросила Полина, пытаясь направить разговор в нужное русло, пересиливая эмоции. — Рита Морозова сказала, что он искал здесь девушек для своих проектов.

Люба нахмурилась, и её бойкое выражение лица сменилось на настороженное и неприязненное.

— Шадрин? Да, этот тип... Он был здесь несколько раз. Всегда какой-то странный, напыщенный. Пытался заводить знакомства с нашими танцовщицами, с официантками. Предлагал им какие-то свои фильмы, роли, обещал славу. Но большинство наших девочек его игнорировали или смеялись над ним втихаря. Он производил очень неприятное впечатление. Он как-то раз даже пытался пристать к Марине Васиной, нашей танцовщице.

Полумрак клуба «Неон» был наполнен пульсирующими басами и неоновым светом, который отражался в глазах танцующих людей, создавая калейдоскоп из теней и бликов. Марина Васина, высокая, стройная танцовщица с водопадом тёмных волос, двигалась на сцене с грацией кошки, полностью отдаваясь музыке. Она любила свою работу, любила энергию клуба, но иногда сюда заходили… странные личности, считавшие, что её искусство — это приглашение.

В перерыве между выступлениями Марина сидела за барной стойкой, попивая воду с лимоном и наблюдая за посетителями. Её тело было влажным от пота, но расслабленным, в приятной истоме после выхода. Внезапно к ней подсел мужчина, которого она узнала. Это был нижегородский режиссёр Дмитрий Шадрин. Он уже несколько раз появлялся в «Неоне», когда приезжал в Санкт-Петербург, всегда с одним и тем же высокомерным выражением лица и каким-то странным блеском в глазах, который заставлял кожу покрываться мурашками.

— Отлично. Просто великолепно, Марина, — произнёс Шадрин необычно мягко, но его мягкость была масляной, неприятной. — Ваши движения… в них есть нечто большее, чем просто танец. В них есть душа. Истинная сущность.

Марина внутренне поморщилась. Она слышала это уже сотню раз от разных поклонников, но из уст Шадрина это звучало не как комплимент, а как диагноз или притязание на собственность.

— Спасибо, — сухо ответила она, делая глоток воды и отворачиваясь в надежде, что Шадрин уловит намёк.

— Я Дмитрий Шадрин, режиссёр, — продолжил Шадрин, не обращая внимания на тон Марины и придвигаясь ближе. — Я создаю нечто грандиозное. Фильм, который изменит мир. И мне нужна такая талантливая натура, как ваша. Вы обладаете той самой внутренней Леди Икс, которая необходима для моего нового шедевра.

Марина скептически подняла бровь. Услышав псевдоним Алёны, она насторожилась ещё больше.

— Леди Икс? Что именно вы называете псевдонимом, который брала Алёна Романенко?

Шадрин усмехнулся, и его глаза загорелись тем самым лихорадочным огнём, которого Марина боялась.

— Это высшая сила, Марина! Древняя энергия, которая спит в каждом из нас. Но лишь немногие способны её пробудить. И я вижу, что вы одна из них. Я предлагаю вам главную роль в моём новом проекте. Это будет не просто фильм, это будет… трансформация. Вы станете частью чего-то великого.

Шадрин потянулся к руке Васиной, лежавшей на стойке, словно желая коснуться, «освятить» танцовщицу, но Марина резко отдёрнула руку, как от огня.

— Дмитрий Васильевич, я танцовщица, а не актриса. И я не собираюсь сниматься в сомнительных проектах, о которых никто не слышал. И тем более, я не собираюсь раскрывать никаких «сущностей». Меня всё устраивает.

Лицо Шадрина мгновенно изменилось. Вкрадчивость исчезла, уступив место холодной ярости. Его брови сошлись, а глаза сузились.

— Сомнительных?! Да как вы смеете?! Вы просто не понимаете своего счастья! Вы бездарность, Марина! Вы так и будете гнить в этом захудалом клубе, пока я буду творить историю! Вы просто… не достойны! Ваше тело — всего лишь оболочка, а вы не можете наполнить её истинным смыслом!

Шадрин вскочил с места. Его глаза метали молнии. Марина почувствовала, как её сердце забилось чаще, но не от страха, а от гнева. Шадрин был безумен и опасен, но здесь, в своей крепости, она не собиралась отступать.

— Пошёл вон! — резко сказала Марина, вставая во весь свой рост. — Я не буду с тобой работать! И не смей больше ко мне подходить! Извращенец грёбаный! Тёма!

Шадрин замахнулся, но в последний момент остановился, увидев, как из темноты к ним уже направляется крупная фигура Артёма. Он бросил на Марину полный ненависти и презрения взгляд и, что-то неразборчиво и ядовито пробормотав, поспешно удалился в сторону выхода, растворившись в толпе, как струйка яда в мутной воде. Марина дрожала всем телом, но облегчение от того, что Шадрин ушёл, было сильнее страха.

Артём подошёл, вопросительно глянул на неё, и она кивнула:

— Спасибо, Тём, всё нормально.

Но нормально не было. После этого Марина ещё долго чувствовала на себе взгляд Шадрина, причём даже тогда, когда его не было в зале.

— В общем, он пытался её затащить, — закончила Люба, выдыхая. — Но Марина ему быстро показала, кто здесь главный. Она сильная, но я видела, как она тогда вечером сидела в комнате для переодевания и тряслась. Шадрин… действительно пугает людей. Он не просто навязчивый. Он… как будто оставляет после себя ядовитый след.

— А Алёна… Она как-то реагировала на него? — спросила Полина, и её голос стал тише, будто она боялась ответа. — Она с ним общалась?

Люба тяжело вздохнула и погладила себя по руке, будто ей стало холодно.

— Алёна… она была другой. Более открытой, более… доверчивой к странностям. Она любила экспериментировать, пробовать что-то новое, эзотерику какую-то, гороскопы, карты таро — всё это её увлекало. И Шадрин это, кажется, чувствовал, как гончая чует кровь. Он часто подходил к ней, когда она заканчивала свою смену. Что-то шептал ей на ухо, показывал что-то на телефоне. Она иногда смеялась, иногда хмурилась, задумывалась. Но никогда не делилась со мной, о чём они говорят. Однажды я спросила: «Алён, а что этот Шадрин тебе всё нашёптывает?». А она так странно, отрешённо улыбнулась и сказала: «Он говорит про силу, Люб. Про настоящую силу». Я видела, что он её заинтересовал. Алёна всегда была любопытной. И, к сожалению, это могло сыграть с ней злую шутку.

Полина закрыла глаза. «Сила». То самое слово, что фигурировало в расшифровке таблички. Шадрин подпитывал жажду Алёны быть особенной, значимой, сильной — всё то, чего, как думала Полина, Алёне не хватало в обычной жизни. Он нашёл её ахиллесову пяту.

— А ты не знаешь, с кем ещё из ваших коллег он мог общаться? — напряжённым голосом спросил Игорь. — Может быть, кто-то из них может нам помочь? Может, кто-то видел что-то конкретное?

Люба задумалась, покусывая губу.

— Ну, он пытался общаться со многими. С Лизой Малининой, с Викой, с Настей Лапиной, когда она заказы приносила. Он пытался влезть в доверие к любому, кто готов был слушать его бредни. И иногда ему это удавалось, особенно с новенькими, которые ещё не успели узнать его натуру. Но вот Настя и Лиза не велись, они его сразу раскусили.

Однажды вечером, когда клуб «Неон» был особенно оживлён, Настя Лапина, бойкая официантка с копной русых кудрей, и Лиза Малинина, её спокойная и рассудительная коллега с розовыми волосами, протирали барную стойку, между делом обсуждая последние сплетни. Внезапно к ним подошёл Шадрин, уже порядком поднадоевший им своими визитами. Он был в своей обычной льняной рубахе, а его взгляд блуждал по залу, словно он искал добычу, но сегодня она, кажется, была выбрана.

— Девушки, — произнёс он елейным голосом с неприятными нотками слащавости. — Я наблюдаю за вами. В вас есть нечто… нераскрытое. Потенциал. Я могу помочь вам его высвободить.

Настя, не отрываясь от протирания стойки, закатила глаза.

— Дмитрий Васильевич, если вы про кино, то у нас нет времени на ваши «шедевры». У нас тут работа, гости ждут.

— Какая работа? — Шадрин усмехнулся, и его усмешка была похожа на гримасу. — Подавать напитки и еду? Это разве истинное предназначение? Я предлагаю вам путь к славе! К признанию! Вы же хотите быть кем-то большим, чем просто… официантки?

— Мы очень даже ничего, как официантки, — спокойно, но с ледяной сталью в голосе ответила Лиза, продолжая начищать до блеска бокал. — И нам вполне нравится наша работа. Мы здесь не для того, чтобы искать «предназначение» у случайных посетителей.

— Вы не понимаете! — Шадрин повысил голос, привлекая внимание нескольких посетителей. В его глазах вспыхнуло раздражение от того, что его «дар» отвергают. — Это не просто работа! Это рабство! Я предлагаю вам свободу! Истинное искусство! Я дарую вам шанс стать Леди Икс!

— Слушайте, Дмитрий Васильевич, — Настя выпрямилась, уперев руки в боки, и её голос зазвенел, как разбитое стекло. — Вы нам порядком надоели со своей Леди Икс и прочей чушью. Не надо нам пытаться привить образ, который принимала Алёна и о котором вы явно вычитали в каких-то университетских пабликах и у тупых журналистов в редакции «Вестника СПбГУ». Мы не собираемся никуда идти и ничего там высвобождать. У нас есть своя жизнь, и она нас вполне устраивает. А если вы ещё раз подойдёте к нам с такими предложениями, я лично вызову охрану. И скажу Артёму, что вы тут девушкам мозги пудрите. Хотя он знает и выставит вас, если вы ещё раз здесь появитесь.

— И я вызову! — поддакнула Лиза, поставив бокал со звоном. Её обычно спокойные глаза метали молнии. — И мы напишем на тебя заявление за домогательства! Ты понял, извращенец?! Алёну уже достал, теперь к нам лезешь? Пошёл вон!

Шадрин побледнел, и его лицо исказилось от бессильной злобы. Он явно не ожидал такого дружного, агрессивного отпора. Он метнул на девушек полный злобы и унижения взгляд, что-то ядовито пробормотал себе под нос и быстро ретировался, растворяясь в толпе, как призрак.

— Вот так и отбояривались, — закончила Люба, устало усмехнувшись. — Он к ним больше не подходил. Понял, что не пройдёт. Но Алёна… Алёна была другой. Она не была такой резкой. Она могла слушать его. А он, видимо, умел говорить то, что она хотела услышать.

Разговор прервал один из постоянных посетителей клуба, худощавый парень лет двадцати с грустными, запавшими глазами и в модной одежде, явно купленной не вчера. Это был Паша Русланов, которого Игорь знал по массовым мероприятиям для кинолюбителей, на которых часто бывал, приезжая в Санкт-Петербург. Он подошёл к барной стойке, заказал виски и, заметив Игоря, кивнул ему с какой-то виноватой надеждой.

— Игорёк, давно тебя не видел, — сказал он, отпивая из стакана. — Как сам?

— Да так, Паша, — ответил Игорь с усталостью от повторения одной и той же истории в голосе. — Сам понимаешь. Алёна пропала, вот ищем её.

Лицо Паши омрачилось и стало ещё более несчастным.

— Алёна… Да, я слышал. Люба говорила. Очень жаль. Она была… особой. Её улыбка могла осветить весь клуб. Она была приветливой, с удовольствием принимала чаевые. А как она танцевала в образе Леди Икс! В её движениях было столько жизни, столько энергии. К ней хотелось возвращаться снова и снова, даже просто посмотреть на её выступление. Она была звездой этого клуба. Без неё… как-то пусто стало. Не то. Даже музыка какая-то не такая.

Игорь кивнул, соглашаясь. Алёна действительно была душой этого места. Её отсутствие ощущалось остро, как ампутированная конечность.

— Выходит, многие заметили её отсутствие, — прошептала Полина, и в её шёпоте была не только боль, но и какое-то странное утешение. — И всем её не хватает. Она была для них важным человеком. Она здесь жила. По-настоящему. Может, больше, чем где бы то ни было. Значит, её исчезновение — это не просто частный случай. Это событие, которое оставило след.

— Любовь Витальевна, а вы не знаете, может, Алёна с кем-то из знакомых делилась своими планами? — спросил Толян, обращаясь к Любе аналитическим, отстранённым от эмоций тоном. — Может, она говорила, куда собирается, чем занимается вне клуба? Может, упоминала какие-то места, адреса, имена?

— У неё после отчисления из СПбГУ график стал менее загруженным, — ответила Люба, потирая виски. — До вечера съёмки, может, походы по магазинам или ещё куда-нибудь, вечером клуб. Иногда говорила, что едет на какую-то «репетицию», но не уточняла, куда. Спрашивала: «А где?». Она отшучивалась: «В храме искусства, Люб». Я думала, может, в театральную студию какую записалась.

— Стандартно, короче, — произнёс Игорь, но его голос дрогнул. Он почувствовал беспомощность. — Если я щас ей позвоню...

Он нашёл в телефоне контакт, подписанный «Алёныч», и нажал кнопку с трубкой. Раздались длинные гудки. Каждый гудок отдавался в голове Игоря молотком по наковальне надежды. Все замерли, слушая.

— Давай, Алёныч, бери трубку... — нетерпеливо, почти молитвенно прозудел Радаев, сжимая телефон так, что чехол немного прогнулся.

Длинные гудки внезапно оборвались и перешли в короткие, отрывистые, безжизненные.

— Сука, едрить твою мать! — вдруг взорвался Игорь, прекращая звонок. Его лицо исказилось от внезапной, яростной фрустрации и отчаяния, которые прорвались наружу. — Гудки, как будто занято! Что происходит?! Она специально, что ли?! Полин, я, конечно, люблю Алёну, но можно, когда мы её найдём, ЕСЛИ у нас получится её найти, я её задушу на хер? Что это за херня такая? Я пообщаться хотел, а она не берёт!

Это был крик боли, крик человека, который пытается достучаться до пустоты и сходит с ума от её безмолвия. Он не злился на Алёну. Он злился на всю вселенную, которая позволила этому случиться.

Полина нахмурилась, глядя на взволнованного, почти рычащего Игоря. Она понимала эту истерику — это был выход для накопившегося ужаса.

— Игорь, успокойся, — мягко, но с профессиональной твёрдостью произнесла она, положив руку ему на плечо. Её прикосновение было якорем. — Это не её вина. Она, возможно, в беде. Короткие гудки могут означать, что телефон либо отключен, либо у неё нет сети. Или, что ещё хуже, кто-то держит её и не даёт ей отвечать. Это не значит, что она не хочет с тобой говорить. Скорее всего, она не может.

Игорь тяжело дышал, от чего его грудь ходило ходуном. Его лицо было искажено гневом и отчаянием, и по нему было видно, что он сейчас заплачет от ярости. Он медленно опустился на стул, проводя рукой по волосам и сминая их.

— Чёрт возьми… Ты права. Я просто… Я так зол на этого Шадрина! Если он хоть пальцем её тронул… Я ему позвоночник вырву! Собственными руками! Я его в порошок сотру, сука! Он у меня будет дерьмо из унитаза зубами вылавливать и есть!

Его слова были грубыми, животными, но в них была вся чистота его чувств. Он не юрист, не аналитик. Он друг, который готов разорвать врага голыми руками.

Маша присела рядом с Игорем и осторожно обняла его, прижавшись головой к его плечу.

— Игорёк, мы его найдём. И Алёну найдём. Главное сейчас — не паниковать и мыслить трезво. Мы собрали уже много информации. Каждый шаг приближает нас.

Толян кивнул, соглашаясь. Его пальцы уже нервно барабанили по столу, а мозг анализировал техническую сторону.

— Полина права. Звонок, который сбрасывается или постоянно занят, это не просто так. Это может быть очень важная зацепка. В техническом плане, короткие гудки, как правило, указывают на то, что линия занята или номер не может принять звонок, но в случае с мобильной связью в городе это часто означает принудительный сброс или намеренное отключение. Если у нас есть IMEI, можно попробовать запрос через… определённые каналы. Но для этого нужно время.

Люба, наблюдая за ребятами, заботливо предложила:

— Ребята, если вы не против, я могу принести вам что-нибудь поесть и выпить. За счёт заведения. Вы, кажется, очень устали. И вам нужно набраться сил. Голодным и злым правду не найти.

Полина посмотрела на Игоря, затем на Машу и Толяна. Все выглядели измотанными. Тени под их глазами стали глубже, плечи ссутулились.

— Было бы неплохо, Люба, — ответила Полина, и в её голосе впервые за вечер прозвучала усталая благодарность. — Спасибо.

Люба кивнула и направилась к бару. Через несколько минут она вернулась с подносом, на котором стояли горячие, пахнущие сыром и мясом сэндвичи, несколько бутылок воды и по стакану свежевыжатого апельсинового сока для каждого.

— Ешьте, пожалуйста, приятного аппетита, — сказала Люба с тёплой, материнской улыбкой. — Я пока пойду спрошу у Насти и Лизы, может, они что-то вспомнят, о чём не говорили раньше. И у Вики с Владом.

Когда Люба ушла, четвёрка молча ела. Горячие сэндвичи и кисло-сладкий сок немного привели их в чувство, разогнав ледяную пустоту в желудках. Тяжёлые мысли не отпускали, но появилось ощущение, что они не одни в этой борьбе. Чувствовалась поддержка, которая исходила от Любы и Артёма, от этого странного, но живого места, где все тоже любили Алёну.

— Ну что, — Игорь отпил сока, и его голос стал чуть спокойнее, но не менее решительным. — Значит, Шадрин заманивал Алёну своей псевдо-духовностью. А короткие гудки… Толян, ты можешь как-то отследить, где находится этот номер? Или хотя бы понять, почему он занят?

Толян достал свой ноутбук, включил его, и экран осветил его сосредоточенное лицо синеватым светом.

— Попробую. Это будет непросто, если он неактивен, но я что-нибудь придумаю. Мы же Мозговой и команда, в конце концов. Сначала попробую через базовые станции определить последнее известное местоположение. Если не поможет, то попытаюсь через идентификатор IMEI или провайдера. У меня есть знакомый в одном из операторов, он может помочь с запросом по экстренной ситуации, если мы сформулируем её как… потенциальную угрозу жизни. Но это риск.

Полина смотрела на Игоря и Толяна, на их сосредоточенные лица, на Машу, которая тихо держала Игоря за руку. Она верила, что вместе они смогут справиться с любыми трудностями. Но вера была шаткой. Потому что против них был не просто человек. Против них была система манипуляций, мистический туман и, возможно, настоящая, древняя опасность, в реальность которой ей, юристу, всё ещё не хотелось верить. Но ради Алёны она готова была поверить во что угодно.

Люба ушла. Она отправилась к Насте и Лизе, чтобы собрать последние, возможно, решающие крупицы информации о Шадрине, его методах, его связях. И пока она отсутствовала, в прокуренном, полутёмном, пропахшем дешёвым паром и старым потом углу ночного клуба повисла тяжёлая, вязкая, как остывающая кровь, тишина. Это была не просто пауза в разговоре, а ощутимое, давящее покрывало, сплетённое из чистого, парализующего страха и едкого, разъедающего бессилия. Оно накрыло троицу, не позволяя дышать полной грудью.

Это была тишина между громом и ударом молнии. Тишина операционной перед вскрытием. Тишина, в которой слышен только собственный стук сердца, отмеряющий последние мгновения перед прыжком в пропасть.

Приглушённые, ритмичные, утробные басы из огромных клубных динамиков теперь звучали не как заводной ритм вечеринки, а как стук сердца самого клуба, больного, тревожного, отсчитывающего последние, драгоценные секунды до неминуемой, неизвестной катастрофы. В воздухе, тяжёлом и спёртом, как в давно запечатанном склепе, витал удушающий, едкий запах пота, алкоголя, просроченного парфюма и табачного дыма, от которого щипало глаза и першило в горле. Неоновые огни, которые ещё час назад создавали атмосферу праздника и безудержного веселья, теперь судорожно, прерывисто мерцали, словно разряженная, умирающая батарея, отбрасывая на измученные, бледные лица Игоря, Маши и Толяна причудливые, зловещие, искажающие тени.

Тени ползали по их лицам, превращая знакомые черты в маски незнакомцев — измученных, озлобленных, готовых на всё. Полина наблюдала за ними со стороны, и её ум юриста, напуганный и отключённый, фиксировал: «Свидетель Радаев находится в состоянии острого стресса. Свидетель Ефимова демонстрирует признаки тревожной привязанности. Свидетель Смирнов ушёл в компенсаторную деятельность». Но это были не свидетели. Это были её союзники. И они разваливались на глазах.

Игорь сидел, намертво ссутулившись, будто невидимая гора вины, страха и предчувствия неотвратимой беды навалилась на его плечи. Его взгляд был абсолютно пуст и безжизнен, он был устремлён в непроглядную клубную темноту, словно отчаянно пытался пронзить невидимую завесу, отделяющую его от Алёны. Его тело было напряжено до предела, до такой степени, что каждая мышца превратилась в сжатую, готовую в любой момент разорваться стальную пружину. Эта пружина либо разлетится на тысячи осколков с разрушительной силой, уничтожая всё вокруг, либо обрушится, раздавив его самого. Руки обзорщика, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки так неистово, что костяшки его пальцев побелели и заныли тупой, ноющей болью.

Эта боль была якорем. Единственным доказательством, что он ещё жив, а не просто призрак, сидящий в клубе, пока его другая половина души умирает где-то в темноте.

Внутри Игоря, словно несущийся на огромной, смертельной скорости поезд метро, проносились отрывки мыслей и яркие, рвущие душу воспоминания, смешиваясь в едкий, обжигающий, токсичный коктейль из невыносимых чувств: сияющий образ Алёны, её заливистый, колокольчатый смех, её тёплая, искренняя улыбка — всё это смешивалось с жуткими, мрачными, невыносимыми фантазиями о том, что мог сделать с ней этот маньяк.

В глубине его естества кипела и пузырилась ядовитая, гремучая смесь животного гнева, леденящего, парализующего страха и абсолютного, уничтожающего бессилия. Ему казалось, что его голова вот-вот взорвётся от невероятного, чудовищного перенапряжения.

«Как он посмел, сука?! Что, чёрт возьми, он с ней сейчас делает? Он ей мозги промывает, травит её, как крысу. Втирает, что она избранная, богиня, а я — никто, просто серая, безликая пыль под его ногами. Он пытается отнять её у меня… Нет… Она никогда не будет моей. Она просто Алёна, моя самая лучшая, самая дорогая подруга, мой недостижимый свет. У меня есть Маша, я люблю её, она — моя реальность и моя ответственность. Но этот Шадрин... Он лезет в её душу, в её самый яркий, чистый свет. Он хочет сломать её, искалечить духовно и физически. Он хочет присвоить себе её искру, её талант! А я… я ничего не могу сделать. Я просто сижу здесь, в этом грёбаном, вонючем, проклятом клубе, и жду, когда этот ублюдок перестанет издеваться над ней. Что он ей там шепчет? Про эту сраную «Леди Икс», от которой Алёна никак не может отказаться?! Про то, что она должна раскрыть себя, а я — бесполезный, ничтожный задрот, который не видит её величия? Он пытается унизить меня через неё! Он крадёт её, чтобы доказать мне, что я бесполезен, что моя жизнь — это набор на хрен никому не нужных обзоров! Чтобы показать, что он, ублюдок, «мастер» грёбаный, имеет право на её тело и дух, а я, сраный ютубер, не достоин даже её внимания, видеть стриптиз в её исполнении, который она танцует только для меня! Для меня, а не для толпы! Мою жизнь, мою мужественность — всё это он забрал вместе с ней, оставив мне лишь эту жгучую, невыносимую, смертельную боль!».

Мысли Радаева крутились по спирали, опускаясь всё ниже в ад его собственного эго, разбитого вдребезги. Он не просто боялся за Алёну. Он боялся, что её исчезновение — это приговор ему самому. Приговор его значимости, его мужской состоятельности, его праву быть рядом с тем, кого он считал самым ярким существом в мире. Шадрин крал не просто девушку. Он крал у Игоря смысл, подтверждение того, что он не просто «задрот», а человек, достойный дружбы такого светлого создания.

Ярость, копившаяся внутри, душила Игоря, сдавливая горло, и он чувствовал себя беспомощным, униженным, ничтожным, растоптанным. Он боялся того монстра, который поднимался в его душе — этой необъятной, тёмной ярости, которая вот-вот была готова вырваться наружу и разрушить всё, включая его самого. Он боялся стать таким же животным, как Шадрин. «Я превращаюсь в него, — с ужасом осознал он. — Я ненавижу его так сильно, что становлюсь им».

Маша, считывая его состояние по напряжению мышц, осторожно, но настойчиво гладила его по плечу. Но даже её прикосновения, обычно такие тёплые, успокаивающие и обнадёживающие, теперь казались бессильными перед пеленой отчаяния, окутавшей его.

Она чувствовала, как дрожит и напрягается его тело под её рукой, и её собственное сердце сжималось от острой, пронзительной боли за своего парня. Она понимала, что дело не только в тревоге за Алёну, но и в чём-то гораздо более глубоком и тёмном, что разъедало Игоря изнутри: в его борьбе за самоуважение, растоптанное безумным, высокомерным соперником. И в этот момент она ненавидела Шадрина даже не за то, что он делал с Алёной, а за то, что он ломал её Игоря, превращая его в этого сжатого, рычащего зверя.

Толян, казалось, полностью погрузился в свой мир, в мир кода и цифр. Он усердно, лихорадочно стучал по клавиатуре ноутбука, словно пытался взломать саму ткань реальности, чтобы отследить ускользающий сигнал телефона Алёны, но все его усилия были тщетны и безуспешны. Каждая секунда казалась душной, бесконечной вечностью, наполненной невыносимой, мучительной тревогой. Воздух в клубе, который обычно был пропитан запахом веселья и беззаботности, теперь казался сгустком тёмной энергии, предвещающим нечто зловещее и непоправимое. Он пытался думать о переменных, о протоколах, о шифрах — обо всём, кроме образов, которые рисовало воображение. Потому что, если представить Алёну в плену у безумца, его собственный, выстроенный из логики мир рухнет.

Внезапно Игорь резко, словно выстрел, поднял голову. Его глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском, словно в них вспыхнул пожар отчаяния и животного, неукротимого гнева. Его взгляд приковался к экрану ноутбука.

— Так, Толян, подожди. Вот это что за говно? — он указал на какую-то пульсирующую, фантомную точку в районе Васильевского острова на карте, высветившейся на экране. Точка мигала, то появляясь, то исчезая, словно бестелесный призрак, танцующий на грани реальности, насмехаясь над попытками отслеживания сигнала.

Толян, сфокусированный на строчках стремительно бегущего кода, поднял взгляд и раздражённо моргнул, пытаясь сфокусироваться на карте, которая плыла перед его глазами.

— Что именно, Игорь? Я тут пытаюсь пробить привязку к базовым станциям через обходные протоколы… Не видит ни хера! Сигнал рваный, как старая тряпка!

— Вот эта точка! Да не туда смотришь, дурачок, сюда! — Игорь, голос которого дрожал от нарастающего напряжения и раздражения от собственной беспомощности, ткнул пальцем в экран, почти пробивая его. — Она мигает, как мразь! То исчезает, то снова появляется. Что это может быть? Похоже на движение. Броуновское, едрить его в корень. Но почему только там?

Толян нахмурился, втягивая голову в плечи, и в его взгляде появилась растущая тревога. Он профессионально проанализировал данные.

— Да это… это, скорее всего, обычная помеха, Игорёк. Просто фоновый шум. Кривая, ядрёна вошь, работа триангуляции на окраине города… Ты знаешь, как там с вышками.

— Помеха?! ШУМ, СУКА?! — взревел уже догадавшийся, что к чему, Игорь, и его голос сорвался на высокий, болезненный, почти истеричный тон. — Кривая, блин, работа триангуляции, мать твою?! Там... там грёбаная глушилка стоит! А может, даже маска! Обходчик, который не даёт удалённому соединению осуществиться, создаёт иллюзию! Или ещё вариант: Шадрин сбрасывает звонки или заставляет Алёну это делать! Сволочь поганая! Я даже представляю, что он ей там нашёптывает!

Его крик был не просто реакцией. Это был крик человека, который почувствовал в хаосе данных знакомый почерк врага. Он не знал, как понял это. Это было на уровне инстинкта, того самого, что заставляет зверя чуять ловушку по запаху железа.

Полина и Маша инстинктивно переглянулись. Лица обеих были растеряны и озадачены, а в глазах читалось растущее беспокойство, смешанное с полным непониманием. Неужели его ярость обернулась паранойей?

— Глушилка? Маска? Что ты имеешь в виду, Игорь? Это что-то из фильмов про шпионов? — осторожно, как будто боясь спугнуть дикое, раненое животное, спросила Полина, пытаясь понять бешеный, параноидальный ход мыслей Радаева, который, казалось, окончательно погрузился в свои собственные, мрачные догадки.

— Да, это что-то из фильмов про хакеров? — добавила Маша, изогнув брови в вопросительной дуге, пытаясь разрядить обстановку своим привычным, лёгким тоном, но её голос звучал тихо и неуверенно, почти испуганно.

Игорь резко, словно вытолкнутый пружиной, вскочил, чуть не опрокинув стул, который с глухим, угрожающим стуком отъехал назад, проехав по грязному, липкому полу. Ярость, копившаяся и сжигавшая его внутри, вырвалась наружу, окрашивая лицо обзорщика в багровые, нездоровые, пугающие тона. Он начал быстро, нервно мерить шагами небольшое пространство перед диваном, сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь раздавить невидимого врага, который терзал его душу и его разум.

— Он ей мозги, сука такая, промывает! Заставляет от всех отвернуться! — Голос Игоря был пропитан жгучей горечью, обидой и чистой злостью и звучал как неконтролируемое, истошное рычание загнанного в угол, смертельно раненого зверя, заглушая даже рокот клубной музыки. — Этот подонок ей говорит, мол, «тебе не нужен этот задрот, вычеркни его из жизни, у тебя есть я! Я — твой единственный путь к истинному искусству, к освобождению! Они все тебя тянут вниз, эти обыватели, эти ничтожества, которые не видят в тебе богиню!». Он, ублюдок, стопудово ей промывает мозги про её сраное альтер эго, эту обоссанную «Леди Икс»! Наверняка пытается заставить её верить, что только он может «пробудить» в ней эту «сущность», что она без него никто! Ну, и ещё очень много разных мерзких вещей, которые я даже вслух постесняюсь говорить! Всё, чтобы её сломать!

Радаев не просто высказывал догадки. Он проецировал. Он знал, как Шадрин говорит, потому что чувствовал ту же самую ядовитую логику, направленную против себя. Шадрин говорил с ним через Алёну, и Игорь слышал каждое слово.

Голос Игоря дрожал, срываясь, от смеси гнева, боли, стыда и фрустрации. Он резко остановился напротив Маши. Его глаза были полны отчаяния, в них отражалась вся его внутренняя, адская борьба, словно он стоял на краю зияющей, холодной бездны. В этот момент его рациональный, аналитический ум окончательно отключился, уступив место животной ярости, унижению и безвыходной фрустрации. Он чувствовал себя униженным, беспомощным, неполноценным, и все его накопившиеся обиды, комплексы и страхи внезапно начали неконтролируемо проситься наружу, смешиваясь в один непереносимый, ядовитый коктейль. Его жизнь, его карьера ютубера и даже его отношения — всё это казалось ему ничтожным и фальшивым в сравнении с тем, что, возможно, переживала Алёна, и он чувствовал себя неспособным ей помочь, защитить её, как настоящий мужчина.

— Да и пусть эта тупая сука, которая игнорирует мои звонки, с ним кувыркается хоть до посинения! — выкрикнул Радаев, и эти слова словно обожгли его самого, оставляя горький, металлический привкус во рту. — Она всё равно никогда не будет моей девушкой, не займётся со мной сексом, не станцует для меня стриптиз, который я хочу увидеть вживую! Да блин, никакая девушка не сможет это компенсировать! Маш, прости, что тебе приходится это слышать... Зачем тебе такой парень? Зачем тебе ютубер, который ничего не умеет, кроме своих дурацких видео, и который никогда не будет счастлив?! ДА ДАЙТЕ МНЕ КТО-НИБУДЬ УЖЕ! И СТАНЦУЙТЕ МНЕ ЭТОТ ХЕРОВ СТРИПТИЗ! МНЕ ЭТО НУЖНО! С кем спать и от кого просить станцевать?! Маш, я не могу... Помоги мне, пожалуйста... Я ПРАВДА ЭТОГО ХОЧУ! Давай, обзывай меня озабоченным или извращенцем! Но ты должна понять, что у нас в отношениях должен быть секс! Мне того раза, в прошлом году в подсобке в Push Start в Ипинбасе, мало! Я ЖЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Если для меня кто-то не разденется, я сойду с ума!

Голос Игоря сорвался на отчаянный, надрывный крик, эхом отражаясь от стен клуба и перекрывая грохот музыки. Игорь был явно в последней стадии отчаяния. Он кричал не только о своих неудовлетворённых желаниях, но и о своей беспомощности, унижении перед Шадриным. Радаев чувствовал, как Шадрин лишает его права на близость, на счастье, на самоуважение, даже на простые человеческие желания. Ему казалось, что, если он не может защитить Алёну, он должен хотя бы утвердиться в других аспектах жизни, доказать себе и окружающим, что он чего-то стоит, что он мужчина.

Это был крик не просто о сексе. Это был крик о подтверждении жизни, о том, что он мужчина, что он может что-то получить, что-то желать, чего-то достичь. В мире, где у него отняли самое дорогое — дружбу с Алёной, — он цеплялся за самые базовые, животные подтверждения собственного существования. И в этом крике была вся его уязвимость, выставленная напоказ, как открытая рана.

Однако крик обзорщика был настолько грубым, животным и примитивным, что он сразу же почувствовал сжигающий стыд и острое отвращение к себе. «Сука, что я за херню несу?! Я такой же, как этот ублюдок… Животное, которое только и думает о сексе, пока Алёна в опасности… Я унижаю себя. И унижаю Машу. Я не достоин ни Алёны, ни Маши, ни, слава Богу, дохлой Даши… Никто мне не даст никогда», — эти мысли кололи Игоря, словно ледяные шипы, заставляя его беззвучно, неконтролируемо рыдать от бессилия и презрения к самому себе.

Он резко и тяжело, словно мешок с песком, рухнул обратно на диван, закрыв лицо трясущимися руками, и его плечи затряслись от беззвучных, мучительных рыданий. Маша опустилась рядом, мгновенно, не раздумывая, крепко обняв его, позволяя ему уткнуться лицом в её мягкое, дрожащее плечо, впитывая его горячие, солёные слёзы и скрывая его унижение от посторонних глаз. Она не говорила «всё хорошо». Она просто была рядом. Была твёрдой землёй под ногами, когда весь мир Игоря превращался в зыбучие пески.

Полина молча наблюдала за ним, и её сердце сжималось от глубокого, острого сочувствия. Она видела, как Алёна не просто важна, а жизненно необходима для Игоря, и понимала его ярость, его отчаяние. Толян, чьё лицо выражало смесь сочувствия и неловкости, даже прекратил стучать по клавиатуре, погрузившись в молчаливое, напряжённое сопереживание. Он смотрел на друга и видел не Игоря, а распад личности под давлением, и это было страшнее любой технической проблемы.

В этот критический, переломный момент, когда Игорь выплеснул всю свою боль и всю свою тёмную, гниющую фрустрацию, Полина осознала глубину его чувств к Алёне. Это была не просто дружба, это была симбиотическая, почти кровная связь душ, которая могла быть разорвана только насилием и смертью. И его сексуальная фрустрация, его отчаянный крик о близости, были лишь верхушкой айсберга, сублимацией его истинного, единственного желания: вернуть Алёну и доказать, что он может быть героем и защитником, а не бесполезным «задротом», как его наверняка называл Шадрин.

— Игорёк, — тихо, с невероятной нежностью и состраданием произнесла Маша, ласково поглаживая Игоря по голове и перебирая его волосы. — Я всё понимаю. И я не думаю, что ты озабоченный или извращенец. Это просто… твоя боль. И твоё отчаяние. Ты любишь Алёну, и тебе больно от того, что с ней происходит. И я тебя люблю. Так же сильно, как и ты меня. И мы обязательно всё это переживём. И, если ты хочешь, когда всё это закончится… Мы можем поговорить. И у нас обязательно будет секс. И, если ты захочешь, я станцую для тебя. Всё, что ты захочешь. Только не сейчас. Нам сейчас нужно найти Алёну.

Она говорила не как обиженная девушка, а как союзник, принимающий его тёмную сторону без осуждения. И в этом принятии была сила, которая могла быть сильнее любой ярости.

— Да, Игорь, — твёрдо, уверенно и с непоколебимой поддержкой добавила Полина, прислонившись к спине Игоря и чувствуя его дрожь. — Маша права. Твои чувства абсолютно понятны. Шадрин — подлый, трусливый манипулятор, и он бьёт по самым слабым, больным местам. Он заставляет людей чувствовать себя ничтожными, ненужными, чтобы потом предложить им своё лживое, фальшивое «спасение». Но это всё ложь, фальшь, гниль. И мы его разоблачим. И Алёну спасём. А потом… потом у тебя будет всё, что ты захочешь, и твои желания исполнятся. Главное — поднять голову и верить в себя.

Полина говорила с Радаевым на равных, не как старшая сестра подруги, а как командир, верящий в своего солдата. И в её словах не было пустых обещаний — была констатация факта: они это сделают.

Толян с серьёзным, мрачным, но решительным взглядом кивнул.

— Игорь, я понимаю, что ты чувствуешь. Но этот Шадрин — всего лишь человек. Да, он подлый, мерзкий, козёл, но он не всесилен. И мы его перехитрим. У нас есть информация от Риты и Максима, у нас есть знания. Мы почти у цели. Давай, соберись, друг.

Толян сам с трудом верил в то, что говорил, но его слова были логичным продолжением их миссии. И логика сейчас была тем мостом, по которому Игорь мог вернуться из хаоса чувств.

Игорь медленно поднял голову. Его глаза были красными от слёз, боли и стыда, но в них уже не было прежней, губительной безысходности, а появился первый проблеск холодной, стальной, опасной решимости, словно сквозь свинцовые тучи пробился первый ослепительный луч солнца. Он сделал несколько глубоких, рваных вдохов и выдохов, пытаясь собрать воедино свои рассыпавшиеся мысли и чувства, загнать зверя обратно в клетку.

«Чёрт возьми… Маша права. Полина права. Я не могу раскисать. Алёна в беде, и ей нужна моя помощь. Моя ярость… Она должна быть направлена на Шадрина, а не на меня самого. Этот ублюдок… Он думает, что он самый умный, самый хитрый. Он думает, что может манипулировать людьми, как марионетками. Но он ошибся. Он недооценил нас. Недооценил Алёну. И недооценил меня», — подумал он, чувствуя, как в нём просыпается нечто новое, опасное и хищное. Его ярость не утихла. Она просто кристаллизовалась, превратилась из пара в алмаз, холодный и острый, способный резать сталь.

Затем Игорь закрыл глаза, пытаясь успокоить бешеное дыхание. Слова Маши и Полины, полные понимания и безоговорочной поддержки, медленно, словно бальзам, просачивались сквозь пелену его отчаяния. Он чувствовал их тепло, их непоколебимую веру в него. И это дало ему толчок, озарение. В голове начали рождаться мысли, одна за другой, как вспышки молнии при грозе. В его памяти всплывали кадры из старых боевиков и фильмов про хакеров, которые он любил. Он вспоминал, как герои, оказавшись в безвыходной ситуации, находили нестандартные, гениальные, безумные решения, использовали свои знания и логику, чтобы обойти врагов и сломать систему. Радаев вдруг осознал, что Шадрин не всесилен, хоть и коварен, однако у него есть слабости и пробелы в защите, и он должен их найти.

«Глушилка… Маска… — стучало у Игоря в голове набатом. — Он пытается нас запутать, отправить по ложному, далёкому следу. Он думает, что он умнее всех. Но я, кажется, уже видел такое. В кино. Много раз. Такие ублюдки, как он, всегда оставляют следы. Всегда есть лазейки, обходы. Он недооценивает нас. Недооценивает меня. Он думает, что я просто какой-то там ютубер, который только и может, что болтать на камеру об играх, кино и музыке. Но я не просто ютубер. Я… Я тот, кто найдёт Алёну. Я тот, кто заставит его заплатить. За всё. За её слёзы, за её страх, за её боль. За то, что он посмел прикоснуться к ней. За мои страдания. Я вырву ему позвоночник. Собственными руками. Клянусь. Но сначала… Сначала я должен быть умнее. Я должен думать, как Шадрин. Или даже лучше. Я должен найти его слабое место. И я его найду. Ради Алёны. Ради Маши. Ради всех, кого он пытался сломать!».

— Так, стоп! — вдруг резко, словно переключая рубильник, сменил интонацию Игорь. В его голосе прорезались нотки холодной, расчётливой сосредоточенности, словно он переключился в режим боевой готовности, в режим хакера-мстителя. — Я, кажется, что-то придумал! Я такую херню, по-моему, в кино видел. Мы эту заглушку просто поломаем! Всё, что не пеленгуется спутниками, обычно ломают с нахрапа. Толян, зайди в корень вот этой херовины.

Это был не голос истерика. Это был голос командира, увидевшего слабое звено в обороне врага. И эта перемена была настолько резкой, что даже Полина, привыкшая к хладнокровию, почувствовала ледяной мурашек по спине.

Он ткнул пальцем в одну из подпапок в программе-декодере, которую Толян использовал для отслеживания сигнала. Толян кликнул мышью по плюсику рядом с ней, и дерево папок раскрылось, словно завеса.

— Теперь вот в этот параметр. Да-да, прямо сюда. Во. Это, по-моему, отвечает за подмену данных.

Толян послушно, но с растущим изумлением выполнил указание. На экране появилась новая, более детальная карта. Теперь мигающая точка была не просто точкой, а расплывчатым, танцующим пятном, указывающим на целую, обширную область. В голове Игоря вихрем пронеслись образы из всевозможных фильмов про хакеров, где гении кода могли изменить мир одним нажатием клавиши. Он представил себя Нео из «Матрицы», взламывающим реальность, или молодым хакером, обнуляющим банковские счета. Эти картины, кажущиеся абсурдными в обычной жизни, сейчас придавали ему нечеловеческой уверенности. Он не был хакером. Он был зрителем, который видел тысячу раз, как это делается на экране. И иногда знание сценария важнее знания кода.

— Ага. В ветке кода для этого параметра... Дай-ка сюда, щас батя всё разрулит. Я, кажется, понял, что тут нужно поменять, чтобы эта хрень перестала работать, — Игорь протянул руки к клавиатуре. Его пальцы, ещё недавно дрожавшие от ярости, теперь двигались уверенно и быстро, словно он был одержим какой-то неведомой, технической, почти божественной силой. Он начал вводить в консоль какие-то сложные, замысловатые команды. Его глаза были намертво прикованы к экрану, отражая зелёные, текущие строки кода.

— Ну, поехали, — произнёс Игорь, щёлкая клавишами с хирургической точностью. — Пароль администратора на глушилке явно самый банальный. Как и логин. На, на хрен! Смотри, Толян, кажется, я сходу эту защиту расщёлкал! Этот бестолковый баран просто admin использует! Тем легче это дерьмо расколоть, как орех. Так, вся эта схема прощупывается… Вот тут!

Он кликнул на папку Core, где, как он интуитивно, на подкорке понял, находилось ядро глушилки.

— Параметр Jammer-mask… Нам надо Value…

Игорь быстро промотал окошко со значением параметра и обомлел от увиденного.

— Ах ты ж сука такая! VasilievskyIsland вбил, зараза… Вот же хитрожопый подонок! Это не просто глушилка, это переадресация! Он заставляет систему думать, что сигнал на Васильевский идёт, а там одна из вышек заблокирована! А мы тебе Null с плеча. Лови, ублюдок! Но это ещё половина проблемы. Вот сюда…

Игорь действовал не по инструкции, а по наитию, по сценарию, который сложился в его голове из обрывков фильмов, игр и его собственного понимания того, как думает такой человек, как Шадрин — с показной сложностью, но внутренней ленью и самоуверенностью.

Полина и Маша с замиранием сердца наблюдали за Игорем. Толян лишь изредка поглядывал на Игоря, удивляясь его внезапному, невероятному прозрению, словно перед ним сидел не его лучший друг, а какой-то гениальный, вышедший из тени взломщик, способный на невозможное.

— Толян, ты видел, что Игорь творит? — прошептала Полина, голос которой был полон неподдельного, невольного восхищения.

— Да… я сам в шоке, — Толян пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана. — Он как будто… в своей тарелке. Знаешь, как в своих обзорах, когда он начинает анализировать сюжет игры или фильма и видит то, чего не видят другие? Только сейчас он анализирует реальную жизнь. И реальность поддаётся.

— И в стринге, где прописано ReceptionJam, ставим после знака равенства ноль. Вроде заглушка должна обнулиться... — продолжая работу с кодом, произнёс Игорь уже более задумчивым, хирургически точным тоном. — И параметр Repeat сносим на хрен. Вот так! Все лучшие решения принимаются в ярости! Ну всё, тестируем. Если, не дай Гейтс, не работает, я этим разработчикам этого декодера головы оторву. От результата нас отделяет всего один клик, одна манипуляция с клавишами. Тут нельзя ошибиться. Конечно, я не сапёр и не хакер, но… Раз… Два… Три… Шорюкен, сука!

И он грохнул безымянный палец правой руки на клавишу Enter. На долю секунды наступила абсолютная, звенящая тишина, а затем в звуковой схеме трекера зазвучали громкие фанфары в исполнении оркестра Гостелерадио СССР, и программа выдала точный адрес местонахождения Алёны.

— Ого... Вот те нате, хрен в томате... — с усмешкой и изумлением в голосе произнёс удивлённый Игорь, не веря своим глазам. — Дыбенко, пять, корпус шесть... Вторая парадная, квартира сорок девять. Четвёртый этаж. Так это ни хера не Васильевский остров! Хитрожопая какая глушилка, ещё и с переадресацией! Ни фига себе, сбегал за пивом...

Последняя фраза Радаева была полна горького удивления и некоторого шока от коварства и изворотливости Шадрина. Эта реплика означала, что он вернулся. Его разум снова работал, пусть и на пределе, но Радаев ощущал, что только что совершил невозможное.

Он ясно представлял себе, как сорокавосьмилетний режиссёр, словно хитрый, матёрый лис, заманивает своих жертв, обставляя всё так, чтобы они думали, будто движутся в одном направлении, а на самом деле их тащит совсем в другую сторону. Это была не просто глушилка или маска, а целый продуманный камуфляж, создающий идеальную иллюзию.

— Как ты до этого додумался, Игорь? — спросила поражённая, ошеломлённая Полина, широко раскрыв глаза. — Откуда ты это вообще знаешь? Ты что, хакер?

— Как ты это понял? — добавил Толян, отрывая взгляд от экрана ноутбука. В его голосе звучало искреннее, неподдельное уважение, смешанное с лёгким недоумением. — Я бы никогда не додумался.

Игорь усмехнулся, и его губы растянулись в торжествующей, хищной улыбке, в которой была вся его недавняя ярость, преображённая в оружие.

— Я же видел параметры, которые автоматически менялись, без изменения переменных. Да и, опять же, в кино такое видел. Там один агент тоже использовал такую глушилку с переадресацией, чтобы запутать следы. Я просто вспомнил, как это устроено в программной среде типа вот этого декодера, который Толян использует. Ну, и то, что Шадрин хитрый и изворотливый, как уж на сковородке, тоже помогло. Я, выходит, его расщёлкал, как сраный орех. Глотай мою пыль, Шадрин!

Игорь говорил это, всё ещё переваривая тот факт, что победил врага оружием из его же мира — мистификацией, иллюзией, знанием сценария.

Едва Игорь договорил, как в его чате с Алёной в Telegram появился новый, короткий аудиофайл от неё. Игорь мгновенно, дрожащими пальцами включил его, и все услышали тревожный, напряжённый разговор Алёны с Шадриным, который, по всей видимости, шёл по видеосвязи. Алёна явно ругалась, огрызалась и всеми силами пыталась что-то вдолбить режиссёру.

— Дмитрий Васильевич, сколько можно?! — чётко, напряжённо, с отчаянием, граничащим с гневом, твердила Романенко-младшая. — Я уже устала от ваших бесконечных «пробуждений» и «сущностей»! Это всё просто оккультный бред шизофреника! Вы мне обещали главную роль в нормальном фильме, а не в этом фарсе, в этой сатанинской секте!

Шадрин отвечал елейным, раздражающе спокойным, убаюкивающим голосом, словно пытаясь усыпить её бдительность, как змея перед броском:

— Алёна, моя дорогая, ты не понимаешь. Это не фарс. Это Искусство с большой буквы. Ты на пороге великого… Не сопротивляйся своему преображению.

— Да какое к чёрту искусство?! — дрожащим от гнева, полным презрения голосом перебила режиссёра Алёна, терпение которой, казалось, лопнуло и разбилось на тысячу осколков. — Вы меня запираете здесь, заставляете танцевать до изнеможения, шепчете про каких-то древних богов и эту сраную «Леди Икс»! Вы думаете, я идиотка?! Я что, не вижу, что вы делаете?!

— Ты ошибаешься, Алёна, — голос Шадрина стал жёстче, в нём проскользнули ледяные нотки угрозы, словно стальной клинок, вынимаемый из ножен. — Ты просто сопротивляешься своей истинной, божественной природе. Я лишь пытаюсь помочь тебе её высвободить. Все эти люди, о которых ты вспоминаешь… Этот Игорь, твоя жалкая сестра, твои коллеги из клуба… Они тянут тебя вниз! Они не понимают твоей уникальности! Они боятся твоего света!

— Они не тянут меня вниз! Они — неотъемлемая, живая часть моей жизни! — почти кричала Алёна, голос которой был полон жгучей боли и невыносимой ярости. — Игорь… Игорь — единственный, кто всегда верил в меня! Он не пытался меня изменить или прогнуть, не заставлял меня делать то, что я не хочу делать! Он всегда был рядом, обнимал меня, поддерживал, смеялся со мной даже тогда, когда я плакала! Он не давал непрошеных советов, не навязывался, в отличие от некоторых! Он мой Игорёк, мой лучший друг! Я люблю его! И то, что он сейчас не звонит и не берёт трубку, так это потому, что я с тобой, ублюдком!

Услышав эти слова, Игорь зажмурился, как от физической боли. Но это была сладкая боль. Она доказывала, что его ярость, его боль не были напрасными. Алёна была там и боролась. И она помнила его.

После короткой, напряжённой паузы Шадрин презрительно и ядовито, с интонацией проповедника и судьи, заговорил, как будто стреляя в самое сердце Алёны ядовитыми стрелами:

— Этот задрот? Да он просто ничтожество, которое только и умеет снимать свои говнообзоры. Он не понимает истинного искусства, он лишь потребитель, обыватель. А твоя сестра, Полина… Она обывательница в квадрате, которая никогда не позволит тебе раскрыться. Она будет тянуть тебя в своё болото скучной, обыденной, серой жизни. А твои коллеги из клуба? Люба, Артём, Марина, Таня, Настя, Лиза, Вика… Все они лишь часть этого грязного, низменного мира, от которого я пытаюсь тебя спасти! И этот Смирнов, с которым ты переписываешься в Интернете, которого никогда в жизни не видела? Он такой же, как и все остальные! Он не понимает твоего величия! Они все боятся твоей силы! Они завидуют твоему таланту!

— Заткнись! — с какой-то жгучей, всепоглощающей ненавистью в голосе выплюнула Алёна. — Они не такие! Они настоящие! Они любят и ценят меня такой, какая я есть! А ты… Ты просто больной, старый извращенец, который пытается сломать людей, чтобы возвыситься за их счёт! Ты разрушаешь жизни! И ты никогда не заставишь меня отвернуться от них! Слышишь?! НИКОГДА! Я не твоя Леди Икс! Я Алёна Романенко, и я тебе не дамся!

Послышался глухой, тяжёлый, пугающий удар, который сразу же оборвался, оставляя после себя жуткую, звенящую, невыносимую тишину. Игорь медленно выключил запись. Его лицо было бледным, как полотно, но глаза горели холодным, страшным, беспощадным огнём решимости, словно в них загорелся пожар мести, готовый поглотить всё на своём пути.

— Вот же скотина! — угрожающе прошипел он сквозь стиснутые, ноющие зубы. — До сих пор пытается сломать! «Говнообзоры»?! Да я ему покажу, сука, говнообзоры! Это он, видимо, после обзоров на его говно такое говорит! Да я, блин, на его жизнь обзор запилю, раз такая срака пошла!

Игорь услышал удар. И этот звук был хуже любых слов. Он отпечатался в его сознании, и теперь каждая секунда промедления была пыткой.

В этот момент в чате Игоря с Алёной появилось короткое, хриплое голосовое сообщение. Голос Алёны в нём был слабым, надломленным, едва слышным, но в нём отчётливо слышалась несломленная, невероятная сила, последняя искра надежды:

— Игорёк… Мой Игорёк… Если ты это слышишь, значит, я смогла послать Шадрина… Он снимает квартиру в моём районе… У меня…

Голосовое сообщение резко, страшно оборвалось, оставляя после себя жуткую, гнетущую тишину. Игорь мёртвой хваткой крепко сжал телефон. В его глазах читалась смесь облегчения от того, что Алёна жива, и новой волны тревоги, потому что он не понимал, что это был за удар. «У меня…» Не договорила. У неё что? Телефон отняли? Ударили снова? Сил не хватило?

— Она жива! — выдохнула Полина, прижимая руки к груди. Слёзы навернулись на её глаза, но на этот раз это были слёзы надежды, светлые и чистые. — Она жива!

— И он её держит в своей квартире, на Дыбенко! — добавил Толян, резко, со стуком захлопывая ноутбук. Его лицо было серьёзным, в нём читалась готовность к действию, словно он уже представлял себе план молниеносного штурма. — Нам нужно ехать туда. Прямо сейчас. Немедленно.

— Но что мы там будем делать? — спросила Маша дрожащим от волнения и страха голосом. Её взгляд метался между Игорем и Полиной, ища в их взглядах ответы и план действий. — Мы не можем просто так ворваться. Шадрин опасен, Рита же говорила. И он, судя по записи, в ярости и, возможно, неадекватен.

Игорь резко, решительно встал. Его фигура обрела новую, стальную решимость, словно в нём пробудилась неведомая, дремлющая сила, способная свернуть горы.

— Мы не будем ждать. Мы пойдём туда. И заберём Алёну. Шадрин не посмеет ничего с нами сделать. Он боится огласки. И он знает, что мы знаем. Я за Алёну лично оторву ему башку и засуну её ему же в очко!

В словах Радаева уже не было истерики, они звучали как спокойное, чёткое, неоспоримое заявление. У него не было сомнений, а был только путь вперёд.

— А если он вооружён? Или если у него есть сообщники? — Полина всё ещё колебалась, пытаясь рассуждать здраво, трезво несмотря на охватившие её эмоции. Её юридический ум рисовал картины: незаконное проникновение, причинение вреда здоровью, возможное убийство при самообороне. Но все эти статьи меркли перед одной мыслью: сестра.

— У нас есть поддержка, — сказал Игорь, глядя на Любу, которая только что вернулась, и на Артёма, который стоял у входа с твёрдым, уверенным, угрожающим лицом. — Люба, Артём, мы нашли Алёну. Она у Шадрина в квартире на Дыбенко, дом 5, корпус 6, квартира 49, четвёртый этаж. Нам нужна ваша помощь. Он её держит насильно. Он её ударил.

Люба и Артём переглянулись долгим, немым взглядом. В их глазах вспыхнула мгновенная решимость, словно в них зажглись огоньки давно забытой справедливости и жажды отмщения. Для них это был не просто поступок. Это был долг. Возвращение долга тому, кто был частью их семьи.

— Мы с вами, — твёрдо, низким, угрожающим голосом сказал Артём. — Алёна — наша. Мы её не оставим. За такое нужно платить.

— Да, — мгновенно кивнула Люба, сжимая кулаки. — Я сейчас позвоню Вике и Владу, они тоже захотят помочь. И Марина тоже. У неё с Шадриным свои счёты, очень старые и болезненные. Мы должны быть там толпой.

Неожиданно в руках Артёма появился тяжёлый металлический прут, который он вытащил из-под стойки охраны, где он лежал в качестве рабочего инструмента. Металл зловеще блеснул в неоновом свете, предвещая недоброе и неотвратимое возмездие.

— Этого будет достаточно, чтобы объяснить кое-что этому ублюдку, — произнёс Артём с холодной, каменной улыбкой, в которой не было ни капли веселья. — Пора навести порядок. Пора устроить ему «режиссёрскую» сцену.

Игорь кивнул, и его губы сжались в тонкую, стальную линию. Полина посмотрела на Машу и Толяна, в чьих глазах отражалась та же решимость, та же готовность к борьбе. Они были командой. И они были готовы сражаться за Алёну, за свою дружбу, за свою жизнь.

— Тогда поехали, — с какой-то новой, только что обретённой силой, с твёрдостью в голосе произнесла Полина, направляясь к выходу. — Мы едем за Алёной. Этот мудачина заплатит за всё. Сегодня его ярость обернётся нашей победой.

Полина больше не была просто юристом. Она была старшей сестрой, ведущей отряд на штурм логова чудовища. И в этот момент её холодный расчёт слился с горячей яростью Игоря в одно целое — в неостановимую силу, которой было нечего терять и которой нужно было вернуть всё.

Резкий, ледяной, пробирающий до костей ночной воздух Петербурга ворвался в прогретый салон чёрной Audi Q5, когда Полина, не глядя и не раздумывая, резко, словно выпущенная из лука стрела, рванула с места, вдавив педаль газа в пол до упора. Машина утробно взревела, и этот хищный рёв слился с бешеным, неровным стуком сердец всех, кто был внутри. Адреналин бурлил в крови каждого, смешиваясь с густой, липкой тревогой и хищным, холодным предвкушением неминуемой, жестокой схватки.

Машина была теперь не просто транспортом, а капсулой, несущей их через спящий город к месту битвы. Её салон стал камерой пыток для их нервов, где каждый звук, каждое движение отдавалось болью.

Маша и Толян сидели на заднем сиденье. Их лица были напряжены, как струны виолончели, но в глазах горела тихая, твёрдая, сосредоточенная решимость. Игорь, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, вцепившись в подлокотник, сидел на переднем сиденье рядом с Полиной, погружённый в абсолютную, мертвенную тишину. Ярость, что недавно выплеснулась в клубе и очистила его, теперь сменилась холодной, стальной, почти хирургической, болезненной решимостью.

Он чувствовал себя солдатом перед штурмом. Мысли очистились, оставив только координаты цели и образ врага. Всё лишнее было сожжено в пламени его вспышки. Остался только долг. И месть.

«Дыбенко, дом 5, корпус 6, вторая парадная, квартира 49, четвёртый этаж», — эти слова эхом, словно приговор, отдавались в его голове, въевшись в память. Шадрин. Ублюдок. Маньяк… Неужели он действительно посмел?

Он почувствовал мерзкое, липкое чувство омерзения, смешанное с кипящей, ядовитой ненавистью, когда вновь пережил в памяти голос Шадрина из аудиосообщения, его елейные, обволакивающие, лицемерные, как яд, фразы, которыми он пытался сломить волю Алёны. А потом этот удар. Глухой, резкий, обозначающий физическое, грубое насилие, оборвавший её голос, как тонкую нить. Что именно он сделал? Сломал ей что-то? Или просто ударил, чтобы заставить замолчать?

Его воображение, всегда бывшее живописным, теперь работало против него, рисуя картины одна страшнее другой. Алёна с перебитой губой. Алёна связана. Алёна с пустым взглядом, в который вселился Шадрин. Он стиснул зубы так, что челюсти свела судорога.

Игорь закрыл глаза, и перед ним, как на старой, пожелтевшей, но пронзительно чистой плёнке, пронеслась цепочка воспоминаний, обжигающих своей невинностью и важностью.

Вот они с Алёной впервые заговаривают в зале «Неона», в свете софитов, с подачи Максима, который, сам того не зная, свёл две души. Её рука, неожиданно тёплая и сильная, пожимает его ладонь, и в её глазах, сияющих, как осколки льда, в которых не было ни грамма фальши, он видит настоящий, живой, неподдельный интерес. Они болтают об играх, музыке и жизни, и он чувствует себя впервые по-настоящему нужным и принятым.

Вот он подарил ей, заплаканной после серии звонков «аккредитаторов» из НГУ и сидевшей, сжавшись в комок, тульский пряник, сопровождая это неуклюже-искренними словами: «Кого люблю, тому дарю». Он вспомнил, как она рассказывала ему о своих мечтах, о своём «альтер эго» — Леди Икс, о том, как отчаянно хочет выразить себя через искусство, через танец, через чистое движение. И как он, заинтересованный до глубины души и не желающий перебивать или надоедать, просто слушал, стараясь понять, стараясь быть рядом, быть её молчаливой опорой.

Он вспомнил её запах — смесь дорогих духов, которые она любила, и чего-то своего, тёплого, хлебного, детского. Вспомнил, как она смеялась, запрокинув голову, и как этот смех заражал всё вокруг. Вспомнил её слезы по видеосвязи, когда ей было больно, и как он чувствовал себя беспомощным, но необходимым, просто находясь рядом. Это была не любовь в романтическом смысле. Это была любовь-признание. Любовь-восхищение. Любовь-преданность. И теперь всё это было под угрозой.

Он никогда не пытался её изменить, переделать, прогнуть. Только поддерживал и восхищался. И теперь этот Шадрин… этот мерзкий, сальный паразит, ворующий души, как кошельки… Он пытается сломать её, исказить, превратить её чистый свет в нечто иное, тёмное, контролируемое и извращённое. Нет. Игорь не позволит. Никогда.

«Если он посмел её тронуть… — эта мысль была раскалённым, дымящимся гвоздём, пронзившим мозг Игоря. — Если на ней будет хоть царапина, хоть синяк…». Перед его глазами промелькнула жуткая, отвратительная картина: Алёна, хрупкая, но несломленная, в руках этого мерзкого, сального подонка. Он представил, как этот сорокавосьмилетний хряк с сальной ухмылкой и фальшивой интеллигентностью прикасается к ней, шепчет ей свои грязные, ядовитые слова.

В животе Игоря вспыхнул обжигающий, нестерпимый, адский огонь. Его руки непроизвольно сжались ещё крепче, костяшки побелели и заныли. Он представил себе, как ворвётся в эту проклятую квартиру, как схватит Шадрина за глотку и вытрясет из него всю правду, а потом… потом он сделает то, что обещал себе в порыве ярости: вырвет ему позвоночник. Собственными мстительными руками.

Эта фантазия была настолько яркой, почти осязаемой, что он почувствовал хруст костей и сопротивление плоти. И это ощущение было… успокаивающим. Оно давало цель, выход энергии. Но оно же пугало. Потому что в этом образе он сам становился монстром, возможно, хуже Шадрина.

От этой мысли по телу пронеслась волна жгучего, мстительного удовлетворения, но тут же сменилась холодным, липким потом. Он не мог рисковать Алёной. Сейчас целью было спасти её. Только спасти. Никакой личной мести до завершения миссии. Месть будет холодной, как сталь. «Сначала Алёна. Потом — всё остальное», — повторил он себе как мантру, пытаясь загнать беса мести обратно в клетку.

Машина летела по безлюдным ночным улицам, фары прорезали густую, как кисель, тьму, выхватывая редких шатающихся прохожих и пьяные неоновые вывески баров, которые ещё не закрылись. Тишина в салоне становилась всё тяжелее, плотнее, невыносимее, словно напряжённая струна, готовая порваться. Каждый был погружён в свои мысленные окопы, в свои тайные страхи, мотивы и скрытые комплексы.

Тишина была настолько громкой, что в ней слышался шёпот самых тёмных мыслей. Полина, привыкшая к этой тишине в своей безупречной квартире, сейчас чувствовала её как обвинительный приговор. Каждый километр, приближающий их к адресу, был километром к её собственному внутреннему провалу.

Полина, сосредоточенно глядя на дорогу, но внутренне кипя от напряжения, усталости и затаённой, хронической обиды, вдруг неуверенно, срывающимся голосом нарушила молчание. Её вопрос прозвучал неестественно, отстранённо, словно она говорила не о живом, родном человеке, а о какой-то надоевшей, тяжёлой обузе, от которой пора избавиться.

— Игорь… Слушай… А может, ну её на фиг, эту Алёну? — спросила она. Её голос был подозрительно ровным, почти равнодушным, но в нём проскользнула едва уловимая, отчаянная дрожь. — Может, отдать её этому Шадрину, и всё? Он же её «пробудить» хочет, может, это… её путь? Путь, который она всегда искала и хотела?

Эти слова вырвались не просто так. Они были криком её измученной души, той самой «хронической обиды», которая годами копилась под слоями успеха и холодной рациональности. Это был не расчет, а срыв. Паническая атака в форме чудовищного предложения. Она не могла вынести ещё одного удара, ещё одной потери, ещё одного доказательства, что она, Полина, не справилась. Проще было сдаться. Проще было бросить. Как бросила когда-то эмоционально, уехав в Москву. Как бросала её в детстве, когда уходила в свои книги, пока Алёна искала её внимания.

Слова Полины прозвучали, как удар молнии, как раскат грома среди ясного, напряжённого неба. Игорь резко, мгновенно, с дикой болью и неверием повернул голову. Он не мог, не хотел верить своим ушам. Маша и Толян на заднем сиденье тоже замерли, окаменев, уставившись на Полину с выражением абсолютного, непередаваемого, немого шока на лицах.

В глазах Маши читался ужас не только от слов, но и от понимания: Полина, их опора, их капитан, только что предложила капитуляцию. И это было страшнее любой угрозы Шадрина.

Воздух в салоне Audi, только что пропитанный напряжённым молчанием, теперь, казалось, стал ещё плотнее, почти ядовитым. Каждый вдох давался с трудом, с болью, словно в лёгкие попал лёд.

— Полина, сука, я тебя щас убью на хер! — внезапно утробно, гортанно рыкнул Игорь. Его голос был низким, угрожающим, словно натянутый до предела трос, готовый лопнуть. — Что значит «отдать её этому Шадрину»?! Это же твоя младшая сестра! Твоя, сука, родная кровь! Ты о чём, чёрт возьми, вообще?! Ты в своём уме?! Ты что, свихнулась?!

Его крик был криком преданного пса, которому хозяин приказал загрызть другого пса. Это было нарушение всех законов его внутренней вселенной, где верность и преданность были высшими ценностями. В этот момент он возненавидел Полину сильнее, чем Шадрина, который был открытым врагом. Полина оказалась предателем в тылу.

Полина резко, до визга шин, затормозила у светофора, и машина дёрнулась вперёд, бросив всех на ремни с болезненным скрипом. Её руки вцепились в руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели, задрожали и заныли. Она избегала взгляда Игоря. Её взгляд был прикован к красным, угрожающим, запрещающим огням, но её лицо, освещённое багровым светом светофора, было искажено странной, отвратительной гримасой — смесью злости, глубокой, хронической усталости и непонятно откуда взявшейся, гноящейся, застарелой обиды.

— А что, Игорь, ты думаешь, она так уж нуждается в нашем спасении? — Голос Полины стал резким, как лезвие, в нём проскользнула неожиданная, едкая, жгучая горечь, словно давно затаённая, многолетняя обида вырвалась наружу, прорвав плотину. — Может, ей там хорошо? Может, она сама этого хотела? Вечно ищет приключения на свою голову, вечно куда-то лезет, как таракан, не думая о последствиях! Она же… не такая, как мы. Всегда отличалась. Всегда выделялась. И всегда создавала проблемы! Вечно я за ней присматривала, вечно её вытаскивала из каких-то передряг, откупалась, врала! Она никогда не ценила! Думаешь, мне не надоело быть её нянькой?!

Она выпаливала это, не глядя ни на кого, как будто читала обвинительный акт, который годами составляла в глубине души. Каждое слово было ножом, который она вонзала сначала в себя, а потом во всех окружающих. В этом было отчаяние загнанного в угол зверя, который, не видя выхода, начинает рвать своих.

Игорь отпрянул от Полины, словно она облила его кипятком. Он смотрел на Полину с болью, которая медленно, мучительно перерастала в чистый, обжигающий, ослепляющий гнев, в ярость, направленную не на себя, а на явного, гнусного предателя. В её словах он услышал не страх, а зависть. Зависть к свободе Алёны, к её хаосу, к её способности жить чувствами. И это было отвратительно.

— Ну давай! — взорвался Радаев. Его голос прокатился по салону, как раскат грома, как неотвратимый приговор. — Если ты так хочешь, давай, отдай свою сестру этому маньяку! Конечно, блин! Да тебя саму надо ему отдать, идиотка! Пускай он тебя истязает! Пусть хоть убивает, мне насрать! Ты этого заслуживаешь, если можешь так говорить о своей родной сестре! Я, просто друг, переживаю за неё больше, чем ты, её херова сестра! Ты на три года старше меня, а несёшь херню, которую бы пятилетний ребёнок сказал!

Радаев кричал, чтобы заглушить жуткое чувство, что мир перевернулся. Если та, кто должна была быть главной защитницей, предлагает сдаться, то что остаётся? Только его собственная, яростная, слепая преданность. И она оказалась сильнее родственных уз. В этот момент он чувствовал себя братом Алёне более, чем Полина — сестрой.

На несколько секунд в салоне повисла мёртвая, абсолютная, гнетущая тишина, настолько плотная, что казалось, её можно было разрезать ножом. Маша в ужасе прикрыла рот дрожащей рукой, а Толян отвернулся, уткнувшись в окно, чувствуя себя крайне неловко, униженно и одиноко в эпицентре этой внезапной, жестокой бури. Он ощущал, как его прошибает холодный пот, будто он случайно оказался на поле боя между двумя стихиями.

Он был аналитиком, а не солдатом. Эта эмоциональная мясорубка была для него пыткой.

— Игорь! Как ты смеешь?! — Полина наконец оторвала взгляд от дороги и резко, гневно повернулась к Игорю. Её лицо было бледным, как мел, но глаза горели холодной, обжигающей, защитной яростью. — Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я не переживаю за неё?! Думаешь, я не волнуюсь ночами из-за этой сумасшедшей?! Она же… она просто… не понимает, что делает!

— Заткнись, тварь! — Игорь стукнул кулаком по приборной панели с такой силой, что подушка безопасности едва не выскочила. От удара машина вздрогнула, зазвенела, протестуя. — Если бы ты действительно переживала, ты бы не предлагала отдать её Шадрину! Ты, поехавшая дура, хоть понимаешь, что ты несёшь?! Алёна нуждается в спасении, она в лапах этого маньяка, а ты такой бред несёшь! Ты же её старшая сестра! Неужели ты не видишь, что происходит?! Он её ломает, истязает, а ты готова бросить её! Свою, сука, сестру! Ну, я тебе сейчас устрою, гнида…

Радаев больше не видел в Полине союзника. Он видел преграду, предателя, которого нужно нейтрализовать. И его ярость нашла выход в жестоком, но эффективном тактическом манёвре.

Он тут же, не раздумывая, набрал номер Дмитрия Ивановича Романенко, отца Полины и Алёны. Гудки тянулись невыносимо, бесконечно долго, и каждый гудок был ударом молота по нервам.

— Дмитрий Иванович, добрый вечер, это Игорь, — Голос Игоря был нарочито резковат и наполнен холодной, жгучей злобой. — Я знаю, где Алёна. Её удерживает у себя режиссёр Дмитрий Шадрин из Нижнего Новгорода. Он снимает квартиру в том же районе, что и Алёна, но чуть дальше. Он на Дыбенко, дом пять, корпус шесть, вторая парадная, квартира сорок девять, четвёртый этаж. Только вот Полина хочет отдать Алёну ему на растерзание. Она говорит: «Может, ну её на фиг, эту Алёну?», говорит, что Алёна якобы всегда создавала проблемы... Я могу дать ей трубку или включить громкую связь. Вразумите эту грёбаную идиотку. Эта тварь желает собственной младшей сестре смерти! Я вам клянусь, я её саму Шадрину отдам! Или сам её убью! Я не вы, дядь, Дим, уж поверьте, я не стану с ней цацкаться! Вы же меня знаете!

Это был акт высшей жестокости и высшей лояльности одновременно. Он выносил сор из избы, предавал доверие Полины, но делал это ради Алёны. Он вызывал артиллерию отцовского гнева, чтобы уничтожить предательство в зародыше, даже если это означало сжечь мосты с Полиной навсегда.

Полина смотрела на Игоря широко раскрытыми от непереносимого шока и предательства глазами. Она не успела ничего сказать, потому что из динамиков телефона Игоря, включившего громкую связь, раздался громогласный, разъярённый, сотрясающий воздух, металлический голос Дмитрия Ивановича:

— ПОЛИНА! ЧТО ЗА БРЕД Я СЛЫШУ?! ЭТО ПРАВДА, ЧТО ТЫ ТАКОЕ СКАЗАЛА?! АЛЁНА В БЕДЕ, А ТЫ... ТЫ ТАКОЕ НЕСЁШЬ?! КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ ТАКОЕ О СВОЕЙ СЕСТРЕ?! ЗАЧЕМ МЫ ТЕБЯ РАСТИЛИ?! ЧТОБЫ ТЫ ТАК ОБРАЩАЛАСЬ С ЧЛЕНАМИ СВОЕЙ СЕМЬИ?!

Голос Дмитрия Ивановича гремел в маленьком пространстве салона, словно раскат грома, обрушившийся с небес прямо на Полину. Полина вздрогнула, её тело затрепетало, а лицо побледнело ещё сильнее, чем раньше. Она отпустила руль, и её руки беспомощно, тяжело упали на колени. В её глазах читалась смесь ужаса, жгучего, унизительного стыда и внезапного, отрезвляющего осознания собственной низости.

Она всегда была сильной, гордой, независимой, но сейчас, под натиском отцовского, праведного гнева, она казалась маленькой и беззащитной девочкой, которой только что дали звонкую, болезненную пощёчину. Она увидела в глазах Игоря не только гнев, но и глубокую, обжигающую боль, и поняла, как сильно его ранили её слова, потому что они были правдой о её слабости и малодушии.

Это был крах её личности, образа идеальной старшей сестры, успешного юриста, железной леди. Под этим напором обнажилась уставшая, обиженная девочка, которая всю жизнь играла не свою роль.

Ей вдруг ярко вспомнилось детство, которое было неразрывно связано с Алёной. Трёхлетняя Алёна упала с качелей и плакала, кричала. Восьмилетняя Полина подбежала к ней, подняла, обняла, утешила. Она всегда была её защитницей. Всегда. Но и нянькой она тоже была.

— Алёна — наш гений, Полина, ты должна о ней заботиться, — говорил отец.

— Алёна такая талантливая, Полина, помоги ей, будь терпеливой, — говорила мать.

Эти фразы, как мантры, сопровождали её жизнь. Её собственные пятерки по математике воспринимались как должное. Её диплом с отличием — как норма. А неуклюжий рисунок Алёны в детском саду вызывал восторг. Она построила свою жизнь как крепость, чтобы защищаться не от внешнего мира, а от этого внутреннего ощущения, что её любят условно — за то, что она «помощница», «опора», «разумная». Алёну же любили безусловно — просто за то, что она есть.

Мечты Полины, её собственная жизнь всегда были вторичны, всегда отодвигались на потом, потому что на первом месте для родителей была Алёна. Всё время Алёна, а ей внимания не уделяли никогда. Она устала. Она выгорела. Она стала пустым сосудом. И сейчас, под давлением страха за сестру, вся эта затаённая, многолетняя обида вырвалась наружу, разрушив её моральные принципы. Сейчас Полина едва не предала Алёну. Слова Игоря и отца, как молот, разбивали её гордыню, открывая путь к осознанию собственной слабости, жестокости, зависти и малодушия.

— Папа… Я… — начала Полина, но слова застряли в горле, прерываемые горячими, душившими её всхлипами.

— НЕТ НИКАКИХ «Я»! — перебил её Дмитрий Иванович, не дослушав. Его голос сверлил мозг. — ТВОЯ СЕСТРА В ОПАСНОСТИ! И ТЫ, ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ЕЁ СПАСАТЬ, СОБИРАЕШЬСЯ ЕЁ БРОСИТЬ?! ТЫ ЗАБЫЛА, КТО ТЫ?! ТЫ РОМАНЕНКО! МЫ НИКОГДА НЕ БРОСАЕМ СВОИХ! НИКОГДА! ТЫ ПОНЯЛА МЕНЯ?! НИКОГДА!

Слова «никогда не бросаем своих» были семейным девизом Романенко, клятвой, которую Полина нарушила. В неё вбивали это с детства, и теперь этот же девиз бил Полину по лицу, как плеть.

Дмитрий Иванович замолчал, но его тяжёлое, надрывное дыхание было слышно в динамиках телефона, как рёв раненого, разъярённого льва. Полина опустила голову, и её плечи затряслись от беззвучных, мучительных рыданий. Слёзы текли по щекам, смывая остатки её непоколебимости и самообмана. Она чувствовала себя так, словно её только что ударили в солнечное сплетение, лишив воздуха и воли. Все её защитные механизмы рухнули, обнажая глубокую рану вины и жуткого, парализующего страха.

— Всё, заткнись, падла! — наконец безэмоционально рыкнул Игорь, злобно зыркнув на Полину напоследок. — Выходи из машины и вали домой, без тебя справимся. Дура! Ты балласт!

Радаев не мог позволить слабости рядом с собой. Его мир сузился до задачи «спасти Алёну», и всё, что мешало — было балластом. Даже если это человек, с которым он только что делился своими самыми тёмными страхами. Война есть война.

Полина медленно подняла на Игоря заплаканные глаза, полные обиды, непонимания и невероятного, парализующего страха и опустошения.

— Игорь… Как ты можешь так говорить? Я… Я просто напугана… и устала…

— Заткнись, падла! — повторил Игорь, и его голос был холоден, как лёд, без тени сожаления или сомнения. — Я не хочу тебя видеть, слышать и знать. Ты предала Алёну. Ты предала нас всех. Выметайся! Предателям в наших рядах не место! Надеюсь, ты сдохнешь!

Это было уже не просто изгнание. Это было отречение. Игорь вычёркивал Полину из своего мира, как вычёркивают ошибку. И в его глазах не было колебаний. Только холодная, чистая ненависть к предательству как к явлению.

Полина медленно, сама не своя, потянулась к ручке двери. Её движения были замедленными, словно она находилась под водой, в ледяной толще. Маша и Толян молча, с опущенными глазами наблюдали за происходящим, не зная, как реагировать на эту внезапную, жестокую ссору, на этот разрыв, который, казалось, расколол их группу надвое. Маша хотела заступиться, но страх перед Игорем в его нынешнем состоянии был сильнее. Толян понимал, что любое вмешательство может взорвать и без того накалённую ситуацию. Они молчали, предавая Полину своим молчанием, и от этого им было невыносимо стыдно.

Наконец Полина открыла дверь и вышла из машины, не оглядываясь. Холодный ночной воздух тут же ворвался в салон, словно пытаясь заполнить пустоту, образовавшуюся после ухода Полины. В воздухе остался лишь горький запах слёз и всеобщего разочарования. Балласт был выброшен за борт.

— Теперь я поведу, — произнёс Игорь, пересев на водительское сиденье. Его движения были резкими, целеустремлёнными, без колебаний. Он на мгновение замялся, словно осознавая, какую бурю только что поднял, и вернулся к разговору с отцом Полины и Алёны: — Извините, ради Бога, Дмитрий Иванович, что вам пришлось это всё слушать, но это было необходимо. Ещё раз привет Вере Васильевне.

В трубке послышался глубокий, тяжкий вздох Дмитрия Ивановича. Его гнев, казалось, немного поутих, сменившись усталостью и печалью, но в голосе по-прежнему звучала стальная, несломленная нотка.

— Игорь… Я… я благодарен тебе, что ты так переживаешь за Алёну. И за то, что ты её нашёл. Что касается Полины… я сам с ней поговорю. Это… это очень больно слышать. Не бери в голову её слова. Она… она просто напугана. И… и да, Вера Васильевна тоже передаёт тебе привет. Берегите себя, ребята. И Алёну берегите. Я верю в вас.

В голосе отца слышалась не только благодарность, но и глубокая боль. Его идеальная дочь, его опора, только что показала своё истинное, уродливое лицо. И этот удар был, возможно, страшнее, чем исчезновение Алёны. Потому что он разрушал миф о семье, который он сам же и создавал.

Звонок оборвался. Игорь убрал телефон, чувствуя, как его собственные нервы натянулись до предела, но под этой натянутостью чувствовалась новая, твёрдая, холодная решимость. Он повернулся к Маше, которая всё ещё сидела на заднем сиденье, притихшая и бледная.

— Машуль, как ты? — его голос стал мягче, почти ласковым, контрастируя с тем штормом, что только что бушевал в салоне. Он протянул руку, ища её ладони.

Маша подняла на него глаза. Они были полны слёз, но в них читалось нечто большее, чем просто испуг — глубокое сострадание, безоговорочная поддержка и, возможно, даже восхищение его яростной, пугающей, но честной преданностью. Она крепко сжала его руку. Она боялась этого нового, безжалостного Игоря. Но она понимала, что именно такой Игорь сейчас нужен. И она выбрала быть с ним, даже если это означало молчаливо согласиться с изгнанием Полины.

— Я… я в порядке, Игорёк… Просто… это всё так страшно.

— Страшно было бы, если бы эта гнида Полина всё-таки пошла на условия Шадрина и согласилась продать Алёну ему в пожизненное рабство. А так не надо бояться. Всё будет хорошо, — заверил девушку Игорь, нежно поглаживая её по плечу. — Мы справимся. И не через такое говно проходили. Верно, Толян?

Толян, который до этого молча, как статуя, наблюдал за драмой, твёрдо кивнул. Его лицо было сосредоточенным, а взгляд — твёрдым, как кремень.

— Абсолютно. Мы не оставим Алёну в беде. А Полина… пусть разбирается с собой. И учится следить за своим поганым языком.

Он говорил это, но внутри его грызла совесть. Он был юристом. Он видел в Полине коллегу, пусть и сломленную. Но сейчас он выбрал сторону. Сторону действия. Сторону Игоря. Это был его личный моральный выбор, и он дался ему нелегко.

Игорь снял машину с ручного тормоза и надавил на газ. Рык двигателя разорвал тишину, словно подтверждая его слова и новую, беспощадную решимость. Машина снова тронулась с места, набирая скорость. Ночная улица Дыбенко мелькала за окнами, унося их всё ближе к цели, к точке невозврата.

— Так, Толян, Маша… — начал Игорь, стараясь переключиться с эмоций на холодный, чёткий, прагматичный план действий. — Мы подъезжаем. Какая стратегия? Кто что делает? Я, конечно, хочу Шадрину морду набить так, чтобы ни один патологоанатом в морге не опознал, если удастся довести до летального исхода, но…

— Подожди, Игорь, — перебил Радаева Толян, доставая свой ноутбук и быстро что-то печатая. — Сначала надо оценить ситуацию. Дом панельный, стандартная планировка. Окна… наверняка на улицу выходят. Нам нужен план «Б», если основной вход будет заблокирован. Рита говорила, что Шадрин осторожен. Он может ожидать, что мы его найдём.

На мгновение Толян вспомнил их разговор с Ритой, её тревожные глаза и предостерегающий, дрожащий шёпот.

— Он непредсказуемый, — говорила она. — Очень хитрый. И он не работает один. У него есть… связи, преданные ему фанатики. И он всегда на шаг впереди. Будьте осторожны. Он может вас ждать.

Её слова тогда казались просто предостережением, но теперь они обретали зловещий, осязаемый смысл. Ребята шли не на спасение заложницы, а на штурм укреплённой позиции фанатика. И они только что потеряли одного из своих лучших тактиков.

— А что, если Шадрин там не один? — тихо спросила Маша, голос которой всё ещё дрожал, но в нём уже слышалась нотка холодной, стальной решимости. — Рита говорила, что у него могут быть сообщники. Он же не просто так забронировал квартиру с видом на Неву, чтобы создать иллюзию и отвлечь нас.

— Это мы выясним, — твердо, без тени сомнения произнёс Игорь, устремив взгляд на дорогу. — Обязательно. Главное — быть готовыми ко всему. У нас есть Артём с его «аргументом», в смысле, металлическим прутом. Люба соберёт остальных. Мы не пойдём туда напролом, как стадо баранов, но и не будем ждать. Действовать нужно быстро и чётко. Наша задача — вытащить Алёну целой. А потом… потом Шадрин ответит за всё. За её страх, за её слёзы, за то, что он посмел прикоснуться к ней. За мои унижения. За свои слова про «говнообзоры», за то, что обзывает меня задротом просто из-за образа в видео.

Наступила относительная тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя, шорохом шин по асфальту и тяжёлым дыханием троицы. Напряжение висело в воздухе, но теперь оно было иным — не отчаянным, а собранным, предбоевым, смертельно опасным. Каждый из них чувствовал, что они на пороге чего-то неизбежного, решающего, окончательного. И они были готовы, теперь уже без лишнего, эмоционального балласта. Но балласт был не только в машине. Балластом была и собственная человечность ребят, которую они сейчас отключали, чтобы стать эффективным оружием. И вопрос был в том, смогут ли они потом снова стать людьми, или эта ночь навсегда изменит их, оставив в душе пустоту, которую раньше заполняли сомнения, жалость и сострадание.

Игорь резко, уверенно, почти небрежно, свернул на одно из колец магистральной дороги, крепко, до боли в пальцах сжимая шершавый, холодный руль. Адреналин от мучительной, жестокой перепалки с Полиной ещё не отступил, а лишь трансформировался, смешавшись с холодной, стальной, убийственной, почти маниакальной сосредоточенностью. В голове стучали, как метроном, слова Дмитрия Ивановича, а перед глазами немеркнущим, обжигающим, как клеймо, пятном стоял образ испуганной, но не сломленной, а лишь временно загнанной в угол Алёны. Каждый её вздох, каждый испуганный взгляд, который он представлял с болезненной чёткостью, подпитывали его утробную ярость и не давали упасть духом. Ему казалось, что он сейчас не просто ведёт машину, а летит, как бронебойный снаряд, по ночному Петербургу, сжигая на своём пути все сомнения и страхи, как главный герой отвязного, жестокого, но честного боевика, у которого есть лишь одна цель: спасти того, кто ему дорог, даже ценой собственной жизни, собственного рассудка.

— Машуль, не хлюпай, пожалуйста, — ласково, но твёрдо, без намёка на мягкость сказал Радаев, бросив быстрый взгляд на всё ещё всхлипывающую, бледную от шока Машу в зеркало заднего вида. — Всё нормально, Полина больше ни слова не тявкнет, я гарантирую. Если объявится опять, люлей получит. Как морально, так и физически. Это я тебе гарантирую жесть как.

Маша подняла заплаканные, полные обиды за Полину, но теперь и облегчения глаза. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя себя опустошённой после эмоциональной бури, но в то же время ощущая некую новую, твёрдую, успокаивающую силу в решимости Игоря. Толян сидел рядом молча, как каменный истукан, но его взгляд был полон сочувствия и глубокого, горького понимания. Он понимал, что Игорь сейчас на пределе, на грани срыва, и эта агрессия — лишь защитная реакция на невыносимую, жгучую боль за Алёну, его эмоциональный якорь.

— Игорь, я… я просто не ожидала от неё такого, — прошептала Маша, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Она же её сестра, её защитница…

— Сестра? Та, что желает собственной сестре смерти и хочет отдать её на растерзание маньяку? — усмехнулся Игорь, и в его голосе прозвучало столько презрения, отвращения и очищающей ненависти, что Маша слегка дрогнула, сжавшись в комок. — Это, по-твоему, сестра? Да говно это на палочке, Маш! Я тебе клянусь, если объявится снова, убью и глазом не моргну. Она заслуживает сдохнуть за своё малодушие. Юристка, блин, херова... Её сраный магистерский диплом бы пригодился для выбивания долгов, а не для защиты прав собственной семьи. Или для того, чтобы им жопу подтирать в туалете. Иронично, не правда ли?

Маша съёжилась от этих резких, как удары хлыста, слов своего парня, но спорить с ним не стала. Она видела, как глубоко Игоря задела эта ситуация. Его гнев был щитом, прикрывающим отчаяние, которое он, возможно, и сам не осознавал до конца. «Если я буду ненавидеть её, мне будет легче», — пронеслась подсознательная, циничная мысль в голове Игоря, помогая ему мобилизоваться.

Толян тоже ничего не сказал, а лишь крепче сжал челюсти. В его глазах читалась молчаливая, непоколебимая поддержка. Он достал из рюкзака небольшую фляжку с водой и протянул её Маше. Та благодарно кивнула, сделала жадный глоток, и холодная вода слегка успокоила её дрожь и тошноту.

Машина стремительно, хищно несла троицу по ночным улицам, прорезая фарами густую тьму, выхватывая редких прохожих и пьяные неоновые вывески баров, которые ещё не закрылись. Игорь, хоть и не имел водительских прав, вёл с поразительной, инстинктивной, почти животной уверенностью, будто чувствовал дорогу на кончиках пальцев. Он не включал навигатор, но это не имело значения. Ориентировался обзорщик по памяти, по тем местам, которые два года назад показывал ему Максим Рыбников, исполняя для него роль гида по Санкт-Петербургу.

Они проехали по кольцу, затем по одной из веток магистрали. По автомобильному радио внезапно, словно по заказу свыше, заиграла группа The Smiths с песней «I Won't Share You». Меланхоличный, полный одиночества, но пронзительно искренний голос Моррисси наполнил салон, добавляя происходящему налёт драматизма, почти роковой, нежной неизбежности. Игорь чуть прибавил громкость, словно пытаясь заглушить собственные метания или, наоборот, усилить ту единственную, чистую мысль, которая сейчас руководила им.

Он вспомнил, как впервые услышал эту песню в двадцать два года в плейлисте у одного из любимых ютуберов, и как она тогда поразила его своей искренностью, ощущением полной, безраздельной, болезненной, идолопоклоннической привязанности. Точно так же, неистово и собственнически, он сейчас чувствовал себя по отношению к Алёне.

— Вот это прямо про нас с Алёнычем, — с едва уловимой, светлой улыбкой произнёс он, и на мгновение его лицо осветилось каким-то тёплым, почти детским счастьем. Он представил Алёну, её искренний смех, её взгляд, когда она увлечённо рассказывала о своих идеях. В этот момент, слушая песню, он почти физически ощутил, как часть её души, её света, осталась с ним, стала его талисманом. — Наш вайб. Я не стану делить её ни с кем. Даже с этим обоссанцем Шадриным или его сектантами, если оные имеются. Хотя, кроме того ублюдка Калугина, с которым мы справились, я у него сектантов как таковых не наблюдал. Так, вот тут мой любимый продуктовый, «Лапоток»... Я тут был, когда с Максом по Питеру болтались, он меня знакомил с городом. Вон там, через четыре квартала, моё любимое кафе. Вон за тем поворотом по кольцу большой зигзагообразный выезд на Дыбенко. С магистрали по кольцу, затем зигзагом на четвёртую полосу. Недурная поездка выходит!

На фоне разговора Игоря о Санкт-Петербурге и его любимых местах Маша почувствовала, как её напряжение немного ослабевает. Это был тот самый Игорь, которого она знала — сентиментальный, местами наивный, но невероятно преданный, как дикий зверь, и страшный в своей защите. Её взгляд задержался на его профиле, на напряжённой линии подбородка, и в этот момент она почувствовала прилив необъяснимой гордости и уверенности.

— Ты хорошо помнишь город, каждую его развилку, — заметил Толян, бросив взгляд на навигатор, который Игорь предусмотрительно выключил, чтобы не оставлять цифровых следов. — Это впечатляет.

— Я помню всё, что связано с важными для меня людьми, и мне не нужен для этого навигатор, — с серьёзным, пронзительным взглядом ответил Игорь. — И Алёна для меня очень важна. Она… она как часть меня, понимаете? Как будто кусок души оторвали. И никто, ни одна сволочь, даже Шадрин или Полина, не имеет права её трогать. Это право есть только у меня. И это несмотря на то, что я не заверял это право нотариально. Это право завоёвано тем, через что прошла Алёна в СПбГУ и после отчисления, тем, с чем я ей помогал.

Игорь плавно, умело повернул на Дыбенко, и скорость машины немного снизилась. Улица была освещена тусклыми, жёлтыми, равнодушными фонарями, редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на тёмный, хищный автомобиль, несущий в себе бурю. Из соседних дворов доносились редкие голоса, смех. Жизнь продолжалась своим чередом, пока они мчались навстречу своей цели, своей судьбе, своей развязке.

— Какова поездочка, а? Прямо с третьего кольца автомагистрали на Дыбенко! — Игорь хмыкнул, и в его голосе проскользнула нотка нервного возбуждения, почти мандража, который он пытался скрыть. — В первый раз за рулём, а как будто привык! Хорошо, что вы никогда не видели, как я в GTA вожу, это просто жесть!

Машина медленно ползла по улице, приближаясь к нужному дому. Игорь внимательно, профессионально осматривал окрестности, стараясь запомнить каждую деталь: расположение окон, возможные пути отхода, наличие камер наблюдения. Он чувствовал, как напряжение нарастает, но теперь это было напряжение хищника, охотника, а не загнанной жертвы.

— Во, приехали. Дом 5, корпус 6. Если я всё правильно рассчитал, то в такое время Шадрин к Алёне не докапывается. Он, как паук, ждёт рассвета.

Игорь плавно, бесшумно припарковался за углом дома, в тени густых, раскидистых деревьев, стараясь, чтобы Audi не привлекала лишнего внимания. Затем обзорщик выключил двигатель. Тишина внезапно, оглушительно наполнила салон, лишь вдалеке доносился убаюкивающий гул проезжающих машин. Воздух стал тяжелее, ожидание повисло в воздухе, словно туман, проникающий в каждую клеточку. Маша обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя в салоне было тепло. Толян молча проверил заряд батареи на своём ноутбуке — его главном, техническом оружии.

— Так… Толян, Маша… — Голос Игоря понизился почти до шёпота, но каждое слово звучало чётко и весомо. — Я знаю код домофона. Набираю его, и мы входим. Пешком не пойдём, на лифте поднимемся. Так быстрее, да и шансов привлечь внимание меньше. Через общую коридорную дверь пройдём, потом, когда поймём, что там тихо, я вскрою дверь, и мы в квартиру проникнем. Я пилочкой, которую Дашка при жизни вечно у меня оставляла, открою. Это мой талисман теперь.

Он сделал короткую паузу, глядя на Машу и Толяна, убеждаясь, что они его поняли. В их глазах читалась готовность и непоколебимая, слепая вера.

— Алёне по-тихому напишу, что мы за ней приехали и скоро вытащим её. Если Шадрин решит драться, получит сполна. Я не боюсь. За Алёныча кому угодно башку оторву. Блин, вспомню, как постоянно ей говорил: «Мой Алёныч» да «Моя Алёнка», так на душе тепло... А этот мудрила… посмел её тронуть. Видать, не знает, у кого право прикасаться к Алёне есть. Ну, я ему напомню.

Игорь взял телефон и быстро, чётко, двумя пальцами напечатал Алёне сообщение: «Алёныч, мы с Толяном и кое-кем ещё за тобой приехали, плюс скоро будут твои друзья по клубу. Не ссы! P.S. Я за рулём!». Отправив его, он убрал телефон в карман, чувствуя, как его сердце стучит быстрее, как барабан, отбивающий военный марш.

Все бесшумно, словно по команде, вышли из машины. Холодный, колкий ночной воздух окутал их, принося с собой запах влажного асфальта и далёких, равнодушных заводов. Маша и Толян следовали за Игорем по пятам. Их шаги глухо стучали по асфальту. Ночная тишина поглотила их, и каждый шаг приближал их к неизвестности, к развязке.

Игорь подошёл к домофону. Его пальцы, привычно нажимая на кнопки, быстро ввели комбинацию. Раздался ожидаемый механический щелчок. Дверь парадной тихонько, неохотно отворилась, приглашая их войти в сумрак и затхлый, стоялый воздух.

Внутри царила та же тягучая, давящая, гнетущая тишина. Запах старой пыли, сырости и забытых историй ударил в ноздри, смешиваясь с лёгким, едва уловимым, тревожным ароматом чего-то металлического и затхлого. Игорь жестом показал Маше и Толяну следовать за ним.

Они двигались бесшумно, стараясь не привлекать внимания, словно тени, проскользнувшие из ночи в склеп. Каждый скрип ступеней или шорох одежды отдавался эхом в их напряжённом сознании. Свет уличных фонарей еле проникал в парадную через грязные, мутные окна, отбрасывая причудливые, пугающие, движущиеся тени на стенах.

Они дошли до лифта. Старый, скрипучий, замученный лифт казался таким же уставшим от жизни и полным тоски, как и сам дом. Двери с лязгом закрылись, и лифт медленно, мучительно, невыносимо пополз вверх, издавая стонущие, надрывные звуки, от которых по коже бежали мурашки. Ощущение, что все трое заперты в металлическом саркофаге, движущемся к их концу, усиливалось с каждым метром. Каждый этаж отдавался глухим стуком, пока лифт наконец не остановился.

Двери открылись с протяжным скрипом, выпуская троицу в ещё более плотную, зловещую тишину коридора четвёртого этажа.

Дверь квартиры номер 49 была обычной, ничем не примечательной, вызывающей своим видом ужас обыденности — металлическая чёрная дверь с плоховатым, дешёвым замком. Но для Игоря за ней скрывался целый мир — тот мир, где сейчас страдала и боролась Алёна. Он приложил ухо к двери, пытаясь уловить хоть какой-то звук: голоса, шаги, даже еле слышный, заглушённый вздох. Тишина. Зловещая, гнетущая, настораживающая, как затишье перед бурей, тишина. Однако Игорь чувствовал, что за этой дверью что-то есть. Что-то живое. Что-то, что требовало его немедленного, агрессивного вмешательства.

— Ну всё, Шадрин, тебе хана, — прошептал Игорь, вынимая из кармана ту самую маленькую, тонкую пилочку Даши Потаповой, его бывшей девушки. В его глазах горел холодный огонь решимости и фанатизма. Это была не просто пилочка, это был символ. Символ того, что старая, мирная, обывательская жизнь Игоря закончилась, и родился новый человек, готовый на всё ради тех, кого он любит. Новый, жестокий Игорь Радаев.

Он вспомнил, как Даша шутя говорила, что эта пилочка может открыть любую дверь, если верить в магию. Сейчас Игорь верил. Он был готов верить во что угодно, лишь бы спасти Алёну. Он осторожно, с хирургической точностью вставил тонкий металлический кончик пилочки в замочную скважину, чувствуя каждый изгиб механизма, каждую защёлку. Это было похоже на интимный, опасный танец со смертью. Его дыхание замерло, а в ушах стучала кровь, как набат. Через несколько секунд напряжённой, невыносимой тишины раздался глухой, победный, оглушительный в этой тишине щелчок. Замок поддался. Первая фаза внедрения была завершена.

Игорь медленно, почти гипнотически, повернул ручку двери, слегка надавив. Она бесшумно, покорно подалась внутрь, открывая вид на узкий, тёмный, как шахта, коридор, ведущий вглубь квартиры. За дверью царила та же зловещая, липкая тишина, которую Игорь почувствовал через дерево. Лишь едва уловимый, кисловатый запах, похожий на запах старой крови и грязного белья, ударил в нос, заставляя желудок сжаться. Маша и Толян замерли позади него. Их дыхание было почти неслышно. Напряжение в воздухе можно было резать ножом, и оно обволакивало, как паутина.

Игорь сделал первый осторожный, но твёрдый шаг, ступая на скрипучий, старый паркет. Каждый нерв его тела был натянут до предела, готовый к любому, даже самому ужасному повороту событий. За ним, как тени, скользнули Маша и Толян, прикрывая тыл. Маша едва слышно вздохнула, прикусив губу, а её сердце отбивало бешеный, болезненный ритм.

Толян правой рукой ощупал свой пояс, проверяя, на месте ли газовый баллончик, который они предусмотрительно захватили — их единственное нетехническое оружие. Коридор был погружён в полумрак, свет из окна на лестничной площадке не проникал сюда. Впереди виднелся лишь тусклый проблеск света из приоткрытой двери, возможно, гостиной или спальни. Оттуда же доносился еле слышный, прерывистый шорох — то ли скрип, то ли сдавленный, короткий стон, полный боли.

— Это Алёна, — мгновенно, с дикой, обжигающей догадкой прошептал Игорь. Его голос был сдавленным, горло словно сдавило спазмом. — Она стонет! Ей херово!

Сердце Игоря сжалось от боли и ярости, как пульсирующий кулак. Он представил себе лицо Алёны, искажённое страхом и болью, её хрупкое тело, возможно, связанное или избитое. В голове мгновенно вспыхнули картины, одна страшнее другой, и каждая из них подхлёстывала его, заставляя двигаться быстрее, почти бежать. Он сделал ещё шаг, затем ещё, стараясь не издавать ни звука, двигаясь на инстинктах. Маша и Толян последовали его примеру, двигаясь синхронно, словно единый, напуганный, но решительный организм. Воздух в коридоре становился всё тяжелее, пропитанный запахом страха и какой-то тревожной, неестественной, словно сфабрикованной тишины.

Игорь медленно приблизился к источнику света и звука. Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть, образуя узкую, как глаз, щель. Он осторожно заглянул внутрь, стараясь понять обстановку. Комната, судя по всему, была спальней, но вид её был далёк от уюта. Это была сцена, а не комната.

Его взгляд упал на фигуру, скрючившуюся на полу, прислонившись к стене. Это была Алёна. Её волосы были растрёпаны, локоны налипли на мокрый от слёз лоб, лямка красного платья, части образа Леди Икс, была спущена, а по щеке стекала одинокая, но бесконечная, горькая слеза. Рядом с ней валялся помятый, словно его пинали, тульский пряник, точь-в-точь тот самый, что Игорь подарил ей два года назад, а затем в прошлом году во время очередной поездки в Санкт-Петербург на съезд кинокомпозиторов.

Увидев этот пряник, символ их зарождавшейся, чистой связи, символ его неуклюжей, но искренней любви, Игорь почувствовал, как его сердце сжалось ещё сильнее. Острая, режущая боль пронзила грудь. Пряник, его талисман, теперь лежал брошенным, втоптанным в пол, как и сама Алёна.

— Алёныч! — позвал Игорь голосом, полным облегчения и огромной нежности, которую он больше не мог сдерживать. — Это я, Игорь. Со мной Толян. Тот самый Анатолий Смирнов, которого в 2019 году твои «аккредитаторы» травили. И моя девушка, Маша Ефимова.

Алёна медленно, с огромным усилием, подняла голову. Её глаза были мутными, словно затуманенными, с отпечатком ужаса, но, когда она увидела Игоря, в них вспыхнуло нечто похожее на искру надежды. Или абсолютного узнавания, предвкушения спасения, пришедшего с другой стороны.

— Игорь? — её голос, слабый, словно принадлежащий не ей, был едва слышен, как вздох ветра. — Вы… вы пришли?

— Да, Алёныч, я не мог тебя оставить! — Игорь резко, решительно, но нежно подошёл к Романенко и обнял её, прижимая к себе. Он почувствовал, как её хрупкое тело дрожит под его руками, и его сердце ещё сильнее сжалось. — Послушай меня, Алён! Я тебе открою самый страшный секрет! Я не знал, как тебе об этом сказать, но теперь я готов. Так вот, Полина не твоя настоящая сестра! Она хотела тебя отдать этому Шадрину на растерзание! Конечно, я за её поганые слова выгнал её из её же машины. Давай мы её саму отдадим Шадрину? Ну, вместо тебя? Или убьём самым жестоким способом? Она больше заслуживает смерти, чем кто-либо, кого я любил и люблю! Любой уважающий себя маньяк предпочтёт принять в жертву самую грязную душу. Но не спрашивай, откуда я это знаю! Я ведь твой Рихтер Бельмонт, а ты... ты моя Мария Ренард, хоть и с другим цветом волос!

Алёна слабо, горько улыбнулась, услышав знакомые имена из любимой игры. Это было что-то родное, привычное, в этом безумном, чужом месте. Она почувствовала тепло от объятий, и дрожь её тела немного унялась.

— Игорь… я… я так боялась… — прошептала она, прижимаясь к Игорю. — Он… он хотел…

— Я люблю тебя, Алёныч! Я люблю тебя больше, чем эта мразь Полина... — произнёс Игорь в ответ, поглаживая Романенко по волосам, успокаивая. — Я ради тебя даже материться перестал! Я не отдам тебя этому грёбаному Дракуле. Я убью сначала его, а потом Полину! Он за всё заплатит. А ты… ты в порядке? Он не сделал тебе больно?

Глаза Алёны наполнились новыми, горячими слезами, и она покачала головой.

— Только… страшно было… И он… он заставил меня слушать его ужасную музыку… — прошептала Алёна, и в её голосе сквозило невыносимое отвращение. — Какой-то шансон… про зоны и воров… Он говорил, что это «истинное искусство, душа народа»… Это было хуже всего, Игорь… хуже всего…

Игорь почувствовал, как его лицо исказилось от омерзения. Шансон? Этот псевдоинтеллектуал, пытавшийся сломить Алёну своей «истинной» мудростью и эзотерикой, слушает шансон? Это было настолько нелепо, настолько дико, что даже в этой напряжённой ситуации вызвало у Игоря приступ дикого, почти истерического смеха. Он подавил его, стиснув зубы, но в глазах мелькнула новая, ещё более глубокая, очищающая ярость.

— Ну, сука, полный комплект! Повёрнутый на оккультных штуках, восточной тематике, боевых искусствах и эротике говнорежиссёр, который снимает всякую пафосную срань… — Игорь резко выпрямился, оглядывая комнату. Это была не просто спальня. Это было святилище безумия. На стенах висели какие-то странные плакаты с изображениями восточных символов, полуобнажённых фигур в неестественных позах, танцующих Лилит. На прикроватной тумбочке стояли свечи, рядом с ними — стопка книг с непонятными заголовками, явно эзотерического или оккультного содержания, причём дешёвые копии. Воздух был тяжёлым от запаха благовоний, смешанного с чем-то едким, похожим на запах сигаретного дыма и дешёвого одеколона. — ...И при этом слушает шансон! Не удивлюсь, если он ещё и сидел! Алёныч, да это же просто какой-то сюрреалистический кошмар! Что он тебе ещё говорил? Он… он пытался тебя «пробудить»? Что это вообще значит?

— Он внушал мне, что я не должна работать официанткой в «Неоне»… — начала Алёна. Её голос окреп, в нём проскользнула нотка ярости и возмущения. — И сниматься у Максима… Он говорил, что фильмы Макса — «низкопробное искусство», которое не даст мне раскрыть мой истинный потенциал. Он… он хотел, чтобы я снималась только в его фильмах, стала его музой, его… «богиней»… — Алёна вздрогнула, будто вспомнив что-то особенно отвратительное. — Он говорил, что моё «истинное предназначение» — это стать его Лилит, его тёмной музой, и через меня он обретёт некую «высшую силу». Представляешь, Игорь? Лилит! Он показывал мне какие-то странные древние тексты, каббалистические символы, пытался заставить меня повторять какие-то мантры… Говорил, что я должна «освободиться от оков социума», «отбросить предрассудки»…

— Символы-херимволы… — задумчиво протянул Игорь и тут же оживился. В его глазах вспыхнул огонёк догадки. — Да это же те херовы иероглифы с твоей дурацкой египетской таблички! Помнишь, ты давеча ВКонтакте фотку выкладывала? Там было написано на египетском языке что-то типа пророчества про твою Леди Икс. Шадрин, выходит, использовал в своих долбанутых целях твой образ Карины Климовой из фильма «Девушка-судьба», той самой «Ларисы Бариновой», которой ты притворялась во время «аккредитации» Толяновых врагов из НГУ у себя в СПбГУ!

Игорь обернулся к Толяну и Маше, которые стояли чуть позади, ошеломлённые услышанным и ужасом открывшейся картины.

— Вы слышали, ребят, что он ей втирал? Это же чистое промывание мозгов, манипуляция! Он просто пользуется её верой в мистику, в её Леди Икс, чтобы заманить в свой культ! Он не пробудить её хотел, а поработить! И превратить в свою марионетку для какого-то своего грязного ритуала или очередного «шедевра»! Этот хрен, видимо, всерьёз верит во всю эту каббалистическую чушь! Алёнка, солнышко, пошли. Тебе нельзя здесь оставаться ни минутой больше! Я официально тебя забираю, как твоё доверенное лицо.

В этот момент за спинами Игоря и остальных раздался резкий, пугающий, металлический щелчок. Дверь, через которую они вошли, внезапно захлопнулась с глухим стуком, разносясь эхом по всей квартире. Игорь, Маша и Толян резко, словно по команде, обернулись. Коридор вновь погрузился в полный, непроглядный мрак.

— Какого чёрта?! — рыкнул Игорь, пытаясь открыть дверь, но она оказалась заперта на внутренний замок. Он дёрнул ручку с такой силой, что она заскрипела, но замок не поддавался. — Он знал, что мы придём. Он нас ждал!

— Вот же урод! Он всё просчитал, — тихо, но твёрдо сказал Толян. Его голос был на удивление спокоен, несмотря на нарастающее напряжение. — Это ловушка. Мы в западне.

Внезапно по всей квартире зазвучал голос. Он был глубоким, низким, словно шёпот, доносящийся из самых глубин ада, усиленный динамиками, скрытыми в стенах. Голос Шадрина.

— Добро пожаловать, дорогие мои гости, — произнёс голос, и в нём слышались нотки самодовольства и безумного триумфа, не оставляя сомнений в ненормальности Шадрина. — Я ждал вас. Вы думали, сможете так просто забрать мою Лилит, мою Леди Икс? Вы ошибаетесь. Никто не покинет этот дом. Вы все станете частью моего великого творения. Моей… истинной драмы.

Слова Шадрина эхом разнеслись по квартире, а затем сменились зловещим, скрипучим смехом, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Игорь почувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Он крепче обнял Алёну, которая дрожала всем телом, уткнувшись ему в грудь.

— Не бойся, Алёныч, — прошептал Игорь, целуя Романенко в макушку. — Мы выберемся отсюда. Мы выберемся все вместе. Шадрин ещё не знает, с кем связался. Он ещё пожалеет, что родился на свет. Мы его захерачим, как Саймон Бельмонт постоянно убивает Дракулу.

В этот момент из глубины квартиры донёсся новый, леденящий звук — тихий скрежет, словно что-то волочилось по полу, а затем тяжёлый, ритмичный стук, будто что-то массивное двигалось в темноте. Звук приближался, нарастая.

Игорь бросил взгляд на Толяна и Машу. В их глазах читался страх, но и непоколебимая решимость. Они были готовы к бою, к защите.

— Ну что, Шадрин? — прошептал Игорь, выжидающе глядя в темноту коридора. — Поиграем? Спойлер: ты проиграешь, потому что у нас есть сила, и Алёна не твоя, а моя.

Тяжёлый, ритмичный стук приближался. Казалось, он шёл отовсюду — из глубины коридора, из-за стен, из-под пола, как предвестник апокалипсиса. Игорь крепче прижал к себе дрожащую Алёну, закрыв её от возможной угрозы своим телом. Его глаза, привыкшие к полумраку, напряжённо вглядывались в темноту. Маша схватила Игоря за руку, и её пальцы впились в его предплечье от страха. Толян достал газовый баллончик, готовясь к отражению атаки. Его рука была твёрдой, как сталь.

— Я никогда в жизни не отдам тебе Алёну, ты, грёбаный Дракула нижегородский! — крикнул Игорь, и его голос был наполнен неистовой, очищающей яростью и абсолютной верой. — Забери лучше Полину, её псевдо-сестру! Алёна МОЯ! И только моя! И прикасаться к ней есть право только у меня!

Он обнял Алёну крепче и, обращая взгляд в коридор, заговорил, словно читая древнее заклинание, которое всегда знал, но забыл:

— Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта диавольская, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса Христа, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных! Не смеешь боле, змий хитрейший, обманывать род человеческий, Церковь Божию преследовать и избранных Божиих отторгать и развеивать, как пшеницу!

В этот момент в ответ на его фанатичную, непоколебимую веру, подсознание обзорщика подарило ему оружие: в одной руке у него сам по себе появился неожиданно тяжёлый и холодный метательный крест, а в другой... хлыст, который он держал за ручку, будто он всегда был при нём. За поясом он увидел чеснок, несколько склянок со святой водой и дубовый кол. Казалось, сама судьба вручила ему арсенал истинного охотника на вампиров, который Игорь так часто видел в любимых играх. Он вспомнил Рихтера и Саймона Бельмонтов из Castlevania, знаменитый хлыст «Убийца Вампиров», прыжки героев и различное оружие. «Ну, Шадрин, тебе не повезло, — подумал Игорь с безумной, торжествующей ухмылкой. — Ты попал в мою игру, и здесь я Бог».

Тяжёлые шаги стали ещё ближе, и из темноты коридора, освещённого лишь тусклым светом из спальни, показалась массивная, уродливая фигура. Это было нечто, не похожее на человека. Его тело было покрыто редкими, грязными волосами, кожа бледная, почти прозрачная, а глаза светились тусклым, злобным, багровым огнём. Существо двигалось медленно, волоча одну ногу, и каждый его шаг сопровождался тем самым тяжёлым, ритмичным стуком. Это был Шадрин. Но какой-то искажённый, мутировавший, словно под воздействием собственных безумных ритуалов и психотропных веществ. Его губы растянулись в широкой, беззубой ухмылке, обнажая острые, как иглы, клыки. От него исходил смрад, смесь застарелого пота, затхлости и чего-то сладковато-гнилостного, от чего Машу чуть не вырвало, а Алёна задрожала ещё сильнее.

— Моя Лилит… — прохрипело существо голосом, который с трудом можно было назвать человеческим. В нём слышались нотки безумия и древней злобы. — Моя... Алёна! Ты нужна мне… для завершения… великого творения!

— Заткнись, сука! Тебе уже сказали, что Алёна МОЯ! — Игорь огрел Шадрина хлыстом, совершив первый, инстинктивный взмах. — Силой Христа изгоняю тебя!

Хлыст со свистом рассек воздух и хлестнул по лицу существа. Раздался резкий, неестественный звук, похожий на рвущуюся плоть, и из пореза на бледной коже выступила тёмная, почти чёрная жидкость, похожая на смолу, а не на кровь. Существо отшатнулось, издав дикий, утробный рык, больше похожий на визг раненого зверя. Его злобные глаза метнулись к Игорю, наливаясь багровым светом.

— Силой Христа изгоняю тебя! — Игорь снова щёлкнул хлыстом.

— Да сколько ж у этой мрази ХП?! — крикнул Толян. Его голос задрожал от волнения, но он, готовый вступить в бой, не отступал. — Где у него лайфбар? В жопе?

— Моё геймерское чутьё подсказывает, что его лайфбар... Да я его насквозь вижу, он в его мозгу! — ответил Игорь, чувствуя себя координатором команды. — В этой его грёбаной голове, наполненной шансоном, египетскими письменами и каббалой!

Он нанёс режиссёру-Дракуле ещё несколько ударов хлыстом. Хлёсткие, яростные удары раз за разом ложились на тело Шадрина, и каждый из них выбивал из него новую порцию чёрной, вязкой субстанции. Существо медленно, но верно отступало, его рычание становилось всё более надрывным, а движения — менее скоординированными. Игорь чувствовал, как его мышцы наливаются силой, а в голове проясняется мысль: это не просто драка, это что-то большее, битва за душу, за справедливость, за Алёну.

Когда Шадрин начал наступать, невзирая на удары хлыста, Игорь начал кидать в него метательный крест. Тот рикошетил, ударяясь в грудь существа, и возвращался в руки Радаеву, словно бумеранг. Казалось, что это был не просто бой, а какой-то ритуальный танец, где каждый удар Игоря был актом очищения, а каждая рана Шадрина — отторжением зла. Существо рычало, его ухмылка дрожала, обнажая всё те же мерзкие клыки, но в его глазах теперь мелькал не только гнев, но и страх загнанного в угол зверя.

— Ты не возьмёшь её! — рычал Игорь, продолжая хлестать Шадрина. Его голос звучал как заклинание, наполненное чистой, неистовой волей. Он словно впадал в транс, каждое движение было отточено, каждое действие — инстинктивно правильным. В нём пробудился настоящий Бельмонт, охотник на вампиров, веками хранивший тайны борьбы со злом. Маша и Толян наблюдали за ним, затаив дыхание, осознавая, что стали свидетелями чего-то невероятного.

— Святой воды тебе в хлебало! — Маша сняла с пояса Игоря несколько склянок со святой водой и стала запускать их в Шадрина на манер гранат. Первая склянка разбилась о лоб существа, и от брызг святой воды пошёл едкий дым, а кожа Шадрина зашипела, словно кислота. Он взвыл от боли, отшатнулся ещё дальше, и в его глазах вспыхнул новый ужас. Маша почувствовала прилив смелости, видя эффект. — На, гнида! Получай!

Игорь продолжал чередовать удары хлыста и броски креста. Как только святая вода закончилась, Игорь увидел, как дезориентированный Шадрин вертит головой, не понимая, кто его атакует и откуда, поскольку перед ним было два противника. Затем он выхватил несколько головок чеснока и стал кидать в Шадрина уже их. Шадрин-Дракула заорал, пытаясь заблокировать чеснок. Его уродливые когтистые руки метались в воздухе, пытаясь отбить пахучие снаряды, но они всё равно попадали в него, заставляя режиссёра корчиться от отвращения.

Воспользовавшись замешательством врага, Игорь выхватил дубовый кол, повращал его в руке и... резко метнул его вперёд. Кол пронзил воздух с жужжащим звуком, словно выпущенная стрела, и вонзился точно в грудь существа. Раздался отвратительный хруст, будто ломались старые кости, и Шадрин издал последний, истошный вопль, который эхом разнёсся по всей квартире, а затем оборвался. Его тело замерло на мгновение, а затем начало медленно рассыпаться, превращаясь в клубы чёрного, зловонного дыма, который быстро растворялся в полумраке коридора, оставляя после себя лишь едкий запах серы и разложения.

Из-под потолка опустилась красная сфера, мерцающая и пульсирующая. Игорь дотронулся до неё обломком дубового кола, приложившись кончиком, после чего полыхнула ослепительная вспышка красного света. Когда зрение вернулось к нему, Игорь осмотрел себя и увидел у себя в руках самодельный хлыст, роль которого исполняли невесть откуда взявшиеся нунчаки, и крестообразный газовый ключ. Рядом с нокаутированным и стонущим на полу Дмитрием Шадриным валялись разбитые гранёные стаканы и головки чеснока, а из груди режиссёра торчала половинка дубового кола, которая медленно, но заметно втягивалась в его тело, оставляя лишь небольшую кровоточащую рану. Видимо, его «вампирская» форма была лишь иллюзией, вызванной безумием и, возможно, каким-то наркотическим веществом или чистой силой внушения, но последствия оказались вполне реальными.

— Всё кончено, Дмитрий Васильевич, — отрезал Игорь. В его голосе звучала смесь триумфа и пресыщения. Он чувствовал одновременно опустошение и некое странное, глубокое удовлетворение. — Я стою выше тебя. Алёна тоже. Ты проиграл, как я тебе и пророчил, придурок. Случилось то, что было предрешено судьбой.

Подоспели Люба, Артём, Вика, Настя, Таня и Марина. Их сопровождал Дмитрий Иванович Романенко, а замыкали процессию трое полицейских. Артём, сжимая в руке свой неизменный «аргумент», металлический прут, быстро оглядел место происшествия. Его глаза задержались на лежащем на полу Шадрине и торчащем из него коле. Люба осторожно подошла к Алёне и обняла её, пытаясь успокоить. Остальные, хотя и были напуганы, быстро окружили Алёну, создавая круг поддержки.

Сцена битвы, наполненная мистической яростью, мгновенно растворилась, уступив место суровой реальности. Игорь, тяжело дыша, склонился над Алёной. Все взгляды были прикованы к Шадрину, и наступил короткий миг тишины.

— Игорь… — прошептала Алёна, глядя на Радаева всё ещё влажными от слёз глазами, в которых была бесконечная благодарность и нежность. — Ты… ты спас меня. Ты пришёл. Ты мой настоящий герой.

Алёна резко, порывисто обняла Игоря, прижимаясь всем телом и лаская его спину. В её объятиях не было сексуальности, только чистая, детская, отчаянная благодарность человеку, вытащившему её из ада. Игорь обнял её в ответ, и они стояли так примерно три минуты, забыв о мире.

— Игорёк… — голос Алёны стал тише, интимнее, пропитанный эмоцией момента. — Можно я тебя поцелую?

Игорь нежно улыбнулся, почувствовав, как часть его опустошённой души наполняется светом и новой целью.

— Конечно, моя дорогая, — ласково ответил он. — Давно тебя не целовал, уже забыл, как это.

Алёна, не говоря ни слова, прильнула к его губам, как в романтическом фильме. Поцелуй был долгим, искренним, как печать верности, и в этот момент для Игоря не существовало ни Шадрина, ни полиции, ни Толяна, ни Маши. Была только Алёна, его «Леди Икс», спасённая им.

— Игорь, ты что творишь?! — резко, визгливо крикнула Маша. Она резко шагнула вперёд, и в её глазах блеснул огонёк обжигающей, неудержимой ревности. — Как ты мог, Игорь?! Ты… ты целуешься с другой! На глазах у меня! Мы же… мы же вместе!

Игорь прервал поцелуй, не отпуская Алёну. Толян, стоявший рядом, лишь печально покачал головой, понимая всё. Игорь повернулся к Маше. Его лицо было абсолютно спокойным, холодным и непримиримым. Последняя связь с прежней жизнью, с её компромиссами, с Машиным отчаянным требованием внимания, её вечными рассказами о том, как родственники по маминой линии вдалбливали ей установку «все мужики козлы», рвалась.

— Маш, я же тебе говорил ещё до того, как мы в Питер полетели, что Алёна мне очень дорога! — голос Игоря был твёрд, как приговор. — Забыла или как?! Если ты считаешь, что друзья не могут целоваться, то ты ошибаешься. Я никогда тебя не ревновал и не давал повода для ревности, но если ты ревнуешь меня к подруге, которую я ценю, к той, что чуть не погибла, то я считаю, что наши отношения были ошибкой.

Он выдержал паузу, поймав на себе полный боли, шока и начинающейся истерики взгляд Маши.

— Всё, Ефимова. Между нами всё кончено. Наши дороги расходятся. Ты такая же мерзкая, как Полина.

Маша замерла, не в силах поверить в услышанное. Слова Игоря и его абсолютная решимость били больнее любой пощёчины. Она сделала ещё один шаг, и её рука инстинктивно потянулась к газовому баллончику, который она только что использовала для спасения всех, но который оставался в её кармане.

Прибывшие полицейские, словно не замечая царившего в квартире только что эмоционального и мистического безумия, профессионально и отстранённо принялись за работу. Они быстро оцепили место происшествия, не обращая особого внимания на ссутулившуюся фигуру Шадрина, из груди которого торчал кусок дерева, и на странный запах, витавший в воздухе. Их взгляды скользили по испуганной Алёне, по бледным, но решительным лицам Игоря и Толяна, по Маше с шоком в глазах и по обеспокоенному Дмитрию Ивановичу.

— Что здесь произошло? — спросил один из полицейских, высокий мужчина с усталым лицом, обращаясь к Игорю. Его голос был ровным, без эмоций, словно он повидал уже слишком много странных дел.

Игорь глубоко вздохнул, стараясь собрать мысли. Наступил момент, когда нужно было сделать самый последний, самый циничный и решительный шаг к новой жизни с Алёной. Объяснить то, что произошло, казалось невозможным. Как рассказать о превращении Шадрина в вампироподобное существо, о хлысте и святой воде, о Лилит и Рихтере Бельмонте? Он с чувством того, что должен устранить все потенциальные угрозы, посмотрел на Алёну. Её глаза всё ещё были наполнены страхом, но в них читалось и облегчение.

— Мы… мы пришли спасти Алёну, — начал Игорь, стараясь говорить максимально связно и убедительно . — Этот… этот человек, Шадрин, удерживал её здесь против её воли. Он… он промывал ей мозги, пытался… обратить её в свою веру. Но тут есть ещё один момент.

Он указал на Машу, которая стояла, дрожа от слёз, ярости и унижения и держась за карман.

— Эта девушка, Ефимова Мария Андреевна, дата рождения: 15 мая 2001 года, гражданство — республика Безбашмак. Она проникла сюда вместе с нами, но её намерения были, видимо, совсем другие. Она ненавидит гражданку Романенко, потому что считает её соперницей. Когда Шадрин был уже обезврежен, она... она бросилась на нас с Алёной, угрожая оружием! Я не люблю такие проявления ревности.

— Что?! Игорь, ты врёшь! — вскрикнула Маша, почти срываясь на истерический визг. — Я тебя спасала! Я его святой водой…

— Замолчи, Маша! Я же видел! — перебил её Игорь с праведным гневом в голосе. Он повернулся к полицейскому. — У неё при себе есть газовый баллончик, который она использовала, чтобы отпугнуть Шадрина, а потом, после моего поцелуя с Алёной, она хотела применить его против нас! Она угрожала Алёне, говорила, что «тоже хочет быть Лилит Шадрина», что Алёна «всё испортила». Я знаю от неё, что её в детстве недолюбили, вдалбливали, что, мол, все мужики козлы, вот отсюда и шиза с угрозами оружием.

— Этот «человек» хотел, чтобы я стала его Лилит! — дрожащим голосом добавила Алёна, прижимаясь к Игорю и кивая на Шадрина. — Он показывал мне странные символы, заставлял слушать ужасную музыку!

Полицейский поднял бровь, недоверчиво взглянув на Шадрина, который теперь выглядел как обычный, сильно побитый мужчина, стонущий на полу, с куском дерева, торчащим из его груди, которая, казалось, странным образом быстро зарастала, и на Машу, которая только что устроила истерику. У него не оставалось выбора, кроме как принять самую простую версию.

— Дмитрий Иванович Романенко, отец Алёны, — представился Дмитрий Иванович, подходя ближе. — Моя дочь была похищена этим человеком. Он воспользовался её наивностью, её интересом к мистике. Игорь… и его друзья спасли её. А эта девушка, кажется, была в сговоре с Шадриным или просто психически неуравновешенная.

Толян, хоть и был потрясён цинизмом Игоря, не произнёс ни слова, молчаливо одобряя его решение ради Алёны. Он знал, что Маша может быть эмоционально нестабильна, и это был самый быстрый способ обеспечить абсолютную безопасность Алёны.

Люба, Артём, Вика, Настя, Таня и Марина стояли позади, выражая немую поддержку. Артём незаметно кивнул Игорю, словно говоря: «Я готов подтвердить всё, что нужно».

Полицейские, пока Игорь пересказывал им детали сражения с Шадриным, начали осматривать квартиру, фиксируя следы борьбы, странные плакаты на стенах, эзотерические книги. Один из них подобрал с пола разбитый гранёный стакан и понюхал его.

— Святая вода, говорите? — пробормотал он себе под нос, но прозвучало это скорее как риторический вопрос, чем как сомнение.

— Именно, — твёрдо подтвердил Игорь. — Мы использовали все доступные средства, чтобы выбить из него дурь. Он… он был одержим. И представлял себя Дракулой, а Алёну — своей Лилит.

Допрос Шадрина оказался коротким и бессвязным. Он то бормотал что-то о «великом творении» и «пробуждении», то выл от боли, то пытался угрожать «небесными силами». Его речь была наполнена обрывками оккультных терминов, эротических намёков и нелепых самовосхвалений. Полицейские записывали, лишь изредка переглядываясь. Они привыкли к безумцам, но этот был особенным.

— Значит, вы, Дмитрий Васильевич, угрожали молодой девушке изнасилованием и порчей актёрской карьеры, а также пытались её склонить к сожительству, используя свои… эзотерические учения? — спокойно спросил следователь, не обращая внимания на его бред.

— Я… я призывал её к истинному пути! — завопил Шадрин, дёрнувшись. — Я давал ей шанс обрести силу!

— Ага, силу… — усмехнулся полицейский. — Понятно. Значит, угрозы, шантаж, психологическое насилие. Не первый случай, кстати. На вас уже поступали заявления в Нижнем Новгороде от вашей жены Ирины Анатольевны и дочери, Александры.

Далее полицейские, оценив ситуацию с Машей со слов Игоря, долго переглядывались, после чего приняли решение.

— Мария Андреевна, вы будете доставлены в отдел на Литейном. Улетите по обвинению в угрозе жизни и нападении, — строго глядя на Машу, произнёс один из оперативников.

Маша зарыдала, пытаясь сопротивляться, но её руки оказались зажаты.

— Радаев, ты пожалеешь! Я тебя ненавижу! Ненавижу! — закричала она, и этот крик разнёсся по подъезду, создавая эхо.

В конце концов Шадрина «завернули». Его вынесли на носилках, завернув в одеяло, чтобы скрыть от посторонних глаз и журналистов его «раны» и странное поведение. Вслед за ним увели обезумевшую, сломленную Машу, жертву чужого спасения.

Перед тем, как увезти Шадрина, один из полицейских, тот самый усталый мужчина, подошёл к Игорю и Дмитрию Ивановичу.

— Ну что ж, Романенко, — произнёс он, глядя на Дмитрия Ивановича. — Ваш… друг семьи, как я понимаю, постарался на славу. Смею вас заверить, этот Шадрин теперь вообще в киноиндустрию больше не сунется. Ему теперь предстоит очень долгая и плодотворная работа с очень хорошими специалистами… по восстановлению психического здоровья. И, я думаю, не только. У него там не один эпизод вылезет. Так что, можете быть спокойны. Ваша дочь в безопасности.

Полицейский кивнул и удалился, оставляя Игоря, Алёну, Толяна и остальных стоять в опустевшей квартире, где ещё совсем недавно бушевали сверхъестественные страсти. Запах серы и разложения медленно рассеивался, уступая место свежему ночному воздуху, проникающему через открытую дверь.

— Ну всё, Алёныч… — Игорь крепко обнял Алёну. — Всё позади. Не плачь больше, пожалуйста.

Он сделал свой выбор. Он убил своего Дракулу и принёс в жертву своего соратника, чтобы спасти свою принцессу. Рихтер Бельмонт победил и спас свою Марию Ренард. Но какой ценой?

Утро в квартире Алёны на Гимназическом переулке, где решили переночевать Игорь и Толян, началось относительно спокойно, но под покровом невысказанного напряжения и послевкусия ночного безумия. Тишина была звенящей, наполненной отголосками вчерашних криков и шепота утешений, скрипа паркета под шагами и тяжёлого, прерывистого дыхания спящей Алёны, к которому Игорь прислушивался половину ночи.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружево занавесок, рисовали на деревянном полу тёплые геометрические узоры, пытаясь рассеять мрак, принесённый ночью. Воздух, напоённый запахом свежезаваренного чая, жареного хлеба и пыли после грозы, а также знакомого Игорю аромата духов Алёны казался густым и материальным, словно его можно было потрогать. В нём витала усталость, но и облегчение — как после долгой болезни, когда кризис миновал, но слабость ещё сковывала кости.

Все трое сидели за кухонным столом, заваленным крошками и закапанным вареньем, и завтракали тем, что приготовили Игорь и Алёна вместе — простыми, но тёплыми бутербродами с чаем. За окном просыпался город, первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, обещая новый день. Воздух был свежим после ночной грозы, и в нём ещё чувствовался лёгкий запах озона, предвещая возможное очищение и новые начинания. Но на кухне это очищение было горьковатым, выстраданным.

Алёна пила чай, нежно обхватив пальцами тёплую кружку, как будто это был единственный источник тепла в её мире. Её лицо, ещё бледное от пережитого, постепенно приобретало здоровый румянец, словно цветы после дождя. Она чувствовала себя невероятно хрупкой, но в то же время удивительно сильной, словно пережила собственную смерть и воскресла, и теперь каждый вдох был сладок и нов. Её взгляд, ещё вчера потухший и испуганный, сегодня был задумчивым и глубоким, устремлённым куда-то вдаль, за пределы этой кухни, в будущее, которое вдруг перестало казаться тёмным тупиком.

Игорь, напряжённый до предела, сидел рядом, время от времени касаясь её руки, словно проверяя, что она рядом и в безопасности. Это прикосновение было твёрдым и обнадёживающим, якорем в шторме. Сам он почти не ел, лишь пил горячий, почти обжигающий чай, и его глаза, обведённые тёмными кругами, метались от Алёны к окну, мысленно проигрывая снова и снова вчерашнюю схватку, ища слабые места, недочёты, но находя лишь холодное удовлетворение от содеянного.

Толян, напротив, был мрачнее. Он всё ещё переваривал события прошлой ночи, и его лицо отражало смесь шока, праведного, холодного гнева на несправедливость и глубокого сожаления о Маше, которую он понимал, как жертву, но и как пешку, принесённую в жертву на шахматной доске Игоря. Он методично, почти механически жевал бутерброд, и его взгляд был прикован к узорам на скатерти, но мысли витали далеко, в лабиринтах насилия и манипуляций, которые он узрел вчера.

— Я, кстати, не рассказывал, — Игорь с задумчивым взглядом отпил чай и поставил кружку с тихим стуком, показавшимся в тишине кухни невероятно громким. Звук заставил Алёну немножко дёрнуться, а Толяна поднять глаза. — Ещё больше о Шадрине может рассказать его дочь Саша. Подруга моя, тоже в НГПУ на ФИЯ училась, на одном курсе со мной. Но она педагог, а не лингвист. Сейчас в Питере практику английского преподавательскую в одной школе проходит. Фанатеет от моих обзоров, ведёт собственный блог, где, как и я, делает обзоры на всякое — игры, кино, музыку всякую, мультики тоже обозревает. В шестнадцать лет она с матерью, Ириной Анатольевной, свалила из НиНо в Новосибирск, потому что он их задолбал своей манией величия, истериками и этими, как она их называла, «шаманскими плясками» в гостиной.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, погружаясь в воспоминания о своей подруге — живой, язвительной, ранимой и невероятно сильной.

— Ну, и её подруга по киношколе Настя Аверченко — тоже умница и красавица, но с железным характером. Они, кстати, вдвоём писали сценарий для короткометражки, которая победила на одном кинофестивале. Их практика, они говорили, доказывает, что для того, чтобы всех покорить, Леди Икс быть не обязательно. И настоящая киношкола — это не оккультная и восточная херня с элементами секса на камеру и откровенно грязной эротики, а что-то более чувственное, возвышенное. Саша в подкасте с Машей Овражневой, моей коллегой по Ютубу, музыкальным аналитиком, говорила про альтернативную эстраду, где успеха добиваются не через постель, а талантом и упорством. Так и с киношколой.

Игорь замолчал, сжимая пальцы в кулак. Он смотрел не на собеседников, а куда-то внутрь себя, в ту яму отвращения, которую копал годами.

— А ещё, вы не поверите, Шадрин пытался надругаться над Саней! Она его ненавидела! На него неоднократно писали заявления, но мусора почему-то разводили руками. Он к Сане приставал, ща найду в переписке... Во, с десяти лет, она писала.

Игорь пролистал экран телефона, и его лицо исказила гримаса отвращения, смешанного с болью за подругу. Он видел не просто слова на экране, а её детский почерк в сообщениях, где она вспоминала об отце, слышал её голос при рассказах в университете и при прогулках о том, что он делал, видел её слёзы, её ужас, втиснутый в слова: «папа странно себя вёл...», «боялась идти домой...», «мама плакала...».

— В смысле? — округлил глаза Толян, не донеся чашку до рта. Он потрясённо поставил её на стол, и чай чуть не расплескался. — Это говно чё, ещё и педофил?

— Подымай, брат, выше! Инцестник! — произнёс Игорь, задумчиво глядя в чай, словно видел в нём отражение грязи Шадрина, творившего со своей дочерью что-то невообразимое. Его голос был низким, натянутым, как струна, и полон отвращения, смешанного с усталостью, горечью и глубокой печалью. — Мне около трёх лет понадобилось, чтобы это понять. Просто, когда Саня рассказывала, пока мы по универу гуляли во время окон или перерывов, я особо не вникал, но уже тогда понимал, что он нечистый. Тед Банди отдыхает, блин.

Он резко поднял голову, и его взгляд, острый как бритва, впился в Алёну.

— Его Лилит — это не какой-то мифический образ. Это его собственная дочь, которую он пытался подчинить своей больной воле. И Полина знала об этом, Алён! — Игорь резко повернулся к Алёне, и его взгляд стал пронзительным. — Знаешь, что самое мерзкое? Она ведь пыталась тебя отдать ему, прекрасно зная, на что он способен. Она знала, что случилось с его дочерью, и всё равно толкнула тебя в его объятия, как на заклание. Это... это за гранью добра и зла, за гранью человечности. Это — чистое, расчётливое зло.

При упоминании Полины Алёна немного дёрнулась, но её лицо озарила короткая, мстительная улыбка, вероятно, от осознания того, что Полина сейчас страдает, возможно, даже боится. Она представила, как та корчится от страха, ожидая своего «Дракулу», которого ей обещал Игорь. Эта маленькая, чёрная радость была защитной реакцией, единственным, что помогало ей не рухнуть обратно в пучину собственной боли. Она медленно выдохнула, и в её глазах вместе с ужасом появилась сталь.

— Так что всё то говно, в которое из-за этой твари влипла Алёныч — не единственный случай, когда из-за дерьмового человека страдает нормальный, — заключил Игорь, отодвигая чашку. — Шадрин — это целая фабрика по производству травмированных душ. Грёбаный конвейер по порче людей. Он ломал жизни, играл с судьбами, как скульптор с глиной, и всё ради своих безумных «творений» и «пробуждений». Ради того, чтобы потешить своё эго и почувствовать себя богом.

— Да как же это? — спросил Толян с полными ужаса и непонимания глазами. Его голос дрогнул. — И почему никто ничего не сделал? Почему менты бездействовали? Куда все смотрели?

— Потому что у таких, как Шадрин, всегда есть связи, деньги, — ответил Игорь, усмехнувшись с горечью, в которой была усталая мудрость человека, видевшего систему изнутри. — Он умеет пускать пыль в глаза, строить из себя гения, «творца», которого никто не понимает. А вокруг — целая свита жополизов, зависящих от его денег или мечтающих о сотрудничестве с ним. И, к сожалению, в нашем мире есть те, кто готов закрыть глаза на любые преступления, если им это выгодно, если им подкинут пару сотен тысяч или просто пообещают роль в его «гениальном» фильме.

Он с отвращением сморщился, затем выпрямился, и в его позе появилась новая, хищная собранность.

— Этому придурку только порнуху снимать, но точно не настоящее кино для проката в кинотеатрах! Это с его-то любовью ко всяким извращениям. Но теперь… теперь всё иначе. Он получил по заслугам. И это только начало его расплаты. Настоящей, публичной. Надо об этом как-то позаботиться, ребята.

Толян кивнул. Его челюсти были крепко сжаты, а в глазах горел праведный, очищающий гнев, искавший выход в действии. Он больше не был просто другом, пришедшим на помощь. Он стал соратником.

— Мы должны сделать всё, чтобы этот урод больше никогда не смог навредить никому, — сказал он, чеканя слова, как монеты в монетном дворе. — И чтобы Саша и Ирина Анатольевна получили свою долю справедливости. Не только моральной, но и самой что ни на есть земной, юридической.

— Сейчас я Саше по видеосвязи позвоню, и мы скрысим ей её же папочку, — хохотнул Игорь с каким-то злорадным удовлетворением и жаждой продолжения битвы, возвращаясь к концу переписки с Сашей в Telegram. — Она, кстати, и от Алёны фанатеет со времён сериала «Следствие ведёт Тунцова». Говорила, что Алёна в роли Марьи Тунцовой там такая харизматичная, прямо светится изнутри, и её героиня, дескать, образец внутренней силы, которую хрен сломаешь. Поехали, что ли.

Игорь нажал кнопку с камерой сверху в чате, после чего замер на секунду, собираясь с мыслями. Через пару секунд на экране появилась девушка на вид одного возраста с Игорем с короткими каштановыми волосами и живыми, умными глазами, смотревшими из-под очков. Она сидела в светлой комнате, на заднем плане виднелась полка с книгами и несколько постеров инди-фильмов, разного артхауса и нарисованный её рукой портрет Одри Хэпберн. Комната дышала творчеством и свободой, полной противоположностью мрачным интерьерам её отца.

— Привет, Сань, — поздоровался Игорь, и его голос сразу стал теплее, мягче. — Я не один. Это мой друг, Толян Смирнов, он же Мозговой. Я тебе о нём рассказывал. А рядом с нами твой кумир, Алёна Романенко. Наша общая подруга.

Глаза Саши расширились от удивления, а затем наполнились радостью и каким-то диким восторгом, словно она увидела рок-звезду или получила самый невероятный подарок в жизни. Она даже слегка отпрянула от камеры, а затем снова устремилась вперёд.

— Алёна Романенко?! Вот это сюрприз! Привет, Игорь! Привет, Толян! — она расплылась в широкой улыбке, от которой стало светлее даже в кухне Алёны. Её голос звенел, как колокольчик, полный неподдельной радости. — Я даже не знаю, с чего начать! Ты наконец-то его… ну, того? Я только что видела новости, про «эксцентричного режиссёра», которого забрали с диагнозом «острое психотическое расстройство» и «повреждения средней тяжести неясного происхождения»… Врут небось, гады, пытаются обставить всё более формальным языком. Ну, а что, Игорь, ты решил из него Дракулу выбить? Молодец! Давно пора было! Рассказывайте, что там было, я вся внимание!

Игорь и Толян по очереди вкратце, но с яркими, почти кинематографичными подробностями, описали ночную битву. Саша слушала, затаив дыхание, и её лицо менялось от ужаса к восхищению, а затем к злорадной ухмылке, когда речь зашла о «шаманских плясках» отца Саши, угрозах Алёне и шансоне. Алёна иногда добавляла детали. Её голос поначалу был дрожащим, но постепенно становился твёрже, словно она избавлялась от тяжкого бремени, передавая его людям, которые слушали и верили.

— А я знала! Я знала, что он больной, опасный, извращённый ублюдок! — воскликнула Саша, когда Игорь закончил рассказ. Её глаза блестели не только от возбуждения, но и от давней, выстраданной ненависти. — Мой папаша — это просто квинтэссенция всего самого мерзкого, что есть в людях! Тьма в образе человека.

Саша на мгновение замолчала. Её взгляд стал отстранённым, стеклянным, словно она смотрела сквозь камеру, куда-то вдаль, в своё прошлое, в ту самую квартиру в Нижнем Новгороде, от которой до сих пор бежали мурашки по коже. В её обычно живых глазах на секунду отразился детский страх, который она пережила много лет назад, и она начала рассказывать так чётко, будто она читала заученный, страшный текст:

— Был ряд случаев, короче... Так вот…

Десятилетняя Саша сидела на полу в гостиной, залитая тусклым светом тяжёлой люстры, и увлечённо рисовала фломастерами яркую, солнечную страну, ничего общего не имеющую с мрачной атмосферой дома. На рисунке были розовые единороги и зелёные драконы-друзья.

Её отец, Дмитрий Васильевич, бесшумно подошёл сзади, как тень. Его большая рука с длинными пальцами и выступающими венами легла на её худенькое плечо, затем медленно, почти ласково скользнула ниже, по спине, задерживаясь на несколько секунд на каждом позвонке.

Саша сжалась в комочек, чувствуя, как внутри нарастает холодный, липкий ужас, сковывающий всё тело. Она попыталась отстраниться, но его хватка была слишком сильна, словно цепкая паутина. Он шептал дочери что-то о её «особой силе», о «связи», которая между ними существует, о каком-то мифическом предназначении, о «великой Лилит», спящей в её крови. Его дыхание обжигало её ухо, от него исходил приторный, тяжёлый запах — смесь дорогого одеколона и чего-то неприятного, отталкивающего, словно застоявшаяся вода.

— Моя Лилит… Моя будущая муза… — шептал отец полным безумия голосом, и его пальцы впились дочери в плечо так, что остались синяки. Саша тогда не понимала значения слов, но чувствовала их гнусность, их скрытую угрозу. Она хотела кричать, но крик застрял в горле, как ком, не желая вырваться наружу. В голове билась лишь одна мысль: убежать, спрятаться. Спрятаться от этого монстра, который называет себя отцом. Она зажмурилась, пытаясь раствориться в своём рисунке, но его прикосновение было слишком реальным.

В другой раз, когда ей было уже двенадцать, он заставил её смотреть свои «шедевры» — короткометражки с полуобнажёнными девушками, которых он называл своими «музами». Комната была наполнена запахом благовоний, создавая душную, невыносимую атмосферу.

Отец требовал от Саши восхищения, комментировал каждое движение актрис, а его взгляд при этом был слишком пристальным, слишком долгим, словно он раздевал её глазами, сравнивал, оценивал. Саша чувствовала, как её тошнит от этого. Она закрывала глаза, но он грубо хватал её за подбородок и заставлял её смотреть, угрожая лишить её занятий рисованием, наказывал, забирая провода то от монитора, то от системного блока компьютера, запрещая смотреть телевизор и гулять на улице.

— Ты должна понимать истинное искусство! Это связь между мужчиной и женщиной, глубинная, сакральная! — вещал он, но Саша видела в его глазах лишь похоть и что-то гораздо более отвратительное — одержимость, желание обладать и подчинить. Она чувствовала себя грязной, просто находясь рядом с отцом, словно его взгляд оставлял на её коже невидимые, липкие следы.

В кухне повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и гудением кулера ноутбука. Алёна побледнела ещё больше, и её рука непроизвольно потянулась к горлу. Толян смотрел на экран с таким немым ужасом и яростью, будто готов был тут же, сквозь время и расстояние, растерзать призрак наверняка отправленного в тюрьму Шадрина. Его пальцы впились в край стола.

— Он, чтоб ты понимал, ещё и херов гомофоб! — резко сменила тему Саша, словно стряхивая с себя липкие воспоминания. — У него от того, что мы с Настей недавно сняли, так жопа сгорела! Ща, я вам кое-что пришлю, это его вообще до белого каления довело. Это мы с Настей устроили маленький «перформанс» специально для него, в отместку за то, что он нам один проект запорол своими «ценными» советами. Мы решили, что лучший ответ — искусство. Игра.

Через несколько секунд у Игоря на телефоне завибрировало уведомление. Саша прислала видеофайл. Игорь открыл его, включил и увеличил яркость в настройках проигрывателя, повернув экран так, чтобы всем было видно.

На видео две девушки — Саша и Настя — были в просторной, залитой мягким светом студии, явно переоборудованной под домашнюю киностудию. Камера была установлена на штативе, создавая ощущение интимности, но без навязчивости, позволяя зрителю чувствовать себя участником происходящего. Ракурс камеры был выбран так, чтобы захватить и девушек, и часть интерьера с винтажным торшером и картиной в стиле ар-деко.

Звучала дерзкая, ритмичная музыка, отдалённо напоминающая электро-свинг, с лёгким налетом винтажного гламура и нотками джазового соблазна. Мелодия была обволакивающей и чувственной, но при этом уверенной и независимой, подчёркивая свободу и вызов, исходящие от девушек.

В начале видео Саша небрежно подсела к Насте, которая уже сидела на диване, потягивая коктейль «Космополитен» из бокала с тонкой ножкой. Её движения были плавны и полны скрытой силы. На её губах играли светлые блики от освещения, создавая соблазнительный образ. Настя улыбнулась, и её глаза, полные скрытых смыслов, игриво заблестели, приглашая Сашу в их общий мир, полный тайн и игры. На Насте было элегантное платье-футляр из чёрного бархата, подчёркивавшее стройность фигуры.

— Ну что, красотка, готова зажечь? — бархатным, почти мурлыкающим голосом шепнула Саша, наклоняясь к уху Насти так близко, что её губы почти касались мочки. От её дыхания по телу Насти пробежали мурашки, и та прикрыла глаза на секунду, наслаждаясь. — Твои глаза сияют ярче софитов, моя дорогая, а твои губы, как огонь, — добавила она, и это был не просто комплимент, а часть их тайной, чувственной игры, вызов условностям.

Настя в ответ лишь загадочно, хрипловато хихикнула, и её взгляд скользнул по фигуре Саши, одетой в свободную рубашку, расстёгнутую так, что открывались нежные ключицы и намёк на изгиб груди. Она отставила бокал на столик и протянула Саше руку. Саша с игривой улыбкой взяла её, и их пальцы сплелись. Девушки встали и начали танцевать под музыку, и их движения были свободными, раскованными, полными чувственности, но без намёка на вульгарность. Они кружились, смеялись, иногда соприкасаясь телами и задерживаясь в этих касаниях дольше, чем нужно. Их взгляды были полны вызова и уверенности, словно они бросали вызов всему миру, который пытался их ограничить. Это был танец-диалог, полный намёков и взаимного притяжения.

Саша нежно провела кончиками пальцев по обнажённому плечу Насти, заставляя ту слегка вздрогнуть от прикосновения, от чего по коже пробежала волна электричества. Затем Саша подошла к камере, и её лицо крупным планом заполнило экран — оно было уверенным, с хитрой искоркой в глазах.

— Папочке привет, — прошептала она прямо в объектив, и в её голосе была сладость, настоянная на яде. — Ты хотел «Лилит»? Смотри, что такое настоящая женская сила. Без твоих ритуалов.

Девушки поочерёдно снимали танец друг друга, играя с ракурсами и зумом, подчёркивая каждую деталь их взаимодействия — взгляд, улыбку, изгиб шеи, движение бёдер, а затем ставили камеру обратно, чтобы было удобнее ласкаться и касаться друг друга обеими руками, погружаясь в чувственный танец, который уже граничил с объятием. Их пальцы переплетались, а взгляды встречались в безмолвном диалоге, полном страсти и взаимопонимания, говорившем: «Мы здесь, мы вместе, и нам плевать на ваши правила».

Затем началась сама игра. Саша, одетая теперь в синее платье с молнией на спине, подойдя к Насте, которая была уже в другом, чёрном обтягивающем наряде, подчёркивающем каждую линию её фигуры, и повернув камеру на них обеих, чувственно прошептала, глядя прямо в объектив, словно обращаясь к невидимому зрителю, к своему отцу:

— Я люблю тебя, детка. Мой папочка Дракула точно подавится своей мерзкой кровью, когда это увидит. Наша любовь и свобода — вот наш настоящий ответ его тьме. Твоё тело — мой храм, Настюша, и он не имеет права сюда ступать.

Они начали помогать друг другу снимать одежду. Настя расстегнула молнию на спине Сашиного платья. Её пальцы задержались на нежной коже, вызывая жаркий, сдавленный стон удовольствия от Саши.

— Тише, тише, любимая. Ты так сладко стонешь… — нежно прошептала Настя в ухо Саше, обхватив её за талию и прижимая к себе так, что между ними не осталось и миллиметра. Её губы коснулись виска Саши.

Саша с нетерпением и вызовом в глазах повернулась к Насте.

— Настюш, хочешь, научу тебя целоваться? — игриво спросила она, проводя рукой по щеке подруги.

Настя приподняла бровь, а затем ответила хриплым от желания, но уверенным шёпотом, почти соприкасаясь своими губами с Сашиными:

— Давай… Покажи, что умеет моя милая, дерзкая девочка…

Затем они обменялись долгим, страстным поцелуем, который был печатью их союза и вызова. Настя, отстранившись, провела рукой по полуобнажённой талии Саши, а Саша притянула её к себе, целуя в шею, в ключицу.

Настя повернулась и указала на шнуровку на своём розовом платье:

— Любовь моя, развяжешь?

Саша с удовольствием взялась за шнуровку и продолжила ласкать и целовать Настю, одновременно ловко развязывая шнуровку на её платье.

Под каждым снятым платьем обнаруживался новый, более лёгкий и откровенный наряд — то кружевной топ, то мини-юбка, то просто обтягивающее боди. Они обменивались ласками, нежными словами и страстным шёпотом, помогая друг другу расстёгивать пуговицы, молнии и крючки. Каждый слой был как страница, которую они вместе переворачивали, обнажая новую грань своей игры и свободы.

— Ты такая мягкая, моя звёздочка, я просто таю в твоих руках! — шептала Саша, стягивая с Насти уже пятый наряд. Её пальцы скользили по рёбрам подруги.

— А ты — мой огонь, моё вдохновение! Каждый слой твоей одежды — это новая загадка, которую я хочу разгадать! Иди сюда, моя красавица! — отвечала Настя, снимая с Саши уже седьмое платье. Её губы нашли чувствительное место на шее Саши, и та закинула голову назад с тихим стоном.

— Я люблю тебя, Настюш… — шептала Саша между поцелуями в губы, при этом помогая Насте снять белый длинный топ.

Каждый снятый наряд становился символом их освобождения от социальных оков и больного контроля Шадрина. Процесс был игривым и чувственным, полным смеха и горячих прикосновений. Наконец, после того как они сбросили десять слоёв одежды в невероятной игре, придуманной, чтобы позлить Сашиного отца, они остались в цветастых закрытых купальниках, загоревшие, счастливые и свободные.

Они взялись за руки и сели на диван в обнимку, тяжело дыша от танца и эмоций. Настя, улыбаясь, поцеловала Сашу в макушку, завершая их перформанс.

Саша, прервав запись, завершила «перформанс» на пике напряжения, оставляя послевкусие дерзости и нежности, которое ещё долго витало в воздухе.

Игорь, Алёна и Толян смотрели видео, не отрываясь, поражённые смелостью и артистизмом девушек. Алёна покраснела, но в её глазах мелькнула улыбка, а на лице появилось выражение уважения, словно она увидела нечто, что давно хотела увидеть — чистую, ничем не скованную женскую солидарность и силу.

— Отвал башки! — воскликнул Толян. — Ну, Саша, ты даёшь! Он бы точно взбесился!

— А то! — Саша гордо вскинула подбородок. — Настюша тоже молодец, поддержала меня. Мы хотели показать ему, что настоящая сила — она не в его бредовой «Лилит» и не в его «оккультном кино», а в свободе быть собой, в любви и в творчестве, которое идёт от сердца, а не от больного разума. Он, кстати, пытался мне потом названивать, орал, что я «испортила себя», «продала душу Сатане»… Бред сивой кобылы. Мы просто хотели показать, насколько он жалок в своей попытке контролировать всех и вся.

Алёна наклонилась ближе к экрану и с восхищением посмотрела на Сашу.

— Вы… вы такие смелые, Саша. Я… я так вами восхищаюсь. Вы превратили боль в искусство. В оружие.

— Алён, ты тоже смелая! — ответила Саша, и её голос стал тёплым и ободряющим. — Ты выдержала эту мерзость, этот ужас. Ты сильная. И ты ещё всем покажешь, чего стоишь. А мой папаша… он получил по заслугам. И это только начало. Я хочу, чтобы его судили по всей строгости закона, чтобы он ответил за всё, что натворил! Я и мама готовы давать показания, привлечь всех, кто пострадал от его рук.

— Сань, вот ты щас будешь смеяться, — начал Игорь, — но я готов спорить, что твой папашка, когда это видео увидел, начал орать, типа, вы ещё любовью займитесь на камеру, типа, вот дожил, вырастил лесбиянку, и, типа, если вы ещё и брак оформите, он от тебя откажется! Вот чисто предполагаю, блин, но прикинь, если так и было.

Саша громко расхохоталась. Алёна и Толян тоже не сдержали улыбок.

— Он так и орал! Вот буквально слово в слово! — воскликнула Саша, вытирая слёзы смеха. — И знаешь что? Нам с Настей пришла идея его ещё сильнее позлить. Идея была моя. Мы сделали фейковую справку из ЗАГСа о браке, даже особо не заморачиваясь. Да, печати с подписями левые были, но это сработало!

Она снова рассмеялась, а затем её голос стал серьёзнее.

— Ты не представляешь, что тут началось. Он позвонил, орал так, что, казалось, у меня телефон взорвётся. Обзывал меня вертихвосткой, противницей традиционных ценностей и тварью, которая опозорила его род. Он даже пригрозил, что лишит меня наследства! Да пошёл он в задницу! Как будто мне что-то нужно от этого урода. Это, кстати, стало последней каплей. После этого перфоманса он наконец-то отстал от меня, понял, что я его больше не боюсь. Но знаешь, Игорь... Из-за него я до сих пор не могу найти себе парня, который бы не был похож на него. Всегда кажется, что они что-то скрывают, что у них тоже есть свои «шаманские пляски». Но я не теряю надежды! Когда-нибудь я найду того, кто будет не как он.

— Найдёшь, Сань, я это тебе гарантирую. Ну, а по итогу я тебе так скажу. Ты большая молодец, подружка, что не сломалась, не стала мириться с той мерзостью, что творил этот педофил-инцестник, — с теплотой произнёс Игорь, и его слова были искренним признанием силы и храбрости Саши. Он чувствовал к ней глубокое уважение. — И видео ваше с Настей... это шедевр, правда. Вы обе — настоящие творцы, а не те, кого он пытался из себя строить.

Игорь немного понизил голос.

— А с твоим отцом, Сань… Теперь он будет ежедневно снимать порнуху, только уже в тюрьме, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи и триумфа одновременно. — Мы, Сань, такой пиар этой ситуации сделаем, что этот инцестник на весь НиНо будет опозорен! Мы устроим Полине «такую «Фабрику звёзд», что об этом вся блогосфера будет говорить! Такой «Фабрики звёзд» юриспруденция и блогосфера ещё не видели! Это будут обозревать, об этом будут писать и говорить!

Игорь говорил с ликованием, словно планировал нечто грандиозное, достойное лучших его обзоров.

— Вне юрисдикции Нижнего Новгорода с делом твоего отца, кстати, разбирается ещё и Минюст Ленинградской области, а также его дело ведут и в Новосибирске, так что ему не убежать. А на начальном этапе идеальной профилактикой будут дурка и Кресты, а потом… ХЗ, куда его направят, но я уверен, ему мозги на место поставят. Я тебя в план свой посвящу, когда это будет необходимо.

Глаза Саши загорелись. Её лицо, ещё минуту назад задумчивое, преобразилось, наполняясь азартом и предвкушением. Услышав ласковое «подружка», она почувствовала прилив нежности и благодарности к Игорю, который всегда её понимал и поддерживал с момента знакомства в университете.

— Игорь, ты такой красавчик! Спасибо тебе огромное! — широко улыбнулась она. — Я тебе обещаю, что мы с Настей поучаствуем. Просто скажи, что делать. Я считаю, что месть — это самое возбуждающее, что можно придумать.

Саша посмотрела на Алёну, и её взгляд был полон сочувствия и решимости.

— Алён, теперь ты в безопасности. И ты ещё увидишь, что такое настоящее искусство, настоящая жизнь. Без всяких «Лилит» и маньяков. Я в тебя верю.

— Мы уже говорили с Ритой Морозовой. Надо будет ей сообщить, что этого козла завернули, — решительно сказал Игорь. — Сегодня мы займёмся возвращением Алёны в клуб и возобновлением её сотрудничества с Максимом. А также... ритуальным избавлением от кое-чего. Я просто понимаю, что Алёне это необходимо.

Полина Романенко доехала до офиса юридической фирмы «Крылья Ники» на такси. Ещё в машине, когда она смотрела на проносящиеся мимо огни города, её мысли метались, словно загнанные птицы. Ночь, проведённая ей дома после того, как Игорь вышвырнул её из её же машины, была бессонной. Воспоминания о его яростном лице, о его словах, полных отвращения, жгли душу.

«Игорь… он ведь всегда был так предан Алёне, — думала Полина. — Почему я не видела этого раньше? Почему думала, что он будет на моей стороне? Я думала, что он поймёт… Поймёт моё желание «освободить» Алёну от всего, что, как мне казалось, её тянет вниз. От этого «Неона», от Максима… Но он… он назвал меня мразью. Мразью. Это было так… неожиданно, так больно. Словно нож в сердце. И как теперь смотреть Алёне в глаза? Сможет ли она когда-нибудь простить меня?».

В голове Полины возник образ отца. Она вспомнила его гнев в голосе, когда он говорил о Шадрине, о том, как Алёна пострадала. Впервые за долгое время Полина почувствовала себя по-настоящему виноватой. Вина жгла её изнутри, смешиваясь с обидой и унижением. Она всегда считала себя сильнее, умнее, расчётливее. А теперь… теперь она чувствовала себя загнанным зверем, лишённым всех своих иллюзий.

«И отец… он ведь всегда был моим союзником, моим защитником. И вот сейчас… он тоже отвернулся. Это конец. Конец всего, что я строила. Мой авторитет, моя репутация… Всё рухнуло в одночасье из-за этой… Алёны. Хотя нет. Из-за меня самой. Я ведь сама всё это натворила. Но почему? Почему я всегда так поступаю? Почему мне всегда мало? Почему я не могу быть просто… нормальной сестрой?».

Войдя в офис, она прошла мимо ресепшенистки Лизы Гришиной. Лиза в этот момент, склонив голову над экраном, быстро печатала, и её пальцы плясали по клавиатуре, словно бабочки. На экране светился документ со сложными юридическими формулировками, и на её лице было сосредоточенное выражение. Это была не просто работа, это было обучение, стремление понять каждую деталь. Рядом с клавиатурой лежала открытая книга по гражданскому праву. Лиза не просто выполняла рутинные обязанности, она поглощала знания, впитывала каждый нюанс профессии, мечтая однажды стать полноценным юристом.

— Здравствуйте, Полина Дмитриевна, — кивнула Лиза, подняв взгляд от экрана. Её улыбка была искренней, как всегда.

Полина лишь коротко кивнула в ответ, даже не заметив, как Лиза на мгновение нахмурилась, уловив необычное напряжение в её походке. Мысли Полины были заняты прошедшей ночью, а точнее, тем, как Игорь вышвырнул её из её же машины. Она чувствовала себя униженной и преданной, и Лиза с её дружелюбной улыбкой казалась ей сейчас лишь досадной помехой.

«Вот и эта тут как тут. Вечно она с этими своими улыбочками, будто ей до всего есть дело, — пронеслось в голове Полины. — Слишком уж она… приветливая. И почему-то всегда на меня так странно смотрит, когда я прохожу мимо. Вроде бы просто ресепшенистка, а какая-то… слишком уж вникающая в чужие дела».

Полтора года назад, когда Лиза только устроилась на работу, Полина заметила её сразу. Лиза была юна, полна энтузиазма и излучала какой-то наивный, искренний оптимизм, который Полину одновременно раздражал и притягивал.

«Слишком молода и неопытна, — подумала тогда Полина, окинув Лизу оценивающим взглядом. — И слишком открыта. В этом мире таких быстро ломают».

Но Лиза оказалась на удивление стойкой. Она всегда была вежлива, внимательна к деталям и неизменно дружелюбна. Именно это и бесило Полину. Она привыкла к цинизму и равнодушию, а Лиза была слишком… светлой. И иногда Полина ловила на себе её пристальный, изучающий взгляд. Не осуждающий, не любопытный, а скорее понимающий. Это заставляло Полину нервничать. Ей не нравилось, когда кто-то пытался заглянуть ей в душу.

Она прошла в свой кабинет и только-только села за стол и достала большую папку, как вдруг зашла девушка, лицо которой показалось Полине смутно знакомым. Высокая, стройная блондинка в облегающем красном платье, которое подчёркивало каждый изгиб её идеальной фигуры. Её волосы, струящиеся по плечам, казались золотыми в лучах утреннего солнца, проникающего в кабинет. На губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка, а глаза, ярко-голубые и пронзительные, изучали Полину с таким любопытством, словно она была экспонатом в музее.

От неё пахло дорогим парфюмом, смешанным с тонким ароматом табака и чем-то неуловимым, хищным. Полина почувствовала себя неловко под этим пристальным взглядом, словно перед ней стояла не просто посетительница, а кто-то, кто видел её насквозь.

— Привет, куколка, — пропела девушка сладким голосом, от которого по спине Полины пробежали мурашки. В нём чувствовалась не только неприкрытая ирония, но и какая-то скрытая угроза. — Как дела?

Голос девушки также показался Полине знакомым. Она начала гадать, вспоминая все известные ей по СПбГУ и разным знакомствам имена:

— Женя Мишина?

— Нет, моя сладкая. Подумай ещё.

Полина нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Голова ещё гудела от недосыпа и тревоги, вызванной ночными событиями. Она быстро перебрала в памяти лица и голоса студенток и знакомых, но ни одно имя не подходило к этому идеальному, почти кукольному лицу. Девушка тем временем медленно подошла к столу, остановившись прямо напротив Полины, и опёрлась руками о его полированную поверхность, наклонившись чуть ближе. Её взгляд стал ещё более пронзительным, и Полина почувствовала, как ей становится по-настоящему не по себе.

— Катя Фадеева?

Девушка резко, почти нетерпеливо вздохнула, и её усмешка стала шире, обнажая идеально ровные, белые зубы. В них промелькнуло что-то хищное, недоброе.

— И снова нет. Включи память, рыбка моя.

Полина откинулась на спинку стула, пытаясь дистанцироваться от навязчивой незнакомки. Её сердце забилось чаще. Это был не просто знакомый голос, это был голос из прошлого, который она отчаянно пыталась забыть. В глубине души зашевелилось нечто холодное, предвещая беду. Девушка, заметив её реакцию, тихо рассмеялась. Этот смех был похож на звон серебряных колокольчиков, но в нём сквозила ядовитая насмешка.

«Так... — подумала Полина. — Кто из моих однокурсниц или подруг так же выглядел и смеялся? Я точно у кого-то помню эти манеры!».

Внезапно Полину словно пронзила молния. Её глаза расширились, а лицо побледнело, теряя последние остатки загара. Она резко выпрямилась, её рука непроизвольно потянулась к папке, словно ища в ней защиту. Наконец, она вспомнила, вспомнила этот взгляд, эту ухмылку, этот голос. Он преследовал её в кошмарах, был причиной многих бессонных ночей.

— Аня Тимофеева?

Глаза незнакомки сверкнули, и её улыбка растянулась в злорадной гримасе.

— Бинго, куколка. Аня Тимофеева. А ты думала, я исчезну? Думала, что ты можешь просто так выбросить меня из своей жизни, как старую игрушку? Но зачем, дорогая? Я же люблю тебя. Фух, наконец-то я это сказала...

— Ты о чём? — подняла брови Полина, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Её мозг лихорадочно искал выход из ситуации. Аня Тимофеева. Та самая Аня, с которой они дружили в университете, та, чья безответная влюбленность в Полину привела к скандалу и полному разрыву отношений. То, что Аня вдруг появилась здесь, да ещё с таким видом, не предвещало ничего хорошего.

Полина вспомнила, как несколько лет назад ей пришлось убегать от Ани по коридору университета. Она тогда уже встречалась со Стасом Колокольниковым, но их отношения были какими-то пресными, как считала Полина. Стас был предсказуем, удобен, но между ними не было той искры, того огня, который Полина так отчаянно искала. Она не позволяла себе признаться даже самой себе, что ей скучно. Ей нравилась его мужская самоуверенность, его статус в университетской тусовке, но что-то внутри неё всегда искало чего-то другого. И когда Аня появилась в её жизни, такая открытая, такая страстная в своих чувствах, Полина почувствовала себя одновременно напуганной и заинтригованной. Напуганной, потому что это было что-то новое, не вписывающееся в её тщательно продуманный жизненный план. А заинтригованной, потому что в присутствии Ани она чувствовала себя… живой. Она тогда отчаянно пыталась заглушить этот голос внутри, который шептал: «Попробуй, рискни, это то, чего ты хочешь!».

Но страх быть непонятой, осуждённой, отвергнутой, был сильнее. Поэтому она отвергла Аню так жестоко, так беспощадно. Она отвергла не только Аню, но и ту часть себя, которую так тщательно скрывала.

— Полина, подожди! — крикнула Аня, догоняя Полину. Её лицо было бледным, а глаза красными. — Я… Я должна тебе кое-что сказать…

— Я тороплюсь, Аня. У меня пары, — холодно ответила Полина, даже не обернувшись. Она знала, что скажет Тимофеева, и ей было противно.

— Я люблю тебя, Полина! Пожалуйста, не отталкивай меня! — дрожащим голосом взмолилась Аня и схватила Полину за руку. В коридоре стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь их дыханием.

— Ты с ума сошла?! Отпусти меня! — Полина резко выдернула руку, её глаза наполнились отвращением. — Мы всего лишь однокурсницы, Аня! И подруги! Только подруги! Прекрати эту чушь!

— Но я… Я не могу! Я пыталась, Полина, но не могу! — зарыдала Аня.

— Это противно, Аня! Просто отвратительно! Я не такая! И никогда такой не буду! — Полина отшатнулась от Тимофеевой, как от прокажённой. — Не приближайся ко мне больше. Никогда.

Она развернулась и стремительно ушла, оставив Аню, разбитую и опустошённую, стоящей посреди коридора.

Аня неспешно обошла стол, её движения были плавными и грациозными, как у хищницы, оценивающей свою добычу. Она остановилась прямо за спинкой кресла Полины и положила прохладные пальцы на её плечи. Полина вздрогнула, но не двинулась.

— Как это — о чём? Я люблю тебя с первого курса, Полиночка.

Полина судорожно сглотнула, пытаясь подобрать слова. Её мозг, до сих пор пребывавший в полушоковом состоянии после событий с Алёной и тем, что Игорь выгнал её из её же машины, отказывался воспринимать происходящее. Аня? Здесь? После всего?

— Это... это не смешно, Аня, — выдавила из себя Полина, стараясь придать голосу твёрдость, но он предательски дрогнул. — Что ты здесь делаешь? И что значит «я люблю тебя»? Я не лесбиянка! У меня парень есть!

Аня тихо засмеялась и крепче сжала пальцы на плечах Полины.

— А ВКонтакте у тебя семейное положение «В активном поиске». Что это значит, милая? Твоё сердечко свободно для меня?

Полина попыталась убрать руку Ани с плеча. Однако Аня не отступила. Вместо этого её пальцы скользнули с плеч на шею Полины, затем медленно, почти невесомо, погладили кожу, вызывая волну мурашек. Полина почувствовала, как её дыхание сбивается, а сердце начинает стучать ещё быстрее. Аня наклонилась ещё ближе, и Полина ощутила её тёплое дыхание на своей щеке.

— Ну же, моя сладкая, скажи, что любишь меня... — пропела Тимофеева. — Почему ты этого стесняешься?

— Ань, отстань от меня, мне работать надо. Чего ты припёрлась?

Вышла Полинина начальница, Вероника Рыбальченко. Полина всегда относилась к Веронике с неким смешанным чувством уважения и лёгкой неприязни. Рыбальченко была акулой в юридическом мире, всегда безупречно одета, с проницательным взглядом и холодным, но справедливым умом.

«Она, конечно, зверь в юриспруденции, — думала Полина не раз. — Но какая же она… одинокая, что ли? И слишком уж сосредоточена на работе. Хотя, может, это и правильно».

Полина замечала её редкие, но глубокие взгляды, полные скрытой тоски, и пыталась не думать об этом. Ей было не по себе от того, что кто-то такой сильный может быть настолько уязвим.

Увидев Аню, Рыбальченко улыбнулась и кивнула ей. Аня подошла к Веронике, взяла её под руку, и обе зашли в кабинет Вероники. Не прошло и двух минут, как копающаяся в папке Полина услышала какой-то шёпот, хихиканье и шелест одежды.

Аня выбирала наряд для этого визита с особой тщательностью. Она стояла перед своим шкафом, полным элегантных, но строгих платьев, и думала: «Что наденет хищница, которая идёт за своей добычей? Что-то яркое, что-то дерзкое, что-то, что кричит: «Я здесь, и я беру своё»». Её выбор пал на облегающее красное платье — цвет крови, страсти и опасности. Оно было сшито по её фигуре, подчёркивая каждую её линию. Она знала, что это платье не оставит равнодушным никого, а главное — вызовет нужную реакцию у Полины. Она нанесла дорогой парфюм, который смешался с тонким запахом табака, чтобы создать образ уверенной, роковой женщины.

* * *

Вероника обернулась, и её взгляд встретился с игривым взглядом Ани. Между ними повисла густая, почти осязаемая тишина, наполненная недосказанностью и взаимным притяжением. Воздух в кабинете, обычно пропитанный запахом офисной бумаги и растворимого кофе, теперь наполнился тонким ароматом Аниного парфюма и чем-то ещё, более глубоким, животным.

— Ну что, проказница? — голос Вероники был низким, почти мурлыкающим, и в нём слышались нотки предвкушения. — Зачем ты пришла?

Аня подошла ближе. Её движения были грациозными, словно у пантеры. Она остановилась напротив Вероники, и их разделял лишь полированный стол. Аня медленно провела кончиками пальцев по поверхности стола, затем подняла взгляд на Веронику, и в её глазах мелькнула озорная искра.

— Разве мне нужна причина, чтобы навестить свою любимую наставницу? — Аня изогнула бровь. В её словах читался двойной смысл. Она подошла ещё ближе, и теперь между ними оставались считанные сантиметры. Вероника почувствовала тепло её тела, едва уловимый аромат кожи.

Вероника медленно выдохнула, её взгляд скользнул по Аниному лицу, задержавшись на пухлых губах. Она чувствовала, как внутри неё пробуждается что-то давно забытое, что-то дикое и необузданное.

— Ты знаешь, что творишь, Аня? — прошептала Вероника, голос которой стал ещё более хриплым.

Аня улыбнулась, и эта улыбка была полна вызова. Она протянула руку и нежно коснулась щеки Вероники, её пальцы были прохладными и нежными.

— Я творю нашу реальность, Вероника. И ты ведь этого хочешь, не так ли? Чувствуешь? Как это было давно… и как это правильно сейчас.

Вероника стянула пиджак и повесила на кресло. Аня подошла к ней сзади и начала массировать ей плечи. Её пальцы нежно, но настойчиво разминали мышцы, снимая напряжение. Вероника расслабилась, прикрыв глаза, и глубоко вздохнула. Тепло рук Ани распространялось по её телу, принося неожиданное умиротворение. Она обхватила Тимофееву руками, притягивая её к себе, и страстно шепнула ей на ухо, чувствуя мягкость её волос у своей щеки:

— Что ты задумала, проказница? Я чувствую, что сегодня будет очень продуктивный день.

Аня улыбнулась, и её пальцы скользнули по шее Вероники и вниз, к вырезу блузки.

— Продуктивный, да. Для кого как.

Аня повернулась к Веронике спиной и указала на шнуровку платья:

— Развяжешь, котёнок?

Вероника медленно провела пальцами по шнуровке платья Ани, развязывая узел за узлом. Каждый развязанный узел открывал всё больше гладкой, шелковистой кожи Ани. Вероника наклонилась и нежно поцеловала Аню в шею, чувствуя её тёплую кожу под своими губами, вдыхая тонкий аромат её парфюма. Аня откинула голову назад, прижимаясь к Веронике, и издала тихий, довольный стон, словно кошка, ласкающаяся к хозяину. Затем она выпрямилась и стянула платье, под которым были кружевной топ и зелёные шортики, идеально облегающие её бедра. Вероника же положила на стол свои очки, расстегнула рубашку, позволяя ей упасть с плеч.

— Ты такая шалунья... — шепнула Аня, обнимая Веронику. Её голос был полон игривости, но в нём сквозила скрытая цель. Аня медленно провела кончиками пальцев по спине Вероники, затем скользнула вниз к поясу юбки, развязывая его.

Вероника отвечала на ласки Ани с не меньшей страстью. Она приподняла подбородок Ани и посмотрела ей в глаза. Взгляды их встретились, и в них читалось взаимное желание и некое тайное понимание, словно они говорили без слов.

— Думаешь, Полина догадается? — прошептала Вероника, словно это был секрет, которым она делилась только с Аней.

Аня усмехнулась, и её губы едва коснулись мочки уха Вероники, вызывая у неё приятный трепет.

— Пусть догадается. Может, тогда она поймёт, что такое настоящая страсть. И что ей не стоит прятаться за своими «парнями».

Вероника одобрительно кивнула, а затем её руки скользнули по талии Ани, притягивая её ещё ближе. В воздухе зависла атмосфера нарастающего напряжения, предвещающего нечто большее, чем просто случайное свидание.

— Я люблю тебя... — Аня расстегнула юбку Вероники и помогла ей её снять, затем села на стол, наклонилась над Вероникой и поцеловала её в губы, глубоко и страстно, вплетая в поцелуй все свои чувства.

Полина, привлечённая шумом, вошла в кабинет с папкой в руках.

— Вероника, я вроде бы... — начала она, кладя папку на стул, но слова замерли на губах, когда она увидела сцену, развернувшуюся перед ней. Её глаза расширились, а сердце пропустило удар.

— Романенко, свободна. Можешь идти домой. Я позвоню вечером, — произнесла Рыбальченко голосом, в котором не было и тени прежней строгости, только мягкая, довольная хрипотца. Она не отрывала взгляда от Ани, но её слова были чёткими и не требовали возражений.

— В смысле — свободна? Вероника, что ты делаешь с этой... — слова застряли в горле Полины. Её глаза расширились, когда она полностью осознала происходящее. Перед ней, полуобнажённые, стояли её начальница и её бывшая подруга, Аня Тимофеева, с которой у неё когда-то были непростые отношения. В воздухе витал запах дорогих духов, смешанный с чем-то более интимным, чувственным.

Полина почувствовала, как по её щекам разливается жар, а сердце забилось в бешеном ритме. Улыбка на лице Ани стала ещё шире, и в ней теперь читался откровенный триумф. Вероника, не отрываясь от Ани, с лёгкой ухмылкой наблюдала за реакцией Полины, словно наслаждаясь её замешательством.

— Что, Романенко? Ты что-то имеешь против? Против истинной страсти? Или тебе противна наша любовь? — голос Вероники был полон яда, а взгляд — вызова. — Может, ты просто завидуешь, что никогда не сможешь быть такой же свободной, как мы?

Полина попятилась, словно от удара. Она чувствовала, как весь мир вокруг неё переворачивается. Эта сцена была слишком откровенной, слишком вызывающей для её консервативного сознания, привыкшего к строгим рамкам приличия.

— Вы… вы… — голос Полины задрожал, она едва могла дышать. — Вы лесбиянки?! Это… это отвратительно!

— Уволена! — резко произнесла Вероника, указывая на дверь. Её голос стал ледяным, а глаза метали молнии. — За такую гомофобную чушь! И за твою лицемерную ханжескую морду! Пошла вон!

Полина выбежала из кабинета, как ошпаренная, захлопнув за собой дверь. Снаружи она столкнулась с Лизой, которая выглядела удивлённой и слегка встревоженной.

— Полина Дмитриевна? Что случилось? — спросила Лиза, но Полина лишь отмахнулась от неё, несясь по коридору к выходу, как отбитое существо, которое ничего не смыслит в этой жизни.

Вероника снова вернулась к соблазнительному тону:

— А ты, Анечка, занимаешь её место. Заслужила. Можешь обживать кабинет, моя сладкая.

* * *

Домой Полина возвращалась на метро и такси. Её настроение было безнадёжно испорчено. Она не ожидала столь резкого решения от своей начальницы.

В метро, среди давящей толпы и грохота поезда, мысли Полины снова закружились, как осенние листья в вихре. Она прижалась к холодному поручню, чувствуя себя такой же потерянной и ненужной, как выброшенный билет.

«Уволена… за «гомофобную чушь». Вероника… и Аня… Эта Аня! Она всегда была такой… безумной в своей одержимости. Но чтобы Вероника? Моя строгая, расчётливая Вероника? Это какой-то кошмарный сон. А самое страшное, что Игорь… он бы понял Веронику. Он бы даже… поддержал. Он ведь всегда был на стороне «свободы» и «непохожести». Он бы осудил меня, как и Вероника. Я потеряла всё. Работу, уважение… и, кажется, даже себя».

Она вспомнила слова Игоря о Шадрине, о том, что он «сломал жизни». Теперь она чувствовала себя одной из тех «сломленных жизней», но по собственной вине. Вина душила её, как туман.

«Алёна… что теперь скажет Алёна? Она наверняка ликует. Моя «святая» сестричка, которая всегда была такой правильной, такой невинной. А я… я чудовище. Хотя нет. Она просто не знает, что такое настоящий мир. И не знает, какой он бывает жестокий».

В кармане завибрировал телефон. Это было новое голосовое сообщение от Вероники. Полина нахмурилась, но всё же включила его.

Из динамика раздался томный и игривый голос Рыбальченко:

— Ох, Полиночка… Ты даже не представляешь, сколько всего ты потеряла сегодня. И как много я приобрела. Анечка… Она просто чудо. И знаешь, что самое забавное? Она была права. Тебе нужно перестать прятаться за своими «парнями». Ты так много упускаешь. Уверена, Игорь, твой бывший друг, оценит твою «преданность». Удачи тебе, дорогая. И… жди вестей. От меня и от Ани.

Сообщение оборвалось, оставив Полину в оцепенении. Лицо её пылало от стыда и злости. Слова Вероники были словно раскалённые угли, падающие на открытую рану. «Преданность»… Она вспомнила ярость Игоря, его слова об Алёне, о том, как он выгнал её из машины, словно вышвырнул ненужную вещь. А теперь это. Унижение за унижением, удар за ударом.

Её рука дрогнула, когда она набрала номер отца. Ей нужна была поддержка, понимание, хотя бы от него. Ей казалось, что только отец может её защитить, хоть как-то утешить в этом мире, который вдруг стал враждебным. Но когда он ответил, его голос был холоден, как зимний ветер, пронизывающий до костей.

— Что тебе нужно, Полина? — произнёс Дмитрий Иванович без тени привычной теплоты. — Я думал, ты мне больше не звонишь.

— Папа, меня уволили! Вероника… и Аня… они… — начала Полина, но отец перебил её.

— Меня это не интересует, Полина! — его голос стал громче, в нём зазвучала неприкрытая ярость. — Меня интересует, что ты натворила с Алёной! Я слышал о Шадрине. Ты что, совсем с ума сошла? Отдать родную сестру на растерзание этому безумцу?! Ты понимаешь, что ты сделала?!

— Но папа, я… я думала… — Полина попыталась оправдаться, но слова застряли в горле.

— Ты думала?! Ты никогда не думала, Полина! Ты всегда думала только о себе, о своих амбициях, о своей чёртовой «свободе»! Алёна — это твоя сестра! Моя дочь! А ты… ты просто мерзкая тварь, которая пытается её уничтожить!

Полина почувствовала, как по щекам текут горячие слёзы. Это было хуже, чем увольнение, хуже, чем Аня и Вероника. Отец, её опора, её защита… он отрекался от неё.

— Я… я… — она не могла произнести ни слова.

— Знаешь, что, Полина? — голос отца был твёрд и беспощаден. — Ты мне больше не дочь. У меня одна дочь — Алёна. И я не хочу тебя больше видеть. Никогда. Завтра мы с матерью будем писать бумаги об отказе от тебя.

В трубке раздались короткие гудки. Отец бросил трубку. Полина стояла посреди вагона метро, сжимая телефон в руке, чувствуя, как мир вокруг неё рушится. Слёзы текли ручьём, размывая огни тоннеля. Она была одна. Совсем одна. И впервые в жизни она не знала, куда ей идти и что делать дальше.

Тем временем Аня Тимофеева выложила ВКонтакте пост, подкрепив его своей фотографией с Вероникой в обнимку, правда, лишь по плечи, чтобы избежать лишних вопросов от «общественности».

«Сегодня был поистине знаменательный день! — гласил пост. — Сегодня я доказала себе и всему миру, что если ты верен своим желаниям, то обязательно достигнешь того, что всегда хотел! Я всегда знала, что настоящая сила не в притворстве, а в честности перед собой. А ещё сегодня сбылась моя мечта. Мечта, которую многие считали безумной или постыдной. Но разве любовь может быть постыдной? Я нашла человека, который видит меня такой, какая я есть, и принимает меня целиком. Человека, который не боится быть собой, не боится осуждения. Моя Вероника… Она дала мне гораздо больше, чем могла бы дать любая «работа» или «карьера». Она дала мне свободу и истинную страсть. И знаешь, Полина, ты так много потеряла. Твоя консервативная душа, спрятанная за мнимыми правилами, никогда не позволит тебе испытать подобное. Так что прощай, прошлое. И здравствуй, новая жизнь, полная любви и свободы! И да, теперь я занимаю твой кабинет. Удачи в поисках новой работы и нового парня».

Под постом мгновенно начали появляться комментарии от друзей и подписчиков. Некоторые выражали поддержку, некоторые — недоумение, а некоторые — откровенное осуждение. Но Аня лишь улыбалась, читая их. Она чувствовала себя свободной, как никогда.

Полина сидела в своей квартире. Пустой, холодный бетон стен, который ещё недавно казался надёжной крепостью, теперь давил, словно тюремная камера. Город за окном жил своей жизнью, равнодушно гудел машинами, мелькал огнями, но для Полины всё это было теперь чужим и далёким. Она больше не чувствовала себя частью этого мира, этого ритма, этой гонки, в которой всегда стремилась быть первой.

Телефон, который она сжимала в руке, был холодным, как лёд. Голосовое сообщение Вероники и звонок отца, пронзившие её до самого нутра, раз за разом прокручивались в голове. «Ты мне больше не дочь…» — эти слова, произнесённые самым близким человеком, эхом отдавались в опустошённом сознании, словно приговор. Она всегда думала, что отец, каким бы строгим он ни был, всегда будет на её стороне, будет её опорой. Теперь этой опоры не стало.

«Алёна… моя сестра… — мучительно подумала Полина. — Та, кого я так упорно пыталась «спасти», «направить на путь истинный». Но кто теперь нуждается в спасении? Я. Это я сломлена, и это я натворила такое, что не знаю, как исправить. Если бы только… Если бы только я могла вернуться назад».

Её взгляд упал на старую фотографию на прикроватной тумбочке. Алёна и Полина в детстве, две смеющиеся девчонки, обнимающие друг друга. Такие беззаботные, такие близкие. Боль пронзила её с новой силой. Как она могла так сильно отдалиться от сестры, стать для неё врагом?

«Она ведь всегда была рядом. Всегда. Даже когда я её отталкивала, даже когда я её унижала. Она была единственной, кто оставался со мной, кто пытался меня понять. А я… я предала её. Предала отца. Предала себя».

Рука Полины дрогнула, когда она решила позвонить Алёне. Наверное, это была последняя надежда, последняя соломинка, за которую она цеплялась. Что скажет Алёна? Будет ли она злорадствовать? Или просто повесит трубку? Полина не знала, чего ожидать, но понимала, что должна это сделать. Это был её единственный шанс попытаться искупить свою вину, хоть немного облегчить ношу, которая давила ей на душу.

Набрав номер, она поднесла телефон к уху. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Гудки… один, второй, третий. Каждая секунда казалась вечностью.

После гудков раздался как будто уставший голос Алёны:

— Алло? Кто это?

Полина судорожно сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть звук. Горло пересохло, а язык словно прилип к нёбу. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но отчаянно старалась их сдержать. Впервые в жизни она чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной.

— Алёна… Это Полина… — её голос прозвучал тихо, почти неразборчиво, словно она боялась, что её услышат.

— Какая ещё Полина? Я не знаю никаких Полин.

Голос Алёны был ровным, безэмоциональным, как стальная стена, воздвигнутая между ними. В нём не было ни злорадства, ни гнева, только пустота. И эта пустота была для Полины страшнее любых проклятий, любых пожеланий смерти или порчи. Она почувствовала, как её последняя надежда разбивается вдребезги.

— Я твоя сестра, Алёна! Старшая! — Полина почти кричала. В её голосе смешались отчаяние и боль. Она вцепилась в телефон, словно пытаясь удержать Алёну на линии, не дать ей исчезнуть. — Пожалуйста, выслушай меня! Я… я знаю, что натворила, но…

— Девушка, вы о чём? У меня нет старшей сестры. И не было никогда. Я единственный ребёнок в семье. А вас я не знаю.

Алёна говорила спокойно, без намёка на колебания. Её слова, произнесённые с такой окончательностью, были как удар молота по стеклу. Полина почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Это было не просто отрицание родства — это было полное, абсолютное вычёркивание её из жизни Алёны.

— Алёна, кто тебя настроил против меня? — спросила Полина. — Сколько они тебе заплатили?

В тишине Полине показалось, что она услышала какой-то звук, похожий на шёпот.

Игорь, сидевший рядом с Алёной на диване, негромко, но чётко произнёс, склонившись к микрофону телефона:

— Так, слушай сюда, сучара. Это Игорь. И никто Алёну против тебя не настраивал. Она сама всё поняла. И отец тоже. Хватит себя оправдывать. Алёна больше не хочет иметь с тобой никаких дел. И не будет. Ты ей больше не сестра. Забудь её номер. Забудь о ней. Мы хотим жить спокойно.

Голос Игоря был ровным, лишённым всяких эмоций, но в нём чувствовалась непоколебимая решимость. Для Полины это было хуже любых оскорблений, хуже любой ярости. Это было равнодушие, полное и окончательное. Она почувствовала, как обрушивается последняя стена, которую она так отчаянно пыталась удержать.

— Игорь… — прошептала Полина, всхлипывая. — Я… я не это имела в виду… Я хотела…

Но Игорь не дал ей договорить.

— Ты хотела разрушить её жизнь, гнида. И ты почти преуспела. Но теперь всё кончено. Повесь трубку. И больше никогда не звони. Ещё раз позвонишь — я тебе глаза паяльником выжгу, мразь. Ясно?

В трубке раздался щелчок. Игорь сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Он осторожно положил телефон на столик и обнял Алёну, которая сидела, сжавшись, и смотрела в одну точку. Её лицо было бледным, но в глазах больше не было страха. Только лёгкая тень грусти и какое-то странное, новое ощущение — ощущение свободы.

— Всё хорошо, Алёныч, — тихо сказал Игорь, гладя её по волосам. — Всё позади.

Толян сидел рядом, наблюдая за ними. Он осторожно протянул Алёне чашку с чаем, а затем кивнул Игорю, подтверждая невысказанную мысль: так было правильно.

— Что ж, теперь нам нужно заняться следующим пунктом нашей программы, — сказал Игорь, отстраняясь от Алёны, но продолжая держать её руку. — Алёна, ты готова?

Алёна медленно кивнула.

— Готова.

— Тогда едем на берег Мойки. Собирай всё, что связывало тебя с Полиной, Шадриным и твоей Леди Икс.

Первым делом Алёна, начиная собирать вещи, достала из шкафа то самое сексуальное красное платье Карины Климовой, в роли которой она снялась в фильме Максима Рыбникова «Девушка-судьба», в котором она также, помимо съёмок, изображала вымышленную «Ларису Баринову», практиканта права, во время «аккредитации» от преподавателей из НГУ в СПбГУ, и парик. Когда она осматривала их, в её голове всплыло несколько картин со съёмочной площадки.

Алёна стояла перед зеркалом, рассматривая красное платье. Она представила, как чувственная, дерзкая ткань платья скользит по её коже, идеально подчёркивая каждый изгиб тела, и она чувствует себя сильнее и свободнее.

— М-м-м… Какой секс, какая власть… — с удовольствием, почти хищно протянула Романенко, изучая костюм и демонстрационное фото модели в нём. В её взгляде загорелся азарт, смешанный с предвкушением свободы. Она тут же стянула футболку и, вздыхая от удовольствия и предвкушения, надела на себя красное платье своей героини.

В её голове тут же начали рисоваться яркие картины: она видела себя уверенной и сильной женщиной, способной противостоять любым трудностям, словно героиня любимых комиксов, внезапно обретшая суперспособности.

Ей представились кадры динамичных боевых сцен, где она ловко расправляется с врагами, и моменты глубоких эмоциональных переживаний, отражающие внутреннюю драму её персонажа. На мгновение ей даже показалось, что она сама становится этой загадочной и притягательной Кариной Климовой, а Алёна Романенко осталась где-то в душном коридоре юрфака, невидимая и незаметная. Ткань приятно скользнула по её коже, идеально подчеркнув все изгибы её стройной фигуры.

Алёна подошла к большому зеркалу, висевшему на стене гримёрки, и внимательно, с вызовом посмотрела на своё отражение. Платье сидело на ней просто безупречно, словно было сшито специально для неё, и тут же стёрло её вчерашний образ студентки.

— Алёнчик, ты… Ты невероятна, ты богиня… — игриво, но искренне произнесла подошедшая ассистентка Нина Шевелёва, с восхищением разглядывая Алёну. — Такой и должна быть Карина в фильме. Воплощение опасности и секса.

— Так… Паричок… Во, — Алёна ловким движением надела на голову короткий чёрный парик с дерзкой асимметричной стрижкой и несколько раз провела по нему рукой, разглаживая непослушные пряди. — Готовченко! Теперь я действительно чувствую себя Кариной Климовой. И плевать мне на всех ханжей мира, особенно на усатых и лысых.

Эта картина сменилась другой.

После психоза на съёмочной площадке из-за визита «аккредитаторов» с допросом Максима и остальных членов съёмочной группы в её выходной, а также из-за отсутствия в тот день Кристины Папиной, игравшей Ольгу, с которой должна была сниматься драка два на два против Сергея, парня Карины, и Виктора, её бывшего начальника, Алёна вошла в гримёрную и сорвала с плечиков костюм Карины.

Вернувшись к Максиму, она спросила:

— Макс, а можно... я оставлю платье и парик себе? Мне нужен этот образ. Я чувствую с ним эмоциональную близость.

— Конечно, Алён, без проблем. Карина в фильме всё равно чуть ли не трижды преображается. Считай это боевым трофеем.

— Спасибо, Макс. Ты лучший, — слабо улыбнулась Алёна, чувствуя благодарность за понимание. — Передайте Кристине, что мне без неё тяжело работать. И извините меня за этот треш.

Затем всплыли слова Максима, которые он говорил ей перед съёмками первых сцен фильма: «Не надо ИГРАТЬ супергероиню. Надо БЫТЬ супергероиней». Она чётко помнила, как одевалась под композицию Игоря «Walk of Lady in Red» перед выходом в клуб, под которую затем начала дефиле перед танцем, а потом в другой день танцевала стриптиз.

Далее Алёна собрала всё, что Полина дарила ей, вплоть до ножа-бабочки, который той в своё время подарил бывший парень.

Среди прочих вещей, что она собирала, были: маленькая статуэтка Лилит, подаренная Полиной якобы для «укрепления духа»; несколько книг по оккультизму, которые Полина настойчиво рекомендовала к прочтению; диск с фильмом Шадрина, который Полина заставляла её смотреть, чтобы «понять истинное искусство»; и даже старая шкатулка с несколькими потрёпанными фотографиями, где они с Полиной запечатлены вместе в разные периоды их жизни — от раннего детства до недавних студенческих лет.

Каждый предмет, попадавший ей в руки, вызывал в Алёне странную смесь отвращения и облегчения. Она чувствовала, как с каждым сложенным в коробку предметом она избавляется от части прошлого, которое давило на неё непосильной ношей.

— Думаешь, это поможет? — спросил Толян, когда Алёна закончила собирать коробку. В его голосе слышалось сомнение, но взгляд был полон сочувствия.

— Я не знаю, Толь, — ответила Алёна, вытирая невидимую пыль с крышки коробки. — Но хуже точно не будет. Мне просто нужно… очиститься от всего этого.

Игорь подошёл к ней и взял коробку.

— Едем, — сказал он. В его глазах читалась поддержка и уверенность.

* * *

Берег Мойки встретил друзей прохладным ветром и шумом города, который здесь, у воды, казался приглушённым и далёким. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в оттенки оранжевого и пурпурного, отражаясь в спокойных водах реки. Было безлюдно, лишь редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на небольшую группу, остановившуюся у самого края воды.

Игорь поставил коробку на землю. Алёна подошла к ней, медленно опустилась на колени и открыла крышку. Она достала красное платье Карины Климовой, ощутила его мягкую ткань в руках, затем, с глубоким вздохом, бросила его в реку. Платье медленно погрузилось в воду, расплываясь тёмным пятном, затем исчезло под поверхностью. За ним последовал парик, который, казалось, на мгновение зацепился за водную гладь, прежде чем тоже раствориться в глубине.

Следом Алёна взяла статуэтку Лилит. Её пальцы, казалось, обжигало прикосновение к этому символу чужой воли. Она с силой швырнула её в воду, и статуэтка, ударившись о поверхность, мгновенно скрылась под волнами, словно никогда и не существовала. За ней полетели книги по оккультизму, диск с фильмом Шадрина, нож-бабочка. Каждый предмет, брошенный в воду, сопровождался глубоким выдохом Алёны, словно она выдыхала вместе с ними весь груз прошлого. Наконец, в её руках осталась лишь старая шкатулка с фотографиями. Она на мгновение замешкалась. Это были их с Полиной общие воспоминания, часть её жизни, хоть и омрачённая.

Алёна и Полина, ещё до того, как Полина уехала в Москву, сидели на ковре, перебирая старые снимки. На одном из них они обнимались и смеялись. Лицо Полины на фотографии было озарено такой искренней, неподдельной улыбкой, какую Алёна не видела на ней уже долгие годы. Полина тогда сказала, глядя на снимок:

— Алёнка, мы всегда будем вместе. Обещаю.

И Алёна верила. Она верила, что их связь нерушима, верила, что старшая сестра — это её защита и опора в этом мире. Больше всего на свете Алёна боялась её потерять, ведь Полина всегда была для неё идеалом, примером, которому она хотела следовать. Она всегда хотела походить на Полину, ведь в её глазах Полина была безупречной. И сейчас, держа в руках эту старую фотографию, Алёна чувствовала, как её сердце сжимается от боли и горечи.

Алёна провела пальцем по выцветшим снимкам, на которых они с Полиной были ещё детьми, счастливыми и беззаботными. В её глазах мелькнула боль, но затем она сжала губы и, не без колебаний, но с твёрдостью, отпустила шкатулку в воду. Она медленно поплыла по течению, отдаляясь от берега, унося с собой последние осколки их общей, но теперь уже разрушенной истории.

Алёна сидела на парапете моста, глядя на то место, где исчезли вещи. На её лице больше не было напряжения, только лёгкое умиротворение и странная, непривычная лёгкость. Она подняла взгляд на Игоря и Толяна, которые молча стояли рядом, поддерживая её своим присутствием.

— Мне… мне так легко, — прошептала она, и её голос был чистым и звонким, как вода Мойки.

Игорь присел рядом с ней и обнял её.

— Я знаю, Алёныч. Это было нужно. Ты свободна.

В воздухе витал запах свежести, смешанный с ароматом приближающейся ночи. На небе стали появляться первые звёзды, предвещая спокойствие и новые возможности. Алёна глубоко вдохнула этот вечерний воздух, чувствуя, как в ней пробуждается что-то новое, неизведанное.

Возвращение в клуб «Неон» было для Алёны шагом в новую жизнь. Ещё недавно это место ассоциировалось у неё с болью, унижением и предательством, с попытками Полины разрушить её карьеру и мечты. Теперь же, когда она шагнула за порог, её охватило совершенно иное чувство — чувство предвкушения и возрождения.

Вечернее освещение клуба, словно пульсирующее сердце, наполнило пространство мягким неоновым светом. Здесь витал знакомый аромат фруктовых коктейлей и лёгкий шлейф элитного парфюма. Звуки ритмичной, обволакивающей музыки, которая раньше вызывала дрожь, теперь дарили ощущение спокойствия и силы. Она сделала глубокий вдох, ощущая, как каждый уголок её лёгких наполняется этой знакомой атмосферой.

Проходя мимо стойки, Алёна поймала на себе взгляд Любы Мишиной. Администраторша подошла к Алёне и обняла её.

— Алёна! Как я рада тебя видеть! Мы так волновались! — голос Любы дрожал от искренней радости, и в её глазах стояли слёзы. Она отстранилась и внимательно оглядела Алёну, словно ища подтверждение того, что та действительно в порядке. — Ты… ты выглядишь… по-другому. Лучше.

Алёна слабо улыбнулась.

— Я сама не ожидала, что так быстро вернусь. Но… мне нужно это. Мне нужно вернуться к нормальной жизни.

— Конечно, нужно! — Люба взяла её за руку. — Все ребята тебя ждут. Настя, Вика, Влад и Лиза чуть с ума не сошли. Скучали.

Настя сидела в комнате для переодевания персонала, нервно крутя в руках телефон. Она листала свой Instagram, где лента была заполнена фотографиями счастливых пар. В её голове мелькали воспоминания о её бывших, о том, как они предавали её. Она испытывала страх, что Алёна пойдёт по тому же пути. В этот момент Лиза подошла к ней и положила руку на плечо.

— Не волнуйся так, Насть. С Алёной всё будет хорошо. Она сильная, она выдержит, — сказала Лиза, хотя сама была на грани паники.

— Но что, если… Что, если эта стерва Полина… — Настя не договорила, но Лиза поняла её без слов. Они обе помнили, как Полина всегда смотрела на Алёну, с какой надменностью и презрением.

— Она не справится с Игорем. Он за неё горой, — тихо сказала Лиза. В её словах было больше надежды, чем уверенности.

— Слушайте, а вы не думали, что Полина — не такая уж и стерва? — вклинилась в разговор Вика. — Она просто очень несчастная.

— Да что ты такое говоришь?! — возмутилась Настя. — Она же изводила нашу Алёну!

— Она изводила Алёну, потому что завидовала её свободе, — тихо произнесла Вика. — Полина всегда была в плену своих правил, амбиций. А Алёна… она всегда была такой настоящей. Ей не нужны были все эти маски.

Алёна прошла в комнату для переодевания и вышла оттуда в официантском наряде. Игорь и Толян, сидевшие за столиком возле этой комнаты, с удовольствием за ней наблюдали.

— Ну вот, узнаю старого Алёныча, — улыбнулся Игорь, изучая «обновлённую» Алёну взглядом. — Это тебе не танцевать стриптиз на сцене. Ты бы не смогла совмещать. Кстати, об этом. Я на это сполна насмотрелся с кайфом в Инсте у Ани Тимофеевой, юрисконсульта. Она, по-моему, Максу Рыбникову помогала, когда те «аккредитаторы» давили на него и хотели запретить «Девушку-судьбу» из-за Алёны. Она теперь с Рыбальченко работает. Я Веронику, кстати, знаю лично, мы общались, когда я сюда приезжал впервые. Она... хорошая. И юрист офигенный, и блогер.

— А что ты думаешь о ней сейчас? — поинтересовался Толян, отпивая глоток сока. — После того, как она Полину уволила.

Игорь задумчиво пожал плечами.

— Вероника всегда была человеком прямым и не терпящим лицемерия. Полина же… Она запуталась в своих интригах. Вероника просто не могла терпеть такого в своей команде. Она ценит честность и профессионализм. И, по правде говоря, Аня Тимофеева — действительно талантливый юрист, хоть и со своими… особенностями. Если Вероника взяла её на место Полины, значит, видит в ней потенциал. И не стоит забывать, что Вероника — не только ум, но и сильная личность. Она не будет мириться с тем, что кто-то пытается разрушить то, что ей дорого, будь то её фирма или жизнь в целом.

Толян хмыкнул.

— Значит, Полину выгнали за дело. Сама нарвалась.

— Именно, — кивнул Игорь. — Каждый получает по заслугам. И Аня… она, похоже, идеальная замена для Полины, потому что в сфере процессуального права у неё знаний больше. Знаешь, Алёныч, мне кажется, это даже хорошо. Полина всегда пыталась всех подстроить под себя, а сейчас она столкнулась с реальностью, где не она диктует правила.

Внезапно дверь клуба распахнулась, и на пороге появилась Полина. Её вид был далёк от привычной элегантности: волосы растрёпаны, макияж потёк, а глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь были полны паники и отчаяния. Она огляделась по сторонам, словно загнанный зверь, ища спасения, пока её взгляд не упал на Алёну.

В этот момент, словно по команде, музыка в клубе стихла. Все взгляды обратились на Полину, её появление было настолько неожиданным и разительным, что даже самые шумные посетители замолчали. Воздух наполнился напряжением, предвещая неизбежный конфликт.

Полина вошла в клуб, и её мир сузился до одной точки — Алёны. Она видела её, стоящую рядом с Игорем, и на мгновение почувствовала укол ревности, а затем… страха. Страха, что Игорь будет защищать Алёну, что он снова отвернётся от неё. Она вспомнила их разговор по телефону, его слова, полные отвращения, его угрозы. Но она должна была попробовать.

Она должна была вернуть хоть что-то из того, что потеряла. Ведь Алёна была единственным, что у неё осталось.

Она вспомнила, как когда-то, в детстве, они с Алёной играли во дворе. Полина всегда была лидером, придумывала правила, а Алёна всегда шла за ней, доверчиво и безропотно. Полина любила эту власть. И сейчас, стоя здесь, она отчаянно хотела вернуть её. Вернуть контроль над своей жизнью и над жизнью сестры.

— Алёна… — прохрипела Полина, делая шаг вперёд. Её голос был едва слышен, но в нём сквозила мольба. — Мне нужно… мне нужно с тобой поговорить.

Алёна замерла. Её лицо, которое только что светилось спокойствием, снова стало напряжённым. На мгновение в её глазах мелькнула тень старой боли, но затем она быстро сменилась решимостью.

Игорь встал из-за столика и медленно направился к Полине. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел холодный огонь.

— Ты кто? — спросил он. Голос Игоря был низким и резким, словно удар кнута, заставляя Полину вздрогнуть. Он встал между ней и Алёной, всем своим видом показывая, что не допустит её к сестре. В его позе читалась скрытая угроза, а взгляд, полный презрения, не оставлял никаких сомнений в его намерениях.

Полина попятилась. Она узнала Игоря, и воспоминания о прошлой ночи, о его ярости и унижении, которое он ей причинил, волной нахлынули на неё. Она почувствовала, как по её щекам разливается жар стыда и страха.

— Игорь… — прошептала она, пытаясь найти хоть какую-то опору в некогда дружелюбном лице Радаева. — Это я, Полина…

— Я не знаю никакой Полины. Девушка, вы, видимо, ошиблись.

Игорь не сводил с неё глаз. Его ледяной тон и равнодушный взгляд были хуже любых обвинений. Он медленно шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними, и Полина почувствовала, как её сердце замерло от страха.

— Послушайте, я... — Полина попыталась найти слова, чтобы объяснить своё присутствие, но голос дрожал, а в голове царил хаос. Она чувствовала себя загнанным в угол животным.

— Я не хочу ничего слушать, — отрезал Игорь. Его голос был тих, но каждое слово прозвучало, как приговор. — У тебя здесь нет дела. Алёне ты больше не сестра. Нашим друзьям ты не нужна. И мне ты не друг. Убирайся отсюда. Немедленно. Артём! — позвал он охранника. — Убери отсюда это существо.

Полина умоляюще посмотрела на Алёну, пытаясь найти в её глазах хоть искру жалости, но Алёна лишь отвернулась, её взгляд был холоден и отстранён. В этот момент к Полине подошёл Артём Чернов. Его лицо было непроницаемо, движения профессиональны и решительны. Он взял Полину за локоть, не сильно, но достаточно крепко, чтобы не оставить ей шанса на сопротивление.

Полина чувствовала, как хватка Артёма сжимается на её руке. Она видела, как Алёна отвернулась, и это было хуже любого удара. В её голове пронеслись тысячи воспоминаний: как они играли в детстве, как делились секретами, как Полина всегда считала себя старшей и более умной. Она всегда видела Алёну как свою тень, как продолжение себя, но никогда как равную. И теперь эта «тень» отвернулась от неё.

В её сознании всплыл образ отца, его слова «ты мне больше не дочь». Всё, что она строила, вся её жизнь, все её отношения, рухнули в одночасье. Всё из-за её гордыни и желания контролировать чужую жизнь. Она посмотрела на Алёну, на её спокойное, сильное лицо, и вдруг поняла, что Алёна больше не её тень. Она стала отдельным, полноценным человеком. И эта мысль, эта окончательная потеря контроля, причинила ей самую сильную боль.

— Пройдёмте, девушка, — произнёс Артём низким, спокойным голосом, но в его интонации не было места для споров.

— Нет! Вы не имеете права! Я… я сестра Алёны! — отчаянно закричала Полина, пытаясь вырваться, но хватка Артёма была стальной. Она повернулась к Алёне, её голос перешёл в сдавленный хрип. — Алёна, ну скажи им! Скажи, что я твоя сестра!

Алёна медленно подняла голову. Её глаза встретились с глазами Полины, и в них не было ни гнева, ни обиды, лишь глухая, всепоглощающая усталость.

— У меня нет сестры, — твёрдо произнесла Алёна, голос которой прозвучал тихо, но чётко в наступившей тишине клуба. — И не было. И не должно быть.

Эти слова были последним ударом для Полины. Она почувствовала, как её силы иссякают, а сопротивление стало бессмысленным. Слёзы навернулись на глаза, размывая контуры лиц вокруг. Артём повёл её к выходу, и Полина шла, словно марионетка, чьи нити оборвались.

Она слышала, как за её спиной начинает снова звучать музыка, как оживают голоса посетителей, но всё это казалось далёким и нереальным. Дверь клуба захлопнулась за ней, отрезая её от мира, который она так отчаянно пыталась контролировать.

Полина оказалась на улице, под холодным дождём. Она стояла посреди тротуара, её волосы слиплись от влаги, а потёкший макияж разводами стекал по щекам. Мимо проносились машины, обдавая её брызгами из луж, но она ничего не чувствовала, кроме опустошения. Её мир рухнул окончательно и бесповоротно. Она была одна, абсолютно одна, без работы, без семьи, без надежды.

В этот момент её взгляд упал на своё отражение в витрине ближайшего магазина. Она увидела не прежнюю, уверенную в себе Полину Романенко, успешного юриста и манипулятора. Вместо этого на неё смотрела сломленная, жалкая женщина, чьё лицо было искажено отчаянием. Впервые за долгое время Полина увидела себя такой, какой её видели другие. И это зрелище было невыносимо.

Она опустилась на мокрый асфальт, обхватив колени руками, и зарыдала. Это были не слёзы обиды или злости, а слёзы боли и осознания. Осознания того, что она потеряла всё из-за собственной гордыни, зависти и желания контролировать чужие жизни. Дождь смывал с её лица остатки макияжа, но не мог смыть горечи и отчаяния, которые теперь полностью поглотили её.

Она сидела на холодном асфальте, чувствуя, как каждая капля дождя на её коже обжигала её, как маленькая, но болезненная правда о её жизни, которую она так упорно игнорировала. Впервые Полина почувствовала, что наказание, которое она получила, было заслуженным. И это было самое страшное.

А в клубе «Неон» жизнь возвращалась в привычное русло. Музыка снова набрала обороты, смех и голоса посетителей наполнили пространство. Алёна чувствовала лёгкость и освобождение. Она окинула взглядом Игоря и Толяна, затем Любу, и в её глазах зажглись огоньки новой, ещё не до конца осознанной надежды.

— Ну что, Алёныч, — сказал Игорь, протягивая ей бокал шампанского. — За новую жизнь. За свободу.

Алёна взяла бокал, и её рука чуть дрогнула. Она подняла его, глядя на пузырьки, поднимающиеся к поверхности.

— За новую жизнь, — повторила она, и в её голосе звучала не только решимость, но и предвкушение. — За свободу. И за то, что я наконец-то дома.

Она отпила глоток, ощущая приятное покалывание на языке. Впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Алёна проснулась под мягкий свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь шторы. Непривычная лёгкость в теле и голове удивляла её. Последние несколько месяцев её жизнь была похожа на бесконечный кошмар, где каждый день приносил новые испытания и разочарования. Но сегодня… сегодня она чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей и свободной. Она глубоко вдохнула, вдыхая смешанный аромат свежего воздуха, кофе и чего-то очень родного, что она уже не могла определить. Это был запах дома.

Она потянулась, сладко зевнула и тут же ощутила, как рядом с ней кто-то нежно обнимает её за талию. Открыв глаза, Алёна увидела спящего Игоря. Его лицо было спокойным и умиротворённым, а ресницы слегка подрагивали во сне. Тепло его тела согревало её, даря чувство защищённости и покоя.

«Как же хорошо, что он рядом, — подумала Алёна, прижимаясь к нему ближе. — Без него я бы не справилась. Он всегда верил в меня, даже когда я сама сомневалась».

— Что, Алёныч? — с улыбкой спросил постепенно начинающий просыпаться Игорь, который другой рукой обнимал подушку. — По-моему, кто-то слишком задумался. Но всё, что произошло за последних пару дней... Я не знаю, с чем сравнить... Мне, кстати, Рыбальченко прислала кое-что по Шадрину, который сейчас в тюрячке. Давай покажу. Когда я ей предложил сыграть лесби-сцену с Аней Тимофеевой, которая говорила Полине в своё время, что любит её, потому что хотела с ней дружить, Вероника прямо загорелась! И потом Ане это расписала в самых ярких красках, и та включилась в игру. И, я тебе скажу, Алёныч, Олеговна просто горячая штучка. Эта маечка под блузкой... ну просто нечто. Так вот...

Игорь приподнялся, достал телефон с прикроватной тумбочки и открыл переписку с Вероникой Рыбальченко.

— Ты же помнишь, Алёныч, как Полина всегда пыталась тебя контролировать? Как она считала себя выше всех, умнее всех? — начал Игорь, прокручивая чат. — И как она презирала всё, что не вписывалось в её узкие рамки «приличия»?

Алёна кивнула, вспоминая бесконечные нотации Полины, её осуждающие взгляды.

— Помню, — тихо сказала она. — Она всегда пыталась сделать меня такой, какой хотела видеть сама.

— Вот именно! — Игорь хмыкнул. — А Вероника… Она совершенно другая. Она ценит силу, интеллект, но при этом она свободна от предрассудков. Когда я впервые с ней познакомился, ещё до всех этих событий, я сразу понял, что она не из тех, кто будет мириться с лицемерием. Она видела Полину насквозь. И Аня Тимофеева…

Игорь на мгновение задумался.

— Аня тоже не проста. Она, конечно, немного одержима, но в ней есть своя правда. Она действительно любила Полину, хоть и по-своему, и эта любовь была искренней. А Полина её просто оттолкнула, унизила.

В кабинете Вероники Рыбальченко царил полумрак. На столе стояли два бокала с вином, а в воздухе витал аромат дорогих сигарет. Вероника, с распущенными по плечам тёмными волосами, откинулась на спинку кресла, наблюдая за Аней Тимофеевой, которая нервно расхаживала по кабинету. Свет настольной лампы освещал только её лицо, и в глазах Ани Вероника видела отражение всех обид и надежд, которые та копила годами.

— Ты уверена, Никусь? — голос Ани был низким и бархатистым. — Это будет не просто игра. Полина должна поверить. Она должна почувствовать, что её мир рушится.

Аня остановилась у окна, глядя на огни ночного города. В её глазах горел странный, почти безумный огонь.

— Абсолютно, Анечка, — ответила Вероника дрожащим от предвкушения голосом. — Я ждала этого момента слишком долго. Она унижала тебя, смеялась над твоими чувствами. Она должна получить по заслугам.

Вероника медленно поднялась, подошла к Ане и положила руку ей на плечо. Её пальцы нежно скользнули по ключице, заставляя Аню вздрогнуть.

— Хорошо, — прошептала Аня, наклоняясь к уху Вероники. — Тогда давай сделаем это незабываемым. Для неё. И для нас.

Она слегка прикусила мочку уха Вероники, и та судорожно выдохнула. Рыбальченко слегка отстранилась, её губы растянулись в хищной улыбке.

— Завтра, когда Полина придёт, ты должна быть… неотразимой. И убедительной. Покажи ей, что такое настоящая страсть. И что она потеряла.

Аня кивнула. Её сердце бешено колотилось. Она чувствовала, как по её венам разливается жар, смешивая жажду мести с чем-то новым, неизведанным. Вероника провела пальцем по её щеке, затем опустилась ниже, к шее, и Аня закрыла глаза, отдаваясь этому странному, манящему ощущению.

— Так вот, когда я поговорил с Вероникой, — продолжил Игорь, — я предложил ей идею. Сказал, что Полина заслуживает урока. Что ей нужно показать, что мир не крутится вокруг её правил. И что есть вещи, которые она никогда не поймёт, потому что её сознание слишком зашорено. Вероника сразу ухватилась за эту идею. Она сказала: «Игорь, это гениально! Полина всегда считала себя такой утончённой и правильной. Пусть увидит, что такое настоящая страсть и свобода».

Игорь улыбнулся, вспоминая разговор.

— Она даже уточнила, что Аня идеально подходит для этой роли. «Аня — это огонь, — сказала Вероника. — Она не боится быть собой, не боится осуждения. И её давняя влюблённость в Полину только добавит пикантности. Полина будет в шоке».

— И она была в шоке, — усмехнулась Маша. — Я видела её лицо, когда она выбегала из клуба. Оно было бесценно.

— Так вот, Вероника и Аня… они сыграли это блестяще, — Игорь покачал головой, восхищаясь. — Вероника — юрист от Бога, но и актриса из неё вышла отличная. А Аня… она просто жила этой ролью. Она ведь действительно испытывала к Полине сильные чувства, хоть и безответные. И этот спектакль был для неё своего рода искуплением, реваншем.

Алёна слушала, и в её памяти всплывали обрывки разговора с Полиной в кабинете, её крики, её отвращение.

«Она действительно была в ужасе, — подумала Алёна. — Она не могла поверить, что её строгая начальница и её бывшая подруга… Это было слишком для её мира. Она всегда пыталась навязать всем свои представления о «правильности», а тут… такой удар».

— И знаешь, Алёныч, — сказал Игорь, наконец долистав до нужного сообщения. — Вероника не просто так это сделала. Она хотела не только проучить Полину, но и показать ей, что есть другие пути, другие возможности. Она сама очень сильная женщина, и она видит потенциал в Ане. Она верит в людей, которые не боятся быть собой.

Игорь протянул телефон Алёне. К сообщению Вероники был прикреплён архив с названием «Дмитрий Шадрин (НН-СПб)», а также файл «Полина Романенко Характеристика», открываемый в Word.

— Так, смотрим… Шадрин Дмитрий Васильевич, кинорежиссёр, дата рождения: шестое октября тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Как мы уже говорили, он повёрнут на эстетике тела, восточной тематике, а также, как успели выяснить, оккультных штуках. Но слава Убийце Вампиров, оккультную дурь мы из него выбили. Ага… Обвинялся в домашнем насилии, попытках изнасиловать Сашу, собственную дочь. Его жена, Ирина Анатольевна, часто пресекала его поползновения и активно его осуждала. Она не понимала любви мужа к оккультизму и прочему. Его дело вели не только в НиНо, но и здесь, в Питере, активно ведут. Есть в НиНо один юрист финансового права, который просто до копейки раскопал все финансовые действия Шадрина. Дмитрий Аристархович Жалин его зовут. Вероника мне говорила, что в питерское дело Шадрина, как и в нижегородское, включена эта информация. И многое другое, полученное ещё от ряда других юристов, имевших с ним дело.

Игорь перелистнул архив, открывая папку с показаниями очевидцев.

— Так, вот что говорят о нём люди, которые с ним работали или были знакомы. Аполлон Высоких, актёр, с которым Шадрин работал над одним из своих первых фильмов, рассказывал, что Дмитрий Васильевич всегда был слишком… навязчивым в своём видении. Он стремился к абсолютному контролю над актёрами, доводя их до изнеможения, пытаясь вытащить из них «истинную эмоцию», как он это называл. Аполлон вспоминал, как Шадрин мог часами повторять одну и ту же сцену, если ему казалось, что актёр «недостаточно страдает». Худшая, сука, пародия на систему Станиславского!

Игорь запустил аудиофайл, и из динамика телефона раздался глубокий голос Аполлона Высоких:

— Ну, что я могу сказать о Дмитрии Васильевиче? Безусловно, амбициозный режиссёр. Но какой же он… одержимый. Я вот, например, учился у Сергея Васильевича Романова в Новосибирском театральном институте. Романов всегда говорил: актёр — это сосуд, в который режиссёр может что-то влить. Но сосуд должен быть живым, дышащим, со своим собственным внутренним миром. А Шадрин? Он хотел, чтобы ты был просто пустым сосудом, чтобы он мог заполнить тебя своим бредом.

Помню, как-то снимали сцену, где мой герой должен был испытывать отчаяние. Я играл, как мне казалось, на пределе. А Дмитрий Васильевич ходил вокруг меня, как коршун, повторяя: «Не то, Аполлон! Не то! Где боль? Я не вижу боли!». Я уже вспотел, орал, рвал волосы на голове, а он всё равно недоволен. Потом он подходит ко мне, хватает за плечи, трясёт и кричит: «Представь, что ты потерял всё, что тебе дорого! Что тебя предали самые близкие люди! Вот! Вот эта боль мне нужна!» Я ему говорю: «Дмитрий Васильевич, я же не могу каждый раз переживать реальную трагедию! У Романова мы учились, как использовать технику, как вызывать эмоции, не доводя себя до нервного срыва!» А он мне в ответ: «Да твой Романов — это устаревший хлам! Искусство требует жертв! Настоящее искусство — это кровь и пот, это живая боль!». Ну, и так далее. У него был свой, особенный подход, который мне, если честно, не очень нравился, ведь он просто подавлял актёра, а не раскрывал его. Романов же всегда настаивал на том, чтобы мы находили вдохновение в себе, а не пытались копировать чужие страдания. Шадрин же… Он был как вампир, высасывающий из тебя все соки. И когда я наконец-то закончил с ним работать, я чувствовал себя опустошённым, выжатым. Но, признаюсь, опыт был незабываемый. В каком-то смысле. До сих пор вспоминаю его слова: «Страдай, Аполлон! Страдай красиво!». И я страдал. И, наверное, страдал красиво, раз он был так доволен.

Игорь нажал на паузу, и комната наполнилась тишиной. Он опустил телефон, и его взгляд стал задумчивым. Алёна заметила, как на его лице появилась тень.

— Что-то случилось, Игорь? — осторожно спросила она.

Он посмотрел на неё, затем глубоко вздохнул.

— Просто… это всё напомнило мне один разговор. С Сашей Шадриной. Это было ещё в НГПУ, когда мы только познакомились. Она тогда была очень замкнутой, почти ни с кем не общалась. Я как-то после занятий с ней гулял и разговаривал, хотел узнать, почему она такая… отстранённая.

Две пары ног мерно шагали по осеннему парку Новосибирска. Листья под ногами шуршали, создавая свою мелодию. Игорь шёл чуть впереди, Саша — немного позади. Воздух был прохладным, и оба они кутались в свои куртки.

— Саша, послушай, — сказал Игорь, обернувшись. — Я не пытаюсь лезть в твою жизнь, но… ты выглядишь такой… грустной. Если тебе тяжело, ты можешь поговорить. Я готов выслушать.

Саша остановилась. Её глаза под очками смотрели на Игоря с необычной для неё прямотой. В них была какая-то старая боль, которую она, казалось, пыталась спрятать.

— А что ты хочешь услышать, Игорь? — её голос был тихим, почти неразборчивым. — Что у меня всё хорошо? Что мой отец — замечательный человек?

Игорь подошёл к ней ближе.

— Только правду, Саша.

Она опустила глаза.

— Он… он не такой, каким кажется. Он… он всегда был одержим своими идеями. Своим «искусством». А мы с мамой… мы были просто инструментом для него. Особенно я.

Саша тяжело вздохнула, и Игорь почувствовал, как её плечи дрожат.

— Когда я была маленькой, он… он пытался меня «развивать». «Раскрывать потенциал». Это было так… жутко. Он мог часами заставлять меня повторять одни и те же движения, одну и ту же фразу. Он говорил, что это для моего блага, чтобы я стала «настоящей музой». А потом… потом он стал прикасаться. Не так, как отец должен прикасаться к дочери. Он говорил, что это «очищение». «Освобождение». Мама… она всегда пыталась его остановить. Она кричала, защищала меня. Но он… он был слишком сильным. Он говорил, что она ничего не понимает в «искусстве».

Игорь почувствовал, как его кулаки сжимаются. Ярость медленно поднималась изнутри, но он сдержался, понимая, что Саше сейчас нужна поддержка, а не его гнев.

— И ты… ты никому не говорила?

— Кому? — горько усмехнулась Саша. — Все считали его гением. Великим режиссёром. Кто бы мне поверил? Мама пыталась бороться. Но это было бесполезно. Он слишком хорошо умел манипулировать.

— Я верю тебе, Саш, — твёрдо сказал Игорь, положив руку ей на плечо. — И ты не должна через это проходить одна. Я с тобой.

Саша подняла на него глаза. В них мелькнула искра надежды.

— Правда?

— Правда. Если надо будет, я тебя защищу. Мы же друзья, Сань. Навсегда.

В этот момент Саша почувствовала, что её хрупкий мир наконец обрёл надёжную опору. Она медленно, почти неуверенно, притянула Игоря к себе и крепко обняла его. Он прижал её к себе, чувствуя, как она вся дрожит.

— Просто… мне так страшно, Игорь. И мне так стыдно… — прошептала она ему на ухо. Её слова были едва слышны, но они пронзили Игоря до глубины души.

— Не бойся и не стыдись, — тихо ответил Игорь, гладя её по волосам. — Ты не виновата. Ни в чём не виновата. Мы вместе.

Игорь отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел ей прямо в глаза.

— Запомни, Сань, твоя сила в тебе, а не в том, что ты для кого-то делаешь. Знай, что я всегда с тобой. Чуть что, сразу беги ко мне. Я тебе помогу, подружка.

Она кивнула. Игорь почувствовал, что она поверила ему. И в этот момент он сам поверил в себя, осознав, что его сила — в помощи другим, в поддержке.

— Вот так я и узнал, что Шадрин — не просто «необычный» режиссёр, — сказал Игорь, отстраняясь от воспоминаний. — Он настоящий монстр. И этот разговор… он сильно повлиял на меня. Я понял, что нельзя просто отмахиваться от того, что происходит за закрытыми дверями.

— А что же нижегородские юристы? — спросила Алёна, возвращая Игорю телефон. — Что они говорят о нём?

Игорь снова взял телефон и открыл другой файл.

— Вот показания Дмитрия Аристарховича Жалина, юриста по финансовому праву. Он занимался его финансовыми махинациями. Он говорит: «Шадрин был изощрённым мошенником. Он умел создавать видимость законности, используя запутанные схемы и подставных лиц. Он обманывал инвесторов, присваивал государственные гранты, отмывал деньги. Его «проекты» были лишь прикрытием для его преступной деятельности. Он был гением в том, как выкачивать деньги из наивных людей, которые верили в его несуществующую гениальность». Ещё один, Никон Иванович Свитко, специалист по уголовно-процессуальному праву.

Игорь пролистал ниже и продолжил читать:

— «Работал с его делом. Шадрин — типичный нарцисс. У него отсутствует эмпатия, он считает себя выше закона, выше морали. Он убеждён в своей безнаказанности и в том, что его «гениальность» даёт ему право на всё. Он не раскаивается в своих преступлениях, а лишь сожалеет о том, что его поймали. Он попытался манипулировать следствием, угрожать свидетелям, использовать свои связи. Но ему это не помогло». Далее Раиса Алексеевна Львовская, юрист по земельному праву.

Игорь прокрутил до последнего показания.

— «Он пытался незаконно завладеть землёй, которая принадлежала одному из его бывших продюсеров. Он использовал фальшивые документы, запугивал людей, даже пытался подкупить чиновников. Он был готов пойти на всё, чтобы получить желаемое. Для него не существовало никаких преград, когда речь шла о его амбициях».

Игорь закрыл файл и архив.

— Вот такой вот «гений» Шадрин. Вероника собрала все эти данные, чтобы у Полины не осталось никаких сомнений в том, с каким человеком она связалась. Она хотела, чтобы Полина осознала, какую чудовищную ошибку она совершила, пытаясь манипулировать тобой и настраивать тебя на его сторону.

Алёна молчала, переваривая услышанное. Образ Шадрина, который ещё недавно казался ей таким загадочным и притягательным, теперь окончательно рассыпался, обнажив свою истинную, отвратительную сущность. Она почувствовала новый прилив облегчения. Все кусочки головоломки вставали на свои места.

— Теперь понятно, почему Полина так боялась его, — наконец произнесла Алёна. — И почему она так хотела, чтобы я была его частью. Она видела в нём что-то своё, что-то, что отражало её собственные тёмные стороны.

— Возможно, — кивнул Игорь. — Но теперь это всё в прошлом. И твоя новая жизнь только начинается.

Он нежно поцеловал Алёну в висок. Алёна улыбнулась, прижимаясь к Игорю крепче. Солнце уже полностью залило комнату светом, и новый день обещал быть полным новых возможностей.

Утро вливалось в большую кухню тёплым, медовым светом, который играл на медном чайнике и подчёркивал уютный беспорядок — крошки от вчерашнего печенья, открытая пачка чая, разбросанные по столу скрепки.

Во время завтрака Алёна то и дело посматривала на улыбающихся Игоря и Толяна. Она не просто смотрела, а впитывала эту картину, как губка. На душе было тепло и спокойно, но это спокойствие было не пассивным, а заслуженным, как тишина после долгого шторма. Она чувствовала себя частью чего-то настоящего, ценного, крепко спаянного общими шрамами и победами. Это было похоже на долгожданную передышку после удушающего марафона, когда наконец-то можно перевести дух и понять, что ты не один, что за спиной — надёжный тыл.

— Игорь, — спросила она, отломив кусочек сырного тоста, — а что там по характеристике Полины? С той, что от Ники?

Вопрос повис в воздухе, слегка нарушая идиллию, но это был необходимый, прагматичный шаг. Чтобы двигаться дальше, нужно было знать все очертания вражеской территории.

Игорь отставил свою огромную, вечно переполненную чашку с крепким кофе, вытер губы салфеткой с какой-то ироничной надписью и взял телефон. Он открыл файл с названием «Полина Романенко_Характеристика_Рыбальченко». Лицо его стало сосредоточенным, деловым.

— Ну, вот что про неё пишет Вероника Рыбальченко... Точнее, это обобщенная характеристика, составленная ею на основе многочисленных отзывов коллег, преподавателей и даже клиентов. И это, Алёныч, не очень весёлое чтение. Но тебе нужно это знать. Чтобы понимать, с кем мы имеем дело в её профессиональном поле.

Он начал читать вслух, чётко, почти как диктор, но в интонации проскальзывала тонкая, едкая нить отвращения:

— Романенко Полина Дмитриевна, дата рождения: двадцать седьмое марта тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Родилась в семье Дмитрия Ивановича Романенко, преподавателя географии, и Веры Васильевны Романенко-Федотовой, актрисы Александринского театра. Сестра известной актрисы Алёны Дмитриевны Романенко, которой, по слухам из круга общения семьи, завидовала с детства, потому что та получала всё самое лучшее и, по мнению Полины, незаслуженно легко.

Алёна почувствовала, как её сердце сжалось, будто в тисках. Услышать имена родителей, такие родные и одновременно давно ставшие абстрактными, в сухом, бюрократическом перечислении, в связке с именем Полины — было непривычно и вызывало острую, ноющую боль. Она машинально потянулась за своим стаканом сока, взглянула на Игоря, который продолжал читать, не поднимая глаз от экрана. Его взгляд скользил по строчкам, как скальпель.

В голове Алёны против её воли мелькнула череда обрывочных, но ярких воспоминаний, как вспышки старой киноплёнки. Вот детская комната. У Полины всегда была эта тонкая, едва заметная зависть в глазах, тень, которая скользила по её лицу, когда что-то шло не так, как хотелось ей. Это не была детская досада — это было что-то холоднее, глубже.

«Полина, почему ты не можешь быть такой же аккуратной, как Алёна? У тебя все тетрадки в кляксах!» — слышался в её голове строгий, раздражённый голос отца, для которого порядок был выше творческого беспорядка.

Или: «Алёна, молодец, отлично сыграла на утреннике! Настоящая артистка! А ты, Полина… Что же ты такая хмурая стояла в хоре? Улыбаться надо, держаться!».

Алёна всегда была более открытой, непосредственной, и ей это давалось легко. А Полина… Полина всегда старалась, всегда стремилась быть лучшей, идеальной, вызубрить всё наизусть, расставить всё по полочкам, но часто её титанические усилия оставались незамеченными или недооценёнными по сравнению с природным талантом Алёны. Это и создавало ту трещину, которая со временем превратилась в пропасть, заполненную молчаливой ненавистью.

— По данным из разных источников, включая её бывших однокурсников и коллег из фирмы «Крылья Ники», — продолжил Игорь, прокручивая текст, — Полина всегда отличалась высокими амбициями и стремлением к лидерству. Ещё со студенческих лет в СПбГУ, на юридическом факультете, она проявляла незаурядные аналитические способности и острый ум, однако часто использовала их для достижения личных целей, манипулируя окружающими и рассматривая их как инструменты или препятствия.

Игорь сделал паузу, словно давая Алёне время переварить информацию. Толян сочувственно посмотрел на Алёну, но не произнёс ни слова.

— Здесь упоминается случай на втором курсе, — его голос стал чуть твёрже, — когда Полина подставила одногруппницу, Дашу Теплову, чтобы получить лучшую оценку по гражданскому процессу. Она намеренно дала ей неверную, устаревшую информацию для подготовки к ключевому семинару, а потом, выбрав удачный момент, публично и с демонстративным сожалением выставила её некомпетентной перед строгим преподавателем. Это привело к тому, что Даша едва не была отчислена с потерей стипендии, а Полина получила высший балл и похвалу как «единственная, кто разбирается в актуальных правках».

Алёна вспомнила Дашу Теплову — скромную, круглолицую, но невероятно трудолюбивую девушку с курса Полины, которая также занималась в студенческом танцевальном кружке. Даша всегда казалась ей немного запуганной, застенчивой, держалась в тени Полины, словно тень, следующая за слишком ярким, ослепляющим солнцем.

Алёна даже как-то спросила у сестры:

— Что это твоя подруга всё время молчит?

Полина в ответ равнодушно пожала плечами:

— Она мне не подруга. Она просто рядом. И не молчит, а думает, как бы не сказать глупость.

Сейчас всё это вставало на свои места с леденящей душу ясностью.

В тот год Полина буквально горела желанием получить стипендию Потанина, которая давалась лучшим студентам. Она днями и ночами просиживала в библиотеке, её лицо стало бледным от недосыпа, в глазах горел нездоровый, лихорадочный огонь. Даша Теплова была её главной соперницей по академическому рейтингу в потоке. Она не претендовала на Потанина, но была в списке кандидатов на повышенную государственную стипендию — деньги, жизненно важные для девушки из небогатой семьи.

— У нас скоро контрольная по гражданскому процессу, — сказала как-то Полина Даше в коридоре университета, натягивая на лицо маску дружелюбной озабоченности. — Я тут столько материала нарыла, ужас! Голова кругом! Хочешь, поделюсь конспектами и свежими статьями? Мне не жалко для коллеги.

Даша, доверчивая и измотанная своей собственной подготовкой, с благодарностью согласилась. Полина подсунула ей распечатки нескольких статей, которые, как она уверяла, были «свежайшими комментариями к ГПК от ведущих практиков». На самом деле эти статьи содержали намеренно подобранную устаревшую и частично неверную информацию, которая могла только запутать и привести к фатальной ошибке.

На следующем семинаре, когда требовательная Ирина Владимировна Родионова вызвала Дашу к доске отвечать по новым поправкам, та начала уверенно, почти дословно цитировать те самые «свежайшие комментарии». Полина сидела в первом ряду, её лицо было каменной маской учтивого внимания, но уголки губ подрагивали от сдерживаемой, самодовольной улыбки. Она изредка бросала на сестру, сидевшую сзади, быстрые, ехидные взгляды, которые Алёна теперь, вспоминая, прекрасно расшифровывала: «Смотри, как легко я это делаю. Смотри и учись».

— Теплова, вы что читаете? — нахмурилась Ирина Владимировна, прерывая Дашу на полуслове. Её голос, обычно ровный, зазвенел от раздражения. — Это же полный бред! Откуда вы взяли такую информацию? Эти поправки были отменены ещё в прошлом году судебной практикой! Вы что, даже не проверяете источники?

Лицо Даши покрылось некрасивыми красными пятнами. Она начала заикаться, бессильно водя пальцем по тексту, пытаясь объяснить, что это из новых, авторитетных источников. В аудитории повисла напряжённая, густая тишина. Полина же, словно дождавшись своего момента, плавно подняла руку отточенным, как у фехтовальщика, движением.

— Ирина Владимировна, если позволите, — произнесла она своим идеально поставленным, чуть низким голосом, в котором звучали нотки почтительного сожаления. — Я могу прояснить ситуацию. Гражданский процессуальный кодекс был изменён, и последние поправки совершенно иные. Вот, у меня есть распечатки актуальных определений Верховного Суда и статьи из «КонсультантПлюса» с правильными формулировками.

Полина протянула преподавателю стопку аккуратных листов. Ирина Владимировна, быстро пробежавшись по ним глазами, кивнула, и её лицо немного смягчилось.

— Вот это я понимаю, подготовка! — сказала она, бросая на Дашу неодобрительный, тяжёлый взгляд. — Романенко, молодец. А вам, Теплова, нужно серьёзнее относиться к изучению материала и не брать информацию из непроверенных источников. Ещё раз такое повторится — можете распрощаться не только с повышенной стипендией, но и с местом в этой группе. Садитесь. Два.

Даша, сгорая от стыда, опустила голову и побрела на своё место, а Полина торжествующе, но скромно улыбнулась, принимая кивок одобрения. Она не просто добилась своего — она насладилась процессом унижения, ощутила сладость абсолютного контроля. Алёна, присутствовавшая при этом, впитывавшая учебный процесс и наблюдавшая со стороны, тогда почувствовала лишь смутную неприязнь. Теперь же её охватывала тошнота.

Игорь, дав этой картинке отгореть в памяти Алёны, продолжил, пролистывая документ:

— Далее, — его голос стал монотоннее, словно он зачитывал обвинительный акт, — здесь говорится о её отношениях с коллегами в «Крыльях Ники». Полина всегда держала строгую, почти неприступную дистанцию, предпочитая не заводить близких, доверительных связей. Её коллеги описывают её как «холодную и расчётливую машину», «стремящуюся к абсолютному доминированию, а не к сотрудничеству». Она избегала любых неформальных контактов — совместных обедов, корпоративов, считая их пустой тратой времени и энергии, отвлекающей от работы и карьерного роста. Некоторые, в частности, психолог, с которым консультировалась Рыбальченко, даже предполагают, что её болезненная нелюбовь к нетрадиционным отношениям и вообще к любым проявлениям нестандартности, «инаковости», могла быть связана с глубоко укоренившимися комплексами, страхом потерять контроль или даже с каким-то травматическим опытом в прошлом, который она тщательно скрывала под маской безупречного консерватизма.

Алёна нахмурилась, обвивая пальцами тёплую чашку. Нелюбовь Полины к чему-то «нетрадиционному» она помнила слишком хорошо. Это была не просто неприязнь — это была почти физиологическая брезгливость. Полина всегда была сторонницей строгих, чёрно-белых правил и консервативных взглядов, особенно в вопросах личной жизни, семьи, отношений. Любые разговоры о свободных союзах, о нетрадиционной сексуальной ориентации, даже о просто ярком, эпатажном самовыражении вызывали у неё мгновенную, резкую реакцию — сжатые губы, презрительную складку у рта, короткие, рубящие фразы: «Это противоестественно», «Безобразие», «Не надо навязывать свою распущенность».

Возможно, где-то в глубине она сама чего-то боялась — какого-то тёмного, запретного чувства, которое могло вырваться наружу и разрушить её идеально выстроенный мир. Или, что более вероятно, это был прямой результат воспитания отца, Дмитрия Ивановича, для которого мир делился на «правильное» и «неправильное», а любые отклонения от его жестких норм были признаком слабости и морального падения. Полина не просто переняла его взгляды — она возвела их в абсолют, сделав своим внутренним жандармом.

— А как насчёт Ани Тимофеевой? — тихо спросила Алёна. — Ведь Полина так сильно, так жестоко оттолкнула её, когда та призналась ей в симпатии. Это же был переломный момент.

Игорь кивнул, найдя соответствующий раздел.

— Да, это тоже здесь упомянуто. Цитирую: «Отношения с Анной Тимофеевой, перспективным юрисконсультом компании, развивались по классическому сценарию эмоциональной ловушки: восхищение старшей коллегой, попытка сблизиться, доверие, а затем — резкое, беспощадное отторжение со стороны Полины после откровенного разговора. Полина Романенко не терпит чужой эмоциональной слабости и открытости, воспринимая их как угрозу и манипуляцию. Анна в своих чувствах была слишком искренна, слишком уязвима. Это вызвало у Полины не сочувствие, а острую брезгливость и паническое желание дистанцироваться, что привело к публичному унижению Ани и её последующей глубокой личностной травме, вылившейся в попытку мести».

Толян, до этого молчавший, поднял глаза на Алёну. В его обычно безмятежном взгляде читалось тяжёлое понимание.

— Получается, Полина сама выкопала яму, в которую провалилась. Её зависть, её маниакальное желание всё контролировать, её нетерпимость ко всему живому и настоящему… Всё это, как бумеранг, в итоге вернулось и ударило её же по затылку.

— Именно так, Толян, — подтвердил Игорь, откладывая телефон на стол. Звук был тихим, но в тишине кухни он прозвучал как приговор. — Колода перетасовывается. И теперь роли стремительно меняются. Жертвы становятся обвинителями. А палач оказывается на скамье подсудимых. И что важно, в её же собственных глазах.

Он закрыл файл, но не убрал телефон. В комнате повисла густая, насыщенная тишина, нарушаемая лишь лёгким звоном ложки о край чашки Толяна и отдалённым гулом города за окном.

Через пару минут, словно собравшись с мыслями, Игорь снова взял телефон. На его лице появилось выражение, среднее между досадой и мрачным удовлетворением.

— Вот самое вкусное, кстати, я почему-то упустил в первый раз, — он снова открыл файл с характеристикой и пролистал в самый конец, до раздела «Личные комментарии и наблюдения Вероники Рыбальченко», где шли записи, датированные разными днями, похожими на дневниковые заметки. — Тут Ника записывала свои личные, не для протокола, наблюдения за Полиной. Она всегда была чертовски проницательной. Блин, почему она мне раньше это не прислала? Это же золотая жила.

Он начал читать, и его голос теперь звучал иначе — не как чтец обвинения, а как человек, заглядывающий в чужую душу, полную тревоги и прозрений:

— «24 марта 2019. Приняла на работу юриста Полину Романенко. Впечатляет её целеустремлённость, железная логика и глубокое знание процессуального права. Есть потенциал стать отличным специалистом и, возможно, в будущем, начальником отдела. Кажется, она будет лояльна и ответственна, если её амбиции будут совпадать с целями фирмы».

Игорь фыркнул.

— Ой, Ника, как же ты тогда ошибалась, девочка моя… «1 апреля 2019. Полина справилась с тем сложным делом по корпоративному спору, но её методы… слишком агрессивны, пожалуй. Она не просто выиграла — она растоптала оппонента морально, наслаждаясь его беспомощностью. Однако методы действенны, клиент в восторге. Может быть, я не совсем понимаю что-то, и это какое-то новое, жёсткое поколение юристов, но меня это настораживает. Она будто получает удовольствие не от победы права, а от унижения другого человека». Ну да, наслаждаться унижением — это очень в духе Полины. И Ника права, это не новшество, а просто старая, как мир, гниль, которая в ней сидела с детства и только ждала повода прорасти. Так, дальше… За 2020 одни похвалы в профессиональном плане, за прошлый, 2021, в основном тоже, однако уже тогда Аня начала появляться в фирме как стажёр. Ладно…

«15 мая 2021. Заметила, что Полина пытается саботировать работу стажёра Ани Тимофеевой, даёт ей заведомо невыполнимые поручения, а потом критикует за медлительность. Зачем? Кажется, она ревнует. Не ко мне лично, а к моим методам управления. Ей не нравится, что я выстраиваю между собой и сотрудниками не иерархию, а доверие и партнёрство. Это для неё слабость.

7 июня 2021. Аня призналась Полине в чувствах. Видимо, это что-то аж со студенческих времён тянется, какая-то давняя влюблённость. Полина отреагировала резко, почти истерично негативно. Аня убежала из кабинета в слезах, а потом Полина пришла ко мне и ляпнула, что «не терпит слабости и ненормальности», а также не поддерживает и не понимает «все эти нетрадиционные отношения». Но разве можно так обращаться с талантливым человеком? Это очень плохой признак. Человек, который не может принять чужую искренность и открытость, явно сам что-то глубоко скрывает, боится собственного отражения.

«20 августа 2021. Зафиксировала попытки Полины через общих знакомых дискредитировать собственную сестру, Алёну, которая на пять лет моложе неё. Распускает грязные слухи, спуталась с нижегородским режиссёром-извращенцем Дмитрием Шадриным. Это уже не просто амбиции или зависть, это маниакальная одержимость, желание уничтожить. Но будем следить дальше, пока фактов для увольнения недостаточно». Вот именно что спуталась! — воскликнул Игорь, отрываясь от экрана, — Как же она меня тогда бесила, когда сначала вроде была готова тебя спасать, а по дороге к Шадрину, когда мы про тебя, Алён, расспрашивать ребят ездили, тут же заднюю включила и трусливо заныла, мол, надо отдать тебя ему, не связываться. Это же просто клиническое безумие! Так, а вот это что? Последние записи…

Игорь домотал до комментария, помеченного датой «13 августа 2022». Он на мгновение замер, его глаза расширились от удивления и нарастающего гнева. Лицо Радаева стало каменным.

— Так… «13 августа 2022. Полина меня сегодня окончательно достала. Она систематически оскорбляет и унижает нашу ресепшенистку Лизу Гришину, самую добрую, милую и безобидную девушку. Бедная Лиза постоянно плачет в туалете и за стойкой так, что у неё течёт тушь. Катя Опорникова из отдела гражданского права, которая дружит с Лизой, никак не может успокоить подругу, потому что травля продолжается изо дня в день».

Игорь остановился. Он отложил телефон на стол, и его лицо стало по-настоящему мрачным, глаза сузились. Он теперь не просто читал факты — он переживал их, пропускал через себя. Это было уже не абстрактно про Алёну, не про него, не про дела фирмы — это было про невинную, ни в чём не повинную Лизу, которую Полина методично унижала просто так, ради самоутверждения, ради минутной сладости власти над беззащитным.

— Капец, бедная Лизка… Я её хорошо помню, всегда конфетки давала на ресепшене, улыбалась. И красивая девочка, — прошептал он, потом, собравшись, снова взял телефон, сжав корпус так, что побелели костяшки пальцев. — Слушайте, что было дальше. «14 августа 2022. Сегодня утром шла в кабинет и застала у принтера в коридоре сцену, от которой кровь стынет. Лиза пыталась распечатать на принтере какой-то срочный документ для отчёта. Принтер возьми да зажуй бумагу. Полина стояла рядом, прислонившись к стене, и отпускала сквозь зубы какие-то ненужные едкие замечания. Она говорила Лизе, что она криворукая, бестолковая, что даже такую простую вещь не может сделать нормально, и что с таким уровнем компетенции ей место не на ресепшене уважаемой фирмы, а в каком-нибудь придорожном кафе. Лиза, трясясь от волнения и страха, пыталась вытащить бумагу. А потом… Полина демонстративно взяла у Лизы из рук целую папку с другими документами, высыпала их на пол, как мусор, и сказала: «Вот, если ты настолько беспомощна, что не можешь справиться с принтером, то, может быть, ты научишься хотя бы поднимать бумаги с пола? Это, кажется, даже для тебя посильно» Лиза, разумеется, разрыдалась и, приседая, начала собирать разлетевшиеся листы. Полина просто стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как она это делает, с выражением холодного, научного интереса на лице. Я всё это видела из-за угла. Не выдержала. Вышла, помогла Лизе собрать документы, а потом взяла её за руку и повела в свой кабинет, чтобы успокоить и дать воды. Я серьёзно задумалась над тем, что Полина — не просто амбициозный и жёсткий юрист, а настоящий бытовой садист. Она получает удовольствие от чужой беспомощности и боли». Вот тварь, а! — вырвалось у Игоря, и он швырнул телефон на диван кухонного гарнитура Алёны, словно тот обжёг ему пальцы.

Он сжал кулаки, встал и прошёлся по кухне. Воздух стал тяжёлым, густым, наполненным невысказанным гневом и омерзением. Толян и Алёна смотрели на него, не смея произнести ни слова, самостоятельно переваривая эту картину унизительной, мелкой жестокости.

— Вот это, — тихо, но с такой стальной твёрдостью, что слова прозвучали как клятва, произнёс Игорь, останавливаясь у окна, — я считаю настоящим, низменным преступлением против ближних. Не её амбиции, не её зависть к тебе, Алён, а её откровенная, неприкрытая, повседневная жестокость к тем, кто не может дать сдачи. Она не просто манипулировала в своей игре — она топтала тех, кто и так лежал на дне её воображаемой иерархии. И Лиза — всего лишь одна, самая заметная из её тихих жертв. Ничего-ничего, отольются, блин, кошке мышкины слёзки! Очень скоро.

Он глубоко вздохнул, повернулся к друзьям, и на его лице появилось выражение не просто решимости, а почти что хищной, сфокусированной ярости, направленной в нужное русло.

— И что теперь? — тихо, почти шёпотом, спросила Алёна, чувствуя, как холодок справедливого возмездия пробегает по её спине.

Игорь посмотрел на Алёну, затем на Толяна, который молча, но очень внимательно слушая, пил свой чай с серьёзным лицом. На лице Игоря застыло выражение глубокой, стратегической задумчивости, которая сменилась чёткой, выверенной решимостью командира, отдающего последние приказы перед генеральным сражением.

— Что теперь? Теперь мы не просто играем, Алёныч. Теперь мы завершаем игру. Окончательно и бесповоротно перетасуем эту колоду так, чтобы Полина Романенко никогда, слышишь, НИКОГДА больше не смогла вернуться к своей прежней жизни, к своей карьере, к своему фасаду благополучия. Я уже связался с Сашей Шадриной. Помнишь, мы с тобой и Толяном смотрели их откровенное, горячее видео с Настей Аверченко, из-за которого у Сашиного отца жопа сгорела?

Алёна кивнула, вспомнив яркую, харизматичную, неудержимую Настю и замкнутую, но глубокую и не сломленную Сашу. Связь между ними была особенной, магической, и Полина со своей брезгливостью стала для них косвенной, но от этого не менее ненавистной соучастницей Шадрина.

— Я предложил Саше и Насте присоединиться к нашему маленькому «клубу обиженных». У Саши, понятное дело, свой личный, огромный зуб на Полину — из-за её связей и попыток обелить её отца, конечно. Но Полина ведь тоже приложила свою грязную руку к её страданиям, пытаясь убедить тебя в его «гениальности» и «непонятости», фактически подталкивая тебя в ту же пасть. Плюс Саша была его первой, пробной жертвой, но смогла найти в себе силы и ум, чтобы придумать, как отбить его от себя и начать своё расследование. А Настя… Настя — настоящий виртуоз публичного слова, мастер создания нарративов. Она может сделать из всей этой истории — из зависти Полины, её подстав, её лицемерия, её жестокости к Лизе и Ане — такой мощный, эмоциональный и фактологический текст, статью или даже серию постов, что Полина станет не просто изгоем, а посмешищем и пугалом для всей профессиональной тусовки Петербурга. Её имя станет нарицательным для обозначения токсичности.

— Что ты конкретно имеешь в виду? — спросила Алёна, и её глаза расширились не только от предвкушения, но и от холодного любопытства. Она хотела знать план до деталей.

— Полина лелеет одну цель — вернуться в большую юридическую практику, — пояснил Игорь, снова садясь за стол и собирая в кучу крошки. — В идеале — конечно, в «Крылья Ники». Она свято верит, что её увольнение — это временная техническая заминка, недоразумение, которое можно разрешить давлением, манипуляциями или просто наглостью. Она считает, что её профессионализм всё спишет. Но мы сделаем так, чтобы её путь туда был закрыт навсегда, наглухо, бетонной плитой. Вероника уже запустила процесс, тихо, но эффективно распространяя её характеристику среди партнёров из других фирм, в отделах кадров и в ключевых юридических кругах. Но этого, как я понял, мало. Нужен публичный, скандальный финал.

Игорь отпил глоток уже совершенно остывшего кофе, поморщился, но проглотил.

— Поэтому Саша и Настя наведаются в «Крылья Ники» и поговорят насчёт Полины там и предложат эффективный план, попросив аудиенцию с Вероникой. Мы используем все факты, которые у нас есть — её зависть, её подставы, её лицемерие, её нетерпимость. Подробности дела Шадрина и её связи с ним станут для неё последним гвоздём в крышку гроба. Саша сможет дать интервью, подтверждая самые отвратительные детали.

Огромный, идеально чистый стеклянный стол в центре кабинета Вероники Рыбальченко казался ледяным озером, разделяющим два берега. Полина сидела на одном конце, выпрямив спину до боли, в своём самом дорогом, безупречном деловом костюме цвета антрацита. Вероника — на другом, откинувшись в кресле из тёмной кожи. Лицо Вероники было непроницаемой маской, её взгляд — холодным, сканирующим, как рентген, выявляющий каждую ложь, каждую трещину. Полина, несмотря на тщательно наведённый макияж, излучала не уверенность, а лихорадочную, отчаянную убеждённость загнанного в угол зверя, который решил напасть первым.

— Вероника, я пришла, чтобы обсудить моё возвращение в фирму, — начала Полина резко, почти вызывающе. — Я понимаю, были… недоразумения. Но я готова всё исправить и вернуться к работе. Я — лучший специалист по процессуальному праву, который у тебя когда-либо был, и ты это прекрасно знаешь. Фирма скатывается из-за моего отсутствия.

Вероника медленно, с театральной паузой, подняла идеально ухоженную бровь. В её глазах не было ни гнева, ни раздражения — лишь ледяное, почти научное презрение.

— Недоразумения, Полина? Ты так называешь преднамеренное мошенничество с отчётностью, попытку использовать ресурсы фирмы для сведения личных счётов и откровенный саботаж работы коллег? Это всё, по-твоему, просто «недоразумения», которые можно «исправить»?

— Я… я была в крайне сложной личной ситуации, — голос Полины дрогнул, выдав слабину, но она тут же взяла себя в руки, выпрямив плечи. — Но это всё в прошлом. Я сфокусирована на результате. Я принесу фирме больше пользы, чем все эти сентиментальные…

— Ты не понимаешь главного, — тихо, но так, что каждое слово падало, как лезвие гильотины, перебила её Вероника. — Дело не в твоих «ошибках» или «сложных ситуациях». Дело в том, кем ты являешься по своей сути. Ты — человек, для которого не существует понятий лояльности, доверия и элементарной человеческой порядочности. Ты предашь любого, кто встанет у тебя на пути, или даже просто покажется тебе слабее. И я не собираюсь рисковать репутацией фирмы, которую строила годами, из-за тебя. Ты — токсичный актив. И я этот актив списала.

— Но кто тебе это наговорил?! — Полина почти вскочила, её пальцы впились в край стеклянного стола. — Это Алёна?! Или её убогие дружки? Этот Игорь, который ничего из себя не представляет? Они тебя обманули!

— Мне не нужно, чтобы кто-то что-то «наговаривал», — холодно парировала Вероника. — Я наблюдала за тобой сама. Долго и внимательно. И я рада, что мнение Игоря и факты, которые он предоставил, лишь окончательно подтвердили мою собственную оценку. Так что наша беседа окончена. Уходи. И запомни: дверь для тебя в «Крыльях Ники» закрыта навсегда. И я позабочусь о том, чтобы все двери в приличных местах для тебя закрылись тоже.

Именно в этот момент, словно по прописанному режиссёром сценарию, в кабинет, мягко постучав, вошла Аня Тимофеева. Она несла в руках папку с документами, но её взгляд был спокоен и ясен. Она подошла к столу и, не удостоив Полину ни единым взглядом, как будто той вообще не существовало в пространстве, положила папку перед Вероникой. Их взгляды встретились, и между ними проскочила мгновенная, тёплая, понимающая искра — тихая солидарность, глубокая связь, основанная на пережитом и преодолённом.

Вероника, не отрывая глаз от Ани, чуть заметно кивнула, и на её губах дрогнул намёк на улыбку — не триумфальную, а скорее, удовлетворённую. Аня, ответив лёгкой, спокойной улыбкой, развернулась и вышла из кабинета, её шаги были уверенными.

Полина наблюдала за этой микро-сценой, и в её сознании что-то сломалось с почти слышимым щелчком. Эта молчаливая, естественная близость между двумя женщинами, та недоступная для неё, простая человеческая теплота, которая проскочила между ними в одном взгляде, была для неё ужаснее любого вердикта, любого разоблачения. Это было что-то из другого мира, который она всегда презирала и боялась — мир искренних чувств, доверия, взаимной поддержки. Мир, в котором ей не было и никогда не будет места. И от этого осознания её собственное одиночество предстало перед ней в своей абсолютной, леденящей наготе.

— А как это помешает ей вернуться в «Крылья Ники» или просто устроиться в другую фирму? Где-нибудь подальше, где её не знают? — уточнила Алёна, уже мысленно примеряя на себя роль стороннего наблюдателя за крушением.

— Ни одна уважающая себя, а тем более престижная юридическая фирма не возьмёт на работу человека с таким шлейфом, — ответил Игорь с уверенностью картёжника, знающего все карты в колоде. — Тем более, в Петербурге, где все друг друга знают. Репутация в нашем деле — это не абстракция, это валюта. Мы сделаем так, что её имя станет синонимом профессиональной нечестности, токсичности и этической несостоятельности. Каждый кадровик, каждый партнёр, который задумается о её найме, получит анонимную, но очень подробную справку. И, конечно, официальные рекомендации от Вероники будут убийственными. А мы со своей стороны добавим масла в огонь через наши каналы. Ей придется либо уехать в глубокую провинцию, либо сменить профессию. Но её амбиции на это не позволят. Она окажется в ловушке собственного имиджа.

— То есть, ты хочешь её… полностью уничтожить как профессионала? — спросила Алёна, формулируя мысль вслух.

— Не уничтожить, Алёныч, — спокойно, почти философски поправил Игорь. Его глаза смотрели куда-то вдаль, за пределы кухни. — А окончательно и бесповоротно вычеркнуть из той игры, в которую она так любила играть, ставя на кон чужие жизни. Чтобы она больше никогда не смогла причинить вред ни тебе, ни кому-либо ещё, кто окажется слабее. Мы сделаем так, чтобы она стала профессиональным изгоем, посмешищем для тех, перед кем она так высоко задирала нос, а затем… затем её просто забудут. Как будто её никогда и не было в этом кругу. Для человека с её манией величия и жаждой признания это и будет самым страшным наказанием — не громкий скандал, а тихое, равнодушное забвение. Ведь умереть в безвестности и неважности — это для неё смерть хуже физической.

В кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не тяжёлой, а очищающей, как тишина после грозы. Алёна переваривала услышанное. Она чувствовала, как в ней борются противоречивые чувства: остаток сестринской жалости, мысли о том, что Полина может быть действительно несчастна и больна, отвращение к жестокой, выверенной беспощадности плана Игоря, но и глубочайшее, тёмное, почти первобытное удовлетворение от мысли, что Полина наконец-то получит по заслугам. Не пощёчину, не скандал, а полный, тотальный крах всего, что она ценила. Зависть, унижение, предательство, холодная жестокость… Все эти годы Полина отравляла её жизнь невидимым ядом. Теперь настало время для окончательной, суровой расплаты. И это была не месть, а справедливость.

— И что мне делать? — спросила Алёна, и в её голосе звучала не растерянность, а готовность принять новую роль.

Игорь повернулся к ней, и его улыбка стала тёплой, почти отеческой. В ней не было ни злорадства, ни мстительности — лишь твёрдая уверенность и обещание защиты.

— Тебе? Тебе, Алёныч, остаётся самое важное — просто жить. Жить своей новой, свободной, настоящей жизнью. Играть на сцене, сниматься, работать, дышать полной грудью, просыпаться без страха. И иногда, совсем чуть-чуть, наслаждаться тем, что справедливость — пусть и такая суровая — восторжествовала. А мы… мы с Толяном, Вероника, Саша с Настей… мы позаботимся обо всех остальных деталях. Колода уже перетасована. Осталось только открыть карты. И её карта, поверь, будет самой младшей в этой колоде.

Днём в строгий, наполненный тихим, размеренным гулом деловой активности вестибюль юридической фирмы «Крылья Ники» ворвалась волна живой, почти осязаемой энергии, нарушив своей частотой стерильный покой. Воздух, пропитанный запахом дорогого кофе, свежей бумаги и чистящих средств, словно встрепенулся, сгустился вокруг двух женских фигур. Это были Саша Шадрина и Настя Аверченко. Их появление было подобно яркому, контрастному мазку на монохромном полотне — всполоху, который заставил на мгновение застыть даже самого занятого клерка, несущего стопку документов. Звон каблуков по полированному мрамору прозвучал как уверенный аккорд, предваряющий симфонию.

Саша, обычно предпочитающая камуфляж из неброских, практичных вещей, сегодня была воплощением сдержанной, но убийственной элегантности. Её тёмно-синий брючный костюм из мягкой шерсти идеально сидел, подчёркивая стройность фигуры без намёка на вульгарность. Каждая складка на брюках лежала безупречно, а пиджак, застёгнутый на одну пуговицу, обрисовывал тонкую талию и прямые плечи. Под ним виднелась шёлковая блузка цвета слоновой кости, высокий воротник которой мягко обрамлял шею Саши. Волосы Шадриной, обычно собранные в тугой, почти аскетичный пучок, были распущены и лежали на плечах тяжёлыми, бархатными волнами тёмного шоколада, оттеняя бледность кожи и глубину тёмных глаз, в которых сегодня вместо привычного осторожного огонька горело ровное, холодное пламя решимости. На ней не было почти никаких украшений, кроме тонких золотых серёжек, но в этой минималистичности была такая уверенная сила, что на неё невозможно было не смотреть. Она несла себя как оружие, ещё не обнажённое, но уже ощутимое.

Настя же, напротив, была явлением, спектаклем в себе. Её облегающее платье цвета молодого изумруда сверкало под светом софитов, едва прикрывая колени. Высокие каблуки-шпильки вытачивали линию ног, добавляя походке не просто грации, а победной, вызывающей сексуальности. Рыжие волосы, уложенные в сложную, слегка небрежную причёску, напоминали языки пламени, а выразительный, почти театральный макияж делал её зелёные глаза пронзительными, гипнотизирующими. Они шли рядом — лёд и пламя, сталь и шёлк, — и их аура была неотразимой.

Всего пару часов назад квартира Насти напоминала одновременно гримёрку, гардеробную дизайнера и штаб-квартиру готовящейся революции. Одежда лежала везде: на диване, на стульях, на полу перед большим, в полный рост, зеркалом. Воздух был густ от запаха духов, лака для волос, терпкого кофе и возбуждения, смешанного с лёгкой нотой предстартовой тревоги.

Саша стояла посреди этого творческого хаоса, держа в руках свой верный серый костюм, и чувствовала себя неуместно, как солдат в будуаре. За окном шумел город, а её внутренний мир сжимался до размеров знакомой, удушающей скорлупы. Надевать эту броню было привычно, безопасно. Это означало раствориться, стать частью фона, не привлекать внимания. Того самого внимания, которое в её детстве всегда оборачивалось болью.

— Ты уверена, что хочешь пойти в этом? — Настя, уже наполовину одетая в своё изумрудное платье, смотрела на неё с нескрываемым сомнением. В её голосе не было насмешки, только вызов и азарт стратега, строящего идеальный план. — Сань, мы же идём не на допрос и не в библиотеку. Мы идём на премьеру. На нашу премьеру. Мы — главные действующие лица сегодня. Мы — история, которую они будут слушать. Наш внешний вид — это первая фраза этой истории.

— Насть, это деловая встреча в серьёзной юридической фирме, — возразила Саша, машинально начиная собирать волосы в привычный, строгий хвост. Голос её звучал глухо, с привычной нотой самоограничения. Пальцы сами собой искали знакомую заколку, как будто выполняя ритуал самозащиты. — Я не могу… Я не хочу, чтобы на меня смотрели. Не так. Я хочу, чтобы слушали факты.

— Ага, факты! — Настя подошла к подруге и решительно взяла её за руки, заставив выронить заколку. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. — Факты у нас уже есть, их предоставили Игорь и Вероника. Но факты — это скелет истории. А мы должны вдохнуть в неё плоть, кровь и эмоции. Мы должны быть её лицом. Полина всегда пряталась за серостью, за правильностью. Она была тенью, которая кусает за пятки. Нам нужно стать светом, в котором все эти тени растворятся. Ярким, ослепляющим светом. Ты не жертва, Саша. Ты — свидетель обвинения. И выглядеть ты должна соответственно. Не так, как от тебя ждут. Так, как они боятся увидеть — уверенную, непоколебимую, неудобную.

Саша посмотрела на своё отражение в зеркале. Она видела девушку с тёмными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами, с плечами, привычно втянутыми вперёд, будто защищаясь от удара. Она видела ту Сашу, которой её сделал отец — невидимку, тихоню, удобную и безгласную. Затем она вспомнила его лицо в зале суда — надменное, уверенное в своей безнаказанности. И вспомнила холодный, расчётливый взгляд Полины, которая пыталась обелить этого монстра. В её глазах, отражающихся в зеркале, что-то дрогнуло, а затем вспыхнул маленький, но яростный огонёк сопротивления. Не просто гнева, а желания заявить о себе. Не как жертва, а как равный противник. Настя уловила эту перемену и улыбнулась, как охотница, почуявшая дичь.

— Хорошо, — сказала Саша, и её голос прозвучал твёрже. Она решительным жестом отбросила серый костюм в сторону, где он безвольно сполз на пол, словно сброшенная старая кожа, символ прошлого. — Что у тебя есть?

— Вот это! — Настя, словно фокусник, извлекла из недр шкафа тёмно-синий ансамбль. — Это не просто костюм. Это доспехи. Элегантные, безупречные, но доспехи. В них ты будешь чувствовать себя защищённой, но при этом все увидят твою силу. А я, — она покрутилась перед зеркалом. Её платье шелестело шёлком, ловя свет, — я буду твоим оружием. Я буду отвлекать, гипнотизировать, вызывать эмоции. Я буду тем пламенем, которое осветит все тёмные уголки. Вместе мы — идеальный дуэт. Я — хаос, ты — порядок. Я — вопль, ты — тихий, смертоносный удар. И сегодня мы вскроем этот нарыв под названием Полина Романенко.

Они переоделись и долго крутились перед зеркалом, оценивая не только внешний вид, но и то, как они смотрятся вместе, как дополняют друг друга. Саша привыкала к новому отражению, к ощущению дорогой ткани на коже, к непривычной свободе распущенных волос. Это было страшно, но и пьяняще.

— Итак, финальный взгляд, — сказала Настя, обняв Сашу за талию и глядя на их общее отражение. В зеркале отражался мощный, неразрывный союз. — Моё платье кричит: «Смотрите на меня! Бойтесь, восхищайтесь, ненавидьте, но не смейте игнорировать!». А твой костюм говорит без слов: «Всё, что вы услышите, — правда. Неоспоримая, выверенная, стальная правда. И за ней стою я». Мы — спектакль и сценарист, эмоция и факт. И сегодня мы устроим такую премьеру, после которой занавес для Полины опустится навсегда.

Саша, обнимая Настю в ответ, кивнула, и лёгкая, почти невидимая улыбка тронула её губы. Впервые за долгие годы она чувствовала не тревогу, а холодную, собранную ярость, направленную в нужное русло. И силу от того, что она не одна. Силу от дружбы с этой безумной, яркой и невероятно сексуальной Настей, которая оказалась крепче стали.

— Всё, принцесса моя, — пропела интимным тоном Саша, — я готова. Пойдём.

Когда они вошли в вестибюль «Крыльев Ники», их аура предваряла их. И первой, кто попал под её обаяние и силу, была ресепшенистка Лиза Гришина.

Лиза в этот момент тайком переписывалась в мессенджере с Катей Опорниковой, своей единственной отдушиной в этом офисе, отправляя ей селфи с унылой гримасой и подписью: «Ещё один день в раю. Спаси меня, Катюш! Кофе кончился, а день только начался». Заметив визитерш, она судорожно сунула телефон под стойку, подняла голову и застыла, будто увидела не людей, а явление. Всё её существо, привыкшее к серым костюмам и озабоченным лицам, среагировало на этот всплеск цвета и стиля инстинктивным замешательством и восхищением.

Саша остановилась первой, позволив Насте на полшага опередить себя, чтобы та совершила первый, ослепляющий удар по восприятию. Её взгляд, обычно скользящий мимо людей, как мимо предметов интерьера, на этот раз остановился на Лизе, затем пробежал по бейджику с надписью «Гришина Елизавета, администратор» и милой фотографией Лизы, и в нём не было привычной отстранённости. Он был тёплым, изучающим, почти ласковым, но с подтекстом аналитической оценки. Это был взгляд, который видел не функцию «ресепшенистка», а живого человека, потенциального союзника, слабое звено в корпоративной броне Полины. «Так, — мысленно отметила Саша, следуя плану Насти, — первая точка входа. Она одинока, загнана в угол, холодна по вниманию. Идеально».

— Привет, милая, — её голос прозвучал низко, мелодично, как контральто в тихой комнате, заставляя обычное приветствие звучать как интимное обращение. Она изящно облокотилась на стойку, и её взгляд медленно, будто наслаждаясь процессом, скользнул по лицу Лизы, отметил смущённый румянец, остановился на испуганных, но любопытных карих глазах девушки, затем опустился к декольте простенького, но милого топика пастельного цвета. — Отлично выглядишь. Прямо сияешь изнутри. И топик очень милый, цвет тебе невероятно идёт, подчёркивает теплоту кожи и глаз.

Настя присоединилась к ней, наклонившись так, что её рыжие локоны почти касались руки Лизы, лежавшей на стойке. Её парфюм — сложная смесь грейпфрута, сандала и чего-то запретно-сладкого типа манго, — окутал Лизу лёгким облаком, создав интимную, почти головокружительную ауру вокруг маленького островка ресепшена.

— И ты сама очень… настоящая, — добавила Настя тем же заговорщицким, мелодичным тоном, словно делилась большой тайной. Её глаза, подведённые дымчатой подводкой, искрились игривым соучастием и любопытством. — Не то, что эти засушенные гербарии в пиджаках, что тут снуют. В тебе есть жизнь. Это чувствуется, детка. Сразу видно, что ты — душа этого места, а не просто винтик в прогнившей до основания системе.

Лиза почувствовала, как её уши налились жаром, а по спине пробежали мурашки. Комплименты от клиентов она слышала редко, и обычно они были дежурными, безликими. Но эти… эти были какими-то другими. Личными. Проникающими под кожу. Они видели её саму, Елизавету Алексеевну Гришину, а не её должность администратора, иногда играющего роль секретаря. Её сердце, привыкшее к равномерному, скучному ритму, застучало громко и неровно, откликаясь на этот неожиданный, пьянящий интерес.

— Можно увидеть Веронику Олеговну Рыбальченко и Анну Павловну Тимофееву? — спросила Саша, не отводя глаз от Лизы. Её губы приоткрылись в лёгкой, ободряющей улыбке, обещающей доверительность. — Нам нужно обсудить кое-что… очень деликатное. И, знаешь, — она понизила голос до шёпота, который был слышен только Лизе, создавая иллюзию исключительной близости, кокона доверия посреди безликого пространства, — если захочешь присоединиться к нашему маленькому женскому кружку, двери открыты. Ты производишь впечатление человека, который заслуживает знать правду и быть среди тех, кто её отстаивает. Кто устал от фальши.

Лиза была ошеломлена. Никто — ни коллеги, ни начальство, ни редкие дружелюбные клиенты — никогда с ней так не говорил. Не как с обслуживающим персоналом, не как с младшим сотрудником, а как с равной. Более того — как с потенциально ценной, нужной. А тут… приглашение. В «женский кружок». От этих двух богинь, излучающих такую силу и уверенность, что, кажется, они могут с лёгкостью перевернуть мир. Она сделала незаметное, инстинктивное движение — поправила топик, и край ткани слегка съехал, открыв на секунду больше кожи у ключицы. Потом она выпрямилась, села чуть выше на стуле, будто стараясь быть достойной их внимания, их взглядов. Внутри что-то щёлкнуло — страх быть непринятой, осуждённой сменился жгучим, новым желанием этой самой принадлежности, этого признания.

— Как вас представить? — спросила она, стараясь держать себя в руках, но её голос дрогнул, выдавая волнение. — Вы… вы тоже очень яркие. И наряды… потрясающие. Я таких в жизни не видела, — вырвалось у неё, и она тут же покраснела ещё сильнее, но не от стыда, а от внезапной смелости.

— Александра Дмитриевна Шадрина, милая, — пропела Саша, и её пальцы, длинные и изящные, с коротко подстриженными ногтями без лака, поправили невидимую пылинку на рукаве пиджака. Движение было плавным, полным собственного достоинства. — Но для такой очаровательной и милой хозяйки этого царства бумаг и правил — просто Саша. А это Анастасия Васильевна Аверченко.

— Но можешь звать меня Настей, солнышко, — игриво подмигнула Настя, и её палец с безупречным маникюром тёмно-бордового цвета нежно, на долю секунды, коснулся тыльной стороны ладони Лизы. Прикосновение было лёгким, как перышко, но заряженным электричеством близости и фамильярности, на которую Лиза никогда не могла бы решиться сама.

Лиза вздрогнула от этого прикосновения, словно от лёгкого разряда тока. Мир вокруг — гул голосов, звонки телефонов, мерцание экранов — как будто потерял чёткость, сфокусировавшись на этом островке неожиданной близости, на этих двух девушках, которые смотрели на неё так, будто она была самой важной персоной в вестибюле.

— Хорошо, Александра Дмитриевна и Анастасия Васильевна, — сказала Лиза, слегка запинаясь на непривычных, торжественных полных именах, которые так контрастировали с игривым тоном визитерш, и с трудом выговаривая слова, пытаясь сохранить профессиональность. — Я сейчас сообщу Веронике Олеговне.

Затем ресепшенистка дрожащими, но уже не от страха, а от возбуждения пальцами взяла телефонную трубку и нажала кнопку селектора. Её голос прозвучал чуть выше обычного.

— Вероника Олеговна, к вам… Александра Дмитриевна Шадрина и Анастасия Васильевна Аверченко. Говорят, нужно обсудить что-то… деликатное.

На другом конце провода послышался короткий, одобрительный смешок Вероники. «Деликатное» было их условным паролем, и его использование означало, что первый этап плана — проникновение, установление контакта — прошёл успешно.

— Пусть поднимутся. И пригласи, пожалуйста, Аню. Скажи, что это важно.

Лиза положила трубку и с сияющей, широкой, по-настоящему счастливой улыбкой и блестящими, влажными от эмоций глазами посмотрела на Сашу и Настю. Она уже чувствовала себя не просто исполнителем, передающим сообщение, а почти соучастницей, причастной к чему-то важному и тайному.

— Вероника Олеговна ждёт вас. И Анна Павловна сейчас подойдёт. Кабинет в конце коридора, пятый этаж. Можно через пятнадцать минут. Если хотите, можете подождать здесь.

— Спасибо, милая! — хором, как отрепетированным, слаженным дуэтом, ответили Саша и Настя. Их синхронность была гипнотической, свидетельствующей о глубоком взаимопонимании.

— Кофе? Чай? Воду? Что-нибудь ещё? — с готовностью, почти лихорадочно предложила Лиза, желая продлить это невероятное общение, эту вспышку цвета и тепла в её сером, предсказуемом дне.

— Не нужно кофе, Лиза, — мягко и спокойно сказала Саша, присаживаясь рядом с Настей на диванчик в зоне ожидания. Она откинулась на спинку, принимая одновременно расслабленную и царственную позу. — Просто поболтай с нами эти пятнадцать минут. Нам куда интереснее живой человек, чем ещё одна чашка эспрессо. Расскажи нам о себе, прелесть.

— Да, милая, — добавила Настя, протягивая руку и снова нежно касаясь запястья Лизы, на этот раз словно случайно проводя кончиком пальца по тонкой обнажённой коже, чувствуя пульс. — Скажи нам, как ты вообще выживаешь среди всей этой… скучной, вылизанной до блеска правильности? Здесь же, наверное, даже дышать страшно громко? Чувствуешь, что тебя оценивают каждую секунду?

Лиза сразу почувствовала себя непринуждённо, будто сбросила тяжёлый, неудобный пиджак офисных условностей. Ей разрешили быть собой. Она ответила, и слова полились сами собой, подгоняемые вниманием этих удивительных слушательниц:

— Да что тут выживать… Одно и то же каждый день. Бумаги, звонки, улыбки по инструкции. Иногда кажется, что я просто часть мебели — красивая, но неодушевлённая. Только иногда, очень редко, бывает что-то интересное, как сегодня. И то только после того, как уволили Полину Дмитриевну… Стало немного легче дышать. Хотя страх по привычке остаётся.

— Интересное? — игриво, подняв тонко выщипанную бровь, переспросила Настя, подмигивая Саше, которая ответила едва заметным кивком. Ловушка захлопывалась, но для Лизы это были не врата в клетку, а врата из клетки в новый, красочный мир. — Расскажи, солнышко. Что интересного?

— Да, — засмущалась Лиза, опустив глаза, но потом снова подняв их, уже смелее, прямо на Настю, а затем переведя взгляд на Сашу. — Потому что вы такие… живые. Настоящие. Не как другие, которые или смотрят сквозь тебя, или строят из себя важных и недоступных боссов. Вы… не боитесь быть собой. Такие разные, но в вас есть что-то общее — сила. И… неотразимость, наверное. А ещё у вас очень красивые глаза. И ты, Саша, похожа на принцессу из какой-то тёмной, мудрой сказки, где добро не всегда мягкое, а ты, Настя, на королеву, которая правит всем этим хаосом и делает его прекрасным, ослепительным.

Настя и Саша звонко рассмеялись, и их смех был искренним, заразительным, как звон хрусталя. Он привлёк несколько взглядов, но девушкам было всё равно.

— Лиза, ты просто прелесть! — воскликнула Настя, хлопая в ладоши. — Ты первая, кто сказал нам сегодня такой искренний, не заученный, идущий от сердца комплимент. Спасибо, котик. Ты знаешь, как сделать девушке приятно. И ты очень наблюдательная.

— Слушай, — начала Саша, наклоняясь к Лизе так близко, что та почувствовала лёгкий, свежий, чистый запах её духов — что-то холодное, как горный воздух и мороз, и тёплое, как кожа после душа. Её голос стал доверительным, глубоким. — Мы можем помочь тебе. Мы знаем, как Полина тебя унижала. Мы видели детальные записи, которые нам прислала Вероника Олеговна. Мы знаем про принтер, про документы, нарочно разбросанные на полу… Про все её мелкие пакости и большие подлости. Про то, как она пыталась сломать тебя, чтобы ты лучше «вписалась».

Лиза покраснела уже не от смущения, а от вспыхнувшей боли и острого стыда, что кто-то посторонний вроде таких вот идеальных девушек знает о её самых унизительных моментах. Но в тот же миг это чувство сменилось волной облегчения. Кто-то знал. И не осуждал, а понимал. Она не была одна со своим позором. Её боль была увиденной и признанной.

— И мы хотим, чтобы ты знала, что ты не одна, — добавила Настя, беря Гришину за руку уже не игриво, а твёрдо, по-дружески. Её прикосновение было уже не игривым, а поддерживающим, сестринским. — Мы теперь твои подруги. Навсегда, дорогая. И мы за своих стоим горой. Полина заплатит за всё. За каждую слезу, за каждую дрожь в голосе.

Лиза почувствовала, как её сердце наполняется тёплым, густым, сладким чувством, которого она так давно была лишена — чувством защищённости и принятия. Они втроём проболтали так все пятнадцать минут, с каждым словом, с каждым смехом, с каждым понимающим взглядом становясь всё ближе и ближе, словно были знакомы не полчаса, а всю жизнь. Саша и Настя мастерски вели беседу, подкрепляя её лёгкими прикосновениями к руке, к плечу, долгими, заинтересованными взглядами, создавая кокон интимности и доверия посреди безликого, холодного офисного пространства.

— Ну, нам пора, — сказала Саша, поднимаясь с дивана с кошачьей грацией. — Вероника Олеговна ждёт. Но мне не хочется уходить.

— Да, — согласилась Настя, — но мы обязательно увидимся. Мы будем приходить чаще. Кстати... В честь нашей новой дружбы... — она игриво подмигнула, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки.

— Мы хотим сделать тебе небольшой подарок, — добавила Саша, а Настя достала из сумки помаду оттенка спелой вишни. — У тебя потрясающая, чувственная форма губ, а эта помада подчеркнёт твою смелость, Лизуня! Позволишь?

Лиза, заворожённо кивнув, позволила Насте аккуратно подвести ей губы. Прикосновение кончика помады было нежным, почти ритуальным.

— А вы… вы тоже очень красивые. Невероятно! — смущённо, но уже гораздо смелее, глядя на своё отражение в компактном зеркальце Насти, сказала Лиза, переводя взгляд то на одну, то на другую. — Я чувствую себя… особенной рядом с вами.

Затем Настя и Саша наклонились, обняли Гришину за плечи с двух сторон, окружив теплом и запахом духов, и поцеловали в щёки: Настя — быстро, звонко, по-дружески, Саша — чуть дольше. Губы Шадриной были прохладными и мягкими и задержались на горячей коже, словно это уже не был дружеский поцелуй, а что-то более личное, как символическое обещание. Лиза, заливаясь румянцем, но уже не стесняясь этого, обняла девушек за талии в ответ, ощутив под пальцами тонкую, дорогую ткань костюма Саши и гладкий, скользящий шёлк платья Насти, и сделала селфи на память, чтобы этот миг остался с ней навсегда, как талисман.

Лиза ощутила, как её щёки горят, а сердцебиение учащается, отдаваясь в висках. Поцелуй Насти был весёлым и лёгким, а прикосновение губ Саши оставило после себя странное, сладкое жжение. Она почувствовала, как её тело расслабляется в их объятиях, и в голове промелькнула ясная, ослепительная мысль: «Вот оно! Вот это настоящая дружба, принятие, тепло!». Это было чувство, которого ей так не хватало все эти годы, чувство принадлежности к чему-то яркому, сильному и красивому.

— Сашуль, я в туалет схожу? Подумать немножечко надо, — спросила Настя, поправляя свою безупречную причёску. Её быстрый, понимающий взгляд встретился с Сашиным.

— Давай, Настюш, не торопись, — с ласковой улыбкой кивнула Саша, но её взгляд оставался прикованным к Лизе. — Я пока поболтаю с нашей новой подругой. Я считаю, она заслуживает внимания. Без тебя не соскучимся, зайка моя. Хотя ты знаешь, как я всегда по тебе скучаю.

Настя понимающе улыбнулась и скрылась за углом, пощёлкивая каблуками.

Оказавшись в прохладной, выложенной белым мрамором тишине дамской комнаты, Настя оперлась о раковину и выдохнула. Её отражение в зеркале было безупречным — пламя в изумруде. Но за этим фасадом кипели аналитические расчёты и более личные, сложные чувства. «Работа идёт, — подумала она. — Лизонька на крючке. Сашино очарование работает как часы. Она молодец, выходит из своей скорлупы». Сценарий разворачивался по плану, но в груди у Насти, обычно такой уверенной и циничной, шевельнулось что-то странное — лёгкий, почти болезненный укол.

Она достала телефон. Её пальцы привычным жестом открыли приложение ВКонтакте. Она уже нашла профиль Лизы Гришиной раньше, в рамках подготовки. Теперь же она зашла туда снова, не как стратег, а… с любопытством. Она пролистала фотографии. Милые селфи в кафе с подругой, которой, видимо, была та самая Катя, фото с котиком, несколько снимков с выпускного — наивные, трогательные. «Какая же она… незапятнанная, — пронеслось в голове Насти с лёгкой, едва уловимой горечью. — Такая чистая в своей тоске по чему-то большему. Как холст, на котором ещё не начали рисовать».

Она остановилась на одной фотографии. Лиза на ней была на природе, вероятно, летом. Она смеялась, запрокинув голову, солнце играло в её волосах, а в широко распахнутых карих глазах светилась беззаботная, настоящая радость. Это была та Лиза, которой, возможно, уже не существовало — до «Крыльев Ники», до Полины. Та, что пряталась глубоко внутри за строгими пуговицами топика.

Настя почувствовала странный спазм в груди — смесь умиления, зависти и острого желания защитить. Эта девушка была идеальной глиной для их замысла, но в этот миг Настя увидела в ней не инструмент, а человека. Хрупкого, ранимого, жаждущего признания. Она открыла комментарии к фотографии. Последний был от Кати Опорниковой: «Красотуля моя!». Настя задумалась на секунду, и её палец замер над экраном. Писать ли как Настя-стратег, укрепляя связь? Или…

Она почувствовала, как из глубин поднимается что-то настоящее, давно забытое — нежность. Та самая, которую она сама почти разучилась испытывать. Её пальцы побежали по клавиатуре. Она писала не как Настя-стратег, а как будто бы та, другая Настя, которая могла бы остаться, если бы жизнь сложилась иначе. Она набрала: «Малышка моя, ты у меня самая светлая, нежная, красивая, весёлая и яркая! Твой смех — самый настоящий символ счастья! Я тебя очень-очень сильно люблю!», после чего поставила три сердечка.

Это был не просто комплимент внешности. Это было признание её внутреннего света, её ускользающей сути. И в слове «люблю» была не просто игра или манипуляция, а искренний порыв — желание сохранить эту хрупкую искру в Лизе, уберечь её от той же грязи, в которой погрязла сама Настя. Сердце её билось чаще, когда она нажимала «отправить». На мгновение она почувствовала себя уязвимой, но и более живой, чем за долгое время.

«Что же ты со мной делаешь, Лизонька? — подумала она, глядя на своё отражение. — Ты входишь в нашу игру и не знаешь правил. И я… я начинаю забывать их сама. Ради тебя».

Она глубоко вздохнула, поправила макияж и снова надела маску уверенности. План есть план. Но теперь в нём появилась новая переменная — её собственная, неожиданная и глубокая симпатия к этой девушке.

Оставшись наедине с Сашей, Лиза внезапно снова почувствовала лёгкую дрожь, но теперь это было приятное, сладкое волнение. Пространство вокруг них как будто сжалось, стало более тёплым, более приватным. Шум офиса отступил на второй план.

— Она у нас такая, — сказала Саша, слегка усмехнувшись, глядя вслед Насте. — Вечный двигатель. А ты… ты другая. Тихое, глубокое озеро. В котором так хочется увидеть своё отражение.

— Я? Озеро? — Лиза смущённо засмеялась, опустив глаза. — Скорее лужица после дождя.

— Не верю, — мягко, но настойчиво парировала Саша. Её пальцы снова нашли руку Лизы на стойке, но теперь не просто коснулись, а переплелись с её пальцами. — В тебе столько чувств. Они прямо плещут через край. Это красиво. Очень. Меня завораживает.

Лиза посмотрела на их сплетённые пальцы, затем подняла глаза на Сашу. В её тёмных, глубоких глазах не было насмешки, только искренний интерес и какая-то тёплая, ласковая серьёзность. то был взгляд, который обещал понимание и, возможно, нечто большее.

— Вы… ты… такая уверенная, — хрипло прошептала Лиза. — Такая сильная. Я на тебя смотрю и думаю… как же так можно?

— Можно, — просто сказала Саша. Она сделала шаг ближе, сократив дистанцию до минимума. Её свободная рука поднялась и осторожно, почти невесомо, отодвинула прядь волос с лица Лизы, коснувшись её виска. — Особенно когда есть ради кого стать сильной. И когда находишь тех, кто видит в тебе не слабость, а… потенциал. Ты, например.

Лиза задержала дыхание. Воздух между ними щёлкал от напряжения, но это было восхитительное, желанное напряжение. Она была пленницей этого взгляда, этого голоса.

— Саша… — начала Гришина, но не знала, что сказать. Слова потерялись в потоке новых, оглушительных чувств.

— Да, солнышко? — прошептала Саша в ответ. Её губы были так близко, что Лиза чувствовала на своей коже их тёплое дыхание.

Вместо слов Лиза наклонилась и прижалась щекой к плечу Саши, вжалась в её бок. Та ответила мгновенно, обняв её за плечи, притянув ближе к себе. В этом объятии была и защита, и обладание. Саша чувствовала, как хрупкое тело Лизы прижимается к ней, как оно доверчиво и полностью отдаётся этому моменту. Она провела рукой по её спине, ощущая под тонкой тканью топика лопатки, позвоночник. «Такая маленькая, — подумала Саша с неожиданной остротой. — И такая смелая, чтобы довериться вот так, почти незнакомому человеку». Внутри у Саши что-то ёкнуло — смесь триумфа от успеха манипуляции и странной, щемящей нежности к этой доверчивой девушке.

— Всё будет хорошо, Лизонька, — тихо прошептала Саша, почти касаясь губами уха Лизы. — Мы всё исправим. Всех обидчиков. И эту Полину тоже. Ты будешь смеяться, а они… они будут помнить. И ты больше никогда не будешь чувствовать себя одинокой. Потому что ты теперь с нами. Со мной. И с нашей дорогой Настей.

Они стояли так несколько секунд, просто дыша в унисон. Саша чувствовала, как тело Лизы постепенно расслабляется в её объятиях, и её собственная скованность, вечный внутренний лёд, начали таять под теплом этого доверия.

Потом Саша медленно отвела Лизу на полшага назад, чтобы посмотреть ей в лицо. Её взгляд упал на пуговицы топика, на тонкую полоску обнажённой кожи у горла, где от волнения пульсировала жилка.

— А знаешь, что бы я сделала? — сказала она задумчиво, и её палец провёл по воздуху вдоль линии пуговиц, не касаясь, но оставляя на коже мурашки. — Я бы расстегнула это. Совсем чуть-чуть. Чтобы дышать было свободнее. Чтобы ты чувствовала себя не офисной куклой, а настоящей смелой, свободной девушкой. Ради меня, моя сладкая. Хорошо?

Лиза замерла. Сердце ресепшенистки колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Мягкие глаза Саши держали её в плену. Это был не приказ, а соблазнительное предложение, обещание ещё большей близости, ещё большего принятия. В голове Лизы пронеслись противоречивые мысли: «Это непрофессионально… Но Полины больше нет… Но что подумают?.. Но Саша смотрит так… Она хочет этого… И я… я тоже хочу». Желание быть увиденной, быть особенной для этой удивительной девушки, пересилило все страхи.

— Расстегни, пожалуйста, — промурлыкала Саша. — А если захочешь, снимешь его. Это будет твой маленький, личный бунт. Против всех правил, которые навязала тебе эта Полина. И твой подарок мне. Очень интересно, что у тебя под этим милым топиком.

— Хорошо, Саша… — кивнула Лиза, понизив голос так, что он был почти не слышен. — Обычно я этого не делаю, но… для тебя… И для Насти… Вы мне за эти пятнадцать минут стали невероятно дороги… И я хочу быть смелее… именно для вас.

— Какая же ты прелесть, Лизок. Такая послушная и такая… дерзкая одновременно, — шепнула Саша, и в её глазах вспыхнуло одобрение и что-то более тёмное, жаждущее.

Она обняла Лизу снова, но теперь уже по-другому — одной рукой обхватив её за талию, а другой продолжая нежно гладить её спину через тонкую ткань. Лиза ответила на объятие, прижавшись всем телом. Её руки обхватили Сашу за шею, а пальцы вплелись в её роскошные тёмные волосы. Это было уже не просто дружеское объятие. Это было слияние, поиск опоры и отдача себя.

— Ты пахнешь как… как свобода, — выдохнула Лиза, зарываясь носом в шею Шадриной, вдыхая запах нежного лавандового геля для душа, смешанный с дорогими духами. — И как сила. Я никогда… никогда не чувствовала ничего подобного.

— Ты тоже, зайка моя, — прошептала Саша в ответ. Её губы коснулись виска Лизы, затем уголка её рта. — Ты пахнешь надеждой. И чем-то очень, очень сладким, наивным, что хочется оберегать и… пробовать на вкус.

Они стояли, обнявшись и лаская друг друга. Саша гладила Лизу по спине и по бокам. Её движения были уверенными, но уважительным. Лиза, набравшись смелости, запустила пальцы в волосы Саши, потом осторожно провела ладонью по её спине, ощущая твёрдые мышцы под тканью костюма. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, каждое движение — шагом в неизведанное. Для Лизы это был прорыв через годы одиночества и строгих правил. Для Саши — подтверждение её силы и привлекательности, власть над ситуацией и… неожиданное пробуждение давно забытых чувств, давно похороненного желания быть близкой с кем-то, быть нужной не как орудие мести, а как девушка.

— Лиза… — Саша отодвинулась ровно настолько, чтобы снова посмотреть ей в глаза. В её взгляде было столько тепла и обещания, что у Лизы перехватило дыхание. — Хочешь, я научу тебя целоваться, рыбка моя? По-настоящему? Так, чтобы забыть всё на свете? Чтобы почувствовать себя живой и свободной?

Лиза, не думая ни секунды, кивнула. Её глаза сияли решимостью, доверием и внезапно проснувшейся страстью. Она сама была удивлена своей смелостью. «Да!» — кричало всё её существо. Это был шанс вырваться, почувствовать то, о чём она только читала в романах или смутно мечтала по ночам.

— Да, Саша… Научи. Пожалуйста.

Саша медленно, счастливо, торжествующе улыбнулась. И затем, не спеша, давая Лизе время отступить, если она захочет, она наклонилась и коснулась её губ своими. Сначала это был просто лёгкий, исследующий контакт, нежный, как дуновение. Лиза ответила неуверенно, робко приоткрыв губы. Саша сделала следующий шаг — углубила поцелуй, и её язык мягко коснулся губ Лизы, прося разрешения войти. И Лиза не просто позволила.

Она ответила страстно, жадно, как будто ждала этого всю жизнь. Её руки сжались на затылке Саши, притягивая её ближе, и она сама стала инициативной, смелой, почти дерзкой. Она целовала Сашу так, как будто хотела поглотить, вобрать в себя всю её силу, всю её тайну. Это был поцелуй освобождения, выхода за все границы.

— Ты… ты невероятная… — выдохнула Лиза, целуя уголок рта Саши, а затем чмокая её в щёку и в подбородок. Дыхание Гришиной было горячим и прерывистым. — Я… я не знала, что так может быть…

— Ты моя прекрасная бунтарка… — густым от избытка эмоций голосом отвечала Саша. Её губы скользили по линии челюсти Лизы к уху. — Моя отважная девочка…

— Я… я, кажется, влюбляюсь… — прошептала Лиза, и это не было преувеличением. В этот момент, в этом безумном, волшебном вакууме, это было единственной правдой. Это была влюблённость в образ, в спасение, в саму возможность такой страсти и близости.

— И я… я чувствую что-то очень большое, Лизуня… что-то настоящее… — призналась Саша, и в её голосе, обычно таком сдержанном, прозвучала неподдельная эмоция, удивление от собственной реакции на эту девушку, так легко отдавшую ей своё доверие.

Их поцелуй снова стал глубже, страстнее, теперь уже с обоюдным пониманием и желанием. Лиза забыла, где она, кто она, и помнила только вкус Саши, её запах, её тепло, властные, но нежные руки на своей талии. Это был поцелуй освобождения, бунта и зарождения чего-то нового, хрупкого и невероятно сильного.

Когда они наконец разъединились, обе дышали неровно. Их губы распухли, а глаза блестели. Саша прижала свой лоб ко лбу Лизы, и её взгляд был полон нежности и восхищения.

— Ты… — начала она, и её голос дрогнул от искреннего изумления. — Ты отлично целуешься. Более чем отлично. У тебя… настоящий талант. Такая страсть, такая отдача… Я поражена. Ты скрывала в себе целый вулкан, милая.

Лиза залилась новым румянцем, но на этот раз от гордости и счастья. Она широко улыбнулась и ещё раз быстро и звонко поцеловала Сашу.

— Это потому, что ты учительница. Лучшая.

Затем Лиза, немного помолчав, но всё ещё держа Сашу за руку, снова заговорила:

— Саша... Ты… ты будешь приходить сюда ещё? После того, как всё с Полиной закончится? Мне… мне очень понравилось. И с тобой, и с Настей. Ты мне… ты мне очень понравилась. Ты такая… разная. Строгая и нежная, сильная и такая понимающая. Я хочу… я хочу видеть тебя чаще. Мы можем… посидеть вместе в буфете? Или где-нибудь ещё? И… я обещаю познакомить тебя с Катей, моей лучшей подругой. Она самая лучшая, ты ей точно понравишься, и я уверена, вы тоже подружитесь с ней. Я хочу, чтобы ты и Настя были в моей жизни. Пожалуйста, приходи.

В её словах звучала такая искренняя, почти детская мольба и надежда, что у Саши снова ёкнуло внутри. Она поймала себя на мысли, что хочет обнять эту девушку снова, защитить её от всего мира, даже от последствий их собственного плана.

— Лизуня, — Саша мягко провела пальцем по горячей щеке Гришиной. — Я обязательно приду. Мы с Настей обе будем приходить. Ты теперь наша. И мы своих не бросаем. Давай договоримся так: как только всё уляжется, мы втроём, а может, и вчетвером, с твоей Катей, выберемся куда-нибудь. Или просто будем пить кофе здесь, у тебя на ресепшене, и смотреть, как эти пиджаки нервно поглядывают на нас. Ты мне… ты тоже очень понравилась. Больше, чем я ожидала. Так что жди нас. Всегда.

В этот момент вернулась Настя. Её шаги были лёгкими, но уверенными. Она остановилась в паре метров от них, и её острый взгляд мгновенно снял показания: взлохмаченные волосы Лизы, распухшие губы, блестящие глаза, стоящие слишком близко друг к другу фигуры. На лице Насти мелькнула сложная гамма чувств: удовлетворение от того, что план работает даже лучше, чем ожидалось, быстрая, почти ревнивая щемящая нота при виде такой близости Саши с кем-то другим, и тут же холодная аналитическая оценка — «идеально, эмоциональная привязка обеспечена». Но в глубине зелёных глаз остался тот самый отблеск нежности, который она поймала в туалете, глядя на фотографию Лизы.

— Ну что, скучали без меня? — спросила она, подходя и вставая рядом. Её голос звучал игриво, но в нём была лёгкая, едва уловимая хрипотца. Она положила руку на плечо Саши. Пальцы Аверченко слегка сжали ткань Сашиного пиджака, восстанавливая свою связь, своё место в этом треугольнике.

Саша медленно отвела взгляд от Лизы и посмотрела на Настю. В её глазах всё ещё стоял туман страсти, но он быстро рассеялся, уступая место пониманию и привычной солидарности. «Всё под контролем», — сказал её взгляд.

— Скучали, конечно, — улыбнулась Саша, но её рука не отпускала талию Лизы. — Я учила нашу любимую Лизу раскрепощению.

— Я вижу, — Настя кивнула, и её взгляд скользнул по Лизе, оценивая положение. В её зелёных глазах вспыхнули знакомые озорные огоньки, но в них была и какая-то новая, оценивающая мягкость. — И, кажется, очень продуктивно. Ты просто расцвела на наших глазах, малышка. Прямо сияешь.

Затем Настя выпрямилась и посмотрела на Сашу. Между ними пробежало мгновенное, молчаливое понимание. Но в этом взгляде было что-то ещё — признание того, что личные границы в этой игре начали размываться, и это добавляло новые, сложные оттенки в их собственные отношения.

— Ну что, идём? Вероника ждёт, — сказала Настя, беря Сашу под руку, но при этом протягивая другую руку Лизе, включая её в их круг. — А ты, Лизок, если хочешь, можешь присоединиться позже. Как наша самая ценная союзница на передовой.

Всё ещё пьяная от поцелуев и внимания Лиза наблюдала, как девушки удалялись к лифту, и невольно улыбнулась. Её взгляд скользнул по их изящным спинам, а затем задержался на идеально сидящей одежде. «Какие же они… необычные», — подумала она, и её сердце ёкнуло от переполняющих её чувств. — «В них столько энергии, столько свободы. И они… они приняли меня. Саша…». В воздухе остался тонкий шлейф их изысканных духов, смешиваясь с привычным запахом офисной бумаги и кофе. Мир Лизы перевернулся за какие-то полчаса.

— Я вас догоню! — крикнула она вслед девушкам, чувствуя прилив решимости.

Гришина быстро открыла чат с Катей Опорниковой и отправила ей селфи, где они втроём с Сашей и Настей улыбаются, а Настя и Саша целуют её в щёки. Подпись была игривой: «Катёнок, дорогая, увидимся на обеде, наверное? Люблю-целую-обнимаю, мой ангелочек!».

Катя мгновенно ответила, пересыпая смайликами с сердечками и взрывами: «О-о-о! Ты что, моя хорошая?! Неужели ты нашла себе новых, классных подружек?! Я так рада за тебя! Ты этого заслужила! На обеде расскажешь всё в деталях».

Затем ресепшенистка включила на телефоне тихий джаз, приняла соблазнительную позу, лёгким движением руки распустила волосы и начала дерзко расстёгивать пуговки на своём сексуальном топике, обнажая яркую, цветастую маечку под ним. «Полина бы меня за такое точно отчитала, — подумала Лиза, чувствуя прилив озорства. — Но теперь её нет, и можно немного расслабиться». Это было маленькое, но очень личное восстание.

Чувство лёгкости и свободы охватило её, словно она тоже сбрасывала с себя оковы старых правил. Она представила, как Настя и Саша одобрительно кивают ей, а их улыбки становятся ещё шире. Затем она, словно в замедленной съёмке, последовала за гостьями на следующем лифте. Сердце Гришиной всё ещё колотилось от пережитого.

* * *

Кабинет Вероники Рыбальченко был просторным и современным, с панорамными окнами, выходящими на город. В центре стоял массивный стол из тёмного дерева, заваленный документами, но при этом царил порядок. Вероника, сдержанная и элегантная, как всегда, поднялась из-за стола, чтобы поприветствовать гостей. Аня Тимофеева, уже сидевшая в кресле напротив, едва заметно улыбнулась. Её глаза с интересом, почти как у учёного, изучающего интересный экспериментальный экземпляр, рассматривали вошедших.

— Рада вас видеть, Александра Дмитриевна, Анастасия Васильевна, — Вероника пожала им руки. Её рукопожатие было крепким и коротким, голос был ровным, но в глазах мелькнули искры любопытства и одобрения при виде «доспехов» девушек. — Игорь кое-что рассказал мне о вашем предложении. Садитесь, пожалуйста.

Саша и Настя грациозно опустились в удобные кожаные кресла. Настя тут же перекинула ногу на ногу, обнажая стройную щиколотку, а Саша поправила брючный костюм, демонстрируя свою сдержанную элегантность. Они обменялись быстрым взглядом: сцена начиналась.

— Спасибо, Вероника Олеговна, — ответила Настя звонким и уверенным голосом, пробегаясь взглядом по Ане, а затем возвращая его к Веронике. — Мы надеемся, что наше сотрудничество будет плодотворным.

— Мы уверены, — добавила Саша, взгляд которой скользнул по Ане, которая внимательно наблюдала за ними, оценивая каждую деталь. — Особенно учитывая, что у нас есть общая цель.

Вероника кивнула, затем посмотрела на Аню.

— Аня, ты готова услышать детали?

Аня, на губах которой играла лёгкая улыбка, ответила лёгким кивком. Её взгляд, в котором читалось предвкушение, был прикован к Саше и Насте. Она уже видела в них не просто клиентов или информаторов, а потенциально мощное оружие.

В этот момент дверь кабинета бесшумно открылась, и на пороге появилась Лиза. Она выглядела немного смущённой, но её глаза сияли любопытством. Расстегнутые пуговки на топике и цветастая маечка под ним придавали ей непривычно дерзкий вид, словно она решила немного ослабить офисный дресс-код.

— Простите, Вероника Олеговна, — начала немного смущённая Лиза, но её голос не дрожал. — Я... Я подумала, что вам может понадобиться что-то ещё. И... Александра Дмитриевна пригласила меня, как подруга, хотя мы знакомы только несколько минут.

Вероника слегка приподняла бровь, но быстро взяла себя в руки, заметив лёгкую улыбку на губах Саши и Насти. Аня же, казалось, была приятно удивлена появлением Лизы, и её улыбка стала шире. Она сразу поняла, что это не случайность, а часть плана.

— Отлично, Лиза, — спокойно произнесла Вероника, кивнув головой. — Присоединяйся. Нам как раз нужны свежие уши. Присаживайся сюда, рядом с Аней.

Лиза благодарно кивнула, проходя в кабинет. Проходя мимо Насти, она почувствовала лёгкий, дразнящий запах её духов, который заставил её сердце забиться быстрее. Она осторожно села в свободное кресло, которое Аня придвинула ближе, и приготовилась слушать, чувствуя себя частью чего-то важного и интригующего. Её взгляд скользнул по Ане, затем по Насте и Саше, и на её лице появилось предвкушение.

«Настя… она такая яркая, свободная, — пронеслось в мыслях Лизы. — А Саша… в ней какая-то глубина, сила, скрытая под этой элегантностью. Что же они задумали?».

— Мы хотим не просто наказать Полину, — начала Настя, наклоняясь чуть вперёд и понижая голос до заговорщицкого шёпота, который заставлял всех невольно прислушаться. — Мы хотим лишить её будущего. Чтобы она не смогла вернуться в юриспруденцию, чтобы её репутация была уничтожена. Чтобы о ней говорили как о лгунье, завистнице и манипуляторше.

Представляя, как слова Насти будут звучать в ушах публики, Лиза невольно улыбнулась. Она видела, как Настя, словно талантливый режиссёр, выстраивает сцену, где Полина будет главной антигероиней. Она даже ясно представила себе заголовки новостей: «Бывшая юристка обвиняется в бесчеловечности!», «Скандал в юридическом мире: Правда о Полине Романенко», «Манипуляторша и завистница: Как Полина Романенко разрушала жизни»… Она видела комментарии в социальных сетях, где люди с возмущением обсуждают каждый шаг Полины, её лицемерие и двуличие. Настя словно рисовала эту картину прямо у неё перед глазами, и Лиза чувствовала, как нарастает её собственное возбуждение от предвкушения грядущего возмездия.

— А я, в свою очередь, готова предоставить все материалы, связанные с отцом, — добавила Саша чуть более жёстким и решительным тоном. — Её связь с ним, её попытки оправдать его действия, её убеждение в том, что он «гений»… Всё это будет использовано. Не как голые факты. Как история. Моя история.

Лиза представила, как Саша рассказывает свою историю, и её голос, полный боли и правды, пронзает сердца слушателей. Она поняла, что это будут не просто факты, а живая, эмоциональная драма, которая вызовет волну сочувствия Саше и праведного гнева, направленного на её отца и Полину. И снова ей представились заголовки: «Исповедь дочери: Как «гениальный» режиссёр сломал мою жизнь», «Полина Романенко: Сообщница или жертва? Шокирующие детали»… Она уже видела страницы газет и журналов, где фотографии Полины соседствовали с мрачными снимками Дмитрия Шадрина, представляла, что их имена навсегда связаны в сознании общественности с грязью и скандалами. Саша говорила с такой уверенностью, что Лиза не сомневалась: это будет бомба.

Вероника задумчиво постучала пальцами по столу, затем медленно подняла взгляд, обводя глазами присутствующих. В её лице читалась холодная, профессиональная оценка, но в уголках рта играла тень удовлетворения.

— Так, звучит весьма заманчиво… — томно произнесла она. В её голосе слышалась мягкость с нотками хищного предвкушения. — И как же мы будем действовать? Нужен точный план. Точечный удар.

Саша жестом подозвала всех к себе. Девушки обнялись и принялись шептаться, склонив друг к другу головы, создавая атмосферу тайны и заговора. Лиза оказалась в центре объятий, чувствуя тепло тел, лёгкий запах духов, смешанный с ароматом вина и дорогого парфюма Вероники. Она почувствовала, как её сердцебиение синхронизируется с их дыханием.

Лиза закрыла глаза, и ей показалось, что она падает в мягкую, тёплую бездну, где нет правил, нет страха, а только свобода и принятие. Она впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему нужной, частью чего-то целого. Она с радостью прильнула к ним, чувствуя, как её тело расслабляется.

Лиза ощутила, как рука Насти нежно касается её талии, а пальцы Саши легко скользят по её плечу. Она почувствовала мягкое прикосновение волос Вероники к своей щеке и почувствовала, как её тело реагирует на эти, казалось бы, невинные прикосновения. Её щёки горели, а дыхание сбилось. Это было что-то новое, неизведанное. Лиза ощутила, как внутри неё просыпается какое-то новое, сильное чувство. Чувство женской силы, сплочённости, и чего-то большего, чего она не могла пока назвать, но что манило и пьянило.

В её голове промелькнули яркие, эротические образы, которые она не успела осознать, но которые оставили на её коже приятное покалывание. Она представила, как Вероника, Настя и Саша смотрят на неё с одобрением, и её сердце наполняется гордостью. Она поняла, что она больше не просто ресепшенистка, она — часть команды. Часть семьи.

План, видимо, был настолько дерзкий, что, закончив совещаться, вся пятёрка рассмеялась, а Лиза даже прикрыла рот рукой, чтобы не засмеяться слишком громко. В глазах девушек горели огоньки азарта и предвкушения, предстоящей битвы, смешанные с осознанием силы.

После того как Лиза вернулась на своё место, она снова отправила голосовое сообщение Кате Опорниковой, в котором её голос дрожал от волнения и восторга:

— Кать, ты не поверишь! Я сидела с ними в кабинете у Вероники Олеговны, и они обнялись, и я оказалась в центре! Это было... это было так круто! Я даже не знаю, как описать. Настя — это просто огонь, а Саша — такая... глубокая. Вероника... она такая сильная, но такая мягкая. Они все такие настоящие! И мы теперь вместе. Мы будем мстить Полине. И это будет... это будет эпично! Я расскажу тебе все детали потом, но, поверь мне, Полина скоро будет посмешищем для всех. И это будет справедливо. О, и Кать… Саша… Она у меня такая невероятная… Она научила меня кое-чему сегодня. Чему-то важному. Я чувствую себя совсем по-другому…

* * *

После встречи в кабинете Вероники Настя, Саша и Лиза отправились в комнату отдыха, чтобы перевести дух и обсудить детали.

— Ох, девочки, это будет что-то! — воскликнула Настя, опустившись на диван и откидывая голову назад. — Я уже вижу этот сериал. Сценарий пишет сам дьявол, ей-Богу!

— Насть, ты невероятна, — сказала Саша, садясь рядом. — Как ты это делаешь? Как ты можешь так легко превращать боль в искусство?

Настя повернула голову к Саше, и в её глазах мелькнула искра.

— Потому что я знаю, что такое боль, Саш. И я знаю, что единственный способ справиться с ней — это дать ей выход. Превратить её в силу, в оружие. И поверь мне, у Полины будет самый зрелищный финал в истории. Это, тем более, в основном месть за тебя. Полина же сообщница твоего папашки, получается.

Лиза, которая стояла у кофемашины, обернулась и с улыбкой посмотрела на них.

— А я… я просто рада быть частью этого, — призналась она. — Я так устала от её правил, от её вечного недовольства. Она всё время говорила, что я должна быть «серьёзнее», «солиднее». А сегодня… сегодня я чувствую себя такой живой.

Настя и Саша встали и подошли к ней. Они обняли её, и Лиза почувствовала, как тепло их тел согревает её. Это было что-то новое, что-то, чего ей так не хватало в строгом, холодном мире Полины.

— Мы все чувствуем себя живыми, милая, — сказала Настя, прижимая её к себе. — Потому что мы делаем то, что должны. Мы перетасовываем колоду.

* * *

На следующий день Маша Никонова с YouTube-канала «Вестник всякой всячины» опубликовала на своём канале новый ролик. Видео начиналось с интригующего заголовка: «Разоблачение: Теневая сторона успешной юристки процессуального права и её связь с монстром киноиндустрии». Голос Маши, обычно весёлый и беззаботный, звучал серьёзно и почти торжественно, придавая повествованию особую весомость.

Кадры из ролика мелькали быстро, создавая напряжённую атмосферу: сначала были показаны фотографии Полины Романенко — идеальный образ успешной и уверенной в себе женщины. Затем на экране появились цитаты из её характеристики, зачитанные дикторским голосом: «высокие амбиции и стремление к лидерству», «манипулирование окружающими», «холодная и расчётливая».

Постепенно видео переходило к более шокирующим деталям. Маша использовала фрагменты аудиозаписи актёра Аполлона Григорьевича Высоких, где он описывал «одержимость» Шадрина и его методы «высасывания соков» из актёров, а также диктаторский подход к творчеству. Затем прозвучали показания нижегородских юристов о финансовых махинациях Шадрина, его нарциссизме и попытках незаконного завладения землёй, что полностью развенчивало его образ «гения».

Но самым сильным ударом стала эмоциональная вставка с интервью Саши Шадриной. Её лицо, хоть и слегка размытое для анонимности, было полно боли и горечи. Голос Саши дрожал, когда она рассказывала о «развитии» её отцом и его «очищениях», о том, как он прикасался к ней «не так, как отец должен прикасаться к дочери». Маша умело вплела в повествование цитаты из характеристики Полины о её связи с Шадриным и её попытках оправдать его «гениальность», тем самым связывая их обоих в глазах общественности.

В ролике также присутствовали кадры из фильма «Девушка-судьба», перемежающиеся с архивными фотографиями Полины и Алёны в детстве. Маша тонко намекала на зависть Полины к сестре, используя тщательно подобранные цитаты из их переписки, предоставленные Игорем Радаевым, и свидетельства знакомых, что создавало полный портрет личности Полины.

— Эта женщина, Полина Романенко, — осуждающе говорила Маша в заключение, — всегда стремилась к власти и контролю, используя других людей как ступеньки на своём пути. Она разрушала жизни, унижала тех, кто её любил, и оправдывала чудовищные преступления во имя своих амбиций. Сегодня мы раскрываем её истинное лицо. Будьте осторожны, когда сталкиваетесь с такими людьми. Их блеск часто скрывает гнилую сущность.

Ролик Маши мгновенно разлетелся по сети, собирая тысячи просмотров и комментариев. Подписчики канала Маши, а также многочисленные зрители, шокированные раскрывшимися фактами, начали активно обсуждать Полину Романенко и её связь с Шадриным, призывая к справедливости и осуждению.

В то же время Настя Аверченко не теряла времени даром. Она запустила серию остросюжетных постов в популярных Telegram-каналах и TikTok, где, используя свой талант сценариста, пересказывала историю Полины в драматической и разоблачительной манере.

Она создавала короткие, но ёмкие видеоролики, где актёры в скетчах обыгрывали наиболее вопиющие случаи из жизни Полины — подставу Даши Тепловой, её высокомерное отношение к коллегам, и, конечно же, «лесби-сцену» с Вероникой и Аней. Эти скетчи, хоть и были утрированы, наглядно демонстрировали характер Полины и вызывали бурные реакции у пользователей, превращая её в объект насмешек.

Вероника Рыбальченко со своей стороны распространила официальную характеристику Полины среди своих коллег в юридическом сообществе, а также сделала несколько сдержанных, но очень точных комментариев в профессиональных чатах и на форумах, не называя имён, но явно намекая на недобросовестность бывшей сотрудницы. Её слова, произнесённые авторитетным юристом, имели большой вес и быстро разошлись, ставя под вопрос репутацию Полины в профессиональных кругах и делая её персоной нон грата.

Аня Тимофеева, используя свои навыки в PR и маркетинге, создала несколько анонимных аккаунтов в социальных сетях, через которые вбросила «инсайдерскую» информацию о Полине: её методы интриг, её попытки саботировать работу коллег, её связи с сомнительными личностями. Эти «сливы» подпитывали интерес к скандалу, заставляя людей всё больше сомневаться в безупречности Полины и подрывая её авторитет.

Игорь и Толян тем временем взяли на себя роль «менеджеров» этой медиакампании, координируя действия всех участников и следя за реакцией общественности. Они отслеживали комментарии, анализировали настроения и при необходимости корректировали стратегию, подбрасывая новые порции информации, чтобы поддерживать интерес и давление на Полину, не давая ей шанса оправдаться.

К вечеру того же дня имя Полины Романенко загудело в сети не как имя успешного юриста, а как мем — символ лицемерия и токсичного карьеризма. Пробный шар, запущенный в строгом вестибюле «Крыльев Ники», превратился в лавину. Механизм уничтожения репутации был запущен. И все его винтики — Саша, Настя, Вероника, Аня, и теперь уже Лиза — работали безотказно, движимые каждая своей обидой, местью или жаждой справедливости, сплавленными в единую, холодную сталь заговора.

Домой к Дмитрию Ивановичу и Вере Васильевне Романенко пришёл лейтенант МВД Макаров. Дверь ему открыл Дмитрий Иванович. Он стоял на пороге, сухой и подтянутый, с сединой на висках и усталостью в глазах, которые, однако, скрывали стальную твёрдость. За его спиной в полумраке коридора маячила фигура Веры Васильевны. Она была бледной, с припухшими от слёз глазами, но её спина была прямой, как у актрисы, готовой к выходу на сцену.

— Романенко Дмитрий Иванович? — спросил полицейский, окидывая Дмитрия Ивановича оценивающим взглядом. — Лейтенант Макаров Павел Сергеевич. У меня есть несколько вопросов по поводу вашей дочери Полины.

На лице Дмитрия Ивановича не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на полицейского с абсолютной ледяной отстранённостью.

— У нас нет дочери с таким именем, — отрезал Романенко, и его голос звучал так холодно, что казалось, будто он зачитывает приговор. Он сделал паузу, и его губы сжались в тонкую линию. — Вернее, была до одного момента. Мы с моей супругой отказались от неё, поэтому официально заявляю: у нас нет дочери с именем Полина. Мы знаем только пособницу нижегородского кинорежиссёра-маньяка Дмитрия Шадрина с таким именем. Она хотела отдать ему на растерзание нашу настоящую дочь, Алёну. Он над ней издевался самыми извращёнными способами! Однако один друг нашей семьи, которого Алёна очень ценит, в компании со своей любимой девушкой и своим лучшим другом спас её из лап этого монстра. Это видеоблогер из Сибири, Игорь Радаев. Он же музыкант и кинокомпозитор, сотрудничал с Максимом Рыбниковым, писал музыку к его фильму «Девушка-судьба», в котором Алёна снялась в главной роли.

Макаров удивлённо поднял бровь. Он ожидал встретить убитых горем родителей, которые будут защищать свою дочь, а не услышать такие обвинения. Он достал блокнот и приготовил ручку.

— Вы можете рассказать подробнее о том, что произошло? И почему вы утверждаете, что ваша дочь Алёна была в опасности?

Дмитрий Иванович кивнул и жестом пригласил полицейского пройти в дом. В гостиной на диване сидела Вера Васильевна. Её глаза были заплаканными и красными, но в них читалась твёрдая решимость. Рядом с ней стояла фотография Алёны в рамке, и Вера Васильевна нежно гладила её пальцем. Она кивнула, давая понять, что полностью поддерживает слова мужа.

— Это началось несколько лет назад, — начал Дмитрий Иванович, садясь напротив Макарова. — Полина всегда завидовала Алёне, с самого детства. Она считала, что Алёна получает всё внимание и любовь, а она — ничего. И эта зависть росла с каждым годом. Когда Алёна получила главную роль в фильме «Девушка-судьба», Полина не смогла это пережить. Она решила, что должна разрушить её жизнь, её карьеру. Она связалась с этим Шадриным, у которого была какая-то своя, нездоровая одержимость Алёной. Полина пообещала ему, что «Алёна будет его», а взамен он должен был помочь ей уничтожить фильм и актёрскую карьеру Алёны.

В этот момент заговорила Вера Васильевна. Её голос дрожал от плохо сдерживаемых слёз.

— Он… он начал издеваться над нашей девочкой. Психологически, эмоционально. Она была сломлена, опустошена. Он хотел заставить её сниматься в каких-то ужасных сценах… Он хотел её… изнасиловать… Подчинить себе…

В её глазах на секунду отразилась сцена, которую Алёна описывала им с отцом: её хрупкая фигура сжималась от страха под тяжёлым, удушающим взглядом Шадрина, а она рыдала от унижения. Это было невыносимо.

Дмитрий Иванович положил руку на плечо жены, успокаивая её.

— Мы ничего не знали. Полина умело всё скрывала. Но Игорь… он заметил, что с Алёной что-то не так. Он начал своё собственное расследование, выяснил, что происходит, и спас её. И не только её. Он, его друзья и коллеги Полины по работе, включая её начальника, юриста Веронику Рыбальченко и её ассистента Аню Тимофееву, смогли собрать доказательства против Шадрина и Полины. И теперь все средства массовой информации только и трубят, что о том, как на самом деле грязна юристка процессуального права Полина Романенко.

Макаров внимательно слушал. Он уже видел в своём блокноте, как слова Романенко совпадают с тем, что он успел узнать из информационных вбросов в Интернете, и это его очень впечатлило.

— А откуда у вас информация про Игоря Радаева? — спросил лейтенант. — Вы с ним знакомы?

— Конечно, — ответил Дмитрий Иванович. — Алёна нам всё рассказала. Она назвала его и его друзей своими настоящими спасителями и настоящей семьёй. Она сказала, что они сделали для неё больше, чем мы, родители, когда-либо могли себе представить. Она рассказала нам о том, как Игорь провёл своё расследование, как он убедил Рыбальченко и Тимофееву разыграть спектакль перед Полиной, чтобы вывести её на чистую воду. Она рассказала, как они, в компании с другими друзьями, решили провести масштабную медиакампанию, чтобы Полина больше не смогла причинить никому вреда. Наша дочь, Алёна, всегда была слишком наивной и доверчивой, и Полина этим пользовалась. Но теперь, с поддержкой Игоря и его друзей, она стала сильнее. Она научилась защищаться. И в этом как раз заслуга Игоря.

Вера Васильевна вытерла слёзы.

— Мы всегда были горды Алёной. Она — наша настоящая дочь. А Полина… Полина умерла для нас в тот момент, когда захотела причинить вред своей собственной сестре. Это не дочь, а чудовище.

Макаров кивнул, записывая всё в свой блокнот.

— А что насчёт Дмитрия Шадрина? Вы знаете, где он находится?

— По нашим сведениям, он находится под следствием, — ответил Дмитрий Иванович. — Его дело ведут в Нижнем Новгороде и Санкт-Петербурге, а также в Новосибирске. Игорь с друзьями собрали на него обширное досье, включая показания его дочери, самого забитого им в своё время актёра и других юристов. Похоже, ему светит очень большой срок.

Макаров ещё раз внимательно просмотрел свои записи, затем поднял взгляд на родителей.

— Хорошо, Дмитрий Иванович, Вера Васильевна. Спасибо за информацию. Я передам её следователю. И ещё раз, официально: вы отказываетесь от любых контактов с Полиной Романенко и не желаете её видеть?

— Да, — твёрдо произнёс Дмитрий Иванович. — Мы с Верой больше не хотим иметь с ней ничего общего. Она для нас — пустое место.

* * *

Тем временем в своей квартире Полина пыталась найти хоть какую-то зацепку, чтобы спастись. Её телефон разрывался от звонков и сообщений, но она не отвечала. Она знала, что всё, что было выложено в сеть, — это правда. Ложью была только «лесби-сцена», но она-то была уверена, что Вероника и Аня действительно вместе. Она пыталась дозвониться до Шадрина, но его телефон был недоступен. Она пыталась найти хоть какую-то информацию о нём, но все ссылки вели на скандальные новости о его аресте и разоблачении его преступлений.

Она сидела на диване, обхватив голову руками, и в её глазах стояли слёзы бессильной ярости. Она потеряла всё: работу, репутацию, семью. И виной всему были не её «враги», а её собственные действия. Она сама стала причиной своего падения. Но признать это было для неё невыносимо.

Внезапно раздался звонок в дверь. Полина вздрогнула, но решила не открывать. Звонок повторился. А затем она услышала голос Макарова:

— Откройте, Полина Дмитриевна! Лейтенант Макаров, МВД. У нас есть несколько вопросов по поводу вашего сообщничества с Дмитрием Шадриным.

Полина почувствовала, как по её спине пробежал холодный пот. Она поняла, что это конец. Она была в ловушке. И выбраться из неё не было никакой возможности.

Скрепя сердце она открыла дверь. Полицейский вошёл и начал сканировать глазами квартиру и саму Полину. Его взгляд был холодным и пронзительным, словно рентген.

— Полина Дмитриевна, — начал Макаров, небрежно присаживаясь на диван, на котором только что сидела Полина. — Расскажите мне, пожалуйста, о ваших отношениях с Дмитрием Шадриным.

Полина смотрела на него с вызовом, пытаясь вернуть себе самообладание, но её руки дрожали.

— Я не знаю, о чём вы говорите, — попыталась соврать она, но голос её был неубедителен. — Я с ним не знакома.

Макаров усмехнулся, доставая из папки несколько распечатанных электронных писем и скриншотов переписок, где Полина и Шадрин обсуждали план «работы» с Алёной и продвижения его «гениального» проекта.

— Не знакомы? А это что? — он положил документы на журнальный столик перед ней. — Здесь вы обсуждаете, как «приручить» Алёну, как «надавить на её слабости», как «сделать её музой». И вот здесь, — он указал пальцем на одну из переписок, — вы прямо говорите, что «Алёна будет его, и только его».

Полина смотрела на скриншоты, и перед её глазами всплыли картинки из прошлого.

Шадрин сидел напротив неё, в полумраке одного из питерских кафе, его глаза горели нездоровым огнём.

— Твоя сестра — это чистый лист, Полина, — говорил он. — Я сделаю из неё шедевр. А ты… ты будешь моей музой, моим вдохновением. Мы будем творить вместе, и мир падёт к нашим ногам.

Полина верила ему. Она верила, что он поможет ей возвыситься над всеми, кто её недооценивал. Она чувствовала себя особенной, частью чего-то великого. И теперь эти слова, эти надежды, были зафиксированы на бумаге, как неопровержимые доказательства её падения.

Лицо Полины побледнело. Она не ожидала, что у них будут такие доказательства. Её маска хладнокровной и уверенной в себе женщины рухнула, обнажив испуганную, потерянную девочку.

— Я… я… — она заикалась, пытаясь придумать оправдание. — Я просто играла роль! Он обещал мне помощь с карьерой. Я не знала, что он такой…

— Не знали? — Макаров поднялся, подходя к окну. — А вы, Полина Дмитриевна, юрист, пусть и бывший. Вы должны были понимать, с каким человеком имеете дело. К тому же, ваши бывшие родители, Дмитрий Иванович и Вера Васильевна, предоставили нам информацию, что вы завидовали своей сестре и хотели ей навредить. Они даже официально от вас отказались.

Эти слова стали для Полины самым сильным ударом. Она вздрогнула, как от пощёчины.

— Они не могли… — прошептала она, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули. — Это неправда. Они меня всегда любили…

Воспоминания нахлынули на неё. Отец, который всегда сравнивал её с Алёной. Мать, которая хвалила Алёну за каждый успех, оставляя Полину в тени.

— Алёна — настоящая звезда, Полина, — говорил отец, когда Алёна получила главную роль в школьном спектакле, а Полина — нет. — Ты должна брать с неё пример.

Эти слова эхом отдавались в её голове, смешиваясь с ощущениями унижения и несправедливости. Она всегда чувствовала себя второй, всегда была в тени своей «идеальной» сестры. И теперь, когда она оказалась в самой глубокой яме, даже родители, которых она так отчаянно пыталась завоевать, отвернулись от неё.

— Ошибаетесь, — твёрдо произнёс Макаров. — Они любят свою настоящую дочь, Алёну. А вас, по их словам, они считают чудовищем, которое пыталось сломать жизнь своей родной сестре.

Полина больше не пыталась сопротивляться. Она опустила голову, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Весь её мир, который она так тщательно выстраивала, разрушился в один миг. Она была одна. Брошенная всеми, разоблачённая, униженная.

— Я арестовываю вас, Полина Дмитриевна, по обвинению в пособничестве и соучастии в преступлениях Дмитрия Шадрина, — ровно произнёс Макаров, выходя из-за стола и протягивая руку к ней. — Имеете право хранить молчание, всё, что вы скажете, будет использовано против вас. Вы имеете право на адвоката.

Полина подняла на него опухшие от слёз глаза, в которых не было больше ни злости, ни надменности. Только пустота. Она понимала, что никакой адвокат ей не поможет. Её карьера, её репутация, её семья — всё это было уничтожено её же собственными руками.

Макаров ждал, но Полина молчала. Тогда он сам надел ей наручники. Щелчок металла окончательно поставил точку в её прежней жизни. Она поднялась, как в тумане, и, не оглядываясь, последовала за лейтенантом, покидая свою идеальную, но теперь такую пустую квартиру.

* * *

В просторной, залитой солнцем квартире у метро Удельная Игорь сидел за ноутбуком, а рядом, прислонившись к его плечу, дремала Алёна. На экране ноутбука Игоря был открыт новостной портал.

«Громкий скандал в юридическом мире: Полина Романенко арестована по обвинению в пособничестве и соучастии с кинорежиссёром-маньяком Дмитрием Шадриным», — гласил заголовок. Под ним была фотография Полины, сделанная, видимо, в момент ареста, где она выглядела бледной и опустошённой.

— Оба-на, это, кажется, про нас! — удовлетворённо произнёс себе под нос Радаев. Затем он медленно прокрутил статью, читая её вслух:

— «Арест Полины Романенко, некогда восходящей звезды петербургской юриспруденции, стал логическим завершением масштабного расследования, инициированного как правоохранительными органами, так и гражданскими активистами. Романенко, как сообщают наши источники, обвиняется в том, что, движимая завистью и личными амбициями, она вступила в сговор с Дмитрием Шадриным, кинорежиссёром, который сейчас находится под следствием по множеству обвинений, включая домашнее насилие и финансовые махинации.

Шадрин планировал использовать сестру Полины, актрису Алёну Романенко, в своих извращённых, «творческих» целях, а Полина, по данным следствия, не только была в курсе его планов, но и активно ему содействовала, пытаясь убедить свою сестру в «гениальности» режиссёра и подталкивая её к сотрудничеству с ним. По сообщениям, Полина намеревалась использовать этот сговор для уничтожения карьеры своей сестры и мести за свои детские обиды.

Одним из ключевых факторов, приведших к аресту, стала активная медиакампания, развёрнутая командой Игоря Радаева, известного видеоблогера и кинокомпозитора, друга семьи Романенко. Ролики Марии Никоновой с YouTube-канала «Вестник всякой всячины», разоблачительные посты Анастасии Аверченко и свидетельства Александры Шадриной, дочери режиссёра, создали мощный общественный резонанс и предоставили следствию неопровержимые доказательства, включая электронные переписки и показания свидетелей.

Отдельную роль в этом деле сыграли бывшие коллеги Полины Романенко из юридической фирмы «Крылья Ники» — Вероника Рыбальченко и Анна Тимофеева. Именно их действия помогли вывести Полину на чистую воду и собрать доказательную базу, свидетельствующую о её профессиональной непригодности и аморальном поведении.

Судьба Полины Романенко будет решаться в суде, но уже сейчас ясно одно: её карьера в юриспруденции завершена, а её имя навсегда будет связано с этим скандалом. Этот случай ещё раз показывает, что справедливость всегда находит свой путь, а зависть и злоба неизбежно ведут к краху».

Игорь закрыл ноутбук.

— Ну вот, Алёныч, — тихо сказал он, поглаживая Алёну по голове. — Всё закончилось.

Алёна открыла глаза, посмотрела на него и нежно улыбнулась.

— Я знаю, — прошептала она. — Спасибо вам.

Все трое обнялись, чувствуя, что этот момент — не просто конец одной истории, но и начало новой. Истории, в которой больше нет места страху и зависти, а есть только дружба, любовь и справедливость. Алёна почувствовала, как её тело расслабляется в их объятиях, и впервые за долгое время она ощутила, что ей не нужно ни от кого прятаться, ни с кем бороться. Она была дома.