Музыка на века (джен)

Стоял тёплый, но уже по-осеннему промозглый вечер 18 сентября 2022 года. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь пелену пыли и городского марева, золотили верхушки придорожных тополей, но не смели спуститься вниз, в лабиринт панельных пятиэтажек и промзоны. Город Кайташ Малоипинбасского района Ипинбасской области, один из сотен серых, забытых Богом уголков на карте, остывал после изнурительной дневной жары. Воздух, наполненный запахом влажного асфальта, далёкой пыли и придорожных тополей, вибрировал от нестройных, но до дрожи мощных, узнаваемых звуков. Это была не просто музыка, это был пульс. Группа «Боль поколений» готовилась к очередному концерту в рамках своего амбициозного гастрольного тура по республике Безбашмак.

Их репетиционная база в Кайташе — временный, наскоро отведённый им небольшой зал в местном Доме Культуры «Рассвет» — была темницей с низким потолком, пахнущей старым, трухлявым деревом паркета, советским прошлым и дешёвым лимонным освежителем воздуха, который безуспешно пытался заглушить коктейль из пота, пива и прокуренных сигарет. На стенах, выцветших до неопределённого желтовато-зелёного оттенка, висели остатки былой славы: потёртые афиши ансамбля песни и пляски и поблёкшая фотография первого космонавта Пространство было озарено тусклым, тревожным светом единственной лампы под потолком, отбрасывавшей желтоватые, прыгающие тени на голые стены и на лица музыкантов, делая их похожими на персонажей старого, забытого кино.

— Череп, чё за тональность, блин?! — спросил вспоминающий песню «Терновый куст» крепкий, но туповатый, однако отличающийся нестандартными решениями басист группы, Илья Громов, выступавший под звучным сценическим псевдонимом Гром. Он стоял, опираясь на свой Fender Jazz Bass, вяло перебирая струны в поисках нужной для этой песни позиции. — Забыл на хрен. Слушай, мы же её, кажется, с мая не играли, после того концерта в Иркутске, когда тебе на гитару розу кинули?

Макс Череповский, лидер группы, её главный идеолог и первый гитарист, по прозвищу Череп, поправил стреплок своего любимого Fender Stratocaster, висевшего, как всегда, чуть низковато, и почесал затылок, будто пытаясь нащупать там ответ. Всплыл обрывок памяти: один из концертов, толпа у сцены, мокрая от дождя и восторга. Девчонка по имени Лиза в косухе, её глаза, полные слёз настоящего, почти болезненного понимания, а не просто любви. Она кинула ему на гитару розу с обломанными шипами. Роза повисла на головке грифа, а потом он между песнями аккуратно отложил её к своему процессору Boss GT-100. Это был лучший концерт в жизни группы.

А потом была разборка с охранником, который обозвал Лизу «неадекватной», и импровизированное спасение Лизы от приставаний какого-то пьяного мужчины на вокзале. Тогда пахло дождём, сигаретами и надеждой.

Максу было всего двадцать два, но в уголках его глаз уже залегла сеточка морщин от постоянного прищура под софитами, а на лице читалась усталость не столько от переездов, сколько от груза ответственности. Он был тем, кто собрал эту банду, кто писал тексты, в которые они все верили. И теперь этот текст, его же текст, выскользнул из памяти.

— Ща, погоди, — Макс прищурился, включил на процессоре собственный пресет Ballad Clean и начал ковырять струны медиатором, перебирая мажорные и минорные аккорды в поисках исходной мелодии и тональности. Из гитары полился чистый звук с реверберацией и задержкой. — В какой позиции-то я играл? Мы же её на полтона опускали, чтобы Аньке было удобнее... Блядь! — Голос Череповского сорвался на фальцет от досады.

К парням подошёл клавишник Егор Пузырёв, известный как Пузырь, обладавший странным чувством юмора, но уникальным энтузиазмом даже в плане аранжировок. В его руках был скомканный лист бумаги, и лицо его выражало такое неприкрытое бешенство, что даже гитарные фидбэки на секунду затихли, будто испугавшись.

— Пацаны, смотрите, что эти козлы сделали, — Пузырь, тяжело дыша, развернул помятый, но свежий плакат, бумага которого хрустела, как кости. Его глаза, обычно лукаво прищуренные, сейчас горели сухим, яростным огнём.

— Чё? — нахмурился Череп, поднимая глаза от гитары. Взгляд Макса был расфокусирован, и было видно, что он думает о песне, блуждая в лабиринте аккордов.

— Эти козлы, блядь... Типография, сука! — Егор ткнул пальцем в дату. — Они напечатали неправильную дату и, мать их, неправильное место проведения концерта! Тут стоит: «завтра, город Заборье»! А у нас концерт сегодня, в Кайташе! Это же сорванные продажи, репутация и, главное, пустой зал, блин!

Егор почти кричал, сжимая в руках плакат, словно шею врага. Это был удар под дых, точный и подлый. Весь их тур, все усилия, ночи в душных фургонах и бесконечные бутерброды, вдруг оказались под угрозой из-за чужой халатности, из-за какого-то «Заборья», которого, возможно, даже на карте нет.

Тут же в разговор вмешалась вторая гитаристка и, по совместительству, вокалистка, Анна Лебедева, известная просто как Анька. Она была единственной девушкой в этом мужском рок-царстве — слабая, хрупкая, с тонкими запястьями, которые, казалось, могли сломаться от удара по струнам, но с голосом, способным пробиться сквозь стену усилителей и ударных, в котором жили хрипотца Дженис Джоплин и стальная воля. Однако сейчас в её обычно милых и лучистых глазах пылал чистый, неразбавленный рок-н-ролльный гнев.

— Да я этим типографам… — прорычала Анька, вскинув голову и тряхнув волосами, от которых в пыльном луче света взметнулись золотистые искры. — Отрежу яйца, сука, и заставлю их сожрать! Я им, на хрен, на голову надену их же принтер, блядь! Мы ради этого тура пять ночей на студии сидели! Мы спали по два часа, пили сраный кофе, чтобы что? Чтобы какой-то пиздюк перепутал Кайташ и Заборье?!

Гром мгновенно среагировал. Он видел, как у Аньки дрожат пальцы, сжимавшие гриф её Jackson с двумя активными хамбакерами. «Опять… Опять Аня на взводе. Ей же хуже всех, — начал размышлять Илья, — она всегда за всех переживает вдвойне».

Он подошёл к гитаристке, обнял одной рукой за плечи и мягко прижал к себе, успокаивая, как младшую сестру, а может, и как нечто большее — ту самую хрупкую надежду, что жила в нём самом.

— Тихо, тихо, Ань. Такое бывает. Глупая ошибка, да, но не конец света. Лис разберётся, он же профи.

Анька, уткнувшись Илье в плечо, вдруг почувствовала, как волна бессильного гнева отступает, сменяясь знакомой, тёплой волной усталости и... безопасности. Его рубашка пахла стиральным порошком, мятой и чем-то неуловимым, характерным только для него. Её гневная гримаса сменилась тёплой, немного виноватой улыбкой.

— Бля, Илюх... Ты такой нежный, я не могу. Вот правда, ты один тут знаешь, как меня успокоить.

— Да ладно свистеть-то, Ань, — усмехнулся Илья, обнимая Лебедеву крепче. Он почувствовал, как сердце бьётся чуть быстрее от её близости, от доверия, сквозившего в её словах. — Я ж не просто так, я ж любя. Надо же кому-то приводить в чувство нашу единственную рок-богиню.

— Ох, развели романтику! — заржал Пузырь, тут же испортив момент, как умел только он. Клавишник повернулся к своему синтезатору Yamaha Motif ES и переключил тембр на характерный, хрипловатый Drawbar Organ в духе 1960-х годов. Зазвучала насмешливая блюзовая фраза в духе Pink Floyd. — Ещё поцелуйтесь, блин, или потрахайтесь тут при всех. Освежите отношения!

Гром не вытерпел. Он мягко отстранился от Аньки, и его взгляд, обычно спокойный, стал тяжёлым и холодным, как глыба льда.

— Бля, Пузырь, ты заебал! — сказал Илья тихо, но так, что каждое слово прозвучало чётко, как удар медиатора по струне. — Не смешно уже, вот честно! Нам с Анькой, может, в компании друг друга кайфово, а ты со своими подъёбками. Вечно лезешь! Бесишь, сука! Ты думаешь, всем так же похуй, как тебе?

Пузырь, который, несмотря на всю свою браваду и любовь к подколам, был очень чувствителен к искреннему гневу друзей, сразу же заткнулся, виновато опустив голову и уставившись на клавиши. Его пальцы замерли, оборвав блюзовую фразу на середине такта.

В комнате воцарилась густая и липкая тишина, нарушаемая только тихим шипением от гитарного процессора Черепа.

Спустя пару минут молчания, которое ощущалось густым и липким, обстановка более-менее нормализовалась. Музыканты решили плюнуть на проклятый плакат и вернулись к главной проблеме — репетиции без барабанщика.

— Бля... — задумчиво протянул сквозь зубы всё ещё грустный Пузырь. — Херово, что Стич заболел. Я ебал под плэйбек играть. Как будто под фанеру в клипе поёшь. Мёртво, не по-нашему.

Барабанщиком Кириллом «Стичем» Смирновым, обучавшимся в МГУ, группа дорожила, как краеугольным камнем. Их дружба впятером началась и закрепилась ещё в 2020 году, когда они вернулись с концерта в Новосибирске, и именно Стич со своим невероятным, животным чувством ритма цементировал часто хаотичное, взрывное творчество группы. Он разговаривал на своей ударной установке, как будто это был его язык. Сейчас он лежал дома, в Москве, с тяжёлым, сложным переломом ноги, полученным при падении, возникшем из-за того, что его толкнула преподавательница по философии на лестнице, и был полностью обездвижен. Это была не просто замена — это была ампутация части их музыкальной души, ритмического сердца.

— О, гляди-ка, вспомнил спустя пять тысяч лет! Ми мажор, короче, — улыбнулся Череп, сообразивший открыть на телефоне файл с аккордами «Нерукотворного альбома». — Я, правда, не знаю, вывезем ли мы эту хрень играть. Там такой соляк, что я сам же в нём путаюсь. Сам сочинил, сам путаюсь. Как бы дал самому себе по рукам за такую дичь!

Он нервно и сухо заржал и махнул рукой, отгоняя и сомнения, и грусть:

— Ладно, хуй с тобой, золотая рыбка. Пока бахнем просто с гитарами и клавишами. Но это чтобы понять, как мы вообще это дерьмо строили.

— Как там этот лик-то в начале... — заиграл на клавишах обрадованный перемене обстановки и темы для обсуждения Пузырь. — Ми, фа диез, соль диез... Сука, блядь... Макс, я не могу эту партию вспомнить! Это, блин, Джон Лорд просто отдыхает! Какой-то грёбаный гимн проклятых! Да уж, это тебе не Smoke on the Water, где от тоники ещё квинта строится и по блюзовой гамме ходить.

Череп подошёл к Егору и, наклонившись над синтезатором и загородив собой свет, заговорил:

— Чё там... Ща… Ми, фа диез, соль диез педальные. Ты их просто триолью по очереди играешь и вешаешь аккорд. Потом в левой руке педальная квинта до диез, в правой до диез, соль диез, до диез, ми. Типа как в Smoke on the Water, как ты и сказал, только более балладно. Дальше просто терции от основных аккордов играешь.

— Ладно, ща автоаккомпанемент врублю. Хоть структурно вспомним, — Пузырь облегчённо нажал кнопку на синтезаторе, запустив цифровые барабаны и бас. Механический, бездушный ритм заполнил зал, подчеркнув отсутствие Стича.

— Давай. Какой там стиль-то был? Не помню…

— Рок-баллада, — Пузырь выставил темп автоаккомпанемента на 83 удара в минуту. — Такая, типа как у Scorpions.

Пока Череп и Пузырь, пыхтя и ругаясь, пытались воссоздать сложную аранжировку в стенах душного зала, Анька и Гром вышли на улицу, решив, что им срочно нужен глоток свежего воздуха, не отравленного раздражением и тоской по отсутствующему другу.

На крыльце было темно и тихо. Анька присела на старую, щербатую ступеньку, с которой сыпалась крошка бетона. Илья подсел к ней, и, как он часто делал, обнял её за плечи. Этот жест был для них обоих чем-то вроде защитного кокона, убежищем от хаоса гастролей, творческих споров и наваливающейся порой безысходности провинции.

— Ань, ты этого... Если что, я всегда с тобой, ты же знаешь. Не переживай зря, — тепло сказал басист. Он погладил гитаристку по волосам, и его пальцы зацепили тонкую, прохладную прядь.

— Спасибо, Гром, — улыбнулась Анька, прикрыв галаза. Её улыбка была искренней и светлой даже в тусклом свете фонаря. — Я не знаю, что бы без твоей поддержки делала. Вы, мальчики, такие талантливые, но порой такие нервные... Мне нужно твоё спокойствие. Как якорь.

— Да я и сам не спокойный, — признался Илья, глядя в темноту. — Просто, когда ты рядом, как-то... понятнее всё. Зачем мы это делаем.

Тут же Илья вспомнил, как однажды проходил мимо Аньки, когда она играла на акустической гитаре что-то грустное, сидя на подоконнике возле актового зала в университете. Он вдруг понял, что этот хрупкий голос и эти простые аккорды пробили его насквозь. Тогда он не стал умничать и просто подобрал басовую партию к мелодии Аньки, вызвав у неё улыбку.

Тем временем в здании, еле-еле, пусть и с косяками по ритму и модуляциям, отыграв песню с Пузырём, сидел и грустил Череп. Он смотрел на свои руки, на мозоли на подушечках пальцев.

— Бля, Егор, я не могу. Я заебался, — Макс плюхнулся на потёртый вельветовый пуф, из которого клочками лезла набивка. — Нааранжировали хуйни какой-то, а теперь ни тональность, ни партии вспомнить не можем. Я же это сочинял в приступе вдохновения, когда мне Алёшина автомат поставила, блин, а не для того, чтобы потом полчаса ноты искать, как школьник! Я вам не Геннадий Гладков, который даже с кипами бумажных партитур помнит, где у него и что лежит!

— Макс, блядь! — засмеялся Пузырь, пытаясь разрядить обстановку. — Я тебе щас въебу, честно! Двадцать два года, а ноешь, как девка после неудачного секса, потому что у партнёра не встал! Поднимайся, рыцарь Стратокастера! Давай сначала. Или ты забыл, что «Боль поколений» — это не про нытьё в засранном ДК, а про то, как мы меняем мир, как даём голос целому поколению, которое никто не слышит? Которое тут, в этом Кайташе, и в сотнях таких же? Они ждут!

Череп посмотрел на Егора и почувствовал в его глазах такую же, как у него, искру отчаяния и веры, после чего медленно поднялся и поправил гитару.

— На хуй иди, а. Без тебя знаю, просто настроение в жопе. Ладно, давай попробуем. Поехали, как сказал Гагарин.

Парни, смеясь, начали пытаться сообразить, как сыграть песню так, чтобы было близко к альбомной версии. Именно в этот момент в помещении появился вездесущий, как Фигаро, техник сцены, а также ответственный за сопровождение группы Дима Костин по прозвищу Скелет. Этот высокий, тощий парень с неизменно серьёзным, почти скорбным выражением лица всегда пёкся о прозе бытия: подключении техники, безопасности сцены и сопровождения ребят в плане маршрутов и гостиниц. Его появление всегда означало, что настало время для прагматичных, неромантичных действий.

— Бля, Скелет... — заныл заметивший товарища Череп, снова впадая в уныние от одного вида этого ходячего напоминания о проблемах. — Мы так с Егором заебались вспоминать партии, я уже эту песню грёбаную проклинать начал. Невозможно этот ёбаный «Терновый куст» вспомнить!

— Здорово, пацаны. А где Стич? — явно пропустив нытьё гитариста мимо ушей, поинтересовался Дима, оглядывая зал. — Он же всегда с вами, даже когда сопли висели, приползал. Чего случилось-то?

— Да хуёво ему, блядь! — сменил интонацию Череп, почувствовав, как личное раздражение переходит в боль за друга и тонет в ней. — Перелом, нерв задело после того, как с преподшей столкнулся, и она ему так въебала, что он упал. То ли тромб, то ли ещё какая-то хуйня, не знаю, я не доктор... Лежит, короче, киснет дома, квасится, как капуста какая-нибудь. Неделю уже так. Врачи сказали — полный покой, пока не восстановится. Он там, наверное, с ума сходит без барабанов...

А Гром и Анька тем временем сидели в обнимку на крыльце и смотрели на звёзды, пробивающиеся сквозь городскую дымку. Небо над Кайташем было тёмным, и звёзды казались нереально яркими.

— Ань? — вспомнив о чём-то, обратился к подруге Илья, не отпускавший её. — Я тут, начитавшись в дороге того пособия по теории аранжировки, подумал, что всё-таки, когда мы «Терновый куст» писали, надо было тщательно заниматься голосоведением. У нас в припеве секунда с диссонансом на синтезаторе, помнишь? Она совсем не вяжется с тем, что лид-гитара там играет. Звучит грязно, но блюзово, как у Pink Floyd. Череп, конечно, хороший аранжировщик, но наворотил — мама не горюй! Потом сам же заблудился в своих же соснах.

— Бля, Илюх, ты не только романтик, но ещё и в аранжировке соображаешь, — улыбнулась девушка, глядя на Илью с восхищением. — Зря ты свои таланты скрываешь.

— Да ерунда, Анют, — засмеялся Гром, смущённо потупившись. — Ты вспомни ту песню, что я тебе пел, когда ты экзамен по этой своей... как её бишь... культурологии завалила и пересдавать готовилась. Ты тогда ревела жёстко, говорила, как тебя всё заебало, как ты хочешь забрать документы, убить преподшу и всех причастных. Там я вообще только мельком теории касался, когда сочинял. Просто хотелось тебя подбодрить, чтобы ты не вешала нос. Любой диссонанс можно обыграть, если он от души.

Илья тут же вспомнил, как сидел перед Анькой с акустической гитарой в свете тусклой люстры в её комнате. Анька плакала, уткнувшись в колени и проклиная преподавательницу, а Илья пел ей придуманную им песню, полную едких, но правдивых шуток про строгих преподавателей и весёлых студентов, от которой Анька смеялась сквозь слёзы.

Анька вздохнула, улыбаясь:

— Да, помню. «Песня про студентов и преподов», точно. Там, где «Препод был, как Ленин, а сдал из всех один…» Ты там такие смешные рифмы написал! Это было лучшее, что только можно было придумать.

— Ну, — засмеялся Илья, — стараюсь ради тебя. Чтобы ты помнила, что даже самая большая проблема — это просто рифма, которую можно переписать. Или аккорд, который можно обратить так, чтобы было красиво.

Тишину улицы нарушили звуки подъехавшего и резко затормозившего Ford Focus. Из машины вылезла худощавая фигура в черной куртке с надвинутым на глаза капюшоном, из-под которого блестели светлые волосы. Это был Алексей Лисицын, тур-менеджер группы, которого все звали Лис. Также он исполнял в группе обязанности логиста, бухгалтера и психолога.

— О, смотрите, кто приехал! — оживился Гром, вставая и вытягивая руки вверх, чтобы размять затёкшую спину. — Лис, старый ты чертяка! Чего принес? Новые контракты или новости какие-нибудь? Рассказывай, дружище. А то у нас тут пиздец несусветный.

— Привет, народ, — с каким-то металлическим напряжением в голосе отозвался Лис, подходя ближе и демонстрируя какой-то тубус, который выудил из горы вещей на заднем сиденье «Форда». — Привёз вам новую афишу, как вы просили. Не типографская, авторства этой… как её… Таньки Самойловой, она верстальщик. Но вроде получше того, что здешние намутили. Да, и у меня есть новость.

Анька и Гром переглянулись, насторожившись. Нездоровый, лихорадочный блеск в глазах Лиса, обычно невозмутимого, говорил о чём-то действительно серьёзном и выходящем за рамки бытовых проблем.

— Хорошая или плохая? — спросила Анька, вставая и поправляя рубашку, как будто готовясь к удару, падению в пропасть.

— Зависит от вашего настроя и силы духа, — усмехнулся Лис, доставая из тубуса свернутую афишу, но не спеша её открывать, поскольку у него слегка дрожали руки. — Давайте, сами решите. Я по таким вещам решения принимать не умею.

Ребята развернули афишу. Это была профессионально напечатанная, чёрно-белая работа, стилизованная под гравюру. Они ахнули, и звуки репетиции, доносившиеся из ДК, внезапно стали бессмысленным шумом из другого измерения.

На них смотрели их же лица, снятые их штатным фотографом Мишей Литягиным, но текст под ними, отпечатанный суровой, траурной готической гарнитурой, гласил:

«Группа «Боль поколений» — концерт памяти Кирилла «Стича» Смирнова».

— Что за... — начал было Илья дрожащим голосом, но его перебил Череп, который, услышав их разговор, вышел из здания вместе с Пузырём и Скелетом.

Череп подошёл, не глядя ни на кого. Его сосредоточенный взгляд прилип к траурной надписи. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной в свете фар «Форда». Он медленно поднял глаза на Лиса, и в них не было ни вопроса, ни страха — только ледяная пустота, в которой медленно разгоралась искра непонимания и гнева.

— Это, значит, шутка, на хуй, такая или как, блядь? — тихо спросил он, глядя на Лиса. Каждое слово резало, как метательный нож, вонзающийся в учебную мишень.

— Хотел бы я, чтобы так, — серьёзно ответил Лис, наконец позволяя себе показать боль. — У меня плохие новости, Макс. Самые плохие, какие только есть. Я только что от врачей, звонил в клинику, которая 2450. У Стича осложнения после перелома. Что-то там с нервом, тромб... В общем, трындец. Боюсь, он больше не сможет играть. Хрен его знает, что делать.

Повисла гробовая тишина. Каждый музыкант почувствовал, как мир вокруг них рушится. Это был не просто уход барабанщика, это было крушение их общего дома, их мечты, их поколения.

— Это значит... — начал Пузырь, но слова застряли у него в горле. Он вдруг сжался, и его пальцы задрожали. Он отвернулся, уткнувшись лицом в ладонь, и его плечи затряслись.

— Это значит, что мы должны продолжить без него, — твёрдо сказал Череп, сжимая кулаки и глядя на афишу, где его друг уже был увековечен. В его глазах, всегда полных творческой лихорадки, теперь была сталь и непоколебимая решимость. — Ради него. Мы должны, сука, сделать этот вонючий концерт. Не можем же мы не играть!

Группа, кажется, впервые за всё время своего существования почувствовала, что оказалась перед лицом серьёзного испытания. Потеря Стича была ударом не только по их музыкальному составу, но и по их душам, по самой идее, что их творчество «навека».

— Нам нужно решить, как будем дальше, — сказала Анька, инстинктивно сжав руку Ильи. Её воля, обычно скрытая за девичьей эмоциональностью, вышла наружу. — Мы не можем просто так сдаться. Стич не простит. Если он действительно там, то надо сделать так, чтобы он улыбался оттуда.

Лис кивнул, понимая, что теперь берёт на себя роль организатора скорби группы:

— У нас есть пара недель до следующего крупного концерта. Вам нужно решить, будете ли вы искать нового барабанщика или попробуете справиться другими способами. Электроника, плэйбеки, может быть, сэмплирование.

Череп, Анька, Гром и Пузырь переглянулись. В глазах каждого из них отражалась общая, новая решимость, закалённая горем.

— Мы справимся, — твёрдо, будто произнося клятву, сказал Череп. — Мы будем играть с плэйбеками, с минусовками, с сэмплами, но это будут ЕГО сэмплы, ЕГО ритмы. Ради Стича. Мы сделаем этот концерт незабываемым. Это будет не концерт памяти, а продолжение. Мы будем играть так, будто он всё ещё с нами. Вперёд, мои Бременские музыканты. Играть.

Весь остаток вечера группа провела в напряжённой, изнуряющей работе. Они не просто репетировали, они перестраивали себя, свою музыку и своё будущее. Оттачивая старые партии и придумывая новые аранжировки, подгоняя их под бездушный, но неумолимый метроном. Атмосфера была напряжённой, но каждый из них чувствовал, что делает это ради чего-то большего.

Ради вечной музыки их друга, которая теперь должна была стать не просто их знаменем, а самой сутью их «Боли поколений». Музыки, которая, как они теперь с ужасом и надеждой понимали, действительно должна была стать навека.

Из-за отмены концерта в «Кайташ Рок-Холле» и, что страшнее, из-за новостей о барабанщике, ребята, посчитавшие, что эта потеря невосполнима или даже фатальна, ударились в глубокую, вязкую, парализующую депрессию. Настроение ребят было траурным, словно они только что вернулись с кладбища, где похоронили не друга, а саму идею их будущего. Они чувствовали, что пришло неизбежное: конец совместной истории «Боли поколений», и это ощущение было, как холодный нож, воткнутый прямо в сердце и медленно там проворачиваемый.

Они приехали на репетицию, думая, что вечер будет позитивным, наполненным звуком, хаосом и шутками, но новость, принесённая им Лисом, перерубила им горло и задушила весь творческий запал, оставив лишь пепел и ощущение внезапной, зияющей пустоты. Это было похоже на обрыв струны посреди самого мощного аккорда, после которого наступает абсолютная, оглушающая, убийственная тишина.

Все молчали почти два часа. Это была не просто тишина, а звенящее, тяжёлое, физически ощутимое отсутствие звука, которое в репетиционной точке, где всегда должен был царить контролируемый хаос, ощущалось, как похоронный марш. Каждый сидел, погружённый в свою скорбь и в собственную иррациональную вину за то, что не смог уберечь друга, не был рядом в нужный момент, не сказал ему словами Виктора Цоя: «Следи за собой, будь осторожен».

За три дня до падения Стича ребята разгружали аппаратуру после концерта в Подольске. Было холодно, дул пронизывающий ветер, который выл в стальных фермах концертного ангара. Стич, у которого затекло тело после долгого сидения за установкой, жаловался на онемение в ноге. Он прихрамывал, перекладывая кейс с тарелками с ноги на ногу.

— Чувствую себя старым пердуном, — смеялся Кирилл, поигрывая палочками в руках. — Нога как ватная. Ну, та, которой я на педаль бочки жму. Надо бы к врачу сходить, да всё некогда. Концерты, езда эта…

Череп тогда хлопнул его по плечу, стараясь скрыть лёгкую тревогу под бравадой:

— Съезди, Кирюх. Здоровье дороже. Куда ж мы без тебя, брат?

— После гастролей, — отмахнулся Смирнов со своей фирменной улыбкой. — Не пропаду.

Ребята не знали, что это их последний совместный разговор, и теперь эта не сказанная вовремя серьёзность висела на каждом, как тяжёлый камень.

Череп тупо смотрел на гриф своего Стратокастера, словно пытаясь понять, зачем эта гитара вообще существует в мире, который так нагло, так бессмысленно и нелепо отобрал у группы барабанщика. Гриф казался чужим, а любимый медиатор Dunlop Tortex ощущался Черепом как пятикилограммовый блин от штанги. «Играл этой хренью риффы, которые Кирюха подхватывал установкой. И хер ли теперь? В пустоту играть?» — пронеслось в голове Черепа. Он стукнул фалангой большого пальца по задней части грифа, и в ответ раздался шум обратной связи, который Череп тут же заглушил, положив кисть на струны.

Поникший Гром механически крутил тон на бас-гитаре, издавая звуки вроде тех, что играл Пол Маккартни во времена The Beatles, а Пузырь, виновато ссутулившись, просто положил голову на клавиши синтезатора, закрыв глаза и, казалось, задремав и не видя ужасной реальности. Ребята потеряли не просто барабанщика — они потеряли свой пульс, свой метроном, своего друга, который был живым воплощением их ритма.

«И как играть-то теперь, ёбаный в рот? — размышлял Череп с хрипотцой во внутреннем голосе. — Как вообще что-то сочинять, на хуй, зная, что Кирюхина рука больше не возьмёт палочки? Неужели наша история заканчивается здесь, под этой тусклой лампой в зассанной студии при занюханном ДК? Нужно что-то, что вытащит нас из этой трясины… Но что? Где это взять? Из задницы достать? Я где возьму, блин, что-то, что может стать очередным экспериментом? Наколдую, что ли? Я, блин, не Амаяк Акопян, чтоб такое практиковать! Вот же, блядь, рахат-лукум, как тяжело-то!». Максу совсем не улыбалось понимать, что история группы так внезапно прерывается из-за осложнений Стича. Он чувствовал себя капитаном, который потерял не просто матроса, а штурмана, без которого корабль будет кружить по одним и тем же мёртвым водам, пока не сгниёт или не утонет совсем.

Но потом молчание нарушила Анька. Она, словно инстинктивно, достала свою серебряную флейту и тихо засвистела на ней какую-то мелодию. Это была не рок-н-ролльная, а глубоко народная, душевная перуанская песня, полная тоски и одновременно невероятного, чистого полёта над горами и реками. Звук был тонким, как паутина, но невероятно прочным. Он не пробивал тишину — он её разрезал острым и чистым лезвием.

Мелодия показалась другим чем-то давно забытым и родным. Это было приглашение в историю, в родной город пятёрки, Зеленоград, в эстетику панельных домов, красивого заката и совместного прослушивания и переигрывания винтажных песен, которые слушали как родители ребят, так и они сами.

Череп внезапно вздрогнул. Его лицо, до этого мертвенно-бледное, просияло. Он схватил свой Фендер и включил на процессоре пресет «Acoustic Simulation», который несколько лет назад сам кропотливо наруливал. Пальцы Макса, словно ведомые невидимой силой, нашли аккорды, которые идеально легли на флейту Аньки. Это была интуитивная, моментальная гармония, будто ребята всегда играли это вместе.

— Когда заходит солнце за леса, ты паришь, с высоты на всех глядишь, орёл из гор... М-м-м-м... — запел Макс низким, хрипловатым голосом на мотив El Condor Pasa. Эта песня служила для ребят тайным гимном ещё с 2019 года, когда группу составляли только Череп, Пузырь и Гром.

— Кто ползать был рождён, тот не взлетит так, как ты, чтоб всё видеть с высоты... Орёл из гор... М-м-м-м-м... — подхватила Анька, а затем заиграла на флейте проигрыш, наполняя комнату звонкими, кристально чистыми звуками, которые словно смывали пыль скорби со стен.

Гром, словно очнувшись от ступора, начал играть на бас-гитаре, задавая пальцами «скачущий», мягкий ритм, и подпевать третий куплет, вкладывая в него свою боль и мечту о бегстве, о свободе от нравоучений родителей и продюсерских контрактов:

— Не здесь родился я, душа в горах... Между скал я с тобой бы так летал, орёл из гор... М-м-м-м-м...

Немного разрядившись, ребята перестали играть, но их глаза сияли влажным блеском. Музыка сработала на манер мощного, спасительного электрического разряда, запустившего остановившееся сердце.

— Почему ж я раньше-то не вспоминала про эту песню? — улыбнулась Анька, когда песня закончилась, чувствуя, как уходит напряжение, как сдвигается камень с души, уступая место лёгкой грусти и теплу.

— Потому что это кавер на El Condor Pasa. Ань, вот скажи, как умный человек, кому на хрен сдалось слушать каверы от самобытных групп и исполнителей? — сказал Гром, прибирая тон на басу и возвращаясь к своему привычному цинизму, но в его голосе уже не было прежней горечи. — Нам нужно своё. Но откуда его брать? Мы с Черепом колдовать не умеем, чтоб идеи из воздуха рожать. Это пусть вон Гарри Поттеры и прочие Амаяки Акопяны орудуют. Егор, мля, не спи, братан! Всё будет хорошо!

Последние слова Илья адресовал Пузырю, которого легонько растормошил, заметив его состояние, которое при его возникновении воспринимал как сон, смешанный с задумчивостью.

— Бля, ребят, смотрите, чё намутил! — Пузырь, который до этого дремал на клавишах, о чём-то задумавшись, внезапно оживился. В его глазах загорелся азарт, а в голове — гениальная, безумная идея. Он заиграл аккорды El Condor Pasa на синтезаторе и, к удивлению всех, запел текст «Тернового куста» по-новому, выбросив некоторые витиеватые, перегруженные хитросплетения, которые сам же Макс в него и засунул. Гениальность Пузыря всегда заключалась в упрощении и совмещении несовместимого, в умении найти суть.

Получилось так воодушевляюще, так парадоксально идеально, что Череп подхватил, чувствуя, как его авторское эго тает перед лицом гениальной импровизации, как текст оживает и начинает дышать полной грудью:

Любовь резка, колюча и сильна...

Жизнь летит, сердце от любви болит, и кровь кипит... М-м-м-м-м...

Когда меня ты бросишь, я напьюсь,

Накурюсь и, раздевшись, завалюсь в терновый куст... М-м-м-м-м...

Музыка заполнила комнату, вылившись за её пределы, став терапевтической исповедью. В ней звучали и боль Стича, и общая надежда, и горькая радость, и грусть. Это была не просто музыка — это была душа, история, жизнь группы, переосмысленная заново и положенная на знакомые и любимые ритмы.

— «Полёт горного орла над терновым кустом», блядь, — засмеялся Гром, явно почувствовав прилив энергии и вдохновения. Название получившегося музыкального номера родилось само собой, символизируя как высокое, недостижимое стремление, так и земную, колючую боль.

— Какой ты выдумщик, Илюха, — потрепала волосы басиста Анька. В её взгляде читались искреннее восхищение и нежность, которая почти не скрывалась, тёплым светом разливаясь по её лицу.

— Ещё шейкер какой-нибудь закинуть в эту кашу, и будет огонь, — произнёс Пузырь, явно что-то задумавший, бегая по панели синтезатора пальцами. — Хотя я хрен знает, что ещё добавлять, в автоаккомпанементе что-то подобное есть. Я щас пэд включу. Макс, наиграй, послушаем, что получилось.

Егор включил на синтезаторе пресет Warm Pad, затем активировал автоаккомпанемент из стиля босса-нова и заиграл звуком пэда, который, как он считал, идеально подходил под ритм El Condor Pasa, а Череп стал подыгрывать акустическим звуком.

Когда ребята доиграли эту импровизацию до конца, у них улучшилось настроение. Музыка, рождённая в моменте вдохновения, наполнила комнату яркими красками, словно луч солнца пробился сквозь тучи депрессии. Каждый звук, каждая нота казались им сокровищем, найденным в глубинах души. Они как будто лечились, а не просто играли.

— Кажется, у нас получилось что-то особенное, — произнес Череп, с восхищением глядя на своих товарищей. Он почувствовал, как в груди вместо ледяного комка появляется тёплый, живой сгусток энергии, потому что всегда считал, что творчество — это единственный способ справиться с потерей.

— Да, это точно, — согласился Гром, проводя ладонью у начала грифа бас-гитары, чтобы разгладить струны. — Такое ощущение, что мы создали не просто песню, а целый мир. Мир, куда Стич всё ещё может залететь, наш музыкальный заповедник. Место, где он всегда будет с нами.

Пока ребята сводили получившуюся запись, в помещение ввалился тридцатисемилетний менеджер группы по организационным вопросам Леонид Сергеевич Провалов. Он всегда относился к ребятам, как отец к своим детям, с лёгкой снисходительностью и бесконечной заботой, но в его глазах всегда светилось неподдельное уважение к их таланту. Провалов был связан с музыкой довольно давно, мечтал о ней даже во время службы на флоте с 2010 по 2015 год, поэтому часто брал на себя какие-то вопросы аранжировки и прочего, когда ребята его просили. Его появление всегда вносило нотку прагматичного спокойствия.

— Лёнька, приколись, чё мы намутили! — хлопнул Провалова по плечу Гром, возбуждённый творческим прорывом. — Ща сведём, дадим послушать. Но можно и в сыром виде заслушать. Ты ж ещё и в звуке вроде шаришь, может, подскажешь, что так, а что не так.

Леонид, почувствовав нехарактерно приподнятую энергетику после траурного молчания, подобрался ближе к оборудованию. Он был профессионалом и моментально переключился с логистики на звук, внимательно кивая и прислушиваясь к каждой ноте, словно хирург к сердцебиению.

— Так-так… — пробормотал он, прикрыв глаза. — Басочек какой-то тихий. Поднимите на децибел так 7-8 где-то в районе 450 герц. Там, где середина, иначе он теряется, тонет в этой паутине. И ещё добавьте немного реверочка на вокал, холл какой-нибудь, чтобы он звучал более объёмно, летел, как тот орёл. В целом звучит неплохо. Есть потенциал. Живо, душевно.

— Ну, заебись, значит, поработали, — довольно улыбнулся Череп, повернув ручку на гитаре, регулируя тон. — Спасибо, Лёнь.

— Ничего, что я так вмешиваюсь? — поинтересовался довольный применением навыков Леонид, потирая руки. — Мне вот уже сказали, мол, компенсация за пропавший концерт будет, но позже. Я пытаюсь это урегулировать. Если всё будет в порядке, всё получим. Дай Бог, чтоб не накололи, иначе я вообще с ума сойду, и мы не будем здесь больше выступать из-за такого мошенничества.

— Да не, всё офигенно, Лёнчик, — сказал Гром. — Мы ещё шумца туда какого-нибудь накинем, чтоб прям этника из всех щелей херачила. Хотя... Отставить, никакого шумца, мы можем реально в инструментальном плане этнику сделать! У нас вон Егор, — он кивнул на Пузыря, — спец по народным инструментам, щас чё-нибудь захерачим. Пузырь, давай, короче, вот этот фон на вступлении на балалайке с домрой сделаем. Я могу соло на домре запилить, а ты на балалайке.

— А ты что, умеешь на домре? Ты ж басист, — удивился Провалов, не знавший о тайной, «фольклорной» стороне Ильи.

— Я ж ещё в школе посещал кружок народных инструментов, поэтому на баяне умею, на домре и балалайке, — ответил Гром, улыбаясь своей потайной, мультиинструментальной стороне. — Бабушка говорила, мол, балалайка — инструмент нужный, тонкий, собака, как волосок.

Пузырь и Гром, не теряя времени, взялись за инструменты, как будто они были солистами оркестра народных инструментов. Анька достала из сумки бубен с погремушками и «настучала» на нём несколько тактов под остальную ритм-секцию, добавив почти шаманского драйва. Записали Анькину флейту, тенор-саксофон, на котором играл уже Пузырь, и орган. Перкуссию от автоаккомпанемента синтезатора решили выкинуть, чтобы не было пластмассового звука, а Череп и Гром спели своими голосами: Череп вёл основную мелодию, а Гром строил терцию, добавляя тепло и объём.

После записи ребята принялись «откисать», как любил называть это Череп, то есть расслабляться и восстанавливать силы. Анька и Гром опять вышли на улицу, а Череп с Пузырём ещё долго крутили звук под руководством Провалова, пока не пришли к удовлетворившему их звучанию.

Череп откинулся на потёртый вельветовый пуф и стал гонять на электрогитаре техничные, агрессивные риффы в стиле его любимых Metallica и AC/DC, словно проверяя, вернулась ли к нему мышечная память после такого взрыва.

— Смотри, Лёнь, это рифф, который я записывал для конкурса композиторов в универе, — сказал Череп и заиграл что-то «на хэви-метале», как он сам говорил про такие риффы и мелодии, — как у Ангуса Янга из AC/DC, типа Highway to Hell. Та-да-дам, та-да-дам… Вот с такой акцентировкой.

Провалов, явно воодушевившись, слушал игру Макса, качая головой в такт.

— А вот ты скажи, что важнее в музыке? — спросил он, глядя на Макса так, как на него в своё время глядел председатель молодёжной музыкальной ассоциации Москвы на первом заседании в 2007 году. — Душа или техника?

— Хуехника, блин, — не удержался от каламбура Череп, который после записи новой версии «Тернового куста» был уже в более позитивном настроении, чем ранее, откладывая гитару. — А если не ржать, серьёзно, то бездушное «техническое» дрочилово инструмента вряд ли найдёт нормальных слушателей. А нормальным слушателям насрать с высокой колокольни, где ты там не ту струну дёрнул, не ту клавишу нажал, не так пёрнул...

Тут Череп понял, что сказал что-то уж слишком смешное и нелепое, и с прежним ироничным огнём в глазах одёрнул себя, смеясь:

— Ой, твою квинту, я это вслух, что ли, сказал? Ладно, не буду херню молоть. Я думаю, и так посыл понятен. Техника техникой, а, как говорил мой препод по вокалу Юрий Семёнович Белоногов, выёбываться много не надо. Играть и петь нужно то, что чувствуешь, а не только то, что можешь. Мы для души играем, а не для того, чтобы нас всякие Фредгитаристы и прочие обсирали потом на Ютубе за то, что у нас там дрисня, тут мыши нашуршали, тут бабка хлеб жуёт.

Анька с Громом тем временем «откисали» на крыльце здания, сидя в обнимку. Прохладный вечерний воздух был свеж и сладок после душной студии. Они чувствовали себя единственной стабильной, тёплой точкой во всей неразберихе, которая только что случилась.

— Илюш? — обратилась к басисту Анька, как будто вспомнив что-то важное, личное, долго откладывавшееся на потом. — Скажи, а твоя семья как относится к тому, что ты музыкой занимаешься? Ты вроде как не рассказывал.

— Да как... — потерянно произнёс Илья, и его обычно весёлое, открытое лицо помрачнело, а взгляд ушёл куда-то в тёмный переулок. — У меня батька с мамкой врачи, хирурги, блин, потомственные. Хотели, чтоб я пошёл по их стопам, продолжил династию, а я манал это. В школе биологию не любил, воротит меня от крови, кишок и прочих внутренностей. Всегда к музыке тянуло, к этой свободе. А родаки мне мозги клевали: мол, «Зачем ты занимаешься этой хернёй? Кому это надо? Ты же не обеспечишь семью!», и прочее, и прочее. Когда мы выпустили альбом «Колыбель эпох», я родакам...

В голове Ильи в этот момент всплыла сцена в кухне в квартире родителей.

Отец Ильи, Олег Витальевич Громов, после суточной смены смотрел на него поверх газеты. Мать, Ксения Васильевна, мыла посуду, повернувшись к мужу и сыну спиной.

— Ты что, на этих своих «колыбелях» собираешься семью кормить? — устало, беззлобно спросил отец. — Музыка — это хобби, Илья, а не настоящее дело.

— Пап, иди на хуй! Заебали ваши нотации уже! И чтоб вы все сдохли! Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ, МРАЗИ! — внезапно бросил никогда ранее не матерившийся при родителях Илья, сжимая кулак, в котором его любимый медиатор для джаза слегка прогнулся, и ушёл, хлопнув дверью.

— … подарил диск, потом хотел пластинку виниловую, а потом передумал. Пошли они… — хотел было закончить Илья, но его прервал громкий, неожиданный рингтон на телефоне, сделанный им из мрачного начального риффа Sweet Dreams в исполнении Мэрилина Мэнсона. Резкий, чужеродный звук ворвался в их тихий уголок.

— Блядь, Ленка, что ли? — лихорадочно принял звонок басист, чувствуя прилив раздражения из-за того, что разговор прервали в самый душевный момент.

Звонила Лена Лисицына, одногруппница Ильи в институте культуры и искусства, которой он был симпатичен, но она тщательно это скрывала за показным дружелюбием и навязчивой заботой. В свою очередь, Громов тщательно скрывал, что считает Лисицыну немного душной и навязчивой, как комар, которого не отогнать.

— Илюш, привет! — провозгласила Ленка неожиданно бодрым, слащавым голосом голосом.

— Вот кого-кого, а тебя точно не ожидал услышать. Привет, — ответил Гром, стараясь придать голосу максимально нейтральный, отстранённый тон.

— Как там, в Кайташе? — спросила Лисицына явно заинтересованным тоном, в котором Анька, слушавшая разговор, мгновенно уловила скрытую ревность, почти собственничество.

— Заебись в Кайташе! — нарочито развязно усмехнулся Илья в ответ. — Тут тебе и девчонки классные, и волшебный сервис, и тёплый приём, олл, сука, инклюзив. Как в лучших отелях мира, блин. Ну, или отдельно взятой Турции какой-нибудь. Например, в Анталье, на которую ты так дрочишь по ночам.

— Чего-чего? Какие девчонки? — с какой-то странной, подозрительной интонацией, явно смеясь, что звучало натянуто, спросила Лисицына. — И олл... чего? У меня с английским хреново, ты сам знаешь.

— Все удобства, ёпта, включены, — перевёл одногруппнице употреблённое выражение Громов, ловя насмешливый взгляд Аньки.

Он прикрыл микрофон телефона рукой, заглушая звук, и заржал, глядя на Аньку:

— Ебать тупая, представляешь! Английский элементарный не понимает, хотя учила с двух лет, хвасталась. Язык её не волнует, её волнует, есть ли тут кто-то, кроме тебя. Шпионка, блядь, КГБ ходячее.

Анька заржала, оценив иронию басиста, но в её смехе прозвучала и лёгкая, едва уловимая грусть. Гром продолжил диалог с одногруппницей:

— Короче, мы тут не просто работаем, а кайфуем, на хрен. Наш менеджер по организационным вопросам, Лёнька Провалов, говорит, что перетрудиться — это как передрочить. И то, и это мозоли набивает. Запись партий и аранжировка — это ещё то дрочилово, сама знаешь.

— Илья, етить! — натянуто засмеялась смущённая Ленка. — Ни дня без пошлятины, как всегда. А у меня тут на сессии трындец. Сторублевцева, которая культуролог, заколебала попытками не дать мне пересдать экзамен хотя бы на тройку, всё силится завалить и снова на четвёртый курс отправить.

— Мразь какая! — покачал головой Илюха, вспомнив, что это та самая преподавательница, из-за которой плакала Анька, а также ещё одна из его однокурсниц, Лиза Волкова. — Иди к ректору или в деканат, пусть с ней разбираются. Я уверен, её так задрочат за то, что она целенаправленно делает всё, чтобы тебе было хуёво. Гарантирую тебе, ей пиздец.

Он не смог придумать, о чём ещё поговорить с Ленкой, поэтому решил соскочить с разговора, чувствуя, как его душит её навязчивость и как тянет обратно к тишине и пониманию, которые были здесь, на крыльце:

— Ладно, Ленок, мы тут с Анькой щас поедем по Кайташу кататься, а потом к парням. Ты, если чего, знаешь, к кому обращаться. Либо мне набирай, либо Черепу. Всё, пока.

Гром повесил трубку, не дожидаясь ответа, и с облегчением выдохнул.

— Пиздец, Ань. Ленку эта Сторублевцева по культурологии целенаправленно дрочит пересдачами и не даёт ей сдать хотя бы на тройку. А она, ебать, отличница, не знаю, почему Анатольевна её так невзлюбила. Видимо, за чрезмерное рвение и попытку быть первой, лучшей.

— Заболтала тебя Ленка? — спросила гитаристка, почувствовав напряжение в плече Грома, к которому прислонилась.

— Да пиздец, душная. Я не знаю уже, как с разговоров соскакивать, — ответил Громов, проводя рукой по лицу. — Вечно выпытывает, где я, с кем, что делаю. Как будто я ей что-то должен. Мне хочется послать её на хуй, вот откровенно.

С минуту подумав, он предложил, глядя на Аньку с надеждой и желанием сбежать от всех этих проблем:

— Ань, поехали покатаемся по городу? Может, даже сходим куда. Погуляем. Охота просто прошвырнуться, духоту эту студийную прогнать.

— Хоть кто-то предложил! — обрадовалась Анька. — Конечно, почему бы и нет? Мне нужно видеть не только стены ДК.

— Заебись, — поймал улыбку подруги басист. — Я поведу.

Они отправились к гастрольному автомобилю группы и забрались в него. Гром завёл мотор, который кашлянул и затрясся, затем включил магнитолу. Из динамиков полилось залихватское диско 1980-х — «I Wanna Dance with Somebody» Уитни Хьюстон. Беспечный, неумолимый ритм заглушил остатки боли и разговоров. Илья посмотрел на Аньку, она улыбнулась в ответ, и они принялись кататься по вечернему Кайташу, где редкие огни окон тонули в синеве наступающей ночи, под звуки, которые не лечили душу, а просто позволяли забыться, просто быть двумя молодыми людьми в машине, летящими в никуда и одновременно — в самое нужное место на свете.

Концерт в честь Стича должен был стать торжественным трибьютом, актом любви и памяти, но начался он с оглушительного, подлого удара под дых. Это был удар, который не просто сбил дыхание, а едва не пустил всё будущее «Боли поколений» под откос, превращая их музыку в надгробный вой, а память — в незаживающую рану.

За кулисами Кайташского Дома Культуры воздух был таким густым и липким, что его, казалось, можно было резать зазубренным кухонным ножом. Пахло пыльным, вековым бархатом занавеса, едкой канифолью, дешёвым лаком для волос и тем особым «запахом мандража» — винегретом из холодного пота и адреналина, который знает каждый музыкант перед выходом на сцену. Но сегодня к этому букету примешивался металлический вкус предчувствия беды, горечи, как от привкуса крови на губах после падения.

Ребята настраивали инструменты в звенящем, почти осязаемом нервном напряжении. Гром нервно проверял джек, то и дело втыкая и вытыкая кабель, будто пытаясь через это простое действие убедиться, что хоть что-то в этом мире ещё работает исправно. Череп в сотый раз протирал гриф Стратокастера салфеткой, хотя тот и так блестел в свете тусклых ламп, затеняющих их временную гримёрку — бывший кабинет завхоза с отслоившимися обоями и пятном от протёкшей крыши на потолке.

В гримёрку вошёл Леонид Провалов. Его лицо, обычно румяное, полное флотского энтузиазма и бодрости, сейчас напоминало посмертную маску из серого, плохо застывшего гипса. Он не шёл — он тащил своё тело, словно оно внезапно стало свинцовым, а каждый шаг давался ему ценой неимоверных усилий. Его взгляд был пустым и уставшим, устремлённым куда-то в пол за ногами, в трещины между каменными плитками.

— Всё совсем-совсем херово. Прям вообще, — голос Провалова надломился, превратившись в сиплый, едва различимый шёпот, который всё равно прозвучал оглушительно в тишине комнаты. — Просто смотрите. Тут сложно что-то комментировать.

Он медленно, дрожащей рукой протянул ребятам смартфон, как будто передавал раскалённый уголь. На экране, заливая гримёрку холодным мертвенным светом, светился снимок официального документа — свидетельства о смерти Кирилла Смирнова. Его прислала доктор Вера Отвёрткина, которая до последнего боролась за Стича в московской клинике. Отправлено сообщение было полчаса назад, когда все уже были в гримёрке, и Леонид боялся заходить, неся эту весть.

— Чего, блядь?! — Череп вцепился в телефон менеджера так, что побелели костяшки его пальцев. Глаза Макса лихорадочно, с ужасом бегали по строчкам, выхватывая обрывки фраз и пытаясь сложить их в какую-то невозможную, нелепую картину. В графе «Причина смерти» значился сухой медицинский приговор: «Закрытый перелом, острый тромбоз магистральных вен...» — и длинный список осложнений на латыни с расшифровками на русском. Но больше всего Макса ударила запись об агональном состоянии: учащённое сердцебиение, судорожные спазмы и, наконец, полная остановка сердца в 16:40. Это было не время — это был приговор.

— Что это, сука, за наебалово?! — Макс тряхнул головой, отказываясь принимать реальность и будто пытаясь вытрясти из черепной коробки то, что видел. Голос Череповского сорвался, почти переходя на фальцет, и в нём послышалось детское, беспомощное отчаяние. — Ребят, я ни хуя не понял! Мы же... мы же ждали, что он поправится! Какой, блин, на хрен, тромбоз?! Это ж пиздец! Чтоб парню в двадцать два такую сраку диагностировали… Что мы Юле Соколовой, его девушке, передадим?! Она же ему вчера передачку в больницу собирала, ёбаный налево! Как дяде Диме, его отцу, в глаза смотреть? Чё мы скажем, блядь?! «Дмитрий Александрович, ваш сын, на хер, слёг с тромбозом и скоро сдохнет»? Так, что ли?! Они с тётей Любой это не схавают! Они не поверят в эту херню! Кирюха же, блядь, здоровый, как бык, на каждой репетиции по три часа без передышки стучал, какой ещё, в пизду, тромбоз, я понять не могу?! Кто шарит, объясните, что за херня!

Ещё за месяц до гастролей, как помнил Макс, Кирилл на последней общей репетиции к кавер-концерту перед туром играл одну из песен из репертуара Григория Лепса и казался не просто здоровым, а неистребимым воином, вечным двигателем.

Оставляя палочку на малом барабане после первого удара для ускорения перехода к следующему, Стич был энергичным, как будто «снял» энергетику сессионного барабанщика Лепса, Дениса Маринкина, со студийной записи.

— Пацаны, вы слышите, как звучит? — спросил тогда Стич. — Это ж пиздец как кайфово!

Ребята тогда смеялись, потому что кайфом для них было быть частью этого живого организма по имени «Боль поколений». Теперь этот организм был ампутирован, и они истекали кровью прямо здесь, в занюханной гримёрке.

— Я сожру эту Отвёрткину! — Пузырь внезапно взорвался, словно перегретый паровой котёл, сдерживающий давление до последнего. Его лицо исказилось от ярости, которая была лишь прикрытием для невыносимой, рвущей внутренности боли, страха и чувства беспомощности. — Я найду её в Москве и лично спрошу, как она это допустила! Сука! Она ж, блядь, клятву Гиппократа давала, мразь! Ну как такое возможно, ёбаный в рот?! Он же такой активный был!

С диким, утробным рыком, в котором звучало отчаяние зверя в капкане, Егор пихнул ногой тяжёлый кабинет Marshall с четырьмя двенадцатидюймовыми динамиками. Стек с глухим металлическим грохотом опрокинулся, едва не придавив провода, спутанные в клубок. Звук удара металла об пол прозвучал как выстрел, ознаменовавший начало конца прежней жизни группы, разрушение последних иллюзий о том, что всё как-нибудь само утрясётся.

— Бля, Пузырь, пожалуйста, не неси херню, не разобравшись, а! — захлёбываясь слезами, перехватил клавишника за плечи Гром и легонько потряс его, пытаясь вернуть в реальность. — Верка не виновата, я её знаю. Она, еби его мать, профессионал. Она бы никогда не допустила смерти пациента, так что не надо вешать всех собак на неё. Просто вот… Сука, это явно знак какой-то… Вот смотри, Егор, то, что навешали на Кирюху, нельзя было вылечить комплексно. Это системный сбой организма. Тромб — это, на хуй, леталка сразу! Это я от батька знаю, он оперировал тромбозников. Может, знаешь, Олег Витальевич Громов. В клиническом центре имени Рошаля в Красногорске работает. Он такого пиздеца за добрых лет пятнадцать навидался, что ужас, но он привык уже.

Илья поднял глаза к засиженному мухами, пожелтевшему потолку и зарыдал в голос, не стесняясь своей слабости и выпуская наружу всю накопленную боль. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом и пылью.

— Кирюха, ты был нам как родной! Мы тебя любили! Спасибо за всё, брат!

Пузырь, обессилев от вспышки ярости, скрипнул стульчиком, сел за синтезатор и коснулся клавиш. Из-под его пальцев потекла меланхоличная, тягучая мелодия, в которой слышался стук капель дождя по жестяной крыше и тиканье метронома, отсчитывающего последние секунды. Это была импровизация на тему их старой, никогда не записанной инструментальной вещи «Осенний марш».

— Я навсегда запомню его брейки… — прошептал Егор, не поднимая головы, с трудом выдавливая из себя слова. — Каждый его флэм по малому барабану, каждый удар в бочку, хэт, крэши и райд, каждую сбивку на верхних и средних томах... Его драйв — это уже часть моей ДНК. Я теперь буду слышать его ритм в каждом своём аккорде. Будто он там, за моим левым плечом, кивает и говорит: «Давай, Егор, по-нашему, по-драйвовому».

— Спасибо, Стич. Ты был лучшим… — Череп первым взял себя в руки, вытирая лицо рукавом кофты. — Ладно, ребят, хватит щёки солью окроплять. Собрались, встали и потопали. Люди, бля, нас послушать уже жаждут. Все плэйбэки на флешке. Лёнь, звукарю отдай, он знает, что делать. Я Майка знаю, он шарит, не запорет. Выходим и играем. Играем так, чтоб он там, на небесах, услышал и сказал: «Вот это по-нашему, пацаны!».

* * *

Сет-лист в тот вечер был особенным. Когда зазвучали первые такты одной из песен, зал, забитый до отказа жителями Кайташа и приезжими, замер. «Боль поколений» играла так, будто это был их последний день на земле. Пустое место за винтажной барабанной установкой, подсвеченное одиноким прожектором, создавало жуткую, но величественную атмосферу. Каждому казалось, что там, в тени двух крэш-тарелок Sabian, всё ещё мелькают призрачные руки Стича, отбивающие знакомый ритм, а в воздухе витает эхо его последнего брейка.

Зрители плакали, не скрывая лиц. Не было того привычного отрыва, не было прыжков и танцев. Все стояли молча и слушали музыку, которая была чем-то большим, чем просто музыка. Группа не просто исполняла песни — музыканты совершали обряд изгнания собственной боли, провожали того, кого уже было не вернуть. Концерт превратился в мощнейший трибьют, где каждая нота была пропитана памятью о Стиче. Люди уходили из зала в молчании, чувствуя, что прикоснулись к чему-то вечному и страшному одновременно, к сырой правде жизни и смерти.

После концерта в раздевалке царила тяжёлая, «свинцовая» тишина, сменяющаяся вспышками эйфории от того, что музыканты выстояли, не сломались, провели этот адский мост между горем и сценой.

— Какого ж крутого грувчанского Пузырь на перкуссии выдал в «Песне иностранца»! — восхищённо улыбнулся Череп, осторожно засовывая Стратокастер в чехол. — Хватило ж яиц маракасы достать и тимбалы на синтезаторе так накрутить! Это было... прям по-настоящему. Наш цикл «Вечная этника» сегодня ожил. Какая-то магия!

— Ваши песни надо показать каким-нибудь крупным продюсерам! — заговорил раскрасневшийся от успеха Провалов, подходя к ребятам. В его глазах горел огонёк менеджера, который увидел не трагедию, а потенциал, и тут же ухватился за него, как за соломинку. — Это же уровень! Вы должны крутиться по всем радиостанциям страны! С таким материалом, с такой историей...

— Пошли продюсеры на хуй! Вот в рот я их ебал! — мгновенно окрысившись, отрезал Гром, услышав слова Провалова. Его усталое лицо исказила гримаса отвращения. — А потом переворачивал и ебал уже в жопу! Только и думают, что о коммерции и форматах. «Слишком длинное вступление», «слишком грустный текст», «неформатный звук», «никому в 2022 году в хер не упёрся винтаж»… Тьфу, бля! Пидорасы вонючие, а не продюсеры! Я никогда не отдам продакшн жадным до бабла ублюдкам! Мы делаем музыку для людей, Лёня, а не для корпоративных крыс! Насколько ж скучно будет, если мы начнём вписывать свою душу в стандарты и шаблоны! Всё равно мы выше, чем этот сраный попсовый радио-мусор, там всякие Ларисы Долины с Валериями.

Анька, сидевшая в углу и бережно протиравшая флейту, подняла голову. Её лицо было бледным от усталости, но глаза горели твёрдым, решительным огнём.

— Гром прав. Музыка не должна быть «удобной». Мы играем для тех, кто ищет искренность. Если мы начнём подстраиваться под чарты и вкусы быдла, мы потеряем право называться «Болью поколений». Мы станем просто очередным шумом. Так что в пизду эту ротацию по радио. Пусть слушают те, кому нужно, а кому не нужно — ну, дай Бог здоровья.

Пузырь кивнул, соглашаясь с гитаристкой, и прислонился к синтезатору:

— Согласен. Это как рецепт фирменного блюда. Если ты начнёшь добавлять в него всякие модные приправы, потеряешь саму суть. А суть нашего стиля — это чистота, боль и искренность, причём без концентратов и разбавки. Как сегодня. Я ебал разбавлять это.

— И к тому же, если мы начнём влезать в форматные рамки, потеряем свою уникальность, — добавил Череп, задумчиво массируя подбородок. — Не стоит забывать, что нас и так знают и уважают за то, что мы делаем, за то, что мы настоящие. Пусть наша группа не станет ещё одной частью коммерческой помойки. И срал я на деньги и прочее, я в музыку не ради бабла пришёл. Я пришёл, сука, делиться этой самой музыкой. А деньги и у шлюх есть за отсос.

Пока Череп и Провалов, усевшись за небольшой столик, сосредоточенно составляли ответное письмо для Веры Отвёрткиной в качестве попытки закрыть гештальт и не дать злости поглотить их с потрохами, как удав заглатывает свою жертву, Анька и Гром вышли на улицу. Кайташ дышал ночной прохладой после духоты зала и гримёрки. Гром, на удивление, зачем-то прихватил с собой балалайку, которую он теперь считал своим «секретным оружием».

— Ань, помнишь вот эту фигню, которую я тебе пел, когда мы только-только подружились? Это, видимо, про нас с тобой, — сказал Гром, присев на край бетонного парапета, холод которого чувствовался через ткань джинсов. — Как же она… Там в ми мажоре, весёлый прог-рок такой. Во.

И Илья начал наигрывать аккорды своей любимой Yellow River группы Christie, после чего запел своим бархатным голосом, в котором теперь звучала не только нежность, но и глубокая усталость:

В омуте моей памяти

Только двое нас — я и ты!

Я купаюсь в твоей любви, как

В жёлтой речке!

Как на плёнке замедленной,

Время тянется медленно,

И течёт наша жизнь, как исток

Жёлтой речки.

У жёлтой речки, у жёлтой речки

Лишь мы с тобой, и никто другой!

В жёлтой речке, в жёлтой речке

Купаем мы нашу с тобой любовь!

Без слёз, без сожалений, без ссор с тобой живём,

И нам так хорошо, когда мы с тобой вдвоём

У жёлтой речки!

Анька слушала, затаив дыхание. В тусклом свете фонаря её лицо казалось фарфоровым, хрупким и невероятно красивым. В её глазах стояли слёзы, но это были уже не слёзы горя, а что-то другое — признательность, тепло, растроганность.

— Мне никто и никогда так душевно не пел, Илюш! — улыбнувшись, прошептала гитаристка, когда стих последний аккорд. — Просто никто! Даже…

— Даже твой этот... Андрюха Пяткин? — прищурившись, спросил Гром. Имя бывшего парня Лебедевой всегда действовало на него как красная тряпка на быка, пробуждая глухую, иррациональную ревность и желание защитить подругу. — Тот самый долбоёб, на которого ты мне постоянно жаловалась? Который хамил, мутил воду и вёл себя как последний ушлёпок?

— Да ебала я в рот и его, и таких, как он! — внезапно сорвалась Лебедева. В её голосе прорезалась такая ярость, какой Гром не ожидал и которая, видимо, долго копилась. — Мудила, блядь, а не парень. Столько нервов мне вымотал… Ему, ты знаешь, лишь бы только потрахаться, а на высокие чувства он не способен. Из-за его зацикленности на сексе, благодаря которой мы трахались по три, а то и по четыре раза в неделю подряд, я его и возненавидела. Для него я была просто удобным телом. Ненавижу таких трахальщиков, ты же знаешь.

Тут, словно по закону подлости, в кармане брюк Аньки зазвонил телефон. Она достала и разблокировала аппарат. На его экране в темноте, которую освещали лишь ряды фонарей, высветилось: «Пяткин Придурок».

— Сука, блядь... Только вспомнили этот кусок говна озабоченный, и тут он всплыл! — разозлилась Анька, сдвигая брови при взгляде на экран. — Я очень не хочу с ним разговаривать. Меня от одного только его имени трясёт. Заебал в доску и в прямом, и в фигуральном смысле. Спаси, Илюш…

— Спокуха, Ань. Дай сюда, ща поговорим, — Илья решительно принял у подруги телефон, нажал на «принять» и включил громкую связь. — Комиссар Каттани у аппарата, на хуй! Либо пиздите, либо молчите, пока вам официально не разрешат говорить.

— Анька? — раздался неуверенный, гнусавый голос Пяткина на том конце провода. — Это ты? Кто это?

— Нет, уёбок, — оборвал бывшего своей подруги Илья, буквально выплёвывая каждое слово и выпуская на него всю накопленную за вечер злость и боль. — Это Илья, её друг и басист рок-группы, в которой она играет. А также её, на хуй, доверенное лицо, блядь, которое сломает тебе твой противный свинячий ебальник, если ты ещё раз наберёшь этот номер. Тебе хер ли нужно, трахальщик с трёхсантиметровой пиписькой?

— Извиниться перед своей принцессой хочу, — флегматично промямлил Пяткин с раздражающей самоуверенностью в голосе, которую Гром уловил сразу.

— Это с хера ли она твоя, мудила? — продолжил наезд уже начинающий заметно закипать Илья. — Вы расстались, потому что ты вёл себя как настоящий козёл! Забыл, что ли, как она из-за тебя рыдала сутками? Или память, блядь, как у рыбки из мультика «В поисках Немо», вырубается, когда тебе надо?!

— Ты о чём, друг? — не понял Пяткин, чем ещё больше взбесил Илью из-за своей тупой наигранности.

— Желторотик ипинбасский тебе друг, понял, нет? — продолжал прессовать Андрея Гром. — Анька счастлива без тебя, ты ей на хуй не нужен. Ты — её прошлое, причём самое дерьмовое.

— В смысле?

— В хуисле! — взревел Гром, и его голос, сорвавшийся на крик, эхом отозвался в тихом переулке. — Ты, полупокер ёбаный, даже не осознаёшь, что просрал замечательного человека, которого ни в хер не ставил, пиздил и оскорблял! У Ани из-за тебя душевная травма, хуесосина! Ты думаешь, она тебя не забыла? Она тебя, блядь, вырвала с корнем и сожгла, пепел развеяла! Понял?

— Но... но... — стал заикаться Пяткин, теряя уверенность.

— Говно! — ответил в рифму Гром. — Отстань от Аньки, она не желает тебя знать, слышать и видеть в Москве. У неё музыкальная карьера, у неё друзья, новая жизнь. У Ани всё прекрасно, мудель. Она счастлива без твоего говна. Понял, блядь? Или повторить?

— Что я могу сделать, чтобы Аня меня простила? — жалобно, по-детски спросил Пяткин.

— На хуй сходить! — резко, как удар под дых, крикнула Анька в трубку, не выдержав и отдав предпочтение тому, чтобы не высказывать всё, что думает о бывшем.

Гром сбросил звонок и тут же занёс номер в чёрный список, что делал с таким чувством удовлетворения, будто был сапёром, который обезвредил взрывпакет C4, угрожавший самому дорогому, что у него было.

— Хуила, блядь... — сжимая кулаки, проворчал Гром, которого не покидало ощущение адреналина в крови и странной, победной пустоты после схватки. — Не дай Бог, увижу его в Москве — сто процентов, на хрен, ебало сломаю! Ублюдок, блядь, смеет ещё мою Аню доёбывать мне тут! Он же, ёпта, не понял ещё ничего!

— Илюш, спасибо тебе. Ты мой герой, — обняла закипевшего басиста Анька, прижимаясь к нему всем телом и ощущая, как бьётся его сердце. — Настоящий.

— Я ж не просто так, я ж любя, — ответил своей ставшей уже фирменной фразой Илья, на этот раз без тени иронии, и от этой простоты и искренности у Аньки снова сладко сжалось сердце.

Он нежно, почти несмело поцеловал гитаристку в макушку, чего сам не ожидал от себя в этот момент, и они направились к гастрольному авто, оставляя позади здание ДК, из которого ещё доносился гул расходящейся толпы и грохот убираемого оборудования.

— Прокатимся ещё, как вчера? — предложил Илья, заглядывая Аньке в глаза в свете фар. — Просто так. Без цели.

— Давай. Я хочу посмотреть на город в деталях, потому что прошлые разы, когда мы тут были, я не помню. Помню только дорогу, сцену и гримёрку. Хочу увидеть его ночное лицо.

Гром и Анька уехали кататься, растворяясь в ночи, а Череп и Провалов в гримёрке наконец составили ответ Отвёрткиной.

Гитарист и менеджер весьма эмоционально писали, пытаясь в строгих рамках благодарности уместить всю бурю чувств:

«Дорогая Вера, спасибо Вам за то, что Вы хотя бы попытались сохранить нашему барабанщику и дорогому другу и соратнику, Кириллу «Стичу» Смирнову, жизнь. Несмотря на то, что Вы не смогли ничего сделать, чтобы Кирилл жил, мы Вам безмерно благодарны. Вы обеспечивали ему невероятно качественное лечение, и в его смерти прямо на койке нет Вашей вины. Желаем Вам всего только самого хорошего. Обязательно приходите на наши концерты и творческие вечера. Будем рады видеть Вас и, возможно, ваших коллег, которые любят наши песни.

Максим Степанович Череповский, он же «Череп», Леонид Сергеевич Провалов и вся группа «Боль поколений».»

Когда Макс и Провалов отправили письмо, им как будто полегчало. Череп почувствовал, как с его груди сползла невидимая тяжёлая плита, которую он нёс с момента получения новости от Лиса. Это был не конец боли, а скорее какой-то важный этап её принятия, точка, поставленная в диалоге со смертью.

— Ебать, от сердца отлегло! — провозгласил он, схватив Анькин Jackson с двумя активными хамбакерами, который она всегда разрешала ему брать, и начав наигрывать тему из «Гавайев 5.0» в своей нестандартной, усложнённой интерпретации.

— Не говори, Макс, как камень с души упал, — поддержал Провалов, утирая пот со лба. — Теперь хоть какое-то завершение. Не висит в воздухе этот неотправленный ответ. Может, и ей станет чуть легче, прочитает.

— А где там наши голубки, бля? — заржал Пузырь, выглядывая в грязное окно гримёрки. В его голосе снова появились привычные подтрунивающие нотки — признак того, что он потихоньку возвращается к своему обычному, защитному состоянию шута. — Уже час прошёл. Не свалились ли в какую канаву от переизбытка чувств?

— Сука, Егор, хватит! — взвился Череп, дёрнув не ту струну и шутливо тряхнув волосами. — Завидуй молча, Бармалей. Им хорошо вместе, и это единственное светлое пятно во всём этом пиздеце. А ты со своими подъёбками только всё портишь. У тебя самого-то, блин, когда романтика была в последний раз? В детском саду? В третьем или четвёртом классе, Казанова? Или с Настькой твоей, наверно, год назад, до того, как мы в Москву уехали из Новосиба?

— Ну хорош, хорош сраться, парни! — разнял уже собравшихся подраться, но уже скорее по-дружески, музыкантов Провалов, разведя их в разные стороны, как рефери на ринге. — Пусть Аня и Илья проведут время вместе, если им нравится компания друг друга. Пускай отдыхают. Они это заслужили. Все мы сегодня заслужили просто минуту тишины и покоя без драм.

* * *

Гром и Анька припарковали машину на пустынной площади маршала Топталова. В ночном свете редких фонарей и мигающих неоновых вывесок Кайташ казался почти красивым, и его привычная, унылая серость была скрыта мягкими, обнимающими тенями, синим бархатом ночного неба.

— Красотень! — изумлённо поглядывал по сторонам Гром. — Прям подарок судьбы. Ох, не зря ж мы в Безбашмак который год катаемся! Тут воздух другой. Не московский, не пыльный. Чистый, пахнет… свободой, что ли. Или просто далью.

Он полез в бардачок, пошарил там среди обрывков карт и чеков и достал оттуда коробку конфет в виде сердца, обёрнутую в целлофан.

— Ань, это тебе, — Гром протянул коробку гитаристке, немного смущённо отводя глаза, будто делал что-то запретное. — Расценивай это так, как тебе подсказывает сердце. Никакого подтекста, просто вот… захотелось, и вот. Твои любимые, между прочим. «Мишка на севере». Помнишь, ты как-то сказала, что они напоминают тебе детство.

— Ого... — опешила Анька, уставшие и грустные глаза которой светились в темноте, как два белых озера, отражавших луну. Она аккуратно распаковала коробку и надкусила белую кокосовую конфету. — Это неожиданно, Илюш. Но... очень приятно и мило. По-настоящему

— Ты же знаешь, я всегда стараюсь быть с тобой искренним, Ань, — ответил Гром, чувствуя, как тепло заполняет его сердце. — Ты и так много значишь для меня. Просто хотел, чтобы ты знала это. Вот даже в свете того, что я тебя только-только оборонил от Пяткина ебаного, да и в целом. Ты лучшая девчонка из тех, кого я знал. Печать-подпись.

— Я уже говорила, но повторюсь: ты такой романтик, оказывается... — улыбнулась Анька, доедая конфету.

— Фигнища какая! — засмеялся Гром, скрывая своё смущение под маской бравады. — Вовсе не романтик, а просто искренний парень. Я в романтику не особо верю, Ань. Просто мне, как плоду любви хирургов, как-то чужды дела сердечные. У нас в семье всё рационально: пульс, давление, диагноз. А тут... конфетки. Так, мелочь какая-то, как свистулька у клоуна.

Они взялись за руки и ещё немного походили по спящей площади, затем сели на холодную скамейку. Гром, воодушевлённый моментом и желанием отвлечься от тяжёлых мыслей, заговорил:

— Ань, я тут подумал... Если мы будем экспериментировать с имиджем и песнями, представь резонанс! У меня вот одногруппница, Сашка Плотникова, тащится по поп-музыке восьмидесятых, допустим. Прикинь, увидит нас как-нибудь по телеку, мы такие в соответствующих попсовикам костюмах облегающих, и Лёнька нас объявляет, типа, молодая перспективная группа «Боль Пэ». Прикольно же!

Он заржал, и его смех впервые за этот день прозвучал по-настоящему свободно.

— Типа, как Boney M? — развеселилась Анька.

— Ну, типа того. И вся практически музыка на синте могла бы быть написана. Типа, драм-машина, всякие брассы, гитарки, прочая штуковня. И текст какой-нибудь развесёлый, как у них же, вот типа такого...

Илья запел на мелодию Brown Girl In The Ring, изображая танец:

— Рыжая девочка, шалала-шала!

Рыжая девочка, шалала-шалала!

Рыжая девочка, шалала-шала!

Губы, как леденец, на вкус! Динь-динь!

Отсмеявшись над придумкой, Гром произнёс:

— Вот что-то такое. Конечно, мы будем выглядеть как сраная кавер-группа, но кам он, кого ебёт в попсе, кавер или не кавер? Главное — кайф и драйв.

— И то правда. Хоть сэмплы тырь, хоть аранжи кусками и чуть-чуть меняй — по башке не дадут, — ответила Анька, всё ещё улыбаясь. — Хотя за плагиат всё же могут.

— Ага, бабки за право юзать сэмпл всё-таки отваливать придётся, — продолжил Илья, уже думая вслух. — Вот Мадонна в своей песне Hung Up использовала сэмпл из Gimme Gimme Gimme группы ABBA, так она за него где-то 800 тысяч вечнозелёных отвалила. А мы можем просто ремейки делать или что-то писать в духе. Своё, но с оглядкой на то, что вдохновляет.

Они продолжали обсуждать свои идеи, постепенно переходя к другим темам и смеясь. Их разговор о будущем был полон надежды и вдохновения, несмотря на недавние трагические события. Вечерняя прогулка и разговоры оказались не только приятным времяпрепровождением, но и катализатором для новых идей и планов, которые они надеялись реализовать в будущем.

Когда темнота начала окутывать площадь, Гром и Анька решили вернуться к автомобилю. Они вновь сели в машину, Илья включил музыку — на этот раз что-то тихое, акустическое, — и они продолжили своё медленное, бесцельное путешествие по спящим улицам Кайташа, полные странного, хрупкого оптимизма и молчаливого стремления держаться вместе, чтобы не сломаться в одиночку.

В московской больнице номер 2450 воздух был пропитан запахом хлорки, кварца и того специфического казённого уныния, которое не в силах разогнать даже самый яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь немытые, засиженные мухами окна. Этот запах въедался в поры, в одежду, в саму душу, напоминая каждому: здесь ты не человек, ты — история болезни, набор показателей и цифра в отчёте. Это был запах системы, бездушной и неумолимой, перемалывающей судьбы в прах статистики.

Доктор Вера Отвёрткина сидела в своем кабинете, в сотый раз перечитывая письмо от Провалова и Черепа. Экран смартфона бликовал в тусклом свете лампы дневного света, но слова, полные боли, достоинства и прощения, врезались в память намертво, жгли изнутри, как щёлочь. Они словно были написаны кровью, а не чернилами.

Слова благодарности от ребят из «Боли поколений» жгли ей сердце сильнее любого антисептика. Они писали так искренне, так по-настоящему, прощаясь с другом, которого она, судя по направленным им документам, «убила». Она видела их лица на фото в соцсетях группы — улыбающиеся, дерзкие, полные жизни на сцене разных ДК, клубов и концертных залов, а теперь раздавленные нелепой ошибкой. Вера чувствовала себя палачом, который по ошибке казнил не того и теперь вынужден слушать благодарность от семьи невинного. Ей хотелось кричать, рвать на себе волосы, но она могла только сидеть и чувствовать, как каждая строчка письма впивается в её совесть острыми, отравленными шипами, оставляя незаживающие раны.

Вера вспомнила тот безумный, кошмарный день, когда она совершила роковую ошибку. Это был день, похожий на адскую карусель. Коридоры больницы были до отказа забиты больными, слёгшими с новой волной коронавируса, в регистратуре стоял дикий, животный ор, медсёстры бегали как угорелые, а кислородные аппараты гудели, словно умирающие шмели. Игорь Степанович Дубровин, заведующий отделением, красный, как переспелый помидор, тряс перед носом Веры кипой бумаг, как флагом капитуляции её здравого смысла перед безумием системы.

— Смирнова в морг, Отвёрткина! Живо! У меня комиссия через час, статистика должна быть чистой, как слеза младенца! — верещал он фальцетом, в котором дрожала истерика и липкий, животный страх за своё кресло, за насиженное место под корпоративной лампой.

— Но я не успела сверить данные, Игорь Степанович… — пыталась возразить Вера, чувствуя, как подкатывает тошнота от усталости. Она не спала вторые сутки. Веки слипались, а мысли путались, как старые наушники в кармане. — Мы только что получили анализы, нужно перепроверить, там два пациента с одной фамилией…

— Оформляй, дура! — заорал Дубровин, брызгая слюной. Его глаза за очками были круглыми, безумными. — Быстрее, у меня кресло под жопой горит! Мне не нужны твои «но»! Ты что, на пенсию хочешь раньше срока? Оформляй и подписывай! Не думай, просто делай!

Вера подписала лист. Рука дрожала. Она даже не посмотрела на дату рождения. Просто поставила подпись — последнюю подпись в жизни Кирилла Смирнова, которую он, к счастью, ещё не прожил.

— Вер? — в кабинет заглянула ассистентка Вика Киселёва. Вид у неё был такой, будто она только что увидела привидение в регистратуре или конверт с собственной похоронкой. Её лицо было пепельно-серым, а руки мелко дрожали, задевая дверной косяк, словно она уже не контролировала своё тело. — Тут это... Нам Дубровин пытается намекнуть, что мы пациента перепутали.

— Перепутали? — Вера медленно подняла глаза, в которых ещё блестели слёзы стыда и бессилия от прочтения письма. — В смысле? У нас сколько Кириллов Смирновых лежит вообще? Игорь Степанович ничего тебе не говорил изначально? Я вот ничего не помню. Только разве что его вечный ор, блядь, и требования показателей. «Отвёрткина, цифры! Отвёрткина, отчётность! Отвёрткина, подпись!». А до людей ему дела нет.

Вика судорожно сжимала в руках две папки историй болезни, словно щит от неминуемого гнева или последний кусок спасательного круга в бушующем море. Бумага хрустела под её пальцами.

— Тот Смирнов, который музыкант, родился тринадцатого августа двухтысячного, — затараторила она, срываясь на ультразвуковой фальцет от ужаса. Листая страницы историй, она как будто пыталась привести всё в порядок. — Смирнов Кирилл Дмитриевич. Диагноз: сложный закрытый перелом бедренной кости со смещением, посттравматический отёк. Состояние… как будто тяжёлое, но стабильное. А тот, который с тромбозом коньки откинул в 16:40 — Смирнов Кирилл Викторович, пятьдесят седьмого года рождения, хроническая сердечная недостаточность, острый тромбоз. Их в приёмном покое из-за фамилий в одну стопку кинули, а Дубровин, сука такая, рявкнул: «Смирнова в морг, Отвёрткина, оформляй! Быстрее, дура, у меня статистика горит! Нам же пиздец, если не оформим вовремя!». Мы выдали свидетельство на музыканта, а в морг уехал дед, блядь, который и так был на грани, ёбаный в рот! А бумаги… просто пошли не по тем адресам, сука!

Веру взяло такое холодное, белое и беззвучное зло, что в ушах зашумело, как на рок-концерте возле звуковых порталов, и мир на секунду поплыл. Кровь прилила к лицу, пульсируя в висках тяжёлым, агрессивным басом, заглушающим все другие звуки. Она вдруг представила, как Череп, Гром, Анька и Пузырь плачут над фальшивым некрологом в гримёрке после концерта, как они там, в Кайташе, рвут жилы на концерте в честь призрака, отдавая последние силы пустоте.

— ДУБРОВИН, СУКА! — завопила она, одним резким, неконтролируемым движением спихивая со стола огромную синюю папку с годовыми отчётами. Бумаги, графики, сводки разлетелись по полу белыми испуганными птицами, шурша в наступившей внезапно мёртвой тишине коридора. — ДУБРОВИН, МРАЗОТА! ТВАРЬ КАБИНЕТНАЯ!

В её глазах горел огонь какой-то ледяной, кристальной ненависти к заведующему отделением, которой раньше не было, потому что предыдущим этапом была усталая неприязнь. Она представила, через какой ад прошли ребята в Кайташе, читая ту липовую, пахнущую смертью бумажку, представила Юлю, девушку Стича, которая, возможно, уже подбирала чёрное платье и заказывала венок, захлёбываясь от рыданий после новости. Затем Вера представила родителей Кирилла, Дмитрия Александровича и Тамару Львовну, и её затошнило.

— Верунчик, ты чего? Успокойся! — испуганно прошептала потрясённая Вика, пятясь к двери и вжимаясь в стену, будто пытаясь стать её частью.

— Сука, я убью этого сраного Дубровина! — трясясь от ярости и сжимая кулаки до хруста и белизны в костяшках, продолжала кричать Отвёрткина. — Как вообще можно было проебаться с историями болезни и не понять, что умер не тот пациент, что сдох, блядь, уже и так на ладан дышавший дед с тромбозом, а не молодой парень с переломом, который, сука, после падения случился, когда его преподавательница на лестнице пихнула в вузовской толкотне?! Я уволюсь к херам собачьим, пусть этот кабинетный червь ёбаный себе катетер или капельницу целиком между булок засунет и радуется отчётности! Я не могу больше! Я не могу это носить в себе!

Вера расстегнула и сбросила белый халат — символ её когда-то любимого, святого призвания, который сейчас казался ей грязным, запятнанным кровью, ложью и равнодушием саваном. Под ним была строгая белая водолазка, подчёркивающая её хрупкость и в то же время стальную решимость.

Она пнула металлический стенд с капельницей. Тот с лязгом и звоном стекла полетел в стену, оставив вмятину в штукатурке. Затем Отвёрткина наотмашь ударила кулаком демонстрационный скелет, и пластиковый «друг» отделения с гордым именем Георгий с глухим, сухим стуком развалился, рассыпав кости по линолеуму, как будто символизируя распад всей этой больничной машины безумия.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет, опираясь на костыль, вошел Кирилл «Стич» Смирнов. Он выглядел бледным, с лёгкой синевой под глазами от больничного режима и недосыпа, но уже вполне живым, как типичный рокер, переживший лёгкий апокалипсис и пару бессонных ночей. На нём была не больничная рубашка, а его собственная, мятая футболка с логотипом «Led Zeppelin». Увидев погром, он замер на пороге, широко раскрыв глаза.

— Виктория Васильевна, добрый... — Стич осёкся, и его взгляд скользнул с разбросанных бумаг на развалившийся скелет, а затем на Веру, стоящую посреди хаоса с бледным, искажённым яростью лицом. — Вера Андреевна, вы чего? Решили рок-н-ролльный дестрой устроить прямо тут? Где телевизор, который надо выкинуть на тачку местного авторитета? Ну а чё, я рок-звезда, идите на, как Нойз завещал! «Устрой дестрой, порядок — это отстой! Круши, ломай, тряси башкою пустой!». Ну, вы поняли.

— Здравствуйте, Кирилл Дмитриевич, — проговорила Вера, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в руках, которая теперь была от злости и от стыда одновременно. — Вы уже соскучились по своим друзьям из группы?

— А то. Я с момента, как слёг, уже от барабанов отвык. Пальцы так и чешутся взять палочки и бахнуть какой-нибудь брейк. Так хочется к ребятам. Они уже, видимо, концерт в Кайташе отыграли... — произнёс погрустневший Стич, серьёзными глазами глядя в окно на серую, безучастную Москву. — Кстати, можно на «ты». Мы же тут вроде как на передовой были, в одном, ёбаный карнавал, окопе. Вывезли, как ослы вьючные, блин.

— Тут такая ситуация, Кирюш… — виновато сказала Отвёрткина, опустив голову, не в силах смотреть музыканту в глаза. — Из-за путаницы с историями, которую устроил наш заведующий отделением, ребята думают, что ты умер. Я им случайно послала свидетельство о смерти, где данные другого человека, но без даты рождения… Другого Смирнова. Тот Смирнов умер, а зав наш даже не разобрался ни хрена ни в чём, просто заорал фальцетом в манере Витаса, мол, оформляй мертвеца. И я, короче, ни пизды не проверила. Закрутил меня этот Дубровин совсем… Прости, милый.

— Ебать-копать! — выругался Стич от неожиданности. Его лицо, только что расслабленное, мгновенно стало багровым от нахлынувшего гнева. На секунду почувствовав облегчение в ноге, он отбросил костыль к кушетке. — Как это, блядь, вообще так получилось? Подайте мне вашего завотделением, я его порву на белорусский флаг! Верка, ё-моё! Ты что, позволишь этому упырю всё так оставить и делать вид, что ничего не произошло?! Мои пацаны… Анька… Лёня, Лёха Лис, Дима Скелет… Они же…

Он не договорил, представив лица товарищей. Его собственная боль от перелома мгновенно отошла на второй план перед лицом этой чудовищной, абсурдной несправедливости.

— Вера, Вика! Ёбаный в рот, вы где? — раздался где-то в коридоре грубый, властный, хамоватый мужской голос. Это был недовольный и раздражённый голос Игоря Степановича Дубровина.

— Вот и Дубровин... — испуганно прошептала Вика, инстинктивно сделав шаг назад.

Игорь Степанович вошёл в кабинет с видом барина, проверяющего свои владения, но, увидев разгром, живого и злого Смирнова, а также сброшенный на пол халат, слегка притормозил, поправляя очки. Его лицо выражало сначала недоумение, затем раздражение, а потом — едва уловимую, быструю, как молния, панику.

— Извините, — холодно, отстранённо бросил он, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Что здесь происходит? Кирилл Дмитриевич, я рад, что вы на ногах. А вы, Отвёрткина, объясните этот беспорядок.

— «Извините»? — взвилась Вика, найдя в себе смелость от ярости за Веру. — «Извините», блядь?! И это всё, что вы можете сказать после того, как документально, сука, похоронили живого молодого барабанщика рок-группы?! Я вас сейчас так извиню, что мать родная не узнает!

— Я сам, видимо, что-то недосмотрел, — начал оправдываться Дубровин, пытаясь сохранить лицо, но его голос выдавал трусость и желание поскорее свалить вину. Он начал пятиться к двери, как краб. — Вижу, Кирилл Дмитриевич идёт на поправку... Обстановка была напряжённая, персонал перегружен…

— Заткнись, уёбок ссаный! — Стич шагнул к Игорю Степановичу, сокращая дистанцию до критической и почти касаясь лицом его очков. — Недосмотрел, блядь! Ты, сука блядская, не просто недосмотрел! Ты, мразь тупая и трусливая, сам о том не зная, сделал то, что ударило по моим друзьям, моим родакам, моей группе и преподам в вузе! Они схавали твою «ошибку» и теперь верят в то, что меня нет, и наверняка грустят! Мои друзья по группе сейчас там справляют поминки, поют панихиду по живому человеку, ёбаный насос! Ты хоть понимаешь, что такое «Боль поколений»? Это не просто название, это то, что ты сейчас устроил своим дебилизмом! Я не могу поверить в то, что в МЕДИЦИНЕ, блядь, где люди доверяют жизни, себе позволяют такое предательство из-за сраной отчётности...

— Кирилл Дмитриевич, я могу всё объяснить, мы всё исправим... — стал мяться Игорь Степанович, покрываясь мелкими каплями пота.

Стич начал терять последние остатки терпения. Он больше не кричал. Он говорил тихо, но так, что каждое слово било, как молоток по наковальне:

— Мне на хуй не упали твои объяснения, урод! И без них всё понятно. Ты, выблядок, просто завидуешь тому, что не умеешь играть на барабанах и вообще на инструментах, а вместо нормальной работы просиживаешь жопу в этой ебучей больнице, поэтому позволил себе этот жалкий подлог! По-другому эту хуйню я не могу объяснить. Ты не врач. Ты — бюрократ с понтами. И твоя бумажка чуть не убила не меня — моих близких.

— Как смело... — восхищённо прошептала Вика, глядя на барабанщика со слезами на глазах.

Вера, всё ещё дрожащая, но уже не от ярости, а от освобождения, обратилась к Дубровину, и её голос звучал холодно и твёрдо, как скальпель:

— Ты, сука, всё испортил. Не только жизнь пациента, но и жизнь тех, кто его любил. Это недопустимо, и я не позволю этому так и остаться. Я буду бороться за то, чтобы этот случай не остался без последствий. Для тебя. Для системы. Я не хочу больше быть её винтиком.

— Я всё исправлю, официально всё опровергнем, — слабо произнёс Дубровин, осознавая всю серьезность положения и то, что почва уходит у него из-под ног.

— Верка, не верь этой мрази! — крикнула подслушавшая разговор интерн Валентина Белобородова, из интереса и тревоги заглянувшая в кабинет и застрявшая в дверном проёме. — Он мне говорил, что поможет освоиться в первые дни, а ни хера не помог! Только кофе заставлял носить и отчёты блядские заставлял писать, пока сам в соцсетях сидел! Так и тебя обманывает!

— Оба-на, Валя, а я тебя помню, — сказал Стич, на мгновение отрываясь от Дубровина. — Ты ко мне заходила и апельсины приносила. Спасибо за них, кстати.

— Да, Кирилл, это была я, — кивнула Белобородова. — Я не могла оставить вас... тебя... не знаю, как лучше обращаться... так просто.

— Да на «ты» обращайся, чё ты как не своя? — усмехнулся Стич, и в его улыбке на секунду мелькнула его старая, привычная версия. — Друзья, блин, моих друзей — мои друзья, ю ноу. И враги моих врагов — тоже мои друзья, получается.

— Короче, Валь, давай так, — обратилась к Белобородовой Вера, уже принимая решение. — Иди к Гаврилову, начальнику лечебного корпуса. Пиши служебную записку, жалобу на некомпетентность и халатность Дубровина. Юрий Максимович его уроет, это я гарантирую. Он такое дерьмо не любит.

— Да, без проблем, — сказала Валя, загораясь идеей справедливости. — Я прямо сейчас этим займусь. И свидетелей соберу.

Перед уходом она злобно, с отвращением зыркнула на Дубровина и сказала, картинно выпрямившись:

— Чтоб у тебя хуй во лбу вырос и постоянно ссал тебе в рот, козлина очкастая! Чтоб тебе во сне этот скелет каждый день снился!

Игорь Степанович от удивления и унижения только заморгал, а Валя, вдруг смутившись, быстро и неловко обняла Стича, что заставило его улыбнуться, и вышла из кабинета, полная решимости.

Вера и Вика, не сговариваясь, сели за стол. Вера достала два листа формата A4, и они, в полной тишине, нарушаемой только скрипом её пера, написали заявления об увольнении «по собственному желанию». Затем они всунули их в дрожащие руки Дубровину. На больничном листе Стича Вера уверенно поставила последние штампы и свою подпись — финальный аккорд её работы здесь.

— Короче, блядь, ты, очкарик ебучий... — тихо, но очень чётко произнёс Стич, снова ткнув Дубровина пальцем в грудь, уже не в гневе, а в холодном презрении. — Ты, причём ТОЛЬКО ТЫ, виноват не только в косяке Веры, но ещё и в том, что Вера и Вика увольняются. Всё говно на твоей совести, подонок. Это моё финальное «пошёл на хуй» тебе и таким, как ты. Всё, продолжай сосать у начальства и вылизывать отчётность. Удачи тебе в твоём картонном мирке.

Стич развернулся, взял костыль, хотя он был ему уже не нужен, и вышел из кабинета вслед за Верой и Викой. В коридоре он вдохнул полной грудью. Воздух пах тем же — хлоркой и лекарствами, но теперь в нём чувствовалась свобода.

— Верка, спасибо большое... — произнёс Кирилл, глядя на Отвёрткину. — Если бы ты не взялась за моё лечение, я бы тут вообще к ебеням с ума сошёл от тоски. Да я готов спорить, что Макс, Лёнька, Анька, Илюха и Егор без меня уже волосы себе повыдирали! Мы все пиздец какие хрупкие в эмоциональном плане — что я, что ребята! А ты… ты была здесь единственным нормальным человеком. Ну, и Вика тоже. И Валюха, куда ж без неё. Вы втроём здесь самые охуенные.

Он блестящими, живыми глазами глянул на Веру, и в его взгляде было что-то новое, что-то, чего не было в стенах палаты.

— Кстати... Вер, а что ты делаешь сегодня вечером? — заинтересованным, тёплым, слегка неуверенным. — Я бы хотел тебя сводить в одно моё любимое место здесь, в Москве. Поближе познакомимся заодно. Отвлечёмся от этого ада. Уж больно ты мне понравилась. Не только как врач.

— У меня вечер как раз не занят, — улыбнулась Отвёрткина, и к её щекам вернулся румянец, а в груди что-то ёкнуло — смесь облегчения, остатков адреналина и внезапного интереса. — После такого дня только это и остаётся.

— Ну и огонь! — ответил обрадованный Стич. — У меня как раз в том месте, куда я тебя сводить хочу, подруга работает, так что столик нам обеспечен стопроцентно. И музыка там живая, не то, что тут.

Вера чувствовала, как пылающий адреналин постепенно отпускал её, уступая место чему-то тёплому и приятному. Стича она видела до этого только в стенах больницы, в довольно мрачных обстоятельствах, и даже не задумывалась о том, каким он мог быть в обычной жизни, вне этих стен. Но сейчас, когда он с уверенностью предложил ей провести вечер вместе, ей показалось, что мир за пределами больницы тоже может быть ярким, наполненным музыкой и светом.

— Где встретимся? — спросила Вера, стараясь сохранить легкость в голосе, хотя внутри неё всё бурлило от смеси волнения и остаточного шока.

— Давай у входа в «Архипелаг» на Тверской. Знаешь это место? Небольшой клуб, атмосферный.

— Слышала о нём, но никогда не была, — призналась Вера, качая головой. Её жизнь в последние годы состояла из больницы, дома и редких походов в кино.

— Отлично! Тогда у тебя будет возможность не только увидеть его, но и ощутить атмосферу изнутри. Это место — одна большая музыкальная импровизация, как наша жизнь, — добавил Стич с улыбкой, которая тут же заставила Веру улыбнуться в ответ.

— Я буду в восемь, — сказала Отвёрткина.

— Я тоже, — кивнул Кирилл. — Одевайся потеплее, там, правда, уютно, но на улице уже осень.

После того, как Кирилл, немного прихрамывая, но с прямой спиной, ушёл, Вера и Вика обменялись взглядами, в которых читалось столько всего не высказанного словами: от шока до облегчения.

— Вера, ты только что дала себя пригласить на свидание музыканту, которого едва не похоронили по ошибке, — тихо проговорила Вика, приподняв брови.

— И знаешь, что, Вика? Я этому рада, — ответила Вера, выдыхая. — После всего, что произошло, мне действительно хочется отвлечься.

— Тогда иди и покори этот вечер! — улыбнулась Вика, обнимая подругу.

* * *

— ...И вот, когда нас уже готовились закидать помидорами, яйцами и кроссовками, Лёнька стал выводить мастера, спасая ситуацию, — рассказывал Стич, делая очередной глоток мартини. — Тамошний звукарь, сам того не ожидая, насрал со звуком, а спасать положение пришлось Провалову, который, между прочим, в ВИА «Крестьяне» с 2007 года пел.

— А что у них за беда с акустикой была? — спросила смеющаяся Вера, подпирая подбородок ладонью. Она уже успела снять тёплое пальто и теперь в простом тёмном платье чувствовала себя необычно и приятно.

— Если коротко, жопа, — ответил Кирилл. — Всё свистело, пердело, бубнило. Сука, я сидел за установкой и ничего не понимал, только видел, как у Макса лицо зеленеет, а Егор ручки на синтезаторе крутит и пытается что-то на своей стороне починить. А Лёнька у нас и в аранжировке шарит, и в звуке, и в вокале. Он же не просто менеджер по организационным вопросам, он универсал, ебать! Подскочил к пульту, и через пять минут зазвучало почти прилично. Герой, блин.

Вера рассмеялась, чувствуя, как напряжение, накопившееся за день, уходит вместе с её смехом. «Архипелаг» оказался действительно чудесным местом, с уютной атмосферой и живой музыкой, которая делала вечер ещё более запоминающимся. Стич, заметив её расслабленное состояние, продолжил рассказывать истории о своей группе, о том, как они путешествовали по стране, как часто сталкивались с неожиданными трудностями, но всегда находили способ преодолеть их с юмором и музыкой.

— А как же вы решаете все эти проблемы в группе? — поинтересовалась Вера, перебирая ножку бокала. — Наверное, у вас бывают моменты, когда все просто разругаются в хлам.

— Конечно, бывают, — подтвердил Стич, и его лицо стало серьёзнее. — Но знаешь, что помогает? Просто говорить откровенно. Иногда мы можем наорать друг на друга так, что стены трясутся, но потом садимся, обсуждаем всё спокойно и пытаемся найти компромисс. В конце концов, для нас важнее то, что мы делаем вместе, а не то, кто когда и что ляпнул в пылу ссоры. Мы — команда. Это как братство, только с гитарами.

— Это звучит очень по-взрослому, — заметила Вера. — Вы умеете находить общий язык даже в сложных ситуациях.

— Это жизненно важно, — кивнул Стич. — А ещё помогает музыка. Как бы ни было трудно, на сцене мы всегда вместе. И после каждого концерта, даже если мы устали как собаки, мы всегда чувствуем, что справились с чем-то большим, чем просто выполнение работы, чем банальный набор нот. Как будто на каком-то уровне все наши проблемы растворяются в звуке, в ритме. Вот за это я и люблю то, чем мы занимаемся. Это терапия.

Вера почувствовала, как её волнение уходит окончательно. На этот вечер она смогла оставить все свои заботы за пределами этого уютного заведения. Стич оказался не только интересным собеседником, но и человеком, способным видеть жизнь в её самых светлых и оптимистичных красках.

— Кирилл, — сказала Вера, когда барабанщик снова взял паузу, чтобы сделать глоток вина, — как вообще началась ваша история как группы?

— Мы с Максом и Егором познакомились, когда они играли у «Китайского лётчика Джао Да» на Лубянском проезде. Душевно пели, блин, — стал рассказывать Стич. — Я просто мимо шёл, знакомый позвал просто на фест один. Вышел уже с номером телефона и идеей играть вместе. Понравились они мне. Потом во время какого-то фестиваля к нам пришёл Гром, и мы сыгрались. Слушай, Илюха — это вообще отдельная вселенная. Он сперва бас принёс, потом выяснилось, что он ещё на куче инструментов играет, от домры до баяна, а потом и слова говорить начал. Он нас всех сплотил, сам того не зная. А однокурсница Грома, Анька, потом сама желание изъявила в группе поиграть. Услышала нас на одном фесте и сказала, мол, у вас женского голоса не хватает, давайте я буду петь. Ну, и поёт. Хороша чертовка! Фактически мы с пацанами вместе с 2019 года, а золотой состав собрался, получается, в 2020 году, в разгар этой всей пандемийной свистопляски.

Подошла высокая рыжеволосая официантка Рита Козлова, подруга Стича.

— Рит, можно ещё колы для нас с Верочкой? — попросил её Кирилл. — И счёт, пожалуйста.

Рита кивнула и ушла, а Вера с любопытством наблюдала за Стичем, который продолжал рассказывать историю своей группы, не упуская ничего интересного. В его рассказе было что-то завораживающее, и Вера чувствовала, что, несмотря на всю драму последнего времени, этот вечер может стать началом чего-то нового и радостного.

— Звучит как настоящая музыкальная одиссея, — отметила Отвёрткина. — Мне кажется, у вас есть уникальная химия. Не каждый коллектив этим может похвастаться.

— Мы с ребятами как одна семья, — ответил Стич. — И, честно говоря, я не представляю, как я бы жил без них. Всё, что мы делаем, это плод нашей совместной работы и стремления. Знаешь, бывает, что музыка становится терапией. Ты играешь, а проблемы растворяются в звуках. Это невероятное чувство.

Рита вернулась с колой и счётом. Стич расплатился и отправил официантку. Затем он вновь повернулся к Вере, заметив, как её глаза сверкают в свете ламп.

— Вера, мне очень приятно было провести вечер с тобой, — сказал он искренне. — Даже несмотря на то, что наша встреча началась с таких неприятностей, я рад, что мы смогли найти время для общения.

— И я рада, что мы встретились, — ответила Вера, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. — Этот вечер был для меня как глоток свежего воздуха. В каком-то смысле, он помог мне снова почувствовать себя живой.

Стич улыбнулся, и в его глазах отразилась благодарность и тепло.

— Ты знаешь, — продолжил он, — я думаю, что у нас есть шанс создать что-то действительно интересное. Если тебе не трудно, я бы хотел продолжить наше общение. Мы могли бы встретиться снова, просто пообщаться или послушать музыку. Я знаю несколько классных мест в Москве.

Вера почувствовала, как её сердце подпрыгнуло от радости. Она обдумала предложение и, улыбаясь, ответила:

— Мне бы очень этого хотелось. Думаю, мы сможем найти ещё много тем для разговора.

— Отлично! — воскликнул Стич. — Тогда у нас будет ещё много возможностей провести время вместе. И знаешь, я надеюсь, что смогу помочь тебе, если вдруг снова понадобятся какие-то мелкие радости или поддержка. Кстати, мы скоро поедем в Нижние Башмаки, это на западе республики Безбашмак. Приходи на наш концерт. Мы тебя ждём, как желанного гостя. Я тебе контрамарку в випку скину, это практически рядом со сценой, в фан-зоне.

Вера кивнула, чувствуя, что этот вечер оказался для неё особенным, судьбоносным. Стич был действительно приятным собеседником и, возможно, не просто музыкантом, а человеком, с которым можно было бы разделить радость и трудности.

Когда они встали и направились к выходу, Вера почувствовала, как за плечами остаётся тяжесть последних дней, месяцев, лет. Вечер в «Архипелаге» стал для неё символом нового начала, и она была готова открыться новым возможностям, которые могла бы предоставить ей жизнь. Стич оказался человеком, который смог добавить в её жизнь немного света и вдохновения. Она взяла его под руку, и это прикосновение было естественным, будто так и должно быть.

* * *

Получив вести об ошибке от Веры, музыканты, ехавшие всей командой в Нижние Башмаки на их гастрольном авто, были сначала шокированы, а потом испытали целую гамму чувств: от неверия и ярости до головокружительного облегчения.

— Чего, ёбаный насрал?! — не понимал ситуацию Череп, сидящий на переднем сиденье возле Грома и изучающий сообщение от Веры. — Это как так?

— Ебать повороты... — ошарашенно выдавил из себя Пузырь, постукивающий по колену в ритме песни, играющей в магнитоле. — Стич жив. А мы его уже почти помянули. Бред какой-то, блин.

— У них там вообще, блядь, весь медперсонал с ума сошёл, или чего, на хуй? — недоверчиво спросил Провалов, вытирая лоб платком. — Как можно было перепутать пациента и даже не заметить это в течение двух суток после написания историй?!

— Лёнь, тут всё проще, чем мы все думаем, оказывается, — ответил понявший всю ситуацию Гром, глядя на менеджера, при этом стараясь одновременно следить за дорогой. — Ебанутый завотделением, короче, как сайгак ёбаный, подгонял Верку и Викуху, потому что он двинут на скорости работы, и Верка положила свидетельство о смерти в карту не того Смирнова, вот Стича и сочли мёртвым. Я бы, конечно, предложил провести расследование и устроить этой гадине очкастой анальную порку...

— Илюх, да в пизду что-то расследовать, мы не Шерлоки Холмсы, — махнул рукой Череп, которого вся эта история, судя по реакции на сообщение Отвёрткиной, слегка выбила из колеи, но который уже чувствовал облегчение. — Всё равно этот урод останется безнаказанным. Минздраву поебать, кто там кого похоронил заживо, главное — отчётность вовремя сдали. Хотя… хотя Кирюха жив, и это главное, блядь!

Гром включил третью передачу и повернул налево, на второе кольцо магистрали:

— Да и пусть на хуй идёт, скотина очкастая. Многовато чести, бля, ещё заниматься попытками наказать эту мразь. Верка ещё писала, что, если будет возможность, в Нижние Башмаки заглянет на наш концерт. Ну, заебись идея. Стич, наверное, не просто так это предложил. Просто вот… Хороших людей нам часто не хватает в наших кругах.

— В зрительном зале всегда должны быть хорошие люди, — улыбнулась Анька и положила свою руку на руку басиста, лежащую на прикуривателе, в который был воткнут телефон. — И ты прав, что идея хорошая. Хотя бы один алмаз в этой грязи.

Следующие два часа, когда группа приехала в Нижние Башмаки, прошли в распаковке инструментов и оборудования на отведённой для музыкантов точке — небольшой, чистой студии «Серебряные струны» на Афанасьевской, 27. Пока они этим занимались, привычно ругая Дубровина и разматывая бесконечные кабели, к зданию подъехало такси.

Стич, забыв про костыль, с прямой спиной вышел из такси, посмотрел на серое, но не грозящее дождём небо, глубоко вдохнул осенний воздух и, улыбнувшись своим мыслям, зашёл в студию.

— Ребята, привет! — провозгласил барабанщик, чтобы обратить на себя внимание.

В студии на секунду всё замерло. Череп, держащий в руках процессор, мягко уронил его на пуфик. Гром выронил кабель. Анька ахнула, прижав ладони ко рту. Пузырь, сидевший на корточках, медленно поднялся, не веря своим глазам.

— Ни хера себе, подарочек! Привет, Кирюха! — воскликнул Гром, хлопая Стича по плечу с широкой улыбкой. — Ты как? Как прошло лечение? Всё хорошо?

— Прошло не совсем так, как я планировал, — ответил Стич с улыбкой. — Но, честно говоря, всё уже наладилось. Поговорим обо всём позже. Сначала хочу узнать, как вы тут справляетесь.

— Да всё нормально, — сказал Провалов, отпуская ещё один кабель. — Немного сложностей с настройкой, но это мелочи. Главное, что ты жив, Кирилл. Мы тут чуть не состарились к чёртовой матери.

— Хорошо, что всё решается, — кивнул Стич. — Знаете, я вам тут кое-что привёз из Москвы. Смотрите.

Он с трудом, но с довольным видом достал из объёмной сумки несколько аккуратных упаковок с маленькими коробками и конвертами и вручил их ребятам.

— Это что, сюрприз? — с любопытством спросила Анька, принимая упаковку.

— Ну, можно и так сказать, — ответил Стич. — Это коллекционные диски и виниловые пластинки, которые мы с Верой нашли на барахолке в Измайлово, плюс я ещё на Горбушке кое-что выцепил. Нирваны два альбома, «Кино» три, Битлов четыре, Smokie два, несколько дисков Стинга, ну, и прочее из нашего любимого. Думаю, они поднимут вам настроение.

— Серьёзно? — спросил удивлённый Череп. — Круто! Мы с ребятами всегда рады хорошему винилу. Спасибо, Кирюх! Ты умеешь делать подарки.

— А ещё, — добавил Стич, — я хочу сообщить, что Вера Отвёрткина и её ассистентка Вика Киселёва будут у нас на концерте. Вера, считай, спасла меня. Надеюсь, мы сможем сделать этот вечер для неё особенным.

— Значит, всё хорошо? — спросил Провалов, уже успокоившись и пригладив свои знаменитые «львиные» бакенбарды.

— Да, Лёнька, охрененно, — ответил Кирилл. — И я очень рад, что у нас есть возможность отблагодарить мою спасительницу. Она была потрясающей. Вот потому и пригласил, кстати, на концерт по особой контрамарке.

— Это здорово, что ты так ценишь людей, которые тебя поддерживают, — сказал Гром. — Мы тоже постараемся сделать этот концерт незабываемым.

И музыканты, всё ещё переживая шок от воскрешения друга, разошлись по углам студии, чтобы заняться своими делами: Череп — настраивать гитары, Гром — возиться с басовым кабинетом, Анька — распаковывать флейту, Пузырь — колдовать над синтезатором, а Стич с наслаждением сел за свою барабанную установку, провёл пальцами по прохладной пластике малого барабана и улыбнулся. Завтрашний концерт обещал быть по-настоящему живым, драйвовым и весёлым. Впервые за долгое время без примеси траура.

После концерта, который прошёл не просто успешно, а на каком-то запредельном, почти животном уровне ярости и облегчения, музыканты вышли на крыльцо студии «Серебряные струны». Воздух Нижних Башмаков, пропитанный ночной свежестью и запахом разогретого асфальта, казался необычайно вкусным — его хотелось пить большими глотками, смывая горечь последних дней, вымывая из лёгких остатки больничной хлорки, которой, казалось, пропиталась сама новость о якобы смерти Стича. Внутри ещё гудело эхо тяжёлых, точных, выстраданных барабанных сбивок, а уши музыкантов заложило от децибелов так, что голоса друзей, казалось, доносились из-под воды, из другого, более светлого измерения.

— Ну что, ребятки, обратно в Москву? — улыбнулся Провалов, смахивая со своего бессменного пиджака с бейджиком «ИМПРЕССАРИО» пылинки, налетевшие с прожекторов. — Тур-то кончился, мы всё отыграли. Мы это сделали, ребята. Совершили то, что сначала казалось кошмаром и чем-то нереальным, и выстояли. Мы разом и похоронили, и воскресили нашего Кирилла, как будто судьба сама исправила сценарий, который мы не разрешали писать. Сама переписала финал.

— И даже не заебались, — засмеялся Гром, потягиваясь так, что у него хрустнули позвонки. Он чувствовал невероятный прилив сил, тот самый «второй пост-взрыв», когда адреналин сменяется чистым кайфом, а усталость отступает перед эйфорией. — Лёнь, я бы хотел тебе одну идейку озвучить. Обсуждали это с Анькой чисто поржать, пока по площади в Кайташе гуляли, но меня эта идея так цепанула, что я не могу не выдвинуть её на худсовет.

Илья облокотился на капот гастрольного авто группы, глядя на яркие звёзды, казавшиеся в Безбашмаке, этом уютном непризнанном государстве на границе России и Азербайджана, крупнее и ярче, чем в России. Здесь небо было ближе, а проблемы — дальше.

— Короче, я как-то, ещё до прихода в «Боль поколений», экспериментировал с музыкой в стиле диско. Ну, ты знаешь, как у Boney M, Arabesque и всей этой блестящей, классной братии. Чтобы всё на синтах: басы пульсирующие, фанковые, гитарки типа Стратокастеров чистых, брасс, драм-машина типа Ямахи какой-нибудь или Роланда, лиды... И тексты развесёлые, ну, как у них и всех этих. Представляю, как мы такие выходим в облегающем, в пайетках, стразах, с начёсами, как у восьмидесятников, и нас объявляют, как молодую, крутую перспективную группу «Боль Пэ». Прикольно же, согласись? Стеб на грани фола, но с качественным музлом. Чтобы бабки на танцполе плакали от ностальгии, а молодёжь офигевала от того, что это вообще законно.

Илья заржал своим характерным «ослиным» басом и хлёстко дал Аньке пять. Лебедева, всё ещё не отошедшая от драйва концерта, тоже засмеялась, вспоминая свою любовь к диско, к этим простым, но таким жизнеутверждающим ритмам.

— Я тебе даже напою, Лёнь, что Илюха придумал, — улыбнулась Анька. — Как это там... Как в Brown Girl in the Ring наших любимых Boney M, да… «Рыжая девочка, шалала-шала! Рыжая девочка, шалала-шалала! Рыжая девочка, шалала-шала! Губы, как карамель, на вкус! Динь-динь!».

— Вот да, типа как у всех этих братьев и сестёр с запада, но в нашем суровом российском колорите. Всплакнут даже самые закоренелые «совки», — закивал Гром.

Он вдруг поймал кураж и, не сдерживаясь, весело запел на мотив Sunny тех же Boney M:

— Саня, что ж ты, сука, другу не налил? Саня, ты себя ведёшь, бля, как дебил!

Все заржали, сбрасывая последние оковы напряжения. Даже обычно сдержанный Провалов прыснул в кулак.

К компании подошла Вера Отвёрткина. Она всё ещё выглядела немного ошарашенной — после стерильных коридоров больницы этот мир кожаных курток, напитков, музыки, меткого мата и абсолютной искренности казался ей другой планетой. Она подошла к Кирилу и с уже привычным, почти собственническим жестом повисла у него на шее.

— Кирилл, привет! Ты был просто богом за установкой, — провозгласила она, коротко целуя барабанщика в щёку.

— О, Верунчик. Привет-привет! — расплылся в улыбке Стич. — Мы тут обсуждаем идею, которую Илюха совместно с Анькой родили, когда гуляли. Проект «Боль Пэ» в стиле диско, ну, вот как ты любишь, наверно, да и мамка твоя. Это, конечно, больше тянет на минутный локальный прикол, но перспективный слон, как говорится! Рот я ебал той больницы и этой путаницы с историями болезни, аж из колеи выбило к ёбаным… Поэтому я в сбивках сегодня лажал много, руки, блядь, как вата. Всё, хорош вату катать. Вернёмся в Москву — сука, буду переучиваться «стучать», блин. Ибо, как здесь, в республике, говорят…

Стич хихикнул, как будто «отвисая», и с лёгким, но удивительно естественным акцентом проговорил на безбашмакском языке:

— Пангыс, бе тын мингырлы.

— Чего говоришь? — спросил Череп, который, конечно, немного понимал язык, но не был в нём хорош и понимал только некоторые «дежурные» реплики, шутки и смешение фраз из ряда других азиатских и европейских языков.

— Говорю, «стучите, и вам отворят», — пояснил Стич, на секунду входя в амплуа переводчика. — Это про любые креативные идеи. Типа, надо подавать, и кто-то поддержит и поможет с развитием идей. Кстати, ещё лёжа в этой сраной больнице и думая, что перелом повлечёт за собой что-нибудь ещё более дикое, я из потаённых уголков своих воспоминаний извлёк одну песню. Этакое ретро, старенькое. Грустинка небольшая в духе семидесятых, короче. Ну, там сопли про любовь, всякое такое. Может, вы мелодию узнаете. У меня даже минусовка была. Ща наиграю. Как же оно... Как у «скорпиончиков» наших любимых в их White Dove и у «Омеги» в песне про девушку с жемчугом в волосах.

Стич взял у Черепа его Martin D-41, присел на холодный бетонный парапет и, переходя на более высокий тенор, запел под перебор-шестёрку на аккордах тональности соль мажор:

Покрылись пеленой

Надежды и мечты,

Когда сказала ты:

«Не пара мы»...

Тебе я изливал

Чувства все свои...

Но повторяешь ты:

«Не пара мы»...

На припеве он перешёл на классический эстрадный бой, и гитара зазвучала полнее, драматичнее:

Нет, нет в мире любви!

В твоём сердце погибла она!

Нет, нет в мире любви!

Далеко она!

Но расходятся пути,

И в ночных кошмарах ты

Всё так же говоришь:

«Не пара мы»...

Так разрушается любовь,

А с нею вместе все мечты...

Ведь, видимо, так и есть:

Не пара мы...

Нет, нет в мире любви!

В твоём сердце погибла она!

Нет, нет в мире любви!

Далеко она!

На-на-на-на-на-на...

Никто тебе «Люблю» не скажет,

Не прижмёт тебя к сердцу никогда!

Нет, нет в мире любви!

В твоём сердце погибла она!

Нет, нет в мире любви!

Далеко она!

На-на-на-на-на-на...

Музыканты слушали в полной тишине. Даже Провалов перестал жевать губу, заворожённый простотой и мощью момента. Стич закончил петь и с улыбкой произнёс:

— Ну, и там ещё слоёный пирог: всякие органчики типа Хаммонда, который B3, рояль, хор мужской — два тенора и два баса, как у «Скорпионов» и наших других любимцев. Что же касается аккордов, вы распальцовку видели: G, D, Am, Em, C, B7.

— А про кого это всё, Кирюх? — спросила с интересом Анька, прижимаясь к плечу Грома. — Очень лиричная вещь.

— Про девчонку одну, — сказал Стич, возвращая Черепу гитару.

— Знакомо звучит, как будто уже произошедшая история, — прищурился Макс. — Имя не напомнишь, чё за девка? Может, я её знаю вдруг.

— Слушай, кажется, помню, — ответил Кирилл. — Помнишь такую Таньку Курносову? Я для неё всё, а она мне — ни хуя. Я бегал, как сука, конфеты-цветы ей таскал, комплименты делал, помогал во всём, заступался. А она мне динамо крутила полгода, если не больше. Уже ни хера даты не помню. Говорит, ебать, «Мы не сможем быть вместе и будем только друзьями». Мразь ебучая! Вот тогда я и высрал из себя эту песню. Раньше не пел нигде, считай, перед вами впервые исполнил. Даже плакать захотелось, пока пел, поэтому официально заявляю — это наш сорт меланхолии. Печать-подпись.

— Пойду машину прогревать, скоро поедем. Москва ждёт, — повертел на пальце ключи Гром, направляясь к водительской двери.

В этот момент из тени ближайшего дерева вышел силуэт. Кто-то резко свистнул, как разбойник из мультфильма или фильма-сказки, а затем раздался пьяный крик:

— Э, мля, лабухи!

— Кто там такой наглый, блядь? — мгновенно окрысился Череп, выходя вперёд. — Не свисти, дядя, денег не будет! Ты откуда такой резкий? От верблюда? Шо вам надо? Шоколада?

К музыкантам приблизился лысый мужик в помятой куртке, обдавая компанию густым перегаром.

— Цоя можете? — спросил он. — «Пачку сигарет» или «Звезду по имени Солнце» давай!

— Так, мля, умник ёбаный, — начал «занудствовать» Гром, встав перед нежданным визитёром. — Во-первых, не Цоя, а группу «Кино», долбоёб. Учи матчасть. А во-вторых, мы группа «Боль поколений», и мы можем всё: от «Сектора Газа» до сложного джаза, как говорит один гитарный препод. Но не сейчас, у нас тур кончился, и мы просто тут развеиваемся после последнего концерта. Скоро домой поедем.

— И вообще ты грубиян, так что шагай отсюда, пока мы не перешли на кулачный метод переговоров, — поддержал Провалов, расправляя плечи. — Ишь чего, быдло, которое только свистеть умеет, будет перспективным музыкантам тут что-то выдвигать, диктовать условия!

— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — вставил Пузырь. — Со своим уставом такие, как ты, дядя, только на хуй ходят. У тебя, короче, два варианта: а) съебать отсюда, либо б) получить пизды. Что выбираешь?

Лысый, оценив бешеный взгляд Провалова, Черепа и других, а также коллективную готовность группы применить к нему физическую силу, покорно ретировался, что-то бормоча под нос.

Ребята, Провалов и Вера сели в машину. Гром завёл мотор, и все помчались по автостраде, разрезая фарами тьму, которую слабо освещали фонари.

Путь до Москвы предстоял длинный. В салоне пахло напитками, выпечкой и предвкушением дома.

— Бля, я чё-то умное пиздануть хотел... — задумался Гром, крутя руль. — Вот нас всех друг с другом много что связывает. Нас с Анькой, например, один курс в универе, музыка, ещё всякое типа игр совместных, походов… куда-нибудь, уж обобщу, чтоб до второго пришествия не перечислять. «Музыка на-а-ас связала», блин… Ну, и теплота по отношению друг к другу. Я вас всех ебать как люблю, ребята. Спасибо, что вы есть. Анька, тебе особенно. Ты — самое лучшее, что когда-то было в моей жизни, после моей сеструхи Инны, конечно. Как и вы все, ребята. А с нашими общими идеями ставка на успех, как в названии книги Анджея Збыха, больше, чем жизнь. Мы, бля, с вами двигатели реализации самого безумного дерьма, которое только можно выдумать в музыке.

Он наклонился к Аньке и прошептал, перекрывая шум ветра:

— Ань, я тебя люблю. Сильно-сильно. По-настоящему

Анька обняла басиста, уткнувшись ему в бок так, что коснулась телом коробочки с комплектом струн для баса с плоской оплёткой в его кармане, и прошептала с улыбкой:

— И я тебя, Илюш. Ты лучший.

Оторвавшись от подруги, воодушевлённый Гром продолжил рассуждать:

— Блин, извините, с мысли сбился… Так вот. А то, что нам говорят, мол, мы неформатные — это всё херня собачья. То, что мы не вписываемся в какие-то рамки радиоформата, телевидения, ну, и площадок разных, ну, вы знаете, коммерческие там, хуерческие — это, бля, нас вообще ебать не должно. Я люблю Аньку, люблю вас всех, люблю наше дело, и эта любовь помогает мне держаться на плаву в этом океане говна.

— Вечер откровений какой-то, — Анька ласково потрепала Илью по волосам.

Через пару часов Илья притормозил у придорожного магазина.

— Ну всё, ебать, приехали в пункт миссии, медные всадники мои любимые, — Гром поставил машину на ручник. — Ща за хавчиком схожу, точнее, за перекусом, а потом на нашу «базу» так называемую. Разложимся, ещё поиграем, поболтаем да по домам.

Он вышел из машины и отправился к магазину. Анька последовала за ним.

— Ань, ты чего? — удивлённо спросил басист, когда гитаристка его догнала уже у самых дверей магазина.

— Я вообще не сразу въехала, когда ты сказал, что любишь меня, — сказала Анька, глядя на неоновую вывеску.

— Не веришь, что ли? — Гром взглянул на Аньку с лёгкой, немного грустной усмешкой. — Ну, послушай, я не из тех, кто просто так говорит такие вещи, не из тех, кто пиздит попусту. Ты для меня действительно много значишь. И вообще, если уж откровенничать, то тебе я могу сказать всё. Просто хочется, чтобы ты знала, как я к тебе отношусь. Без всякой психической херни и условий.

Анька немного смущённо потупила взгляд, потом поднесла руку к лицу басиста и нежно погладила его по щеке.

— Я тоже не сразу поверила, но теперь мне всё стало ясно. Мне очень приятно слышать такие слова. Это очень важно, Илюш… Иногда нам всем нужно выговориться, чтобы понять, как важны для нас люди, да и ради чего мы вообще играем в эту игру.

Гром с теплом посмотрел на неё, и они пошли к магазину в молчании, которое не было тягостным, а скорее созидательным, как хороший звук. Связь между ними окончательно превратилась из дружеской в нечто неразрушимое.

Когда они вернулись в машину с пакетом еды типа чипсов, салатов, колы, беляшей и ещё много чего, остальные уже отдыхали и обсуждали разные мелочи. Вера, беседовавшая со Стичем, заметив задумчивость Грома и Аньки, приподняла брови, но не стала вмешиваться. Её мысли были заняты последними событиями, и она вновь обдумывала, как много для неё значат новые друзья и общение со Стичем. Череп спал, привалившись к окну, а Пузырь слушал концерт группы Smokie, разбирая аранжировки песен.

В помещении своей «базы» на 1-й Тверской-Ямской музыканты разложили инструменты, провода и оборудование, провели Вере провели Вере короткую экскурсию среди гор проводов, чехлов и сломанных палочек. Они ещё не знали, что этот тур был лишь прелюдией. За углом их ждало нечто, о чём они даже не догадывались — великое испытание, которое либо вознесёт «Боль поколений» на музыкальный олимп, либо окончательно уничтожит.

На базе, расположенной в старом промышленном здании на 1-й Тверской-Ямской, пахло пылью десятилетий, канифолью, перегретыми лампами старых усилителей и кислым дешёвым энергетиком. Это было место, где время замирало: обшарпанные стены, обклеенные выцветшими афишами и яичными лотками для звукоизоляции, поглощали любые звуки извне.

В углах грудились горы чехлов, спутавшиеся змеи проводов и остовы старых стульев. Воздух был густым, почти осязаемым, и каждый вдох казался глотком самой истории базы — истории пота, амбиций и несбывшихся надежд десятков похожих на «Боль поколений» групп. Свет ламп отбрасывал резкие тени, превращая знакомый хаос в сюрреалистичное лоскутное полотно. Здесь, в этой капсуле забвения, музыканты чувствовали себя защищёнными от внешнего мира с его оценками и равнодушием. Это был их кокон, их лаборатория. Здесь можно было быть громким, плохим, сырым — быть собой. Стены, помнившие сто разных песен, были немыми свидетелями взросления музыкантов, от первых корявых аккордов до нынешних, почти уверенных попыток поймать ускользающую суть своего звука. Здесь было свято, здесь рождалась их религия из гитарного гула и барабанной дроби.

Гром, довольно посмеиваясь, притащил на базу драм-машину Yamaha RX-11 и легендарный сэмплер Prophet 2000, на котором в своё время играл сам Сергей Курёхин. Он бережно водрузил их на широкий, заляпанный кофейными пятнами подоконник, рядом с горой пустых жестяных банок. Его пальцы скользили по корпусу сэмплера с той особенной нежностью, с какой касаются реликвий.

— Ох ты ж... — разинул рот от удивления Череп, отрываясь от настройки своего Стратокастера. — Позволь спросить, Илюх, а на хрена нам этот дуэт аналоговых чудес техники восьмидесятых? Мы что, становимся второй студией Алексея Вишни, только московской? Решил новую «Группу крови» забабахать?

— Винтаж, блин, — ответила за Илью Анька, которая уже сходу поняла, что именно собирается мутить Гром. Её глаза азартно блеснули, отражая свет ламп в помещении. — Тот самый аналоговый, нереальный звук! Как у «Кино», «Кофе» и всяких «Миражей» с «Ласковыми маями». Стич, помнишь, ты рисунок для песни какой-то пост-панковой показывал? Ща перебьём аранжировку да будем мутить стиль.

Гром поймал взгляд Аньки и широко и открыто улыбнулся. Между ними пробежала молчаливая волна понимания, мгновенная и яркая, как вспышка на панели старого синтезатора. Именно в такие моменты Илья чувствовал особенно остро, что они с Анькой не просто друзья или пара, а соавторы одной мечты, два проводника, улавливающих одну и ту же частоту из эфира. Он видел, как её глаза сузились в момент озарения, ещё до того, как она произнесла слово «винтаж». Это было почти телепатией, выработанной за сотни часов рядом — за инструментами, у пульта, на кухне, где они слушали пластинки, прижавшись головами друг к другу.

Анька всегда была лучшим переводчиком Громова с языка звуков на человеческий. Её слова часто озвучивали то, что Илья лишь смутно чувствовал. Иногда ему казалось, что их связь была глубже любви — это было слияние двух вселенных, где музыка была общим языком, на котором они могли говорить без слов, понимая друг друга с первого взгляда, с первого вздоха.

Стич достал из рюкзака нотный лист, на котором он неумело, но старательно налепил нотацию барабанной партии. Для него эта нотация была священными письменами, ключом к ритму, который стучал у него в висках сутками напролёт. Каждая точка и палочка были для него не абстракцией, а физическим ощущением: вот здесь — удар по ребру тарелки, отрывистый и холодный, а здесь — глухой удар в бочку, от которого содрогается пол.

— Поплыли, лодочники мои неутомимые, — объявил Гром, принявшись изучать ноты и для проверки наигрывая то, что увидел, на приятных тактильно кнопках включённой драм-машины. — Первые два такта голые хэт и бочка, всё шестнадцатыми. Дальше, с третьего, включаем снэйр, ну, уже на твой вкус, Кирюха, куда совать. И в переходиках всяких разбавлять брейками какими-нибудь. Переходим к клавишам. Нам нужен пресет Strings или похожий. На драмку потом ещё триггеры припиздячим, конкретно на крэш, малый и хэт. Бочку подзвучивать не будем, реверочка кинем просто, и всё. По клавишам. Пузырь, наиграй от ля минора чего-нибудь. Потом, если вдруг надо будет или захотим, добавим каких-нибудь свистелок-перделок. Череп потом что-нибудь наимпровизирует в соляке, но по гамме. У тебя там на проце есть какой-нибудь пресет под пост-панк?

Пузырь, пока Илья говорил, сел за синтезатор, пробуя аккорды тональности ля минор. Череп, услышав обращение, уверенно кивнул, перещёлкивая процессор.

— Готов косплеить Каспаряна, — хохотнул Макс, наигрывая вступление «Пачки сигарет». Но в его смехе была горьковатая нота: он мечтал не копировать, а создать нечто своё, что будут цитировать другие. Фраза «как у Каспаряна» была для него одновременно и священной мантрой, и проклятием. Как выбраться из этой тени? Как стать не «похожим», а «равным»? В детстве, заслушивая отцовские кассеты, он представлял, как его гитара будет звучать на стадионах, и эта мечта была такой острой, что щемила в груди. Теперь же эта мечта упиралась в бетонную стену реальности, где все уже всё придумали до него.

Макс вспомнил себя в тринадцать лет, когда отец привёл его в музыкальную школу. В кабинете директора пахло полиролью и старыми нотами. Директор, сухой старик с идеальным пробором, слушал, как Макс неуверенно перебирал струны дешёвой учебной гитары.

— Способности есть, — вещал директор, не глядя на отца. — Но таланта я не вижу. Техника нарабатывается, а душа — или есть, или нет.

Отец тогда ничего не сказал. Он просто пожал плечами и повёл сына домой.

— Слышал? — спросил он уже на улице. — Может, не тратить время?

— Пап, извини, конечно, но иди на хер, а? — стиснув зубы, прошипел Макс. — Не тебе решать, чем мне заниматься, а чем нет. Сам же мне гитару купил, а теперь заднюю включаешь!

Словно по мановению дирижёрской палочки, хаос начал обретать форму. В воздухе повисло творческое напряжение — сладкое и горькое одновременно. Каждый погрузился в свою стихию: Стич, прикрыв глаза, отстукивал ритм ногой, полностью отдавшись внутреннему метроному, Пузырь искал в паузах между аккордами ту самую, щемящую ноту, словно пытаясь нащупать невидимую нервную струну, а Череп, отойдя в сторону, бормотал про себя строчки текста, ловя атмосферу.

Он закрывал глаза, представляя не сцену, а пустую ночную улицу, по которой идёт одинокий человек, и эта песня — звуковая дорожка к его мыслям. Гром же стоял в центре, как нервный узел. Его пальцы перебирали струны баса, набрасывая фундаментальную линию, а взгляд постоянно метался между экраном ноутбука, лицами друзей и Анькой, которая, подпирая гитару коленом, делала пометки в блокноте. Иногда их взгляды встречались, и Анька подмигивала Илье, как бы говоря: «всё хорошо, капитан, курс верный».

В один из таких моментов он поймал её взгляд и, не отрываясь, провёл пальцем по струне баса, извлекая низкую, бархатную ноту. Она улыбнулась уголками губ и прикусила кончик карандаша — это был их маленький, никому не видимый ритуал. Анька провела рукой по затылку, смахивая непослушную прядь, и Илья тут же вспомнил, как её волосы пахнут яблоками и летом, когда она, смеясь, запрокидывает голову.

Спустя минут десять костяк трека был записан. Казалось бы, можно было уже писать вокалы и сводить, но не обошлось и без трудностей и мук творчества. Череп, обычно забивающий на всё после первой или второй записи, внезапно превратился в перфекциониста и постоянно перезаписывал дорожку, нервно отменяя записанные дубли через Ctrl-Z. По глазам Макса было видно, что он хочет добиться некого идеала.

Внутри него бушевал конфликт. Голос, обычно хриплый и бунтарский, сейчас казался ему фальшивым, неубедительным. Он вспомнил холодные, полные разочарования глаза дяди, когда тот застал его за первыми упражнениями на гитаре: «Ты бездарность. Ты никогда ничего не добьёшься, Максим. Музыка для людей с душой, а у тебя её нет». Этот голос звучал в его голове громче любого монитора, заглушая его же запись. Каждая фальшивая нота была для него не ошибкой, а подтверждением этой жестокой правды. Он вглядывался в лица друзей, ища в них одобрения или разочарования, но видел лишь сосредоточенность на своей работе.

Анька и Гром о чём-то увлечённо перешёптывались, сидя на диване в обнимку. Анька то и дело хихикала. Илья что-то рисовал ей в воздухе пальцами, объясняя структуру будущего бриджа, а она кивала, и её взгляд был полон такого живого интереса и понимания, что у Грома ёкнуло сердце. В этом её внимании была безоговорочная вера в него — та самая, которой ему порой так не хватало в себе самом.

Он говорил о модуляциях и сэмплах, а она слушала, как поэзию, видя за техническими терминами ту самую великую Магию Звука, ради которой они всё это и затеяли. Её рука лежала на его колене, и этот лёгкий, привычный вес был якорем, не дававшим ему улететь слишком далеко в свои схемы и частоты.

Иногда, когда он слишком углублялся в объяснения, она нежно пощипывала его за бок, возвращая к реальности, и он прерывался, глядя на её смеющиеся глаза. «Я здесь, — словно говорили эти глаза. — Со мной говори».

И он смягчался, и его речь становилась тише, предназначенной только для неё, и в эти минуты пространство вокруг них будто сжималось, отгораживая их мягкой, невидимой стеной от остального мира.

— Да едрить твою в дышло, а! — воскликнул со смехом Череп, отменяя очередной дубль. — Не могу! Пиздец просто, как петь-то так?! Постоянно то петуха даю, то сбиваюсь... Какой-то ебучий ритм получился, хоть и хороший, драйвовый!

— Бахни на терцию ниже, потом подтянем, — щёлкнул пальцами Гром. — Я потом сдублирую, где надо, дорожку, и будет прямо как у Duran Duran твоих любимых, как если бы они по-русски херачили голосами Цоя и Гурьянова.

Череп посмотрел на него, и в его глазах мелькнула искра надежды. Секрет был прост: Гром не просто дал технический совет. Он бросил ему спасательный круг — яркий, дерзкий образ, идею, в которую можно было поверить. Это был не просто звук, это была роль, которую нужно сыграть. И голос Черепа, сделавшего новый дубль, обрёл ту самую надломленную силу, металл и шероховатость, которые он так искал. Он пел не для дяди, а для воображаемого трибуна на мифической площади.

— Во, заебитлз! — засмеялся Гром. — Кстати, о Битлз... Можно было бы, конечно, ебануть дабл-треком, как Джон Леннон, то есть два раза одну и ту же вокальную партию записать и сделать типа задержку, но зачем так изворачиваться, если у нас тут псевдо-терция?

Завершив работу над сведением, Гром объявил контрольное прослушивание получившейся записи. Песня «Жизнь по новой волне» пульсировала в колонках, заставляя стены вибрировать. Это был не просто набор звуков. Это была плоть и кровь, выплеснутые в эфир. Сухой щелчок драм-машины переплетался с живым теплом гитар, холодные струнные пэды синтезатора создавали контраст с горячим, надорванным вокалом Черепа. В этот момент они все, даже скептичный Стич, замерли. Они слышали не себя, а нечто большее. Своего коллективного призрака, своего доппельгангера, наконец-то обретшего голос. Они молчали, боясь спугнуть это хрупкое чудо — момент, когда сумма частей стала целым, которое было мощнее и значительнее каждого из них в отдельности. В этом звуке была и их тоска, и их злость, и их надежда.

Анька бессознательно прижалась плечом к Илье, и он обнял её за талию, притягивая ближе. В этом совместном творении была и частичка их любви — та самая невысказанная нежность, что теперь обрела форму риффа и басовой линии.

Он опустил голову и коснулся её виска губами, чтобы просто почувствовать тепло её кожи. Она вздохнула глубже и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей у неё на талии. Их пальцы переплелись. Больше ничего не было нужно.

Провалов принёс ребятам чай в разнокалиберных кружках.

— Ребят, чай будете? — спросил он.

Чай взяли только Анька и Гром. Анька прижала тёплую кружку к груди, чувствуя, как жар проникает сквозь тонкую ткань футболки, и улыбнулась Илье поверх края. Он сидел рядом, его нога касалась её ноги от колена до щиколотки, и это простое касание было успокаивающим и уверенным, как земля под ногами.

— Не, я лучше покурю пойду, — махнул рукой Череп и вышел из здания. Ему нужно было остаться наедине с адреналином, который пульсировал в жилах после удачного дубля. Ему требовалась тишина, чтобы впитать эту маленькую победу, чтобы доказать тому голосу в голове: «Вот. Я могу».

— Макс, да ты заколебал пыхать, скоро петь не сможешь совсем! — засмеялся Провалов, но скрепя сердце отпустил фронтмена. Он понимал: такие минуты нужны всем по-разному. Кому-то — общее ликование, кому-то — уединение со своими мыслями.

— Лёнь, это... — обратился к Провалову Пузырь, словно напоминая о насущном. — А что там с компенсацией за несостоявшийся концерт в Кайташе на той неделе? Эти козлы на организаторах совсем забили на нас?

— Задерживают до сих пор, — сокрушённо кивнул Леонид. — Завтраками кормят. Я их, подлецов, накормлю стеклом!

В голосе Провалова звучала не только злость, но и глубокая, выматывающая усталость. Он, как менеджер и старший, чувствовал свою вину за каждую неудачу, хотя знал, что сделал всё возможное. Эти «завтраки» от организаторов были не просто обманом, а плевком в его попытку быть для ребят надёжным тылом.

— Подонки, чё сказать, — вставил свои пять копеек Стич, сухо щёлкая палочками по пэду малого барабана на электронной установке. Его лицо оставалось невозмутимым, но в ритме щелчков слышалась та же агрессия, что и в партии ударных.

Дверь скрипнула, нарушив момент тягостного раздумья. В помещение базы вошла миловидная рыжая девушка с покрашенными в радикально чёрный кончиками волос. На ней был вызывающий чёрный топик и мини-юбка в клетку, открывающая вид на стройные ноги. Её появление было подобно вспышке цветного света в чёрно-белой киноленте. Она не просто вошла — она ворвалась, принеся с собой запах дорогих горьковато-сладких духов, чуть перебивающий запах пыли, и волну энергии, которая мгновенно изменила атмосферу в комнате. Её уверенность была такой плотной, что её почти можно было потрогать. Девушка обвела взглядом пространство, и этот взгляд был оценивающим, сканирующим: не «нравится ли мне здесь», а «что я могу здесь взять».

— Лёня, это, что ли, твои перспективные музыканты? — обведя группу взглядом, в котором читалось любопытство пополам с вызовом, спросила она. — А где же фронтмен?

— Господи, Полина! — засмеялся Провалов, обнажая зубы в улыбке. — Макс на улице курит. Сядь, посиди.

Взгляды Стича, Грома и Пузыря сразу приковались к Полине, когда она прошла в комнату и приземлилась на пуф. Она сделала это движение с лёгкой, почти балетной небрежностью, словно садясь на трон. Анька же, наоборот, слегка нахмурилась, инстинктивно чувствуя в новой гостье не просто девушку, а событие, сейсмический сдвиг в привычной тектонике их мира. Её пальцы непроизвольно сжали рукав кофты Грома с надписью «Я БАСИСТ». Она чувствовала не ревность к красоте, а тревогу. Эта девушка пахла другим миром — миром глянцевых обложек и быстрых контрактов, который мог раздавить их хрупкую, выстраданную реальность.

Первым к девушке подошёл Гром, как самый смелый.

— Илья, — представился басист. — Официально, конечно же, Илья Олегович, но так-то Илья, да и в разных вариациях. Мой сценический псевдоним — Гром. Бас-гитара, этнические инструменты, иногда аранжировки, клавиши, перкуссия.

— Полина Лесная, — улыбнулась Полина, чуть-чуть приподнимаясь. Её улыбка была широкой и открытой, но глаза, зелёные и внимательные, оставались немного отстранёнными, словно она одновременно и здесь, и оценивает ситуацию со стороны. — Я раньше имела дело с группой «Ночные медведи», писалась с ними на лейбле «Сияющий Апач Рекордс». Пела у них вокалы, делала всякий саунд-дизайн и на разных инструментах подыгрывала. Меня «ушли» из группы без моего ведома, буквально за моей спиной. Там сложная история, как какая-то подковёрная интрига. Если интересно, как-нибудь расскажу.

Полина говорила легко, но в уголках её глаз застыла тень, быстро мелькнувшая и тут же спрятанная за новой улыбкой. Гром отметил про себя этот скол на глянцевой поверхности её уверенности. «Ушла» или «ушли» — в этой разнице была целая бездна. Он уловил в её интонациях знакомую ноту — ноту обиды человека, который считает себя недооценённым. Это делало её чуть ближе, чуть понятнее.

— Лёнь, а где у вас душ тут? Я хочу немного… уединиться и помыться.

Провалов, прислушавшись к Полине, кивнул в сторону двери в туалет и душ.

— Там. Сейчас покажу, — сказал он и повёл её к дверям. — Всё как положено, горячая вода, шампуни, всё такое. Если что-то понадобится, обращайся.

Полина кивнула и, виляя бёдрами, как будто играя с музыкантами, направилась в душевую. Её уход оставил за собой лёгкий, но стойкий шлейф парфюма и ощущение театрального жеста. Она бросила на Грома быстрый, игривый взгляд через плечо, прежде чем скрыться за дверью.

— Ничё такая чикуля... — проводив Полину взглядом, отметил Гром. — Вполне себе... Ебабельная. Я б засадил.

— Илюха, ёперный театр! — перебивая Грома, засмеялась Анька и игриво ткнула его локтем в бок. — Не прикалывайся так!

В смехе Лебедевой прозвучала лёгкая, едва уловимая, но острая, как иголка, нота тревоги. Это была не ревность в чистом виде, а скорее предчувствие: эта девушка принесла с собой ветер перемен, и он пах не пылью и потом их базы, а чем-то чужим и соблазнительным.

— Ну правда же! — усмехнулся басист. Он поймал взгляд Аньки и тут же пожалел о своей грубоватой шутке. Он увидел в её глазах не обиду, а вопрос: «Зачем ты это говоришь?».

Чтобы загладить вину, он обнял её за плечи и притянул к себе. Это был не просто жест: он обвил её рукой, почувствовав под ладонью знакомый изгиб её плеча, и притянул так, чтобы её голова легла ему на грудь, а её волосы, пахнущие дешёвым яблочным шампунем, коснулись его подбородка. В этом объятии была вся их история — и ночные разговоры, и совместные мечты, и тихое понимание, которое не нуждалось в словах. Он прикрыл глаза, вдыхая её знакомый, успокаивающий запах, смывая им образ блестящих чёрных кончиков волос и дерзкую улыбку Полины.

— Дура, ты же знаешь, ты у меня одна, — прошептал он так, чтобы слышала только она, и его губы коснулись её виска, легонько, почти неслышно. В её спине, которую он чувствовал ладонью, прошла мелкая дрожь, и она прижалась к нему чуть сильнее, ответив молчаливым, но красноречивым движением.

— Знаю, — прошептала Анька в ответ Илье в грудь. — Просто не дури.

А потом Анька добавила ещё тише, почти беззвучно, так, что Громов почувствовал движение её губ сквозь ткань:

— Она красивая.

Илья отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и сказал с такой искренностью, что у неё ёкнуло внутри:

— Да кто, она? Не видел я никого красивее тебя. Ты у меня самая красивая, самая родная. Понимаешь?

И он снова притянул к себе, уже не для шоу, а потому что ему сейчас нужно было именно это — её тепло против внезапно накатившей тревоги, её реальность против навязчивого глянца. Он зарылся носом в её волосы, и мир на мгновение сузился до точки соприкосновения их тел.

Затем Громов уже более серьёзно обратился к Провалову:

— Лёнь, а чего она тут делает? С чем, так сказать, пожаловала?

— По легенде, которая у неё в соцсетях везде, она также какой-то там креативщик, что ли, я не знаю, как это правильно, — Леонид стал пытаться вспомнить функции Полины. — Как же там эта вся мура... Советы, блин, даёт, идеи подаёт, придумывает, сочиняет. Как оно, блин, называется? Забыл на хрен!

— Ёперный ты конь, так и говори, мол, креативщик! — заржал Стич. — Чё-то она больно на гранж-гёрл похожа, неформалку какую-то напоминает. Ну почти вылитая дочка Курта Кобейна, блин. Но в плане внешки так-то офигенная.

Вернулся покуривший Череп, учуявший перемены в атмосфере.

— А чё за тёлочка прошла, ребят, пока я на улице курил? — спросил он. — Впервые её вижу.

— Это? — отозвался Гром. — Полина Лесная, бывшая участница группы «Ночные медведи», она же по совместительству креативщик. «Медведи» её, так сказать, «ушли» из группы за её спиной, ХЗ, почему.

Череп кивнул, задумчиво рассматривая упомянутую девушку, которая только что вышла из душа, снова привлекая к себе взгляды. Полина, обёрнутая в полотенце, выглядела свежо и бодро. В её движениях была какая-то театральная небрежность, будто она знала, что за ней наблюдают, и получала от этого удовольствие. Её влажные волосы темнели прядями, а кожа на плечах лоснилась. Она была как картинка из другого мира — мира гламура и лёгких побед. Анька отвела глаза, ощущая внезапный приступ неловкости от этой демонстративной откровенности. Она потянулась за своей гитарой, будто ища в ней защиты, и стала тише перебирать струны, пытаясь вернуться в свою, понятную и безопасную, стихию звука.

Полина заметила этот жест. Она подошла к Аньке с той особенной, кошачьей грацией, которая, казалось, была её второй натурой.

— У тебя такая красивая гитара, — сказала Полина, касаясь пальцами грифа Jackson Аньки. Её голос был мягким, вкрадчивым, почти мурлыкающим. — И играешь ты божественно. Я слышала ваши записи ещё до того, как пришла сюда. Твой голос… в нём есть что-то такое… надрывное, настоящее. Меня просто пронзило.

Анька подняла глаза. Полина смотрела на неё с такой искренней теплотой, что защитные механизмы Аньки начали давать сбой.

— Спасибо, — ответила Анька суховато, но в её голосе уже не было прежней настороженности.

— Знаешь, — продолжила Полина, присаживаясь рядом на корточки так, чтобы их глаза были на одном уровне, — в «Ночных медведях» я была единственной девушкой. Эти мужики… они не понимали. Им нужна была вокалистка, а не соавтор. А ты здесь — не просто голос. Ты — часть скелета группы. Это редкость. Я сразу это почувствовала.

Её рука легко коснулась запястья Аньки — невесомо, но интимно. Анька вздрогнула, но не отстранилась. В словах Полины была такая точная, выверенная эмпатия, что они падали прямо в открытые раны.

— Ты не представляешь, как я тебя понимаю, — Полина чуть наклонила голову, и её влажные волосы скользнули по плечу. — В этом мире мужского рока женщине приходится быть в десять раз сильнее, чтобы доказать, что ты не просто «девочка при группе». Я видела, как ты играешь. Ты не доказываешь. Ты просто делаешь. Это восхищает.

Анька почувствовала, как её щёки теплеют. Комплименты Полины были не пошлыми и не плоскими — они били точно в цель, туда, где жила её собственная неуверенность.

— Спасибо, — повторила Анька, но теперь в её голосе звучала настоящая благодарность.

Полина улыбнулась и, подавшись ближе, обняла её. Это были не те быстрые, дежурные объятия, которыми обмениваются малознакомые люди. Полина прижалась щекой к плечу Аньки и замерла на несколько секунд дольше, чем требовали приличия. Её пальцы легко скользнули по спине Аньки, очерчивая линию позвоночника через тонкую ткань футболки. Анька застыла, чувствуя, как по коже побежали мурашки — не от холода. Это прикосновение было слишком… личным. Слишком откровенным для первого знакомства.

— Какая ты тёплая, — прошептала Полина ей на ухо, и её дыхание коснулось мочки. — И пахнешь вкусно. Яблоками?

Анька не нашла, что ответить. Она только кивнула, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, а в груди разливается странное, смущающее тепло. Она покосилась на Илью — он разговаривал с Проваловым и не видел этого. Или делал вид, что не видит?

Полина отстранилась, но её рука задержалась на талии Аньки ещё на мгновение, пальцы чуть сжались, прежде чем отпустить. Она улыбнулась той же тёплой, доверительной улыбкой, но в зелёных глазах мелькнуло что-то — торжество? Азарт? Или просто игра света?

— Мы обязательно должны выпить кофе как-нибудь, — сказала Полина. — Вдвоём. Мне кажется, нам есть о чём поговорить.

— Да, — выдохнула Анька. — Наверное.

— О, привет, — кивнул Полине Макс, подходя ближе и разрывая этот странный, почти гипнотический контакт. — Я Максим, фронтмен и основатель этой рок-когорты. Можно просто Череп, ибо фамилия моя Череповский. А вот эта святая троица — это Егор, он же Пузырь, Анька и Кирилл, он же Стич. Я — гитара, вокал, тексты, аранжировки, запись и маломальское сведение, Егор — клавиши, этнические инструменты, звуки, обработки и иногда аранжировки и запись, Анька — гитара, вокал, дудки всякие, Кирилл — барабаны, мелкая перкуссия, идеи, ну, и остальная история. Мадам, преклоняю пред вами колени, вместе мы — группа «Боль поколений», — закончил он представлять группу традиционной рифмой.

— Приятно познакомиться, Максим, — с улыбкой ответила Полина Черепу. Её улыбка была ослепительной, но глаза оставались холодновато-оценивающими. — А я, как ты уже понял, креативщик. Надеюсь, мой опыт поможет вам в чём-то новом и интересном. Я всегда открыта к новым идеям и проектам.

Слова Лесной звучали гладко, как заученная презентация, отточенная на многих подобных встречах. Череп, привыкший слышать фальшь за пафосными речами промоутеров, насторожился, но внешне остался приветливым. В нём боролись два чувства: мужское любопытство и фронтменское чутьё, улавливающее потенциальную угрозу для баланса группы.

— Да еби твою мать! — вдруг закричал откуда-то издалека Провалов, в голосе которого звучала искренняя, кипящая злость. — Пидоры, блядь, вонючие!

Он вышел к ребятам со злым и грустным лицом. Он сжимал телефон так, будто хотел его раздавить. Его пальцы побелели от напряжения, а в глазах стояла беспомощная ярость.

— Что там, Лёня? — напрягся Гром.

— Короче, ребят, такая история, — коротко сообщил Провалов. — Официально вам сообщаю следующее. Нас... наебали. Денег за концерт в «Кайташ Рок-Холле»... не будет. Организаторы играют в пидорасов. Нас кинули.

— Чего, блядь?! — вопросил Стич, уронив барабанные палочки. Звук их падения на пол прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Этот сухой стук был похож на выстрел, подводящий черту под надеждами группы.

— Кому ебальник начистить?! — гневно сжала кулаки Анька, нахмурившись. — Лёнь, покажи этих козлов, всем по еблу дам!

Её лицо залила краска ярости. Это были не просто обещанные и украденные деньги — это были средства на новые струны, на запись, на бензин до следующего концерта. Это была их общая кровь, которую просто спустили в унитаз. Она вскочила, и её тело напряглось, как у пантеры, готовой к прыжку.

— Ань, тихо, — успокоил подругу Гром, положив руку ей на сжатый кулак, обхватывая его своей ладонью, пытаясь своим прикосновением погасить её гнев. — Эти ебучие бюрократы не стоят нашего гнева.

В глазах Ильи, хоть он и говорил спокойно, бушевала та же холодная и острая ярость, потому что эти деньги были не просто оплатой — они были символом признания, маленькой, но победой, к которой они так шли. И эту победу у них украли. Он сжал её кулак, и через это сжатие передалась вся его сдержанная ярость и решимость.

— Илья, ты такой рассудительный, — хихикнула Полина и попыталась чмокнуть басиста в щёку, но он резко, почти машинально отстранился, сделав шаг назад, к Аньке.

— Полина, не надо меня смущать. Я в отношениях с Анькой, — холодно, но вежливым и стальным тоном сказал Гром, глядя Лесной прямо в глаза. — Но не могу не отметить, что ты очень милая.

Пространство между ними на мгновение сгустилось. Полина застыла с полуулыбкой, и её брови чуть приподнялись от удивления — она явно не ожидала такого прямого и публичного отказа. Анька же, услышав слова Ильи, разжала кулак и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей у неё на плече. Это был жест не собственника, а союзника. «Мы вместе», — говорило это прикосновение. Анька в этот момент не смотрела на Полину. Она смотрела на Илью, и в её глазах, ещё секунду назад полных гнева, теперь читалась благодарность и гордость. Он защитил их границы — не только как мужчина, но и как партнёр.

Провалов выкатил какую-то доску и что-то начал на ней писать чёрным маркером.

— Смотрите, какая схема, — объяснял он на ходу. — Мы планировали нормальный человеческий концерт в Кайташе, со стороны ебланов на оргах случилась какая-то непредвиденная историческая хуйня, но вместо компенсации за несостоявшийся концерт мы получили что? Мы получили хер на воротник.

— Впрочем, ничего нового. Уже в шестой раз за историю нас так через хер кидают, — отметил Череп. Горечь в его голосе была густой и старой, как осадок на дне кружки с застоявшимся чаем. В этой горечи была вся история группы — история борьбы с системой, которая даже не замечала, как давит их. Он потёр переносицу, чувствуя знакомую усталую пустоту в груди.

— Я могу сделать так, что они будут сосать лапу до следующего концертного сезона! — провозгласила Полина. — У меня есть пара знакомых в СМИ. Можем сделать небольшую «раскрутку» этой ситуации. Расскажем о том, как с вами обошлись организаторы концерта, и о том, что вы — талантливая молодая группа, которую просто так кинули.

Предложение Полины повисло в воздухе. Оно было заманчивым, как сладкий яд. Это были месть и слава в одном флаконе, шанс превратить поражение в пиар-ход. Ребята переглянулись. В их глазах читалась усталая надежда: а вдруг? Именно в такие моменты слабости и рождались фаустовы сделки. Они были раненными зверями, и она предлагала им острые когти.

— Я из-за того несостоявшегося события в группе этого концерта в «Кайташ Рок-Холле» написал на стене, мол, «Сосите хер, пидоры, мы больше не будем давать у вас концерты!», так эти уроды меня забанили. Прикинь, Поль! — заржал Череп. — Так что надо их сжечь, блядь, в геенне огненной!

— В любом случае, я подниму общественность, и тогда эти подонки нюхнут пороху! — улыбнулась Полина. Её улыбка была обнадёживающей и хищной одновременно. Она предлагала музыкантам не просто помощь, а оружие. И они, израненные и обозлённые, были готовы это оружие взять.

После этого разговора ребята повеселели, поскольку им грела душу перспектива мести. На мгновение гнев сменился азартом. Они снова чувствовали себя не жертвами, а бойцами, у которых появился неожиданный союзник. В их движениях появилась новая энергия, а разговоры стали громче, в них прорвалась бравада.

Воцарилась относительная тишина. Череп, Стич и Пузырь разбирались со свежезаписанным треком, а Анька с Полиной, которая уже оделась в новое, о чём-то шептались, крепко обнявшись и хихикая, что выглядело странно и натянуто, как союз бывших соперниц поневоле. Анька слушала, склонив голову, Полина что-то горячо нашёптывала ей на ушко, и Анька кивала. Полина говорила о женской солидарности, о том, как тяжело пробиваться в «мужском мире рока», и её слова звучали убедительно. Анька чувствовала, как её настороженность постепенно тает под этим напором обаяния и якобы откровенности.

— У тебя кожа просто фарфоровая, — вдруг сказала Полина, проводя пальцем по тыльной стороне ладони Аньки. — Ты пользуешься каким-то специальным кремом?

— Нет, обычным увлажняющим, — ответила Анька, чувствуя, как внутри поднимается странная, смутная волна.

— Потрясающе, — Полина задержала её ладонь в своей, поглаживая большим пальцем костяшки. — И руки такие тонкие, изящные. Не скажешь, что ты на гитаре по шесть часов играешь.

Анька попыталась мягко высвободить руку, но Полина держала крепко, не давая отстраниться.

— Не стесняйся, — прошептала Полина, наклоняясь ближе. — Я просто восхищаюсь. Это преступление, что такие руки не на обложках глянцевых журналов, а только на грифе гитары.

— Ну, мне и так хорошо, — тихо ответила Анька, но её голос прозвучал неуверенно.

Полина улыбнулась и, подавшись вперёд, коснулась губами её виска — так же интимно, как несколькими минутами ранее это сделал Илья. Анька замерла. Это было совсем другое прикосновение — мягче, дольше, с каким-то сладким, томным оттенком.

— Ты пахнешь свободой, — едва слышно произнесла Полина, почти касаясь губами её кожи. — Не теряй этот запах.

Анька не знала, куда деть глаза. Её щёки пылали, сердце колотилось где-то в горле. Она краем глаза посмотрела на Илью — он всё ещё разговаривал с Проваловым, но его взгляд был направлен в их сторону. Напряжённый, изучающий.

Полина наконец отпустила её руку и отстранилась, но её близость всё ещё ощущалась физически — как невидимая нить, протянутая между ними.

— Мы обязательно подружимся, — уверенно сказала Полина, и в её голосе звенела непоколебимая убеждённость. — Я это чувствую.

Анька только кивнула, не в силах произнести ни слова. Внутри неё боролись противоречивые чувства: смущение, странное волнение и смутное чувство вины, которое она не могла объяснить даже себе.

Провалов отвёл Грома в сторону.

— Слушай, Илья, а ты не задумывался, что Полина может быть не совсем тем, кем кажется? Я имею в виду, она слишком уж быстро влилась в наш коллектив. И потом, эта история с «Ночными медведями»... Может, она нас просто использует? — спросил Леонид.

Гром нахмурился, обдумывая слова менеджера. Вся эта ситуация была слишком хороша, чтобы быть правдой. Слишком уж быстро Полина вписалась в коллектив, слишком легко нашла общий язык со всеми. Он наблюдал, как она, смеясь, что-то говорила Аньке, и в этом смехе не было ни капли напряжения. Всё выглядело слишком идеально.

— Да ещё и припёрлась внезапно, ни здрасьте, ни насрать, — кивнул басист. — Что-то нечисто... Чудо, блядь, в чёрном топе.

Пока музыканты продолжали борьбу со сведением трека, Полина, пользуясь моментом, подошла к Грому и обняла его со спины.

— Задумался о чем-то? — прошептала она ему на ухо, отведя его от Леонида. Её дыхание было тёплым, а тон — интимным, нарушающим все границы. Гром почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от возбуждения, а от тревоги. Это было вторжение. Тактильное, наглое, рассчитанное на смущение.

Басист обернулся и улыбнулся.

— Да так, о всякой всячине.

— Может, прогуляемся? Свежий воздух пойдёт нам на пользу, — предложила Полина, и её пальцы сжали предплечье басиста.

— Сорян, ваше медвежье высочество, я с малознакомыми не гуляю. Да и ты, видимо, не поняла: моё сердце занято Анькой, — легонько отпихнул Полину Илья, высвобождая руку. Его движение было мягким, но недвусмысленным.

— Ну Илюша... — заныла Лесная, делая обиженные глазки.

— Господи, Полина! Не лезь к Илье, он же тебе дал понять, что не стоит этого делать, — Провалов с силой отодрал девушку от Грома. В его голосе впервые прозвучала открытая неприязнь.

— Лёнь, ну что это такое? — не понял басист. — На шею вешаться взялась...

— Как говорил один известный медведь из мультика, это «ж-ж-ж» — неспроста, — подметил Провалов. — Как только она уйдёт, я попробую что-нибудь про неё накопать в плане истории. Уж больно она подозрительная. Я с ней давно знаком по теории шести рукопожатий, но всё-таки чего-то не понимаю.

— А вообще у меня есть одна мыслишка... — почесал подбородок Илья. — Прозвучит крайне банально, но...

И он что-то зашептал Леониду, активно жестикулируя.

Провалов внимательно выслушал Илью, кивнув и задумчиво потирая подбородок. Затем он взглянул на Грома с пониманием и согласился:

— Понял тебя, Илья. Но, честно говоря, я не уверен, что стоит сейчас на этом зацикливаться. Мы всё равно уже в сложной ситуации. Подумай лучше, как можно перевернуть это в свою пользу. Полина может быть полезна, если она действительно хочет помочь.

Гром кивнул, но его взгляд остался настороженным. Внутреннее чувство подсказывало ему, что что-то здесь не так, но при этом он понимал, что в текущих обстоятельствах они не могут себе позволить лишних врагов. А Полина, с учётом её связей и напора, могла стать как мощным союзником, так и опасным врагом.

Басист поймал взгляд Аньки через комнату. Она смотрела на него, и в её глазах был немой вопрос. Он едва заметно покачал головой: «Всё в порядке». Она ответила лёгким кивком, но продолжила наблюдать за Полиной с новой, аналитической остротой. Теперь Анька видела не просто красивую и дерзкую девушку, а возможный источник угрозы для их общего дела и для её личного счастья.

— Мужики, мы наконец разъебались с треком «Жизнь по новой волне», который мы сегодня записывали, и пустили его на все площадки, — подошёл к Грому и Провалову Череп. На его лице было усталое, но гордое выражение десантника, выполнившего задание.

Гром кивнул, внимая последним словам Черепа, и добавил:

— Да, наконец-то мы завершили работу над треком. Теперь, если всё пойдет по плану, мы сможем подловить удачу за хвост. Но по поводу Полины: ребята, будьте настороже. Её присутствие вызывает у меня какие-то сомнения.

Леонид, взглянув на Грома, сказал:

— Согласен. Хотя она и выглядит мило, все эти её побрякушки, модная одежда и внешняя харизма могут скрывать что-то большее. Мы всё-таки должны держать ухо востро.

— Ещё разберёмся, это сто процентов, — сказал Череп, который явно был в чём-то уверен. Но в его уверенности была некая бравада — он уже видел в Полине музу, способную вдохнуть в группу новый скандальный дух, а возможно, и славу.

Музыканты смотали ненужные провода, убрали инструменты и разошлись по домам. Вся история вокруг Полины не давала им покоя, и они горели желанием во всём разобраться. База, наполненная тенями, казалась теперь не просто репетиционным убежищем, а полем для будущей битвы, где ставкой была их общая мечта. А новая «прекрасная муза» в клетчатой юбке стояла в самом центре этого поля, улыбаясь загадочной улыбкой, за которой было не разглядеть ни дружбы, ни предательства — лишь обещание перемен.

Гром, уходя, обернулся и увидел, как Полина, стоя у окна, смотрит ему вслед. Она помахала ему пальчиками. Он не ответил на жест, лишь крепче сжал руку Аньки в своей.

На улице было прохладно. Анька молчала, но её пальцы нервно перебирали край его рукава.

— Ты чего? — тихо спросил Илья.

— Не знаю, — ответила она, не глядя на него. — Она странная.

— Кто? Полина?

Анька кивнула.

— Она... слишком близко подходит. И говорит такие вещи... — Анька запнулась, подбирая слова. — Как будто знает меня сто лет. Или хочет, чтобы я думала, что знает.

Гром остановился и развернул её к себе.

— Она тебя смущает? — спросил он прямо.

Анька подняла на него глаза. В них было что-то, чего Илья раньше не видел. Не страх, не ревность. Растерянность.

— Не знаю, — повторила она. — Просто... она смотрит на меня не так, как другие.

— Как?

Анька промолчала. Вместо ответа она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо.

— Давай не будем о ней, — глухо попросила она. — Просто не будем.

Илья обнял её, чувствуя, как она дрожит. Он не знал, что именно произошло между ней и Полиной за те несколько минут, пока он разговаривал с Проваловым. Но он знал одно: что-то изменилось. И это «что-то» пугало Аньку больше, чем любой открытый конфликт.

Они вышли в прохладный вечерний воздух, и он почувствовал, как тревога и предвкушение чего-то неотвратимого смешались в его груди в один тяжёлый, липкий комок. Битва ещё не началась, но её запах уже витал в воздухе, перебивая даже запах городской пыли и бензина.

Спустя неделю изматывающих бюрократических тяжб группа наконец-то разобралась с невыплаченной компенсацией за несостоявшийся концерт в Кайташе. На счёт группы упали причитающиеся им сто тысяч рублей. Подробности самого разбирательства были скромные: Провалов, проявив завидную хватку, подключил к этому старого знакомого — юриста финансового права Вячеслава Кулакова. Тот, обладая внешностью бульдога и голосом прокурора, быстро объяснил организаторам разницу между «форс-мажором» и «попыткой обмануть честных рокеров». Те предпочли не доводить до суда.

Для ребят эти деньги пахли не только бумагой, но и победой, маленькой, но такой важной. Это была первая трещина в стене равнодушия, которая их окружала. Звук упавшей на счёт суммы был для них слаще любого гитарного риффа — это был звук признания их права на существование в этом жестоком мире. Для Провалова это был ещё и выдох — он выполнил свою роль, он их защитил. Для Черепа — доказательство самому себе, что они не просто «дети с гитарами», а серьёзный проект, с которым стоит считаться. Он даже представил, как эти деньги превращаются в новую гитарную педаль, чёткий звук которой выведет их музыку на новый уровень.

Гром, держа в руках распечатку о переводе, молча поймал взгляд Аньки и подмигнул. В этом простом жесте было столько облегчения и надежды, что она улыбнулась в ответ, несмотря на то, что на душе у неё скребли кошки. Его взгляд сказал: «Видишь? Получается. Всё будет хорошо». Но её собственная тревога была сильнее.

Она наблюдала, как Полина, стоя чуть поодаль, тоже улыбается, но её улыбка была иной — удовлетворённой, почти собственнической, будто эта победа была и её заслугой. Эта мысль застряла у Аньки в горле, как кость. «Что ты здесь делаешь? — думала она, глядя на эту безупречную улыбку. — Ты пришла на готовенькое. Это наша кровь, а не твоя».

Полина, уже неделю «живущая» группой, стала неотъемлемой и крайне раздражающей частью её пространства. Она была везде: на репетициях давала советы по стилю, на записях лезла в саунд-дизайн, даже на обычных посиделках пыталась занять центральное место, рассказывая истории из жизни «Ночных медведей» с таким видом, будто это были «Битлз» на большом стадионе.

Она говорила о студийных сессиях, о турах, о звёздных гостях, и её рассказы, яркие и детализированные, гипнотически действовали на парней, особенно на Черепа, чьи глаза загорались при словах «топ-чарты» и «фестивали». Но Анька видела подтекст: «Я была там, где вы никогда не были. Я знаю правила игры, которые вы не понимаете». Это была не просто ностальгия, это было тонкое утверждение своего превосходства.

Однажды Полина, поправляя микрофон перед Анькой, сказала:

— В «Медведях» бэк-вокалистка всегда стояла на три шага левее, чтобы не глушить основной голос. Ты, наверное, об этом не задумывалась?

И этот «безобидный» совет прозвучал как приговор профессионализму Лебедевой. Анька покраснела от досады и промолчала, но внутри всё перевернулось. Она задумалась. Она перепробовала сто позиций у микрофона. Кто она такая, чтобы указывать? Её собственные находки, её уникальный тембр, который идеально ложился на голос Черепа, — всё это в одно мгновение было обесценено. Она чувствовала себя ребёнком, которого учат ходить.

Анька всё чаще ловила себя на том, что сжимает медиатор так сильно, что тот едва не лопается, оставляя вмятины на пальцах. Она наблюдала, как Полина встраивается в их жизнь — не через дверь, а словно через щель в окне, неприметно, но неотвратимо. Каждое её «милое» предложение, каждый тактильный контакт с кем-то из ребят, особенно с Громом, Анька воспринимала как покушение на их хрупкий, выстраданный мир.

Она помнила, как всего год назад они с Ильёй, греясь у старого обогревателя, делились бутербродами и мечтами, и эта идиллия казалась такой нерушимой. Теперь между ними постоянно втиралась эта яркая, пахнущая дорогими духами тень, от которой не было спасения даже в углу за барабанами. Иногда Анька ловила на себе взгляд Полины — быстрый, оценивающий, как бы измеряющий её «слабость». И этот взгляд был холоднее любого словесного выпада. Он говорил: «Ты временна. Ты не соответствуешь».

Полина постоянно пыталась подсесть к Грому, коснуться его плеча или «случайно» обнять при встрече. Илья выглядел растерянным: он не привык к такой агрессивной женской тактике и просто не знал, как вежливо послать «креативщицу», не обидев Провалова, который, хоть и насторожился, но всё ещё видел в ней потенциального полезного союзника. Гром отстранялся, но делал это не резко, а как бы из вежливости, что Полина, видимо, воспринимала как слабость или игру.

Внутри него боролись две силы: природная мягкость, не позволяющая грубить, и растущее, инстинктивное отвращение к этому вторжению. Его раздражал её настойчивый запах, её слишком громкий смех и то, как её глаза сканировали помещение, будто оценивая добычу. Его раздражал её настойчивый запах, её слишком громкий смех и то, как её глаза сканировали помещение, будто оценивая добычу. Особенно его бесило, как она перебивала Аньку, когда та начинала говорить об аранжировках, с лёгким пренебрежением в голосе:

— Ой, милая, но это же так скучно, сейчас все делают иначе.

В этот момент его рука непроизвольно сжималась в кулак под столом. Он ловил себя на мысли, что раньше база была его храмом, а теперь она превратилась в поле, где он постоянно маневрирует, чтобы избежать столкновения с Полиной. Он ненавидел эту игру, но не знал, как её закончить, не взорвав всё к чертям. По ночам он проигрывал в голове возможные сценарии разговора, но они все казались либо слишком грубыми, либо неэффективными.

В понедельник утром группа устроила чаепитие. Атмосфера была напряжённой и густой, как мазут. Анька с трудом скрывала своё раздражение, сидя на краю дивана и глядя, как Полина расставляет перед Ильёй коробочки со сладостями, воркуя о «правильном балансе углеводов для творческого тонуса». Её голос звучал сладко и назидательно, как у воспитательницы в детском саду для одарённых детей. Гром сидел, уставившись в свою кружку, и его плечи были напряжены. Он чувствовал на себе два взгляда: колючий, ревнивый взгляд Аньки и навязчиво-ласковый взгляд Полины. Он пытался найти нейтральную точку на стене, но не находил. Воздух был наполнен невысказанными словами, которые висели между ними, как острые осколки.

Анька отхлебнула чай из своей кружки и... тут же его выплюнула, а из её рта, казалось, брызнула струйка огня, как в американских мультиках или у Соседа в игре «Как достать соседа». Язык обожгло нестерпимой горечью и остротой, которые мгновенно разлились жгучей волной по всему рту и горлу. Слёзы брызнули из глаз сами собой. Она схватилась за горло, не в силах издать ни звука. Боль была не только физической. Это было похоже на выплеск всей той ядовитой горечи, что копилась внутри неё всю неделю. Её мир на миг сузился до жгучего пламени в горле и до взгляда Полины.

— Сука! — откашлявшись и вытирая слёзы, воскликнула Анька, краем глаза заметив возле Полины бутылочку экстремально острого соуса табаско. Та лишь невинно пожала плечами, как бы говоря: «Ну, бывает, я тут ни при чём». Но в её зелёных глазах промелькнула едва уловимая искорка удовольствия, быстро скрытая за маской сочувствия. Это был микроскопический триумф, который Анька поймала. Сердце её упало: это не случайность. Это объявление войны.

— Ой, бедняжка! Не ту кружку взяла? Я тут свой чай подправляла для бодрости, — сказала она голосом, полным фальшивой заботы. Анька тут же вспомнила, как Полина пару минут назад «случайно» поставила свою кружку рядом с её. Это не было случайностью. Это был выстрел. Пристрелка. Проверка границ и реакций. Анька почувствовала себя лабораторной мышью, над которой ставят жестокий эксперимент.

Гром в два прыжка оказался рядом и заботливо похлопал откашливающуюся Аньку по спине. Его лицо выражало смесь беспокойства и нарастающей злости. Он понял всё с первого взгляда. Пальцы его левой руки сжались в кулак.

— Вот так, моя родная, дыши, — проговорил он, обнимая гитаристку и игнорируя недовольный вздох Полины. Его объятие было крепким, защищающим. Он чувствовал, как мелко дрожит её спина от кашля и ярости. — Слушай, Ань, у меня для тебя кое-что есть.

И басист выудил из рюкзака и протянул подруге коробочку профессиональных ярких фломастеров — дорогих, с толстым стержнем, о которых она как-то обмолвилась мимоходом полгода назад. Он помнил. Он всегда помнил такие мелочи о ней. В этой коробочке был не просто подарок, а напоминание: «Я тебя слышу. Я тебя знаю. Ты для меня — целый мир». Это был его ответ на её молчаливые страдания, его способ сказать: «Я на твоей стороне», когда слова были невозможны. Он купил их давно, копя с тех самых пор, и ждал подходящего момента. Сейчас этот момент настал — момент, когда ей нужна была не просто защита, а подтверждение, что их связь жива и сильнее любых интриг.

— Люблю тебя, — прошептал он ей на ушко так, что Полина позеленела, и её улыбка на миг застыла, превратившись в оскал. Его губы коснулись её уха, и это было лекарством от ожога, бальзамом на израненные нервы. В этом шёпоте была вся его нежность и та твёрдость, которой ему так не хватало раньше.

— Илья, это очень приятно... Я тебя тоже, — ответила Анька, принимая подарок и прижимая его к груди, как талисман. В её глазах, ещё полных слёз от ожога, теперь светилось что-то тёплое и беззащитное. На мгновение она позволила себе быть слабой, зная, что он её держит. Её пальцы сжали коробку так крепко, что картон затрещал.

— Ой, ой, какие мы милые... — с гадкой, сахарной интонацией произнесла Полина, поправляя свои рыжие волосы с чёрными кончиками. — Прямо детский сад «Ромашка».

В голосе Лесной звучала такая ядовитая сладость, что даже Стич, обычно погружённый в свои ритмы, поднял голову и нахмурился. Он отложил палочки, и его спокойное лицо впервые за вечер выразило открытое раздражение. Он терпеть не мог, когда портили атмосферу в коллективе, а Полина делала это виртуозно. Его тихий, но чёткий внутренний ритм сбивался от этой фальши.

— Лёнь? — обратился к менеджеру по организационным вопросам Пузырь, который задумчиво наигрывал джазовые аккорды на синтезаторе, пытаясь разрядить обстановку. — А эти уебаны на организаторах того несостоявшегося концерта как вообще так быстро сдались и выплатили компенсацию?

— Очень просто, Егор, даже слишком. Они поняли, что со Славой Кулаковым лучше не выёбываться, — насмешливо сказал Провалов, откидываясь на спинку стула. — Слава им обрисовал перспективу ареста счетов, и они по-быстрому отбрехались деньгами. Хотя, черти, могли бы и сопротивление оказать.

— Ань, я тебя люблю. Не устану это говорить, — прошептал Аньке на ухо Гром, отводя её немного в сторону, подальше от всеобщего внимания. Его губы почти касались её уха, и от этого по её спине пробежали мурашки. — И та песня, что я показывал на той неделе, не получила бы второго рождения, если бы я не вдохновился тобой. Я всё-таки очень давно тебя знаю и считаю тебя своей музой. Настоящей, а не нарисованной. Ты помнишь, как мы однажды в заброшенном ДК слушали, как эхо разносит наши голоса? Вот с тех пор для меня ты и есть это эхо — часть меня, без которой нет звука. В тот день, когда мы там были, я написал первые строчки для «Сна в летнюю ночь». Помнишь? Это была твоя идея — сходить туда и попробовать акустику.

Анька прикрыла глаза, слушая шёпот басиста. На мгновение всё отступило — и Полина, и чай с табаско, и напряжение. Остался только его голос, тёплый и низкий, и его дыхание у её виска. Она мысленно вернулась в тот ДК, в пыльный зал, залитый лучами заходящего солнца, где они кричали что-то смешное, а эхо возвращало им их беззаботные голоса. Тогда они были просто двумя первокурсниками с гитарами, и весь мир лежал у их ног. Он напомнил ей об этом не просто так. Он напомнил ей, кто они и что между ними. Он строил мост через пропасть, которую пыталась выкопать Полина. Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была благодарность и обещание: «Я тоже не сдамся». Она слабо улыбнулась и кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле от волнения был почти таким же большим, как и от ожога.

— Полина, этого... — обратился к Лесной Стич, садясь за барабаны. Его интуиция, редко его подводившая, подсказывала, что нужно отвлечь Полину, убрать её из эпицентра назревающего конфликта. — Тебе показать, как координировать руки-ноги? Ты же хотела на барабанах играть научиться, рассказывала же.

Полина села на круглую табуретку возле Кирилла, с неохотой оторвав взгляд от Грома и Аньки. Её поза выражала раздражение, но она быстро натянула маску заинтересованности.

— Вот смотри, Полин, — Стич стал демонстрировать девушке движения с терпеливой методичностью учителя. — У тебя в основном вся концентрация идёт на малый, хэт и бочку. Правой рукой в хэт, ногой в бочку. Сначала отдельно, потом попробуй вместе. Потом добавляй малый, левой рукой. Попробуй, постучи.

Пока Полина, сосредоточившись пыталась координировать руки и ноги по лекалам Кирилла, Череп подошёл к Пузырю. Лицо Макса было серьёзным и озабоченным.

— Егор?

— Да, Макс?

— Что-то мне эта Полина не импонирует. Ну, бля, сам посуди... Слишком липкая. Слишком до хера знает. Слишком хочет всем помочь. От неё фальшью прёт, как из дешёвого динамика на распродаже.

И парни начали что-то горячо обсуждать, не обращая внимания на Полину. Череп жестикулировал, хмуря брови. Он вспоминал все странности последней недели: как Полина всегда оказывалась рядом, когда говорили о планах, как ловко вставляла комментарии о своих «связях», как её восхищение группой порой граничило с какой-то болезненной одержимостью. «Она как репейник, — подумал Макс. — Прицепилась и тянет соки». Он, как фронтмен, чувствовал ответственность за группу, и его внутренний радар опасности сработал на полную мощность. Он вспомнил, как пару дней назад Полина настойчиво предлагала сменить их имидж, сделать его «более коммерческим», и в её глазах читался не творческий интерес, а холодный расчёт.

— Лесная, ёлки-моталки! — вдруг рявкнул Провалов, обращаясь к Полине, закончившей свои неуклюжие упражнения. — Не дозовёшься, ёб твою мать! Иди сюда, есть разговор.

Полина, бросив палочки с видом обиженной принцессы, подошла к Леониду, голос которого не предвещал ничего хорошего. В комнате наступила тишина, нарушаемая только гудением компьютера. Все взгляды невольно устремились к ним. Даже Стич перестал барабанить пальцами по колену.

— Ты рассказала нам не всё, — начал Леонид, глядя Полине прямо в глаза, не давая ей отвернуться. Его взгляд был тяжёлым и пронзительным, каким бывал только в самые серьёзные моменты. — Почему «Ночные медведи» тебя турнули на самом деле? Не общие фразы про «непонимание», а конкретика. Я пару звонков сделал. Картинка складывается нерадостная. Звонил Санёк, бас-гитарист. Он кое-что рассказал. Про то, как ты стравливала участников друг с другом, чтобы занять место поближе к лидеру. Про слив демо-записей конкурирующим группам. Это правда?

Пока они говорили, обсуждая отношения Лесной с её бывшей командой, Анька сидела за столом и что-то рисовала на листе бумаги, также орудуя фломастерами, подаренными Громом, для раскраски своего творения. Рисование было её способом успокоиться, сосредоточиться, вернуть контроль над эмоциями. Каждый штрих, каждый цвет вымещал наружу частичку накопившейся злости и тревоги. Она рисовала двух людей под одним зонтом, хотя на рисунке не было дождя. Зонт был символом защиты. Их защиты. Она старательно выводила контуры их лиц, пытаясь передать не черты, а чувство — спокойствие и единство.

— Солнце, что рисуешь? — неожиданно ласково обратился к Аньке Гром, пристроившись рядом и положив голову ей на плечо, чтобы посмотреть. Он назвал её «солнцем» впервые, и это слово, вырвавшееся само собой, прозвучало так естественно, будто он всегда её так называл. От этого простого слова у неё внутри всё ёкнуло и потеплело.

— «Солнце»? — с улыбкой произнесла Анька, и её щёки слегка порозовели. — Это первый раз, когда ты меня так назвал. А я рисую позитивное. Это мы с тобой в Музее музыки на Фадеева. Помнишь, мы туда сбежали с пар по истории, и ты мне три часа рассказывал про эволюцию саксофона? Я тогда думала, какой же ты зануда, но слушала, затаив дыхание. Потому что ты горел.

— А я думала, это МЫ с Илюшей, — влезла Полина, отвлекаясь от Провалова, с наглой, вызывающей улыбкой. Она сделала шаг в сторону Аньки и Грома, как будто собираясь вклиниться в пространство между ними. Её движение было быстрым и бесцеремонным. Это был уже не намёк, а прямое вторжение, попытка стереть границы, заявить свои права на часть его внимания, его пространства.

— Бля, Лесная, ты, уж извини меня, заебала! Лучше не лезь, — отпихнул подошедшую креативщицу Гром, вставая между ней и Анькой. Его движение было уже не мягким, а резким и чётким. — Лёня тебе вопрос задал, так отвечай. А ко мне не лезь. Ясно?

Полина зыркнула на Грома, и её лицо на миг превратилось в маску злой ведьмы. Её губы превратились в тонкую линию, глаза стали холодными щелочками. Всё её милое, игривое обаяние испарилось, обнажив сталь и лёд под ним. Она наклонилась к нему, и её шёпот был подобен шипению змеи.

— Я отобью тебя у этой серой мыши, чего бы мне это ни стоило... — прошипела она так тихо, что, казалось, слова затерялись в гуле базы, но Гром и Анька их отчётливо услышали. Это был уже не намёк, а открытая декларация войны. Гром почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Эти слова были как плевок в душу, в их общую историю.

Он увидел, как Анька вздрогнула, и её рука с фломастером дрогнула, оставив на рисунке жёлтую черту, как шрам. В его голове что-то щёлкнуло. Всё, чего он так боялся — грубости, скандала — стало неважным. Важно было защитить её. От этого. От этой ядовитой гадюки.

— Илья МОЙ, сучара! — отодвинув фломастеры и вставая, крикнула Анька. Её голос дрожал не от страха, а от ярости, долго копившейся и теперь вырвавшейся наружу. — И я никому его не отдам! Даже тебе! Ты думаешь, всё можно купить или отобрать? Не тут-то было! Ты не знаешь, через что мы прошли! Ты не знаешь, как мы слушали «Nevermind» на одном наушнике, потому что второй сломался! Ты не знаешь, как мы ночевали тут, на этих рваных матрасах, потому что денег на такси не было! Это НАШЕ! И ты здесь никто!

— Был твой — станет мой, — съязвила Лесная, скрестив руки на груди. Её голос стал скрипучим и противным. — Зачем ему какая-то невзрачная, некрасивая девка, которая, к тому же, играет на гитаре так себе? Да ещё и шлюха, судя по внешности!

Это была последняя капля. Оскорбление, брошенное в лицо, и главное — попытка ударить по самому больному: по музыке Аньки, по её самоощущению как гитаристки. Анька замерла, словно её ударили ножом в солнечное сплетение. Гром увидел, как блеснули слёзы на её глазах, но они не упали. Вместо этого её лицо стало каменным. Все её сомнения и страхи в этот момент кристаллизовались в холодную, чистую решимость. Она больше не боялась. Она была готова драться.

Она сделала шаг вперёд, но её опередил Череп.

— ЗАТКНИСЬ, СУКА! — заорал Череп, закончивший разговор с Пузырём. — Гром уже сказал, что его сердце принадлежит Аньке, так что не лезь и не порти их отношения. Увижу твои поползновения к Илюхе — гитарой по башке получишь. Усекла, мразь?! Обычно я жалею Мосрайты, но об такую мразь, как ты, я разъебать один не постесняюсь. Я за своего друга, блядь, порвать могу! Я его со второго курса универа знаю, а ты тут за неделю что возомнила?! Ты думаешь, мы тут игрушки для твоих больных фантазий?!

Испуганная креативщица кивнула, отступая на шаг под напором ярости Макса. В её глазах впервые мелькнул настоящий животный и неприкрытый страх. Она поняла, что перешла черту, но отступать было поздно. Она видела, как сдвинулись с места Стич и Пузырь, как Провалов нахмурился ещё сильнее. Она была в окружении.

— Ну и заебитлз, — удовлетворённо бросил Череп, переводя дух. — Лёнь, ты там что спрашивал у Полинки?

— Ещё раз. Полина, почему тебя турнули «Ночные медведи»? — вопросил Провалов, не меняя тона. — Конкретно. Или мы сами сейчас позвоним Сашке, гитаристу «Медведей», он мне как раз в долгу остался.

Стич подозвал Пузыря и принялся что-то ему объяснять, а Полина, оправившись от испуга, ответила Провалову с наигранным спокойствием, но её голос всё равно предательски дрожал:

— Они просто не принимали мои решения, мнение и прочее. Зависть, обычная зависть. Могу рассказать обо всём отдельно, не при всех.

Полина и Провалов сели на диван и принялись тихонько обсуждать вопрос, заданный Леонидом, а Гром подсел к рисующей Аньке. Он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, всё ещё взволнованная, но уже не дрожа. Его присутствие действовало на неё успокаивающе. Он чувствовал, как её дыхание выравнивается, как её плечо под его рукой постепенно расслабляется.

— Илюш... — произнесла девушка, делая последние штрихи. — Смотри, как я уже сказала, это мы с тобой.

Гром посмотрел на рисунок. Он оценил взглядом нарисованных парня и девушку на фоне ночной Москвы, подсвеченных неоновым светом вывесок. Анька изобразила их держащимися за руки, и в этой простоте была такая глубина чувства, что у него перехватило дыхание. На заднем плане угадывались очертания их базы и одинокая гитара, прислонённая к стене. Это был не просто рисунок, это была их история в красках.

— Это... офигенно, — улыбнулся басист. Его улыбка была мягкой, какой бывала только с Анькой. — Ты очень красиво рисуешь. Печать-подпись. Это пойдёт на нашу будущую обложку, обещаю. На сингл. Название... «Под нашим зонтом». Или «Неоновые тени».

— Правда? — её глаза засияли. Впервые за весь день в них не было ни капли тревоги.

— Клянусь Prophet 2000, — сказал он, и они оба тихо рассмеялись.

Полина, закончив обсуждение с Проваловым, подошла к Пузырю. Её лицо снова было украшено маской дружелюбия, но глаза бегали по сторонам, оценивая ситуацию. Она пыталась вернуть контроль, найти новую точку опоры.

— Егор? — обратилась она к клавишнику. — Скажи, почему ты играешь исключительно на Yamaha Motif ES?

— Я просто люблю Ямахи, — очень просто ответил Пузырь, не отрываясь от синтезатора. — Но недельной давности подгон от Грома заставил меня понять, что я в плане клавиш универсал. Prophet 2000 сделал меня кем-то вроде Сергея Курёхина, если ты знаешь, кто это такой. И всякие Депеш Моды, Кьюры и иные Джой Дивижны меня вдохновили. Я вообще клавишник такой, которого не пугает количество клавиш. Играть умею, а значит, для меня любой инструмент офигенен. Главное — что внутри, а не снаружи, — он многозначительно посмотрел на Полину, и та отвела глаза. Его слова прозвучали как намёк, и она его поймала. Это было прямое указание на её пустую, показную сущность.

Он вернулся к Стичу:

— Так, Кирюх, давай сыграем эту же партию ещё раз. Флэм, теперь хэт... Да етишкин ты... Не так, а с бочкой! Два раза. Теперь малый с бочкой. Опять хэт. Три цикла. На четвёртый хэт открываешь. Вот так весь куплет, кроме последнего такта. В последнем такте с крэшем. В припеве крэш с бочкой, открытый хэт с бочкой и попеременно с малым.

Стич заиграл на барабанах, заполняя пространство чёткими, агрессивными ритмами. Полина, заметив, что все чем-то заняты, и никто не обращает на неё внимания, решила воспользоваться моментом. Ей нужно было уединение, чтобы собраться с мыслями и понять, почему её план даёт сбой. Она резко встала, и её движения стали вызывающе медленными, почти театральными.

Она провела пальцами по плечам, спуская лямки топика. Ткань скользнула по коже, обнажая загорелые плечи и ключицы. Анька краем глаза наблюдала за этим представлением, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. Полина, словно чувствуя взгляд, изогнулась чуть сильнее, потянулась, демонстрируя идеальную осанку и тонкую талию. Она медленно, с ленцой стянула топик через голову, оставшись в кружевном белье, и аккуратно сложила его на стуле. Затем, не торопясь, расстегнула молнию на мини-юбке и позволила ей упасть к ногам. Она перешагнула через ткань, наклонилась, чтобы поднять её, и этот наклон был слишком долгим, слишком грациозным. Анька сжала фломастер с такой силой, что стержень хрустнул.

Полина, удовлетворённая произведённым эффектом, бросила быстрый взгляд через плечо и, виляя бёдрами, направилась в душ. Её телефон вызывающе торчал из кармана юбки, оставленной на стуле.

Уход в душ был ошибкой Полины, последней и роковой. В этом жесте была её самоуверенность: она считала, что уже всё контролирует, что они разрозненны и поглощены своими делами. Она не учла их сплочённости и того, что Анька наконец перестала бояться.

Вода обрушилась на неё горячим, обжигающим потоком. Полина прислонилась лбом к прохладному кафелю, закрыла глаза и позволила себе наконец сбросить маску. Плечи её задрожали.

— Что я делаю? — прошептала она в тишину, заглушаемую шумом воды. — Зачем я всё это делаю?

Она вспомнила, как впервые увидела Марину на съёмках клипа. Та стояла в свете софитов, идеальная, как фарфоровая кукла, и Полина вдруг почувствовала, что вся её жизнь до этого момента была серой и плоской. Марина посмотрела на неё, улыбнулась, и Полина провалилась в эту улыбку, как в омут.

— Мариночка, — прошептала она, и вода смешалась со слезами. — Я так хотела быть достойной тебя. Ты такая красивая, такая талантливая... Я думала, если я разрушу то, что разрушило тебя, ты полюбишь меня по-настоящему. Не просто как «духовную жену», а как... как единственную.

Она провела руками по лицу, смахивая воду.

— Но я влюбилась в тебя с концами, ты понимаешь? — её голос сорвался на всхлип. — Не в образ, не в идею, а в тебя. В твои дурацкие привычки, в твой смех, в то, как ты морщишь нос, когда сердишься. Я готова была на всё, лишь бы ты смотрела на меня. А теперь... теперь ты хочешь выйти из игры. И я остаюсь одна. Снова одна.

Она сползла по стене, садясь на корточки, обхватив колени руками. Вода барабанила по спине.

— И этот Илья... — выдохнула она. — Я ведь даже не хотела его. Мне просто нужно было оружие. А он смотрит на свою Аньку так, как я мечтала, чтобы Марина смотрела на меня. С нежностью, с уверенностью, с обещанием. Почему у них получается, а у нас — нет? Почему я всё время проигрываю?

Она подняла голову, глядя в потолок.

— Я устала притворяться, — прошептала она едва слышно. — Я устала быть той, кем меня хотят видеть. Красивой, дерзкой, недоступной. А я просто хочу, чтобы кто-то увидел меня настоящую. И не отвернулся. Но я сама уже не помню, какая я настоящая. Я столько лет играла роли, что внутри — только эхо.

Она заставила себя встать. Включила холодную воду, чтобы смыть слабость. Ей нельзя быть уязвимой. Не здесь. Не сейчас.

— Всё, — сказала она своему отражению в кафеле. — Игра продолжается. Я ещё не проиграла. Я никогда не проигрываю.

Но в зеркале напротив отражались не её глаза, а глаза испуганной девочки, которая так и не выросла.

Пока Полина была в душе, Анька, глядя на дверь, за которой послышалось журчание воды, почувствовала не злорадство, а холодную, ясную решимость. Пришло время узнать правду.

— Так... Интересно, — Лебедева залезла в карман Полининой мини-юбки, лежащей на стуле, и достала телефон. Экран засветился от прикосновения. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от адреналина. Это был шанс. Шанс докопаться до правды. — Приколись, Макс, эта ебанашка даже пароль не ставит на телефон! Мы можем этим воспользоваться. Давай-ка мы почитаем, с кем и о чём она переписывается…

Она открыла переписку с эстрадной певицей Мариной Воловской, бывшей девушкой Черепа. Имя Воловской само по себе было красным флагом.

Анька стала листать переписку, начиная с 9 сентября. Полина и Марина делали друг другу разные комплименты, игривые и откровенные намёки, обменивались новостями, репостами мемов и видео, разными фотографиями в разных нарядах и местах, смайликами и нежными голосовыми сообщениями. Анька с отвращением читала, как они называют друг друга «зайкой», «солнышком», «сладенькой». Каждое такое обращение вызывало у неё тошнотворное чувство — это была не естественная нежность, а какая-то вычурная, странная игра.

9 сентября Полина писала Марине: «Мариночка, зайка моя, ты сегодня на фото в чёрном платье просто богиня, даже воздух вокруг тебя должен плавиться от зависти! У тебя такая талия, я прямо обзавидовалась! Дай угадаю, это тот корсет от Dolce? Ты в нём выглядишь как кинодива пятидесятых. Твои губки бантиком — я просто таю. Целую твои сладкие губки!», а та отвечала: «Рыженькая моя, твои чёрные прядки — это твой личный шик, обожаю их целовать. Ты у меня самая стильная девочка в этом городе, а может, и во всей стране! Полюсик, я тебя люблюсик! Ты мой маленький огонёк. Когда увидимся? Я соскучилась по твоим объятиям… Обнимаю тебя мысленно и целую в твои хитрые глазки! Ты знаешь, я вспомнила нашу последнюю встречу — у тебя такой вкусный парфюм, я до сих пор чувствую его на своей коже. Привези мне такой же, когда увидимся, хочу, чтобы ты пахла одинаково, когда я зарываюсь носом в твою шейку».

12 сентября Полина прислала Марине фото платья с припиской: «Мариш, смотри, какое платье нашла! Твоя любимая бирюза. Ты бы в нём была просто неотразима, моя королева! А твои ножки — это просто произведение искусства, я бы смотрела на них вечность! Представляю, как ты в нём кружишься… ммм… Твои лодыжки, твои коленочки… Это всё создано для моих поцелуев!», на что Воловская ответила: «Ой, какое нежное! Сладкая моя, ты такая внимательная... Ты единственная, кто понимает мой вкус. У тебя самой глаз-алмаз, рыжуля. Это платье прямо создано для нас двоих, да? Целую тебя в твои рыжие локоны! Люблю-люблю-люблю, малышка моя! А знаешь, я бы хотела примерить его для тебя. Только для тебя. Чтобы ты смотрела, как я кружусь, а потом поймала меня в свои объятия... И знаешь, я вчера купила тебе подарок — тот самый шёлковый халатик, который тебе понравился в бутике. Он цвета твоих глаз. Хочу увидеть его на тебе. Или снять его с тебя».

Аньку передёрнуло от этой слащавой, фальшивой нежности, казавшейся таргетированной и рассчитанной. «Это не любовь, — думала она, пролистывая сообщения. — Это взаимная инъекция лести. Они друг другу льстят, как два отражения в кривом зеркале». Особое отвращение у неё вызывали комплименты, касающиеся внешности и «шика» — в них чувствовалась зависть и желание обладать той же гламурной, безупречной оболочкой.

Она вспомнила, как Полина смотрела на её простые джинсы и футболку, и поняла, что эти комплименты для Лесной были валютой, которой она покупала расположение и восхищение, в котором так отчаянно нуждалась.

15 сентября Марина писала Полине: «Рыжуля, скучаю по тебе ужасно. Ты единственная, кто меня по-настоящему понимает. Все эти мужики — им только одно надо, а ты... ты особенная. Твои глазки зелёные — это моя слабость. Я могу утонуть в них, честно. Полюсик, я тебя люблюсик! Ты мой лучик в этом сером мире. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: вот бы ты была рядом. Твои ручки на моей талии, твой шёпот... Мне так тепло от этих мыслей. Я представляю, как мы просыпаемся в одной постели, и ты первая, кого я вижу. Твои волосы растрёпаны, ты щуришься от солнца и улыбаешься мне. Это моя любимая фантазия», и Полина отвечала: «Зайка, я тоже по тебе скучаю. Ты самая красивая, самая талантливая, самая нежная и любимая... Когда мы увидимся, я расцелую тебя всю-всю! У нас с тобой такая связь, какой у меня ни с кем не было. Ты понимаешь меня с полуслова, с полувздоха... Ты снишься мне каждую ночь, честно. Иногда я просыпаюсь и тянусь к телефону, чтобы написать тебе, но сдерживаюсь, чтобы не разбудить. Ты спишь, моя королева, а я думаю о тебе! Я уже купила нам одинаковые пижамы, представляешь? Мягкие, шёлковые. Чтобы, когда ты приедешь, мы были как две половинки одного целого. Даже одинаково пахли».

В одном из голосовых сообщений Марина шептала в микрофон телефона, сладко постанывая:

— Полиночка… мне так хорошо, когда я думаю о тебе… ты моя сладкая… Я закрываю глаза и представляю тебя рядом, твои руки… Мне так тепло от этих мыслей… целую тебя везде-везде… Любимая, я сегодня была на примерке, и то красное платье так облегало фигуру, а я думала — вот бы ты видела… вот бы ты потрогала эту ткань… и меня… Спокойной ночи, моя ненаглядная рыжуля. Пусть тебе приснится наш идеальный день. Мы в Париже, пьём кофе на крыше, и никто нам не мешает.

В другом голосовом сообщении Полина плескала водой в ванне и что-то говорила в телефон томным и расслабленным голосом:

— Мариш, любимая, я сейчас лежу в водичке, представляю, что ты рядом… такая нежная, такая тёплая… Водичка стекает по твоей коже, а я целую каждую капельку на твоей спинке… Мне так хорошо, когда я думаю о тебе, Мариночка… Ты моя самая красивая девочка на свете… А знаешь, я бы хотела, чтобы ты была здесь. Прямо сейчас. Мы бы лежали в этой ванне, обнявшись, и смотрели бы на звёзды в окне. Я бы массировала тебе плечи, а ты бы мурлыкала, как кошечка. Я так хочу этого. Так хочу тебя. Спокойной ночи, моя королева. Твой сон будет сладким, я обещаю. Целую тебя на сон грядущий, моя богиня.

Из-за шума воды Анька могла разобрать только обрывки фраз, но интимный, мурлыкающий тон не оставлял сомнений в характере их близости.

Каждый новый комплимент вызывал у Аньки лишь раздражение. Это была не настоящая близость, а какой-то странный, показной ритуал взаимного обожания, который казался гнилым изнутри. Особенно её бесили слова «люблю» и «обожаю», брошенные так легко, между обсуждением сплетен и планов на творчество и совместные походы куда-нибудь. Это оскверняло сами эти чувства, делая их инструментом в грязной игре.

Марина 19 сентября даже весьма откровенно и оригинально поздравила Полину с днём рождения, отправив ей текст в лучших традициях двух подруг: «Ягодка моя сладкая, Полиночка, с днём рождения тебя поздравляю, любовь моя единственная! Пусть каждый твой день будет таким же ярким и дерзким, как твои рыжие волосы, и таким же глубоким, как твои хитрющие зелёные глазки! Целую тебя во все твои самые сладкие места, любимая моя рыжуля, особенно в твою нежную попочку и в шейку! А ещё я приготовила для тебя подарочек… Держи, принцесса, это только для тебя. Предупреждаю, это очень горячо!».

К сообщению прилагалось трёхминутное видео. Анька, поколебавшись секунду, нажала на превью. На экране заиграла медленная, чувственная музыка, и Марина Воловская — в полумраке, в нежно-розовом платье, с идеально уложенными волосами — начала танцевать. Это был очень откровенный и профессиональный стриптиз. Каждое движение было выверенным, пластичным, предназначенным для того, чтобы сводить с ума. Марина смотрела в камеру, медленно проводила руками по своему телу, изгибалась, касалась ткани, затем расстегнула платье, под которым был пастельный топик с пуговицами. Она расстегнула и его, оставшись в кружевном белье, и продолжила танец, проводя пальцами по ключицам, по животу, задерживаясь на бедрах. Её взгляд был тяжёлым, призывным, профессионально-соблазнительным.

В конце она послала в камеру воздушный поцелуй и прошептала:

— С днём рождения, моя духовная жена, а скоро, может быть, и официальная… Жду нашей встречи. Раздень меня сама, когда увидимся. Я хочу чувствовать твои руки. Хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как никто и никогда не смотрел. И чтобы после этого поцеловала. Крепко-крепко. А потом мы закажем пиццу и будем смотреть дурацкие комедии до утра. И это будет лучший день в нашей жизни, любимая!

Анька почувствовала, как жар приливает к щекам. Внезапная откровенность этого подарка ошеломила её. Она видела, как профессионально двигалась Воловская, как всё было продумано до мелочей: свет, музыка, взгляды в камеру. Она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Макса.

— Макс, глянь, — тихо сказала она, протягивая телефон. — Это Марина. Она... она очень красивая. Профессионально двигается. Как будто всю жизнь этим занималась.

Череп взял телефон, и его лицо окаменело. Он смотрел на видео молча, и Анька видела, как желваки ходят на его скулах. Но когда экран погас, он лишь криво усмехнулся.

— Красивая, да, — сказал он глухо. — Всегда была красивой. Только красота — это ещё не всё, Ань. Ты вот тоже красивая. По-настоящему. А это... это обёртка. Фантик. И внутри пусто. Хотя я-то почём знаю, кто кого красивее? Я не Вячеслав Зайцев, чтобы о моде и красоте судить. Ладно, забей, Ань, это я с образами играюсь. Но ты права — в ней есть сексуальность, отрицать не буду. Раньше у меня от одного её взгляда коленки подкашивались. Теперь... теперь я вижу только пустоту. Но, может быть, я за этой пустотой ни хера не вижу? Ладно, потом с этим разберёмся, Ань. Продолжай вести наблюдение.

Он вернул телефон, и Анька продолжила листать переписку.

Полина явно оценила подарок по достоинству, ответив: «Мариночка, радость моя, это самый прекрасный подарок в моей жизни! Ты у меня, как всегда, самая-самая сексуальная, нежная, ласковая, романтичная и горячая девочка на свете, моя дорогая! Твоя пластика, твой взгляд… Ты у меня богиня. Целую тебя в ответ во все твои самые-самые сладкие места, зайка, даже в шейку и попочку! Когда-нибудь я тоже для тебя разденусь, обещаю тебе, моя ненаглядная! Я придумаю для тебя самый красивый стриптиз на свете под твою любимую музыку, ты будешь в экстазе и точно захочешь меня раздеть вживую! Ты достойна самого красивого стриптиза на свете, моя королева. И я тоже хочу этого. Хочу, чтобы твои руки коснулись меня. Ты даже не представляешь, как я мечтаю об этом. Мы сделаем это обязательно. Вместе. Я сниму с тебя всё, а потом ты — с меня. И мы будем смотреть друг на друга и не верить, что это наконец случилось».

Марина отписалась Полине: «Обещаешь, рыжуля? Я буду ждать. Ты у меня такая загадочная, такая красивая... Когда ты разденешься для меня, это будет настоящий праздник. И да, я тоже хочу раздеть тебя. Медленно, с наслаждением… В поцелуе. Обожаю тебя, моя сладкая. Целую каждый миллиметр твоей кожи. Люблюсики-люблюсики! Ты моя единственная духовная жена, и я хочу, чтобы это стало реальностью. Чтобы мы просыпались в одной постели и завтракали вместе. Чтобы я красила тебе волосы, а ты поправляла мне макияж. Чтобы мы ссорились и мирились, причём мирились в постельке, под твоим любимым розовым пледиком, детка... Я так хочу быть с тобой, Полюсик. Правда-правда. Я куплю тебе то колечко. С бриллиантом, как ты любишь. И мы никому не скажем, что оно из ювелирного, а не от «Тиффани». Главное, что от меня. Это будет наш секретик».

Ответ Полины и ответ Марины на него были такими же слащавыми, как и всё их общение, окончательно закрепив в сознании Аньки картину их противоестественного альянса. Всё это было странно и невероятно интимно, но ещё не было прямым доказательством злого умысла.

Промотав до последнего сообщения, 17 октября, Лебедева начала читать вслух, и её голос стал твёрдым и холодным:

— Ага… Это сегодня в девять пятнадцать утра, ребят. Как бы прочитать-то так, чтоб не стошнило… «Мариш, зайка моя, я втираюсь в доверие к этому тупому басисту Грому, чтобы увести его у Аньки. Это взбесит Черепа. Я знаю, как ты его ненавидишь, так что я отомщу ему за тебя, разрушу их «семью» изнутри! Люблю тебя, моя сладкая!». Вот же ведьма! Макс, гляди, чего эта мымра твоей бывшей пишет.

— Подожди, там дальше что-то есть, — Череп взял телефон и продолжил читать, листая переписку дальше. — Вот, Маринка ей отвечает, но... Странно как-то. «Полюсик, ты, конечно, моя самая любимая, но... я уже не знаю, зачем мне всё это. Я ненавидела Макса, думала, что он сломал мне жизнь. А потом встретила Николая Рюмина, и этот козёл, оказалось, просто использовал меня, выкачивал деньги, унижал, а потом оказалось, что ему нужен был только секс. А Макс... он хотя бы был настоящим. Помню, как он дарил мне полевые цветы, потому что знал, что я ненавижу срезанные розы, они быстро вянут. А я тогда только смеялась над ним, считала его нищим неудачником. А он просто хотел, чтобы мне было приятно. Я, наверное, сама всё испортила. Променяла его на блестящую обёртку. Теперь понимаю, что дура была. Что вся эта твоя затея с местью... зачем? Это ничего не вернёт. И мне не легче. И тебе, наверное, тоже не станет. Прости, рыжуля. Я, наверное, не та героиня, которую ты себе придумала. Да, зай, я тебя, конечно, очень-очень люблю, но твои методы... они слишком жестокие. И в конечном счёте они ранят только нас самих. Я хочу выйти из этой игры. Пока не поздно. Пока я совсем не забыла, каково это — быть нормальным человеком».

Череп замолчал. Его пальцы, сжимавшие телефон, разжались. Он смотрел на экран остановившимся взглядом, и Анька видела, как дрогнули его губы.

— Бля... — выдохнул он. — Она... она это написала? Серьёзно? Она признаёт, что сама виновата... И говорит, что хочет выйти из этой игры...

— Макс, ты как? — тихо спросила Анька.

— Я... не знаю, — Череп провёл рукой по лицу. — Вроде нормально, но подумать есть над чем. Просто вот… Ань, вот посмотри на меня! Загляни мне, блин, в душу! Я, дурак, думал, что я виноват. Что недостаточно старался, недостаточно зарабатывал, недостаточно риффы выдрачивал, недостаточно был для неё крут. А она... она сама. И теперь жалеет. А я... я уже ничего не чувствую. Наверное. Хотя… Ну ёбаный в рот, как же сказать…

Его голос дрогнул. Он снова посмотрел на экран, на слова Марины: «Он хотя бы был настоящим».

— Хотя нет, — тихо сказал он. — Чувствую. Я её... я её никогда не переставал любить, Ань. Просто запер это так глубоко, что думал — похоронил. А она жива. И она... она не враг. Она такая же жертва этой всей хуйни, как и мы. И её жалко. По-настоящему жалко.

Анька смотрела на Макса и видела, как меняется его лицо — с него сползала маска циничного фронтмена, обнажая ту самую рану, которую он так долго прятал. Она вдруг поняла, что всё это время, пока она переживала из-за Полины, Макс переживал не меньше. Только молча. По-своему.

— Знаешь, Макс, — тихо сказала она, — я хочу тебе кое-что сказать. Ты только не ржи.

— Чего? — Череп поднял на неё всё ещё влажные глаза.

— Я посмотрела страницу Марины. Ну, когда через семейное положение Полины перешла. И знаешь... — Анька запнулась, подбирая слова. — Максим, я тебе должна сказать, у тебя бывшая просто офигенная. Серьёзно.

— Чего? — Череп моргнул, не понимая, куда Анька клонит.

— Я не шучу. Она... — Анька задумалась, пытаясь сформулировать. — У неё такие глаза... умные, я бы сказала. Не просто красивые, а с искрой. Она на своих фото не всегда улыбается, но когда улыбается — у неё ямочки на щеках появляются, и она сразу становится тёплой, домашней. И ещё у неё руки... я обратила внимание. Длинные пальцы, как у пианистки. И она ими так нежно держит микрофон, как будто это что-то очень хрупкое и ценное. Я смотрела несколько её интервью — она часто сбивается, когда волнуется, но не пытается это скрыть, а просто смеётся над собой. Это обезоруживает. И она любит чёрный юмор, судя по репостам. И котов. У неё их трое, и она каждому шьёт маленькие жилетки. Представляешь? Жилетки для котов! Это же такое… человеческое. И она пишет стихи, но стесняется их публиковать, только иногда выкладывает отрывки в сторис, а потом удаляет. А ещё она боится высоты, но ради съёмок клипа забралась на крышу небоскрёба и тряслась там три часа, но никому не сказала, что ей страшно, потому что не хотела подводить команду. И... я не знаю, Макс. Она не пустая. Она совсем не пустая. Просто она, как и ты, надела на себя слишком много брони. Но под ней — живой человек. И очень красивый. Не внешне даже, а... внутренне. Ты был прав. Она настоящая.

Череп слушал, затаив дыхание. Когда Анька закончила, он долго молчал, глядя куда-то в стену.

— Спасибо, Ань… — наконец выдохнул он. — За то, что увидела это. За то, что сказала. Я... я не знал, что она шьёт жилетки котам. Это так... это так на неё похоже. Она всегда хотела завести кота, но у неё аллергия была. А потом переросла, наверное. Или просто перестала бояться. Как и многого другого. Офигеть!

Череп замолчал, уставившись в пол. Его пальцы бессознательно теребили ремень гитары, и было видно, как тяжело ему даются следующие слова.

— Я, короче, официально объявляю, друзья: я дебил, — он обвёл взглядом всех присутствующих. — Слышите? Я — дебил. Я, Максим Степанович Череповский по прозвищу Череп, лидер группы «Боль поколений», автор текстов, гитарист и вокалист, сын Степана Череповского, владельца зеленоградской сети магазинов игрушек, официально заявляю — я дебил. Тупая скотина, которая за своим самолюбием ничего не видела. Я ненавидел её, думал, что она пустышка, карьеристка, которая променяла меня на деньги и блеск. А она, оказывается... она всё это время жила и думала, что я её бросил. Или что я её не стоил. Или что она меня не стоила. Я не знаю, что у неё в голове, блядь! Но я даже не попытался узнать! Я просто закрылся и делал вид, что мне всё равно. А она шила жилетки своим котам и боялась высоты! И молчала! Как и я! Оба дебилы! Два дебила, которые разбежались в разные стороны и делали вид, что им нормально! А нам не нормально, блядь! Нам обоим не нормально!

Его голос сорвался на фальцет. Он вцепился в волосы, дёргая их с такой силой, будто хотел вырвать с корнем.

— Я дебил, — повторил он уже тише, почти шёпотом. — Я даже не знал, что у неё коты есть. Почти три года были вместе, а я не знал, что она любит кошек. Потому что я не спрашивал. Или она не говорила. Или мы оба, блядь, играли в молчанку. И вот результат. Она — с Полиной и её интригами, я — тут, на базе, с вами. И оба несчастны. Потому что мы дебилы. Самые настоящие.

— Степаныч, блин, ты чего квасишься? — Стич внезапно оказался рядом, положив руку на плечо Черепа с явным намерением успокоить. — Не надо! Слышишь? Ты не виноват. Она сама свой выбор сделала, сама про него написала. А то, что она сейчас жалеет... это не твоя ноша. Но если ты хочешь ей помочь — давай поможем.

— Да как я ей помогу? — Череп поднял на барабанщика опустошённый взгляд. — Она меня ненавидит. Или думает, что ненавидит. Или уже не знает, что чувствует. Я сам не знаю, что чувствую! Я её люблю, но как к этому подойти? Сказать: «Привет, я понял, что был мудаком, давай начнём сначала?». Это же смешно, блядь. У неё новая жизнь, у меня тоже. У неё папики, которые её только трахают и деньгами заваливают, туры, студия. У меня группа, турне, планы, родители мозги ебут из-за того, что я с ними перестал общаться. Мы уже не те, кто несколько лет назад сидел на кухне и мечтал покорить мир. Мы изменились. Я изменился. А она... она всё ещё шьёт жилетки котам. И боится высоты. И пишет стихи, которые стесняется публиковать. Значит, внутри она осталась прежней. А снаружи... Снаружи мы оба нацепили столько брони, что не видим друг друга.

— А вот это уже не вопрос, — Стич хитро прищурился. — У меня план есть. Для этого нам понадобится одно из фото Полины, а также моё знание известной нам всем волшебной программы. Готов удивляться?

— Всегда готов! — ответил Череп, утерев подступающую слезинку.

Стич открыл рабочий ноутбук. Его пальцы залетали по клавиатуре с непривычной для барабанщика скоростью.

— Щас одна манипуляция... — Стич вошёл на страницу Полины в ВК, одним махом подобрав пароль. Он оказался простым: им была дата рождения Воловской, двадцать третье января две тысячи первого года.

— Знаете, что я сделаю? — хитро улыбнулся барабанщик, скачивая одну из фотографий Полины и открывая её в Photoshop. — Лёгким движением руки Полина Лесная превращается в... угадайте кого?

— В вызывающую особу типа какой-нибудь Джессики Рэббит? — предположил Череп, хотя и понимал абсурдность собственных слов.

— В какую-то страшную херню? — спросил Гром со смехом, в котором слышалось облегчение от того, что можно наконец действовать.

— Почти, парни, — ухмыльнулся Стич. — В эффектную злодейку, которую в два счёта сольют все, кто может это сделать. Подставляем Воловскую на фото, делаем так, чтобы казалось, что Марина обнимается с Полиной на фоне наших афиш, и выставляем это в ВК от её имени. Даже саундпродюсер Миха Авдеев, бойфренд Маринки, будет в шоке. Я это гарантирую! Он ненавидит, когда его имя или репутацию связывают с грязными интригами и копанием в дерьме.

— Зная Миху, как человека, я сразу понимаю, что он заведётся, — заявил Череп, который практически с детства знал Авдеева. — Мишка мой друг с детского сада, крутой чувак, аранжировщик и исполнитель. Он рэперов и рокеров пишет у себя всяких, имеет крутую репутацию. Ему не впервой разгребать дерьмо за своей пассией, но на такую срань он точно не подпишется.

Стич добавил на своё «произведение» надпись «Марина + Полина = Конец «Боли поколений»» и выложил фото на страницу Полины от её имени как отдельный пост. Он сделал его видимым для всех друзей, включая обширные списки контактов обеих девиц.

Спустя несколько минут под постом появился комментарий от Миши Авдеева: «Марина, ты что, совсем офигела? Зачем портить жизнь одной из крутейших групп современности?!».

Череп открыл свой диалог с Авдеевым в ВК и записал ему голосовое сообщение, стараясь говорить спокойно, но твёрдо:

— Короче, Мих, смотри чё. Твоя Маринка такая же манипуляторша, как и Полина. Они обе, как выяснилось, ненавидят меня и за что-то хотят отомстить, а также обосрать нашей группе репутацию. Плюс ещё наши инсайдеры, мощнейшие ребята, слили фотку, где Лесная с Воловской планируют против нашей группы заговор. Это дело нехорошее, и я не мог не донести это до тебя. Короче, что тебе делать с этой информацией, решай сам и действуй по уму. Увидимся.

Авдеев почти сразу ответил Черепу голосовым сообщением, в котором его голос был хриплым от злости:

— Охуеть! Максим, ты прям мой главный информатор! Я не думал, что эти две пизды опустятся до ТАКИХ манипуляций. Я сегодня же аннулирую контракт с Мариной и передам своим агентам, чтобы не подпускали ко мне ни её, ни Лесную. Спасибо, брат. Ты меня от огромной жопы спас. Репутация дороже.

— Ну всё, заебись, — улыбнулся довольный Череп, чувствуя, как груз ответственности спадает с его плеч. — Стич, красавчик! Я знал, что нужно было что-то предпринять!

— Погоди, Макс, — вмешался Гром, внимательно глядя на друга. — А может, не надо Маринку топить? Она же сама хочет выйти из игры. Она написала, что жалеет. Может, ей не наказание нужно, а помощь?

Череп замер. Он посмотрел на экран, где всё ещё светилась переписка, на слова Марины: «Я хочу выйти из этой игры. Пока не поздно».

— Ты прав, — тихо сказал он. — Не надо её топить. Надо её вытаскивать. И на следующем её концерте я ей что-нибудь подарю. Не знаю ещё, что. Может, тот самый сборник стихов Цветаевой, который она хотела, но у неё никогда не было денег его купить в том красивом издании. Она говорила, что обложка там как рассвет. Или пластинку «Кино» от Maschina Records? Она всегда заслушивалась «Группой крови», когда мы были вместе. Я помню, мы сидели на полу в её комнате, и она партию Каспаряна из «Попробуй спеть вместе со мной» повторить пыталась. Чёрт, я до сих пор это помню. Может, это знак?

Он снова взял телефон, открыл диалог с Авдеевым и записал ещё одно сообщение:

— Мих, слушай, забей. Не надо её контракт аннулировать. Она... она не враг. Она просто запуталась. Я сам с ней разберусь. Если ты хочешь, чтобы она вырвалась, дай ей шанс. Пожалуйста.

Повисла тишина. Череп смотрел на экран, затаив дыхание. Через минуту пришёл ответ от Авдеева:

— Ладно, Макс. Ради тебя. Но если она ещё раз... сам знаешь.

— Знаю, — выдохнул Череп. — Спасибо, брат.

Он быстро спрятал телефон Полины, и ребята сели на диван с невинными лицами, погрузившись в обсуждение обзора Люды Плисецкой на их последний альбом. Они специально говорили чуть громче обычного, чтобы заглушить шум воды из душа.

Полина вышла из душа, завёрнутая в полотенце. От её кожи исходил пар, а волосы висели, как у русалки. Она выглядела расслабленной и даже счастливой, не подозревая о буре, которая разыгралась за дверью. На её лице была та же самодовольная полуулыбка.

— С лёгким паром! — наигранно провозгласил Леонид, заметив Лесную.

— Спасибо, Леонид Сергеевич! — ответила Полина с улыбкой, которая тут же стала натянутой, когда она почувствовала атмосферу в комнате. Она была всё той же — напряжённой, но теперь в ней витало ещё и чувство скрытого торжества. — Вы что, о чём-то интересном разговариваете?

— Так, ерунда, — отмахнулся Гром, стараясь не погружать Лесную в детали, — не переживай, просто немного разогреваемся перед репетицией. Обсуждаем обзор Люды Плисецкой.

Анька, всё ещё возящаяся с карандашом и фломастерами, наблюдала за Полиной с подозрением, которое уже не скрывала. Она продолжала поглядывать на девушку, не скрывая своего раздражения. Гром заметил это и подошёл к своей подруге, нежно глядя ей в глаза.

— Ань, не переживай. Всё нормально, — сказал он, обняв её за плечи. В его голосе теперь была твёрдая, спокойная сила. — Мы разберёмся.

Взгляд Полины переместился к Грому, который обнимал Аньку. Её улыбка поблекла, и она отвела взгляд, чувствуя, что что-то упустила, что баланс сил изменился, но не понимая, как именно. В воздухе висела странная тишина, которую не могли заполнить даже разговоры об обзоре.

— Вы мой телефон не видели? — спросила креативщица, подходя к своей одежде. Её голос прозвучал чуть выше обычного.

— Нет, — пожал плечами Череп с идеальной миной невинности. — Наверно, ты его положила куда-то.

Полина подошла к своим шортам и порылась в карманах. Телефон был на своём законном месте. Она вздохнула с облегчением, но это облегчение длилось недолго. На нём отразились уведомления: десятки лайков, репостов и комментариев под новым постом. Её пальцы затряслись.

Она наспех оделась в топик и шорты, вытерла волосы и села на пуф, пытаясь восстановить свой образ милой и заинтересованной участницы процесса, но её глаза лихорадочно бегали по экрану. Она видела комментарий Авдеева. Видела реакцию друзей. Её мир рушился в реальном времени.

Загудела вибрация, и раздался звук звонка в ВК. Звонил Полине Миша Авдеев. Вызов горел на экране, как сигнал тревоги. Она замерла, глядя на имя, как кролик на удава. Потом дрожащей рукой поднесла телефон к уху.

— Что ж ты, блядь, зараза такая, себе позволяешь? — жёстко, без предисловий начал разговор Миша. Его голос был низким и опасным, как рокот приближающейся грозы. — Мне уже всё известно о твоих манипуляциях.

— Каких манипуляциях? — не поняла Лесная, но её голос дрогнул. Она инстинктивно поняла, что игра раскрыта, но ещё пыталась играть роль.

— Не прикидывайся, мразь! Мы всё знаем! — прикрикнула на манипуляторшу Анька, не выдержав. Она встала, и её обычно лёгкая и подвижная фигура сейчас казалась монолитом. — Так что отвечай за базар честно и не пизди. Вскрылось всё. Абсолютно, на хер, всё. Твоя переписка с Воловской. Все твои милые планы.

— Привет, Миша, — влез Леонид и махнул Авдееву рукой, переводя разговор в другое русло. Он включил громкую связь на телефоне, чтобы все слышали. — Как сам? Как сала килограмм?

— Привет, Лёнь, — ответил Авдеев, слегка сбавив тон, но гнев в его голосе не утихал. — Да нормально, писал сегодня с Гудком новый трек. У него такой там вокал мощный, я те отвечаю, поплывёшь! Обязательно послушай, как выйдет. Называется «Ни секунды сомнений».

— Хорошее название, Миш, заценю, как выйдет, — кивнул Провалов, удерживая разговор на уровне. — Но что ты хотел сказать Полине?

Авдеев помедлил, будто взвешивая слова, затем с нажимом продолжил, как будто стуча молотком по гвоздю:

— Полина, тебя турнули из «Ночных медведей» не потому, что тебя не понимали. Это было из-за твоих интриг и постоянных попыток манипулировать всеми вокруг. И как я понял, ты решила провернуть тот же трюк с «Болью поколений»? С Громом и Анькой? И ещё со мной через Маринку?

— Миша, это недоразумение… — начала оправдываться Полина. Её лицо побледнело, а на лбу выступили капельки пота, но не от душа. Она чувствовала, как напряжение в комнате нарастает, как стены теперь смыкаются вокруг неё. — Это фото… это подстава…

— Недоразумение? Ты, значит, подружилась с Воловской, чтобы разрушить группу изнутри, и это недоразумение? — голос Авдеева был полон такого ледяного презрения, что, казалось, температура в комнате упала. — Я не знаю, что у тебя в голове, но это последнее, что тебе стоило бы сделать. Ты думала, никто не заметит? Думала, что легко сможешь переиграть всех? Ты ошиблась, сука. Игра, блядь, окончена, на хуй.

Полина замерла, понимая, что её планы рухнули с оглушительным треском. Её уверенность, как глянцевый панцирь, испарилась, когда она увидела, как Череп и Анька сжали кулаки, готовые защитить свою группу, как Гром стоял рядом не как растерянный парень, а как защитник, и как Стич с Пузырём смотрели на неё с холодным осуждением. Она была одна против пятерых, и её оружие, которым были ложь и манипуляции, было отобрано и обращено против неё. Её актёрская игра закончилась, и теперь на сцене стояла просто жалкая, напуганная девушка, пойманная на горячем.

— Полина, — голос Черепа прозвучал глухо, но твёрдо, — у тебя есть ровно пять минут, чтобы собрать свои вещи и уйти отсюда. Навсегда. И если я хоть раз услышу твоё имя в каком-либо контексте, связанном с нами или с кем-либо из нашего круга, то ты очень пожалеешь. У меня, в отличие от тебя, шлюха, связи не виртуальные. Я знаю, где ты живёшь. И знаю людей, которые с удовольствием напомнят тебе о границах.

— Что?! — попыталась возразить Полина, но её голос сорвался на визгливую ноту. — Вы не можете… Я же хотела помочь!

Гром, до этого молчавший, сделал шаг вперёд. Его лицо было суровым, как гранит.

— На перроне конь в пальто! Ты думала, мы просто будем терпеть твоё поведение? Думала, что твои интриги пройдут незамеченными? — голос басиста был ледяным и резал, как стекло. — Мы семья, а ты попыталась разрушить её. За это прощения нет. Ведь, как говорил Доминик Торетто, семья — это самое главное. А посягательство на семью… карается. Убирайся. Пока цела.

Стич закрыл ноутбук и поднялся с дивана, посмотрев на Полину с таким презрением, что та невольно съёжилась:

— Ты переоценила свои силы, Лесная. Игра закончена. Причём не в твою сучью пользу. И знаешь, что самое смешное? Ты даже на барабанах играть нормально не научилась. Всё у тебя поверхностно. И игра, и жизнь.

Полина замерла, осознавая, что всё пошло не так, как она планировала. Её лицо выражало растерянность и страх. Она поняла, что все пути назад отрезаны, и ей остаётся только одно — уйти, пока не стало хуже. Унижение жгло её изнутри сильнее любого табаско. Она чувствовала, как горит лицо от стыда и ярости.

— Но... я же... — пролепетала она, бессильно опуская руки.

— Заткни ебало, манипуляторша! — осадил Лесную Череп, сделав шаг вперёд. — Уёбывай на хуй отсюда и больше никогда не появляйся ни в музыкальной индустрии, ни в нашей жизни. Поняла, сука?! Никогда! И передай своей подружке Маринке, что её карьере на моих глазах пришёл пиздец. Я везде успею, как ёбаный Фигаро в той опере. Её уже слил Авдеев, а я добью. У меня в кармане парочка её «творческих» секретов, которые она так любит скрывать. Пусть готовится.

— Но... но... — Полина бессмысленно повторяла это слово, чувствуя, что её ум, привыкший к хитрым схемам, отказывался работать в ситуации прямого и грубого силового воздействия. Она была как компьютер, у которого выдернули шнур из розетки.

— Говно! — снова осадил Полину Череп, в глазах которого вспыхнули те самые огоньки, которые видели только близкие друзья в моменты его самого дикого гнева. — Лёнь, прошу тебя покорнейше, выставь эту грязную интриганку на хер отсюда, а то я ей ебало расквашу. Руки чешутся шо пиздец.

— Полина, ты знаешь, наверное, что я бывший моряк, — начал читать нотации несчастной манипуляторше Провалов, вставая и принимая вид сурового капитана, выносящего приговор провинившемуся матросу. — У нас в радиотехнической части и в целом на флоте не любили обманщиков и манипуляторов. За такое на рею отправляют обычно. Я бы подвесил тебя на мачте, но у нас тут нет мачт. Поэтому лучше уйди. Совсем уйди. Не мозоль глаза и не порти нервы. Тебе не место ни в нашей группе, ни в музыке в целом. Ищи себе другую песочницу, крыса. Ты хуже мошенников из «Газпром Инвест» и прочих.

Полина, побледнев и задрожав, осознавала, что её манипуляции полностью раскрыты, и теперь нет никакого пути к исправлению ситуации. В её глазах засверкали слёзы, но её гордость не позволила им пролиться. Она лишь судорожно сглотнула.

— Я… я не знаю, что теперь делать, — всхлипнула она, и в этом всхлипе было больше театральности, чем искреннего раскаяния. Она всё ещё пыталась сыграть на жалость.

— Съебаться отсюда, вот что делать! — выдавил из себя Гром, глядя Лесной в глаза и не отводя взгляда. Впервые за всю неделю он смотрел на неё без тени смущения или неловкости. Только с холодным, чистым отвращением. — И побыстрее. Пока мы не передумали быть вежливыми.

Полина стала дрожащими руками собирать вещи, запихивая их в свою стильную сумку без всякого порядка. Внутреннее разочарование и страх переполняли её, но она старалась не показать этого, держа голову высоко, хотя её подбородок предательски дёргался. Пытаясь сохранить остатки достоинства, она с трудом выдерживала взгляды членов группы, которые выражали недовольство и неприязнь, смешанные с брезгливым любопытством, как смотрят на выползшую из-под плинтуса многоножку.

Взвалив на плечо сумочку, разоблачённая манипуляторша, не сказав больше ни слова, в слезах выбежала на улицу, громко хлопнув дверью. Звук этого хлопка прозвучал как выстрел, завершающий нелепый и грязный спектакль.

В комнате воцарилась тишина, тяжёлая и звонкая одновременно. Её нарушил Провалов, глубоко вздохнув и вытирая ладонью лицо.

— Ура, получается? — с усталой, но искренней улыбкой задал риторический вопрос Леонид.

— Получается, так, — кивнул Череп, разжимая кулаки и чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя пустоту и горечь. — Но горечь, дорогие мои, всё равно осталась. Пытается разрушить то, что мы создавали. Из зависти? Из скуки? Хрен её знает. Противно, блин. Просто противно, что такие люди существуют.

— Какого хера вообще? — вздохнул Гром, опускаясь рядом с Анькой за столик и проводя рукой по волосам. — Как люди вообще могут быть такими подлыми? Сначала Воловская, теперь эта Полина. Хотя вот Воловскую исправить шансы ещё есть. Ань, спасибо, что держишься. Ой, я манал этот мир… Иногда кажется, что музыка — это единственное, что в нём ещё не испорчено. И то, если её не трогают вот такие...

Он не нашёл слова, только махнул рукой в сторону двери.

Анька только усмехнулась, снова взявшись за рисование, но теперь её движения были спокойными, а лицо — умиротворённым.

— Всё нормально, Илюш. Мы справимся. Самое главное — что теперь мы знаем, что и кто нам не нужен. А ты постарайся не переживать из-за этой ерунды. Она того не стоила. Ни капли. Просто мусор, который мы вынесли за дверь.

— Верно, — согласился Стич, возвращаясь к своей установке и легко постукивая палочками по ободу малого барабана, как джазмен. — Мы должны сосредоточиться на нашей музыке, а не на этих гадостях. Шум ушёл. Теперь снова можно слышать ноты. Давайте сыграем что-нибудь простое. Чтобы очистить воздух.

— А я-то знаете как взвинчен? — встрял Пузырь, похлопывая Стича по спине. Глаза Егора блестели от возбуждения. — Я после этого всего, после нашей последней песни, после этого пиздеца чувствую прилив, блин! Нам предстоит много работы. Неважно, кто встанет у нас на пути, Полина там, Хуина, вообще поебать, надо двигаться и держаться. И играть. Играть так, чтобы стены дрожали. У меня уже новый синтезаторный пассаж родился, прямо сейчас наиграю!

В комнате вновь воцарилось спокойствие, хотя атмосфера оставалась напряжённой, как после грозы, когда воздух чист, но пахнет озоном и ожиданием. Было ощущение, что они прошли через испытание и стали сильнее.

— Чёрт возьми, — произнёс Череп, обмениваясь взглядами с остальными участниками, — если нам, сука, нах, вдруг придётся решать ещё какие-то подобные проблемы, я сразу говорю: хватит тратить время на этих интриганов. Мы сами создадим своё будущее, а не будем позволять другим управлять нашими судьбами. С сегодняшнего дня, дорогие мои, единственное ограничение в нашем хлеву — политика жёсткого карантина. Чужих не пускаем. Только коллег, блогеров и журналистов. Последних при условии, что они не будут навязываться с лишними вопросами, задевающими самые личные струны.

— Согласен, — кивнул Гром, кидая последний взгляд на дверь, за которой исчезла Полина. — Всё, что нам нужно — это работать над нашей музыкой и концентрироваться на том, что действительно важно. Не стоит тратить время на тех, кто не ценит нас и пытается разрушить всё, что мы создаём. Мы — пятеро, с нами Миша, Люда Плисецкая, Алина Садовская и Лёня. Этого достаточно.

Басист наклонился к Аньке, которая дорисовывала последние детали на своём рисунке, и шепнул ей так, чтобы слышала только она:

— Ань, не забывай. Я тебя люблю и готов защищать. А ещё я бы хотел, чтобы ты была моей девушкой. Официально. Не просто «мы вместе», а чтобы все знали. Если, конечно, ты хочешь.

Анька обернулась к Грому. Её глаза засверкали от неожиданности и счастья. Её лицо озарилось теплотой и нежностью. Вся горечь, весь страх ушли, растворились в этом взгляде.

— Илья, — произнесла она, откладывая фломастер и поворачиваясь к басисту всем телом, — ты знаешь, что я тебя тоже люблю. Ты знаешь, как мне важно, чтобы всё было честно и правильно. Если ты готов защищать меня, то я готова быть рядом с тобой. И не только рядом, а именно с тобой. Я согласна быть твоей девушкой. Официально. Пусть весь мир знает, если ему так интересно. А мне похуй на весь мир, если ты рядом.

Гром обнял Аньку, и их губы встретились в долгом, нежном поцелуе, который выражал всю ту любовь и поддержку, которую они испытывали друг к другу. Они были едины в своей решимости и понимании, что вместе смогут справиться с любыми трудностями. За их спинами Череп, Пузырь и Стич переглянулись и ухмыльнулись, но не стали комментировать, лишь тихо похлопали в ладоши. Провалов усмехнулся в усы.

— Теперь мы должны сосредоточиться на нашей музыке и продолжать работать, — сказал Гром, отстраняясь от поцелуя. — Аня, ты со мной, и это главное. Всё остальное — это просто мелочи, которые мы преодолеем.

— Согласна, — ответила Анька, сжимая руку басиста. — Давайте покажем, на что мы способны. Не манипуляторам от индустрии, а себе. И нашим слушателям, на хрен!

Группа снова собралась, настроившись на работу. Их общая цель была ясна — музыка и единство. Они знали, что впереди будут ещё испытания, но они были готовы встретить их вместе, как команда, как семья.

Стич отсчитал ритм, и база наполнилась звуками новой, чистой, своей музыки — музыки, которая была сильнее любой лжи. Воздух постепенно очистился от запаха чужих духов, и снова запахло пылью, деревом и их собственным, родным потом — запахом творчества и дома.

После того, как манипуляции Полины Лесной оказались разоблачены, а её «кукловодческие» амбиции разбились о гранит единства «Боли поколений», молодой перспективный саундпродюсер Миша Авдеев перешёл в режим тотальной зачистки. Контракт с Лесной был аннулирован Авдеевым в тот же вечер. Это было не просто деловое решение, а акт морального очищения.

Миша, выросший на принципах дворовой солидарности и честной игры, терпеть не мог подлых интриг в мире, который для него был священным — мире музыки. Его студия, заваленная пультами, синтезаторами и гитарами, в тот вечер напоминала штаб перед генеральным сражением.

В своей студии Миша, нервно вращаясь в кожаном кресле, отдал последние инструкции своему ассистенту Паше Славину:

— Паш, зафиксируй: ни в коем случае не передавай мне никаких просьб, заявок, хуявок и прочего скулежа от Лесной. Полина изрядно обосралась, и теперь это знает весь Интернет. Я не работаю с людьми, которые вместо музыки занимаются подсиранием коллегам. Пускай катится к чертям. И передай всем нашим контактам — кто будет иметь с ней дело после сегодняшнего, автоматически становится моим врагом. Репутация — это всё. А она свою обосрала вдребезги.

— Понял, Мишань, — кивнул Паша, быстро записывая в планшет. — Я даже автоответ на почту настрою: «Если вы Лесная или её приближённые — идите на хуй!». А в Telegram статус поменяю: «В отпуске. От змеи — отбой».

Завершив сведение сложнейшего трека, который они записывали с Сергеем Гудковым, известным как Гудок, Миша надел свою фирменную кепку с надписью «MISHANYA SOUND» и направился на базу «Боли поколений». Он ещё не знал, что ребята сделали с Лесной, и ему не терпелось узнать об этом из первых уст. Он также предвкушал, что они вместе с ребятами смогут что-то продуктивное и интересное сделать вместе. По дороге он вспоминал, как лет десять назад они с Максом гоняли мяч во дворе и мечтали о большой сцене. Теперь они были по разные стороны консоли, но их связывало нечто большее, чем детство — общее понимание, что музыка должна быть честной.

Когда Миша зашёл в помещение базы, где пахло кофе, пылью и сладковатым запахом недавней победы, ребята оторвались от своих дел. Атмосфера была уже другой — более лёгкой, освобождённой от тягостного присутствия.

— О, Саныч! — радостно пожал Мише руку Гром. — Здорово, дружище. С чем пожаловал?

— Да хочу узнать из первых уст, что вы решили по Лесной, — ответил саундпродюсер, оглядывая знакомые стены с новым интересом. — Страсть как интересно, что вы с этой рыжей сукой сделали. Изгнали с треском?

— Да турнули мы эту манипуляторшу отсюда с треском, Миш, — гордо вышел к товарищу Провалов, потирая руки, будто только что завершил сложную операцию. — Она пыталась оправдываться, но Череп на неё жёстко надавил. Так мощно припечатал, что она едва свои вещи не забыла. Собрала своё глянцевое барахло и выпорхнула, как ощипанная ворона. Больше мы её не увидим.

— Ну да, я слышал часть вашего разговора до того, как Полина сбросила видеозвонок, — кивнул Авдеев, с удовлетворением отмечая твёрдые лица ребят. — Я уж думал, чуда не произойдёт. Что вы будете терпеть эту стерву из вежливости.

— А вот взяло и произошло! — улыбнулась во все тридцать два Анька, и в её улыбке наконец-то не было той затаённой тревоги, которая грызла её всю прошлую неделю. Она сидела на диване, прижавшись к Грому, и её поза говорила о расслаблении и покое.

Миша снял кепку, провёл рукой по волосам и сел на свободный стул.

— Я по своим связям пробил Воловскую, — продолжил развивать тему Миша, понизив голос, будто сообщая стратегическую информацию, — и выяснил, что она теперь пытается раскрутить на какие-то грязные игры моего знакомого, Володю Ручкина, притереться к нему. Вы его знаете, это такой универсал в плане музыки: он и менеджер, и звукарь, и продюсер, и хер на палочке... В общем, такие же функции, какие у вас Лёня выполняет. Но Володя — мужик с принципами. Ему позвонил, всё объяснил. Он теперь её на пушечный выстрел не подпустит.

— Вот про хер на палочке было действительно смешно! — покатилась со смеху Анька, и её смех, чистый и звонкий, заполнил комнату, смывая последние следы напряжения. Даже суровый Стич позволил себе улыбнуться.

Миша встал, подошёл к запылённой маркерной доске, висевшей на стене рядом с гирляндой из сломанных медиаторов, и снял с неё старый, закапанный чаем листок.

— Так, народ. А теперь давайте подумаем стратегически, — сказал он, взяв маркер. — Как вообще у нас можно расхайпить какую-то ситуацию и превратить её в инфоповод? Мы просто берём факты, запускаем на их основе сплетню или слух, и вот этот снежный ком обрастает такой бородой, что либо идёт в местные СМИ, либо опять же в СМИ, но уже глобальные, и мелькает во всех каналах связи и массовой информации. Исходя из этой схемы, мы можем создать для Полинки с Маринкой этакий антихайп и, скажу открыто, насрать им в репутацию с горкой. Уже представляю, как Воловскую прожаривает какой-нибудь блогер типа Люды Плисецкой или журналист... Но это пассивно. Мы можем действовать активнее.

Он нарисовал на доске две схематические рожицы с коронами и перечеркнул их.

— Так... — задумался Провалов, почесав затылок. — У меня вот была информация, что Воловская после разрыва отношений с Максом стала намеренно гадить ребятам, устраивать срывы концертов с какими-то своими подружками. Вспомнить только Красногорск не столь давно, пару лет назад, кажется. Там три девчонки в футболках с какой-то символикой начали орать матом, посылать ребят на три буквы и показывать средние пальцы. Одной из них была Воловская. Мы тогда думали, просто пьяные фанатки. А это она, оказывается, подлый диверсант.

— Лёнь, у меня было одно видео с Воловской, которая по пьяни оконфузилась в «Китайском лётчике Джао Да», — вспомнил со смехом Череп, и в его глазах вспыхнули озорные огоньки. — Лида Гусева, наша общая подруга, мне как-то скидывала. Там пиздец был полный. Маринка взялась, короче, со сцены орать про нас, когда спела какую-то свою поеботину. Её, конечно, пытались заглушить. Весь зал свистел, как стая сусликов! Я это видео берёг как зеницу ока. Думал, когда-нибудь пригодится. Похоже, этот час настал.

Череп достал телефон, покопался в архивах и вывел видео на экран ноутбука. Все столпились вокруг. На экране Марина Воловская, явно навеселе, на небольшой сцене пыталась петь лирическую балладу, но постоянно сбивалась, хихикала и в перерывах между куплетами выкрикивала:

— А Череповский тут был? Нет? Ну и хрен с ним! Его группа — отстой!

Зал реагировал неодобрительным гулом. Качество видео было средним, но голос и лицо узнавались отчётливо.

— Кстати, у неё сегодня концерт, — вспомнил Гром, глядя на афишу в телефоне. — В «Смене». Я готов что угодно, даже свой древний Юнивокс, поставить на то, что она и там будет против нас агитировать и лить на нас дерьмо. Особенно после того, как мы её подружку выставили. Короче, есть идея. Мы найдём ребят, максимально похожих на нас, и пусть они ворвутся в клуб, где эта мымра белобрысая будет концерт давать, и вклинятся со своей игрой. Вот тогда пожалеет Воловская, что связалась со столь крутой группой. «Вот тогда ты пожалеешь, Кулакова», называется!

— И пускай ребята просто обосрут Воловскую с ног до головы в конце выступления! — со смехом подхватил идею Череп, и его лицо озарилось азартом настоящего стратега. — Получится этакий стендап! Только музыкальный. Мы им сценарий напишем, они отыграют. А потом, в кульминации, появляемся мы — настоящие. Двойной удар!

— Да вы, парни, настоящие разбойники! — засмеялся Леонид, но в его смехе слышалось одобрение. Он устал от подлых ударов в спину, и идея ответного, яркого и дерзкого удара пришлась ему по душе.

— «Мы рраз-бо-бо-бо-бойники! Разбойники, разбойники! Пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники!» — насмешливо пропел Череп строчку песни из любимого советского мультфильма, притопывая в такт.

Идея витала в воздухе, обрастая деталями. Атмосфера на базе накалялась, но теперь это был азартный, творческий жар, а не гнетущее напряжение.

— Мы их просто размотаем! — улыбнулась Анька с блестящими глазами. — Моя одногруппница, Алёна Шевцова, шарит в стиле наших сценических костюмов, поэтому костюмы для наших типа двойников она добудет в два счёта. Парики там, всю херню. Она на театральном учится, у неё целый склад реквизита дома.

— А максимально похожи на нас... — Стич начал перечислять, отбивая ритм пальцами по столу: — Серёга Савченко, Рая Торопыгина, Дима Власов, Вовка Кнопкин и Ванёк Тарасов. Это ребята из группы «Дыхание нового дня». Они на днях отбарабанили последний концерт и пока залегли, официально не выступают. Типа, перерыв взяли. Но они наши, с подворотни. Играют похоже, манеру нашу ловить умеют. Я позвонил, они уже в курсе истории и рвутся в бой. Говорят, за Воловскую им тоже давно хочется взяться — она как-то их на разогреве кинула.

— Вот это огонь! — ухмыльнулся Авдеев. — Щас я побырику всем напишу. Пока они своё дело делать будут, мы будем наготове. Когда Маринку обосрут, вы ворвётесь, и мероприятие кончится концертом ДВУХ «Болей поколений». Это будет эпично! Представьте себе: зал в шоке, потом шквал аплодисментов!

— Ибо два лучше, чем один! — сказал Провалов, явно одобряющий задумку товарища. — Но действовать надо чётко, как швейцарские часы. Один прокол — и мы сами будем выглядеть клоунами.

Спустя несколько минут, после серии звонков и быстрых сообщений, ребята из «Дыхания нового дня» уже были на базе. Их появление было шумным и весёлым. Серёга Савченко, высокий и худой, с такой же, как у Черепа, хищной улыбкой, сразу обнял Макса.

— Ну чё, бойцы, на хрен, готовы к выполнению своей великой миссии? — обратился к ребятам Череп в тональности сержанта Хартмана из «Цельнометаллической оболочки», выпрямившись и сделав серьёзное лицо.

— Сэр, да, сэр! — насмешливо сказала Рая, поправляя свои красивые рыжие волосы. Она была миниатюрной, но в её энергии чувствовалась та же сила, что у Аньки.

— Внедрение будет происходить через служебное помещение. Есть там такая дверца специальная прямо напротив входа в зал-аналог, — пояснил Череп, вспоминая план клуба. — Если там ссыкьюрити спросят, кого, чего, куда, ответьте, что, мол, разогрев или группа поддержки, ебать. Серёга, помнишь моё фирменное концертное приветствие?

— Жару дадим мы на этой сцене, ибо мы группа «Боль поколений»! — сходу, отрепетированно, с идеальной имитацией хрипловатой интонации Черепа, сказал Серёга.

— Огонь! — улыбнулся Череп. — Врыв посреди песни про бывших, которую Воловская будет петь с Лесной, осуществляем. Где-нибудь перед вторым припевом Серёга врывается на сцену «с ноги» и что-то эффектное говорит перед отрепетированным уже приветствием, и зажигаем. Можно сказать что-то типа «Ну чё, обсосы, не ждали?!» или «Э, мля, попсари! Хотите развлечься?», вот будет весело! Только не переиграйте. Вы — мы, только чуть более карикатурные. Публика должна сначала опешить, а потом схавать.

— Да ты, Максон, настоящий диверсант! — захохотал Вова Кнопкин, низенький паренёк с умными глазами за очками, уже адаптируясь к синтезатору Пузыря. — Целая спецоперация получается!

— С хрена ли загуляли? — тоже засмеялся Череп. — Я не говорил, что это будет диверсия. Это социальный эксперимент. Ладно, забили. План у нас есть, я всё, что нужно было, объяснил. Остальное — на вашей импровизации и чувстве момента.

— Наша цель — клуб «Смена», — уточнила Анька, раздавая всем распечатанные карты-схемы, которые она набросала от руки. — Именно там у белобрысой мрази концерт, на который придёт её рыжая подсоска. Начало в восемь. Мы с Мишей и Лёней будем в зале, в глубине. Как только начнётся наш «дебют», мы пробираемся поближе.

— Так... «Смена», где-нибудь около восьми... — стал прикидывать Серёга Савченко, сверяясь с часами. — Где-то так все мероприятия там начинаются. Мы подъедем в семь тридцать, зайдём как техника, если что.

— Ага, всё правильно, — кивнул Череп. — Облачайтесь, и посмотрим, насколько вы похожи на нас в этом шмотье.

Когда Анька помогла ребятам из «Дыхания нового дня» одеться и принять образы, созданные для них по образу и подобию «Боли поколений» Алёной Шевцовой, остальные оценивающе посмотрели на них. Эффект был поразительным. Серёга в косухе Черепа, с начёсом и накладными баками, Рая в такой же, как у Аньки, растянутой чёрной футболке с принтом несуществующей группы, остальные — в узнаваемых штанах, ботинках, с похожими гитарами.

— Еба... — довольно показал большой палец Пузырь. — Весьма убедительно. Со стороны не отличить.

— По пьяни не отличить! — засмеялся Провалов. — Прикинь, нажрёшься на каком-нибудь корпоративе, не поймёшь, где реальный Макс, а где двойник. Только не пойте слишком хорошо, а то нас потом за самозванцев примут!

— Ну всё, я думаю, вы готовы, — сказал Череп «двойникам», обходя их строем. — Главное — драйв, наглость и уверенность. Вы не двойники, вы — наше альтер-эго на сегодня. Наше тёмное, ещё более наглое, «я».

— Естественно! — усмехнулась Рая, проверяя строй гитары. — Давненько не было веселья. Отомстим за всех, кого эта фальшивка кидала.

— Воловская и Лесная даже не представляют, как они влетели... — потёр руки Миша, и в его глазах зажглись весёлые огоньки. — Ребят, давайте я вас подвезу. Места в моей машине до фига, на всех десятерых и нас с Лёней хватит. Поехали творить историю.

Машина Миши, вместительный минивэн, забитый людьми и инструментами, покатила по вечерней Москве. В салоне царило возбуждённое, предпраздничное настроение. Обсуждали последние детали, делились воспоминаниями о прошлых проделках. Анька сидела рядом с Громом, и он держал её руку в своей. Он смотрел в окно на мелькающие огни и чувствовал прилив сил. Это был не акт мести, а восстановление справедливости. Защита своего мира.

Когда они доехали до клуба «Смена», их у входа служебного входа уже ждала миловидная администраторша Лена, с которой Провалов договорился по старой дружбе. Она, не любившая заносчивую Воловскую, с хитрой улыбкой провела группу внутрь.

— Она уже тут, королева, — шепнула Лена. — Греется в гримёрке. Полина с ней. Нервы, кажется, не в порядке.

У служебного помещения с ребятами пересёкся коренастый охранник.

— Разогрев? — спросил он, оценивающе глядя на странноватую компанию.

— Так точно, — ответил Серёга с интонацией настоящего рокера, небрежно кивнув. — Мы группа «Боль поколений», так называемые «отцы» молодёжного рока. Наследники, так сказать, поддержка.

Охранник, мельком взглянув на список в планшете, куда Лена уже внесла нужную запись, пожал плечами.

— Прошу вас, — улыбнулся он и пропустил ребят. Все десятеро прошли в служебное помещение — тесную комнатушку с голыми стенами, пахнущую краской и старыми проводами.

— Так, выход на сцену тут, — показал Серёга. — Вот отсюда будем смотреть, как это происходит. Ждём своего часа.

В зале тем временем собиралась публика — типичная для поп-концерта Воловской: гламурные девушки, подкачанные парни, несколько явных фанатов. Миша, Провалов, Гром, Анька, Череп, Пузырь и Стич растворились в толпе у дальней стены, надев кепки и капюшоны.

На сцене погасили свет, включился резкий верхний фонарь, и показалась Воловская в крайне нетипичном для себя наряде — якобы «бунтарском». Она была в красном топике и рваных джинсах, но всё равно выглядела как переодетая принцесса из бутика.

— Привет, друзья! — провозгласила Марина в микрофон. Её голос с сильной реверберацией разлетелся по залу, пытаясь создать атмосферу. — Блядь, Данила, можно ревер убрать? Я себя не слышу!

Звукорежиссёр Данила Острозубов, парень с усталым лицом, убрал ревер поворотом одной ручки на пульте.

— Спасибо. Зажжём! — объявила Марина, и зазвучал заводной, безликий танцевальный бит.

Марина исполнила несколько песен, между которыми рассказывала разные истории о подругах, о себе и о своём музыкальном пути. Подошёл черёд песни про бывших, написанной, как всем стало ясно, под впечатлением от истории с Черепом.

— Песню «Уже не нынешние» я спою не одна, — с пафосной дрожью в голосе объявила Марина, — а вместе с моей принцессой, самой лучшей девочкой на свете, которую я очень люблю, Полиной Лесной. Она здесь, в этом зале, — Воловская театрально указала куда-то в зал. — Полиночка, дорогая, иди сюда! Раздели со мной эту сцену!

Полина, облачённая в чёрное кружевное платье, которое явно не шло ей по стилю и выдавало попытку казаться роковой дивой, вышла на сцену под оглушительные, но несколько удивлённые аплодисменты и свист публики. Она улыбалась, но улыбка была натянутой, а её глаза бегали по залу. Воловская обняла её с преувеличенной нежностью и вручила ей микрофон. х объятие затянулось на секунду дольше необходимого.

Марина притянула Полину так близко, что их щёки почти соприкоснулись, и шепнула ей на ухо что-то, от чего Полина нервно улыбнулась и кивнула. Это был не дружеский жест, а демонстрация интимной связи, выставленной напоказ, попытка создать образ неразлучных подруг-союзниц, скреплённых не только общим делом, но и чем-то большим, личным.

Их взгляды встретились, и в них на миг промелькнула та самая слащавая, демонстративная нежность, которую Анька видела в их переписке. Полина положила руку Марине на талию, а та обвила её за шею, касаясь пальцами её рыжих волос с чёрными кончиками. Для непосвящённых это могло смотреться как милая дружба, но для тех, кто знал подоплёку, это было отвратительным спектаклем.

— Ставлю на то, что эта песня станет нашим хитом! — воскликнула Воловская, прижимаясь щекой к щеке Полины, и её губы почти коснулись уха подруги в явно неслучайном жесте. — Готовьтесь к взрыву эмоций! Только с тобой, моя хорошая, я чувствую себя по-настоящему живой на сцене, — добавила она уже тише, в микрофон, но так, чтобы услышали первые ряды.

Песню, в которой Воловская пообещала развернуть своё шоу, Полина знала наизусть. Две девушки запели про бурные и неудачные отношения под аккомпанемент драйвовых, но шаблонных гитар и электронных битов. Полина, несмотря на тревожное напряжение, старалась выглядеть естественно и уверенно, но её голос иногда срывался.

Во время исполнения они постоянно переглядывались, касались друг друга — то плечом к плечу во время мощного припева, то пальцами, сплетающимися на мгновение у ручки микрофона. Каждый такой жест был рассчитанным, отрепетированным, призванным показать их «особую связь» и единый фронт. Это зрелище вызывало у Аньки, наблюдавшей из-за кулис, чувство глубокого омерзения. Это была не музыка, а дешёвое шоу, где настоящие чувства подменялись показной лаской, а творчество — местью.

Тем временем за кулисами стояли ребята из «Боли поколений» и их «двойники». Серёга, который должен был ворваться на сцену, нервно потирал руки. Его взгляд часто перемещался между щелью в кулисе, через которую была видна сцена, и таймером на телефоне. Остальные «двойники» перешёптывались, настраивая инструменты на минимальной громкости.

— Поехали с орехами! — шёпотом проговорил Гром, стоявший рядом с Мишей в толпе. Он сжал руку Аньки.

«Двойники» из «Дыхания нового дня» отсчитали несколько секунд. Песня Воловской и Лесной набирала обороты, приближаясь ко второму припеву. И в тот момент, когда Марина занесла руку для драматичного жеста, а Полина готовилась подхватить бэк-вокал, на сцену ворвалась группа людей.

От столь внезапного врыва Данила инстинктивно дёрнул фейдер мастер-канала на пульте в ноль, и минусовка захлебнулась и умолкла. На сцене воцарилась секундная тишина, нарушаемая только топотом ног и гулом недоумения из зала. Зрители, начавшие было впадать в лёгкий транс от попсы, замерли.

— Ну чё, обсосы, не ждали?! — прокричал Серёга, одетый как Череп, врываясь прямо между ошеломлёнными Воловской и Лесной и выхватывая микрофон из рук Марины. Его движение было таким резким, что он намеренно разъединил их тесное сцепление, буквально вклинившись между ними.

Воловская замерла. Её лицо сначала побелело, потом покраснело от шока и нарастающей ярости. Полина, сбитая с толку внезапным появлением «врагов», стояла с открытым ртом, бессмысленно глядя на Серёгу. Их театральная близость была грубо разрушена, оставив их уязвимыми и разрозненными.

— В... вы? — пролепетала дрожащим голосом Марина, отступая на шаг. — Что это значит?

— Жару дадим мы на этой сцене, ибо мы группа «Боль поколений»! — прокричал сценическое приветствие «Боли поколений» Серёга, и его голос, усиленный мощной сценической аппаратурой, прокатился громовым раскатом по затихшему залу.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. А потом зал взорвался. Кто-то засвистел, кто-то стал восхищённо кричать фразы типа «Ни хера себе!», «Вот это сюрприз!», «Воловская знает, кого на разогрев приглашать!» и «Охуеть!».

— Давай, Череп! — радостно крикнул один из парней в толпе, узнав «Черепа». — Вжарь рок в этой тухлой дыре!

Серёга и Рая заиграли на своих гитарах со встроенным усилением знакомый, грубоватый, но живой рок-н-ролльный рифф, Вовка начал играть на синтезаторе, Ваня на барабанах, а Дима на басу. Они исполнили ряд самых известных песен «Боли поколений»: сначала «Ветер перемен», потом «Наташу», «Серенаду героя», «Темноту» и «Терновый куст». Играли жёстко, грязно, с душой. Зал, сначала ошарашенный, постепенно заводился. Люди начинали кивать головами, подпевать припевам. Это была музыка, которая била в живот, а не щекотала уши.

Воловская и Лесная стояли, прижавшись друг к другу, как два перепуганных пингвина на льдине. Их пытались увести за кулисы охранники клуба, но Серёга жестом остановил их.

— Подождите, — сказал он в микрофон, и музыка смолкла. — Есть что показать почтеннейшей публике.

Он взял за руку остолбеневшую Воловскую и вывел её на середину сцены, под свет софитов. Рая тем временем подвела к микрофону Полину. Они стояли теперь порознь, разделённые, понимая, что их фальшивая близость разорвана.

— Вы же знаете, кто это, да? — спросил Серёга с интонацией Черепа. — Это Марина Воловская, эстрадная певица. А ещё она в край охеревшая сплетница, интриганка, изменщица и... бог ещё, бля, знает, кто! Она не только песни плохие поёт, но и жизни портит.

— А вот эта рыжая бестия — её соучастница в интригах и сплетнях Полина Лесная, — продолжила Рая, подражая язвительности Аньки. — Которая строит из себя офигенного креативщика и ценного человека в музыкальной индустрии, а на деле только и умеет, что подставлять, делать пакости и мутить воду! У нас есть немало компромата на них!

В этот момент из-за кулис вышел Леонид Провалов. Он спокойно подошёл к пульту звукорежиссёра, где сидел ошалевший Данила, и что-то ему сказал. Тот, кивнув, уступил место. Провалов вставил свою флешку в ноутбук, подключённый к проектору. На большом экране, висевшем над сценой, вспыхнуло то самое фотошопное фото, которое Стич выложил от имени Полины: она в обнимку с Воловской на фоне афиш «Боли поколений» и с подписью «Марина + Полина = Конец «Боли поколений»».

По залу пробежал гул. Наступила кромешная тишина, прерываемая лишь приглушённым шёпотом. Глаза публики были прикованы к экрану, а потом к побледневшим, как полотно, лицам Воловской и Лесной.

— Что это значит, Маринка? — раздался громкий, злой женский голос из зала. Это была Юля Глуховская, бывшая участница бэнда Марины «Неугасимые», которая в своё время с ней с треском поссорилась на почве того, что они не поделили парня. — Ты правда повелась на игры этой суки и стала мразью, как она?! Ты нам тут про дружбу и поддержку пела, а сама по базам, по барам и клубам против людей пакости строишь?

Острый и неудобный вопрос повис в воздухе.

На сцене наступила кромешная тишина, прерываемая лишь приглушённым шёпотом в зале. Глаза публики были прикованы к Воловской и Лесной, которые в ужасе смотрели на экран, где мелькали компрометирующие фотографии.

— Ну, что, Марина, Полина, — продолжал Серёга, — будем считать, что ваши «грязные игры» подошли к финалу. А теперь, когда все узнали о ваших подлянках, придётся вам все грехи замаливать публично. Как вам это нравится?

Воловская и Лесная стояли и моргали, не зная, что делать. Воловская пыталась сгладить ситуацию, но её голос был тихим и трясущимся.

— Ребята, поймите, — начала она, обращаясь больше к залу, чем к «двойникам», — это... это недоразумение. Мы могли бы всё объяснить. Всё не так, как кажется! Это провокация!

Но её слова утонули в громких возгласах и свисте публики. Видимо, публика уже приняла сторону «Боли поколений», и волнение вылилось в бурю аплодисментов и криков: «Позор!», «Вон!».

Провалов не останавливался. Он запустил на проекторе видео — то самое, с позором Воловской в «Китайском лётчике». На экране пьяная Марина орала про Черепа и его группу. Зал смотрел, и смех теперь сменялся возмущённым гулом.

— Что это?! — закричала Марина, пытаясь броситься к пульту, но охранники схватили её под руки. — Немедленно выключите и удалите это! Это подделка! Это…

— Вот ты и вскрылась, фанерщица и сплетница! — ухмыльнулся один из охранников, уже получивший от администрации соответствующие инструкции. — Спокойно, гражданка. Шоу окончено.

— И твоя подружка-шлюшка такая же! — сказал второй охранник, беря под локоть дрожащую Полину. — Проходите, девочки. Вам здесь больше не рады.

Охранники повели Воловскую и Лесную к выходу, но Марина, собрав остатки сил, вырвалась и бросилась обратно к сцене.

— Макс! — крикнула она, вглядываясь в лица. — Макс, ты здесь? Я знаю, что ты здесь! Знаю, что тебе есть что сказать! Да и я сама сказать хочу много чего…

Череп медленно вышел из толпы. Он подошёл к краю сцены, глядя на неё сверху вниз. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась такая гамма чувств, что Анька, наблюдавшая со стороны, затаила дыхание.

— Я здесь, милая, — тихо сказал он.

Она посмотрела на него, и её лицо исказилось от боли.

— Прости меня, — выдохнула она. — За всё. За ту дуру, которой я была. За то, что не видела, кто ты на самом деле. За то, что променяла тебя на блестящую обёртку. Я... я не знаю, как это исправить. Но я хотела, чтобы ты знал — я поняла. Поздно, глупо, но поняла.

Охранники снова взяли её под руки.

— Отпустите её, — сказал Череп. Голос его дрогнул.

— Макс, ты уверен? — нахмурился Провалов.

— Отпустите Марину, блядь, два дегенерата! — повторил Череп твёрже. — Или я вам руки вырву, и мне пофигу, что это моя бывшая!

Охранники переглянулись и разжали пальцы. Марина стояла, потирая запястья, не веря своему счастью.

Череп спрыгнул со сцены и оказался с ней лицом к лицу. В зале наступила абсолютная тишина — даже те, кто ещё минуту назад кричал «позор», замерли, наблюдая за этим частным разговором, который вдруг стал публичным.

— Мариночка, — тихо начал Череп, и его голос, обычно хриплый и резкий, сейчас звучал мягко, почти невесомо. — Дорогая моя…

Он запнулся, словно слова, которые он копил год, вдруг застряли в горле.

— Марин, ты знаешь, я ведь тоже год себя ненавидел. Думал, что я тебя не заслужил, что я слишком бедный, слишком неудачливый, слишком недостаточный для тебя. Я злился на тебя, проклинал, а на самом деле… на самом деле я просто скучал. По твоему смеху, по тому, как ты морщишь нос, когда сердишься. По тому, как ты засыпала у меня на плече под дурацкие фильмы, которые ты всё равно досматривать не могла. Я даже по твоей дурацкой привычке пить чай с молоком скучал, представляешь? Это же полный пиздец.

Марина смотрела на него, и слёзы текли по её щекам, размывая идеальный макияж.

— Макс… — выдохнула она.

— А когда я узнал, что ты… что вы с Полиной… — Череп сглотнул. — Сначала я просто охренел. Думал, мол, ну всё, она теперь с этой рыжей мразью, окончательно стала лесбиянкой, и я ей на хуй не сдался. С чего она вообще решила, что ей это нужно? Что это её путь? Я не понимал. Мы с тобой столько лет были вместе, и тут — бац, какая-то рыжая манипуляторша, и ты уже с ней шепчешься, планы строишь… Я чувствовал себя преданным. Не просто брошенным, а именно преданным, понимаешь? Как будто всё, что между нами было, вдруг обесценилось. Как будто я был просто... тренировкой, пока ты не нашла настоящую любовь.

Марина покачала головой, беззвучно плача.

— А потом я прочитал твоё письмо к ней, — продолжил Череп. — Где ты пишешь, что хочешь выйти из игры. Что я был настоящим. И я… я понял, что мы оба дебилы. Оба играли в гордость, оба делали вид, что нам всё равно. А нам не всё равно, Марина. Ни хрена не всё равно.

— Мне так жаль, — прошептала Марина. — Я не должна была… Эта Полина… Она появилась, когда я была слабой. Я думала, что она понимает меня, что мы подруги. А она просто использовала мою боль, чтобы играть в свои игры. Я не лесбиянка, Максим, — она подняла на Макса глаза, полные слёз и отчаяния. — Я просто с ней играла. Думала, что мы лучшие подруги, что она мне нравится, как человек. Она красивая, да, у неё потрясающие волосы, и она умеет слушать. Но характер — говно. И когда она начала рассказывать про свои планы мести тебе, я должна была остановить её. Но я не остановила. Потому что мне было больно, и я хотела, чтобы тебе тоже было больно. Это подло. Я признаю.

Полина, всё ещё стоявшая у края сцены под присмотром охранников, услышала эти слова. Её лицо, и без того бледное, стало мертвенно-серым. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но охранник крепко держал её за локоть.

— Что?! — выкрикнула Полина, и её голос сорвался на визг. — Марина, ты серьёзно?! Ты сейчас при всех… после всего, что между нами было… после всех тех слов…

Она вырвала руку и сделала шаг к Марине. Охранник хотел перехватить её, но Череп, сам не ожидая от себя, жестом остановил его. Это нужно было увидеть. Это нужно было закончить.

— После того, как ты называла меня своей «духовной женой», «единственной», «самой красивой девочкой на свете»? — голос Полины дрожал, срываясь на фальцет. — После того обещания раздеться для меня? После всех тех «люблюсиков» и «целую в шейку»? После того, как я посылала тебе те голосовые сообщения… из ванны… где я шептала, как хочу тебя… И ты отвечала мне тем же! Ты говорила, что я твой «лучик в сером мире»! Что у тебя «фантазии» обо мне! Что ты хочешь просыпаться со мной в одной постели!

Слёзы брызнули из её глаз — настоящие, не театральные. Маска окончательно слетела. Перед залом стояла не эффектная злодейка, а растерянная, раздавленная девушка, чей карточный домик рухнул на глазах у всех.

— И после всего этого ты говоришь, что просто играла? — Полина сделала ещё шаг, вцепившись в край сцены. Пальцы её побелели. — Что я сама себе всё придумала? Что между нами ничего не было? А как же та ночь, когда мы репетировали до утра, а потом ты осталась у меня? Когда мы пили вино, и ты сказала, что никогда не чувствовала такого понимания ни с одним мужчиной? Когда ты держала меня за руку и говорила, что я особенная? Это я тоже придумала?!

Марина стояла, опустив голову. Её плечи тряслись. Череп молча смотрел на неё, не зная, вмешиваться или дать им договорить.

— Полина, пойми, — тихо сказала она. — Я правда думала, что мы подруги. И мне было с тобой хорошо, по-своему. Но ты путаешь дружбу с одержимостью и манией. Я тебе никогда не обещала того, что ты себе придумала. Ни любви, ни семьи, ни общей жизни, ни стать твоей официальной женой. Ты сама всё это дорисовала в своей голове. А когда я попыталась остановиться, ты начала давить. Манипулировать. Я устала. Я не хочу больше быть частью твоих игр.

Марина подняла голову и посмотрела Полине прямо в глаза.

— Прости, если тебе больно, — сказала она твёрдо. — Но это правда. Отстань от меня. Я люблю Максима и никогда не буду такой, как ты. Я никогда не стану путаться с человеком, ради которого нужно играть в лесбиянку. Ты мне не нужна. Ты никогда не была мне нужна по-настоящему. Ты была просто... заменителем. Утешением. И я благодарна тебе за то, что ты была рядом, когда мне было плохо. Но это всё. Больше ничего нет. И не будет.

Полина смотрела на Воловскую, и в её глазах впервые за весь вечер не было ни расчёта, ни маски. Только голая, неприкрытая боль. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Череп шагнул вперёд, вставая между ними. Его голос прозвучал жёстко и холодно.

— С чего ты вообще подумала, что Марина лесбиянка, а, Лесная? — спросил он. — С того, что она называла тебя «милой» и «дорогой»? С того, что она была с тобой ласкова? Ты правда думаешь, что любая симпатия, любая нежность, любая эмоциональная близость между женщинами — это обязательно секс? Ты больная, что ли? Это, блядь, одержимость, попытка навязать свою ориентацию гетеросексуальной девушке, идиотка!

Полина отшатнулась, как от пощёчины.

— Ты подумала: «Она меня обнимает, значит, хочет меня. Она говорит мне комплименты, значит, влюблена. Она осталась у меня ночевать, значит, готова на всё», — Череп говорил быстро, чеканя слова. — Ты сама себе это придумала. Она была одинока, ей нужна была поддержка, а ты увидела в этом возможность. Ты не любовь ей предлагала, ты предлагала сделку: «Я буду рядом, а ты будешь моей». И когда она не согласилась на твои правила — ты решила её уничтожить. Через меня. Через нашу группу. Через всё, что ей дорого. И ты ещё спрашиваешь, почему тебя все ненавидят?

Полина стояла, открыв рот. Слова застряли у неё в горле, так и не родившись.

— Но я… — попыталась вымолвить она.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Череп, перекрывая готовый сорваться с губ Полины поток оправданий. — Заткнись, я сказал! Ты что, не слышишь, сука? Она сказала — НЕТ! Тебе сказали — НЕТ! Все уже поняли, что ты просто недотраханная, больная манипуляторша, которая не умеет принимать отказы! Так услышь же ты это наконец! НЕТ! Ты ей не нужна, ты нам не нужна, ты музыке не нужна! Всё, что ты умеешь — это врать и притворяться! И даже сейчас, когда тебя поймали за руку, ты пытаешься выставить себя жертвой! Да какого хера, блядь?!

Он перевёл дыхание, и его голос стал тише, но от этого не менее жёстким:

— Ты проиграла, Полина. Ещё когда втиралась к нам в доверие. Ещё когда строила глазки Грому. Ещё когда лила табаско в чашку Аньки. Ты уже тогда проиграла. Просто не знала этого. А теперь знаешь. Так что сделай милость — забери свою глянцевую сумку, свои рыжие патлы и своё разбитое самолюбие и катись отсюда. Навсегда. И не смей больше приближаться ни к кому из нас. Никогда. Моя Марина НИКОГДА не станет путаться с фальшивками, которые ещё и свою сексуальную ориентацию напоказ выставляют!

Полина стояла, открыв рот. Слова застряли у неё в горле, так и не родившись. Она смотрела на Черепа, на Марину, на зал, и в её глазах было что-то, похожее на осознание. Но было ли это раскаянием или просто агонией умирающей гордости — никто не понял.

— Уведите на хуй отсюда это позорище! — приказным тоном произнёс Череп. — Я не позволю ей даже на километр приближаться к Марине и к нам. Печать, блядь, и подпись!

Охранники повели Лесную к выходу. На этот раз она не сопротивлялась.

— Да, Марин, она красивая, — Череп усмехнулся. — Красивая обёртка у ядовитой конфеты. Только внутри пустота. А ты… ты всегда была не просто красивой. Ты была настоящей. Помнишь, я тебе полевые цветы дарил, а ты смеялась, что они быстро вянут? Они и сейчас быстро вянут. Но я бы снова их тебе подарил.

Он помолчал, а потом, смущаясь, добавил:

— И тот стриптиз… На том видео ко дню рождения этой твари… Это было очень сексуально. Я покраснел, как школьник, когда это увидел. Ты безумно красиво двигаешься. Я всегда это знал, но чтобы настолько…

Марина всхлипнула, и сквозь слёзы на её лице появилась слабая, виноватая улыбка.

— Дурак, — выдохнула она. — Я так боялась, что ты его увидишь. А теперь ты видел, и всё равно разговариваешь со мной. Почему?

— Потому что я тебя люблю, — просто сказал Череп. — И, по-моему, никогда не переставал. А дураки мы оба. Так может, хватит уже?

Марина кивнула, не в силах говорить.

— Солнце, — Череп взял её за руку, и его пальцы переплелись с её пальцами. — А хочешь, снова сойдёмся? Ну, типа отношения, но как бы и не отношения. Не будем громко об этом говорить, не будем строить из себя идеальную пару. Просто попробуем ещё раз. Без игр, без манипуляций, без этой всей хуйни. Просто ты и я. Как раньше, только умнее.

Марина смотрела на него, и в её глазах наконец появился свет — не тот фальшивый, сценический, а настоящий, живой.

— Ты правда этого хочешь? — спросила она едва слышно.

— Правда, — кивнул Череп. — Но с одним условием.

— С каким?

— Спой со мной. Прямо сейчас. Не ту попсу, которую вы с Лесной разучивали, а что-нибудь настоящее. Помнишь, мы когда-то репетировали «Молитву» Франсуа Вийона в переводе Гуницкого? У нас тогда классно получалось. Или может, твою любимую «Группу крови»? Ты же всегда хотела её спеть, но стеснялась. Тональность фа диез минор, если что.

Марина улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

— «Группу крови», — сказала она. — Я до сих пор помню все слова.

Череп поднялся на сцену, взял у Серёги свою гитару и протянул руку Марине. Она взяла её, и он помог ей подняться.

— Можно? — спросил Череп у звукорежиссёра, кивая на пульт.

Данила, уже давно забывший про свои фейдеры, только махнул рукой. В зале стояла абсолютная тишина.

Череп тронул струны, и первые аккорды «Группы крови» поплыли над притихшим залом. Марина поднесла микрофон к губам и запела. Её голос, обычно сладкий и приторный, сейчас звучал чисто, без прикрас, без продюсерской обработки. В нём слышалась усталость, боль, но и надежда.

Череп подхватил, и их голоса сплелись. Он не думал о публике, о том, что это транслируется на проектор, что его снимают на тысячи телефонов. Он просто пел для неё.

Когда песня закончилась, в зале повисла тишина, а потом взорвалась овациями, которые, казалось, длились вечность.

Полину тем временем окончательно вывели за дверь клуба. Та самая дверь хлопнула за ней с таким же финальным звуком, как неделю назад на базе. Только теперь это был приговор не просто её интригам, а всей карьере, построенной на лжи.

Из глубины зала, раздвигая толпу, двинулась новая группа. На сцену, под оглушительный, нарастающий, как цунами, рёв зала, ворвались остальные настоящие участники «Боли поколений»: Гром, Анька, Пузырь и Стич. Они встали рядом со своими двойниками, и те, ухмыльнувшись, кивнули им.

— А теперь, — сказал настоящий Череп, беря микрофон у Серёги, — для всех, кто сегодня пришёл сюда за настоящей музыкой и честными эмоциями! И особенно — для одного самого важного человека!

Он посмотрел на Марину, и она улыбнулась ему — уже не фальшиво, не театрально, а по-настоящему.

Гром взял свою бас-гитару, Анька приготовилась к бэк-вокалу. И они вместе с двойниками, создав невероятный, плотный звуковой массив, заиграли ту самую, наивную и трогательную песню про жёлтую речку, которую когда-то пел Гром для Аньки под балалайку. Теперь это звучало как мощный, почти гимнический рок-балладный хит:

В омуте моей памяти

Только двое нас — я и ты!

Я купаюсь в твоей любви, как

В жёлтой речке!

Как на плёнке замедленной,

Время тянется медленно,

И течёт наша жизнь, как исток

Жёлтой речки.

У жёлтой речки, у жёлтой речки

Лишь мы с тобой, и никто другой!

В жёлтой речке, в жёлтой речке

Купаем мы нашу с тобой любовь!

Без слёз, без сожалений, без ссор с тобой живём,

И нам так хорошо, когда мы с тобой вдвоём

У жёлтой речки!

Я, влюбившись нечаянно,

Стал настолько отчаянным,

Что вечер хочу провести с тобой там,

У жёлтой речки!

Вместе быть мы с тобой должны,

Ведь друг другу мы так нужны,

Как руслу синего моря исток

Жёлтой речки!

У жёлтой речки, у жёлтой речки

Лишь мы с тобой, никто другой!

В жёлтой речке, в жёлтой речке

Купаем мы нашу с тобой любовь!

Без слёз, без сожалений, без ссор с тобой живём,

И нам так хорошо, когда мы с тобой вдвоём

У жёлтой речки!

Пока Пузырь и Вовка выводили пронзительное клавишное соло, а барабанщики отбивали мощный, но лиричный ритм, Гром отложил бас, подошёл к Аньке, взял её за руку и вывел на самый край сцены, под яркий луч света. Он посмотрел ей в глаза, полные слёз восторга и удивления, и, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал. Долго, нежно, при всём зале. Этот романтический, искренний момент, такой контрастный после всего грохота и разборок, заставил весь зал взорваться неистовыми аплодисментами.

— «Боль поколений»! «Боль поколений»! — скандировали зрители, а к ногам музыкантов уже летели цветы, пачки денег, какие-то подарки в ярких обёртках и мягкие игрушки.

Череп поймал одну из плюшевых игрушек — забавного зайца с длинными ушами — и протянул Марине.

— Это тебе, — сказал он. — Не дарить же мне тебе полевые цветы осенью. А заяц — он вечный. Как и мои чувства, если ты не поняла.

Марина прижала зайца к груди и рассмеялась — тем самым своим настоящим смехом, по которому Череповский скучал целый год.

Серёга, отдышавшись, подошёл к настоящему Черепу и дал ему пять, громко хлопнув ладонь о ладонь.

— Игра окончена! — засмеялся он, вытирая пот со лба. — Всосала рыжая по полной! Я так и знал, что всё так и закончится!

— Спасибо, брат, — Череп обнял его. — Вы сегодня сделали больше, чем просто спецоперацию. Вы вернули мне человека.

Пока в клубе продолжалась стихийная, победная вечеринка, которая плавно перетекла в джем-сейшн с участием всех музыкантов на сцене, Миша Авдеев, довольный проделанной работой, вышел из зала на улицу, чтобы перевести дух. Прохладный ночной воздух был сладок. Его телефон зазвонил, и он, улыбаясь, ответил на звонок.

— Привет, Миш! — раздался тёплый, знакомый голос его ассистентки, блогера и педагога Алины Садовской, которая обучала Черепа вокалу. — Как у вас там всё прошло? Я уже вижу в сторис обрывки, народ сходит с ума!

— Привет, Алиночка, звезда моя! — ответил Миша, и в его голосе звучала усталость победителя. — Всё отлично. Воловская и Лесная получили по заслугам. Мы сделали всё, как задумали. Их публичный позор стал тем ударом, который они заслужили. Ты бы видела их рожи! Классика. Сейчас заберу ребят, отвезу на базу, а потом к тебе. Я столько материала наснимал на телефон, что тебе для видеообзора точно хватит! Целый блокбастер.

— Конечно, — ответила Алина, и в её голосе слышалось одобрение. — Я уже монтирую тизер из того, что мне скинули. Это будет хит. Заезжай, я жду с пиццей и жареными пельменями. Героев нужно накормить.

Миша повесил трубку и, удовлетворённый результатами, вернулся в клуб, где царил хаос счастья. Он пробился к сцене, где ребята, уже смешавшись с двойниками и публикой, раздавали автографы, о чём-то рассказывали фанатам и обнимались.

— Макс, звонила Алина, твой педагог вокала, — объявил Миша, подойдя к Черепу. — Я вас отвезу на базу, а потом к ней. Она через день-два видео про этот саботаж концерта снимет и ваш новый альбом прорекламирует. Вы ведь показали сегодня, что вы можете и зубы обнажить, когда надо. И сердце показать. Это дорогого стоит.

— Огонь. Мишань, спасибо за то, что нам ассистировал! — хлопнул друга по плечу Череп с сияющим лицом. — И за то, что ты есть вообще такой! Ты официально можешь быть нашим звукарём и помощником в плане сведения и аранжировок. Ты наш человек.

— Отлично, я согласен! — восхитился Авдеев, и его глаза по-детски засветились. — Я готов! Лёнь, ты как на это смотришь?

— Приятных людей и в коллектив принимать приятно! — кивнул Провалов, обнимая Мишу за плечи. — Едем на базу и продолжаем работать, несмотря ни на что. Но сначала — праздновать!

Поздней ночью Миша и команда «Боли поколений», вместе с уставшими, но счастливыми «двойниками» из «Дыхания нового дня» и с Мариной, которая всё ещё сжимала в руках плюшевого зайца, вернулись на базу. Знакомое помещение, пахнущее пылью и историей, встретило их как родное. Уютные рваные кресла, гитары в углу, многочисленные пустые бутылки от прошлых побед — всё это было частью их дома.

Когда все немного утихомирились, Череп, как хозяин, принялся колдовать над чайником.

— Ну что, ребят, — начал он, разливая по кружкам крепкий, почти чёрный чай, — кажется, у нас получилось не только преподать урок Лесной, но и сделать вечер незабываемым для всех, кто пришёл в «Смену». Мы не просто отомстили. Мы показали, кто мы есть. И нас услышали.

— Мы всё сделали идеально, — кивнула Анька, прижимаясь к Грому на диване. Её щёки горели от возбуждения. — Теперь нам нужно показать всем, что «Боль поколений» — это не просто группа, а настоящая сила, которую нельзя недооценивать. У нас есть новые идеи для песен и шоу, и я думаю, что это только начало. Этот энергетический удар нужно закрепить.

Миша, развалившись в кресле, добавил:

— Мне кажется, что теперь самое время для нового альбома. Не просто сборника песен, а концептуальной истории. Мы можем взять лучшее из сегодняшнего выступления, из этой энергии противостояния и победы, из той лирики, что прозвучала в конце... и слепить нечто эпическое. А там и реклама вашего последнего альбома у Алины в ролике вам аудиторию добавит. Но нужно именно новое, свежее.

Гром улыбнулся, наигрывая какой-то слэп на басу, который не выпускал из рук:

— Согласен. Мы должны использовать этот момент, чтобы создать нечто... настоящее. В конце концов, всё, что мы делаем, должно отражать нашу энергию и характер. Нашу историю. Как эту, про жёлтую речку.

— Мы также должны обратить внимание на общественное мнение и включить элементы шоу, которые привлекут ещё больше людей, — добавил Провалов, уже по-менеджерски строя планы. — Но не ценой искренности. Сегодняшний перформанс удался потому, что он был честным. Злость — честная. Любовь — честная. Фальшивить нельзя.

Марина сидела в углу, на диване, всё ещё сжимая зайца. Череп подошёл к ней, сел рядом.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Не знаю, — честно ответила Марина. — Я только что потеряла всё. Контракт, репутацию, карьеру. Меня выгнали со сцены под крики «позор». Я должна ненавидеть тебя за то, что ты это устроил.

— Но?

— Но я не ненавижу, — Воловская глянула на Макса. — Я чувствую... облегчение. Как будто с меня сняли корсет, в котором я не могла дышать. Я так устала притворяться кем-то другим. Быть идеальной, успешной, востребованной. Я просто хочу петь. Не для чартов, не для продюсеров, а для себя. И для тех, кто слышит.

— Так спой, — сказал Череп. — У нас тут студия, инструментов полно. Запишем что-нибудь. Не для релиза, просто так. Для души.

Марина улыбнулась — впервые за этот вечер без тени страха.

— Прямо сейчас?

— А чего ждать?

Она встала, подошла к микрофонной стойке в углу комнаты, которую использовали для демо-записей, и взяла микрофон.

— Я знаю одну песню, — сказала она. — Мою собственную. Я написала её после того, как мы расстались. Никогда никому не показывала. Боялась, что засмеют.

— Спой, — тихо сказал Череп. — Мы не засмеём.

Марина закрыла глаза и запела. Это была простая, грустная песня об одиночестве, о том, как трудно быть сильной, когда внутри пустота. Без пафоса, без продюсерской обработки, просто голос и слова.

Когда она закончила, в комнате стояла абсолютная тишина. Потом Пузырь, сидевший за синтезатором, тихо сказал:

— Это офигенно. Серьёзно. Давай мы это запишем? У меня есть идеи для аранжировки...

Марина посмотрела на Черепа. Он улыбался.

— Я же говорил, — сказал он. — Ты настоящая. Всегда была. Я тебя очень сильно люблю, солнышко. И мне насрать, что ты там на стороне делала. Я понимаю, что это не по твоей воле. Если Лесная решит оформить камбэк, у нас есть методы. Причём такие, что она свалит в свой родной Владивосток к матери и больше сюда не сунется. Вот помнишь её старшую сестру, Нину? Та в разы круче.

Обсуждение продолжалось, и, хотя у каждого было своё видение и идеи, все сошлись на том, что следующий альбом должен стать чем-то особенным. Они планировали сделать акцент на динамике, на контрастах — от яростного рока до пронзительных баллад, на ярких сценических моментах и, конечно, на бескомпромиссном музыкальном качестве. Планировали записать часть материала прямо здесь, на базе, чтобы сохранить «тот самый» звук.

Ночь прошла в весёлых разговорах, воспоминаниях о сегодняшнем триумфе и смелых планах на будущее. Марина сидела рядом с Черепом, и он держал её за руку — уже не стесняясь, не прячась. Когда за окном посветлело и первые лучи утреннего солнца пробились сквозь пыльное стекло, команда «Боли поколений» уже была готова к новым свершениям. Они понимали, что путь впереди будет непростым, что индустрия по-прежнему полна подвохов, но были уверены в своих силах и в том, что главное — держаться вместе. Они прошли испытание на прочность и вышли из него не просто целыми, а сплочёнными, как никогда.

— Ну что, ребята, готовы? — сказал Череп, собираясь встать с кресла, хотя ноги уже не слушались от усталости. — Давайте сделаем так, чтобы наш следующий шаг был ещё более впечатляющим. Чтобы после него о нас говорили не как о скандалистах, а как о тех, кто делает главную музыку нашего поколения.

Марина, всё ещё сжимая в руках плюшевого зайца, посмотрела на него и тихо сказала:

— Я с тобой. Если ты ещё не передумал.

— Ни за что, — ответил Череп. — Печать-подпись.

И они все вместе, с огоньком в глазах и новым, невероятным зарядом энергии, отправились в новый день. База медленно погружалась в тишину, но в воздухе ещё долго висело эхо недавнего грохота, смеха и музыки — финального аккорда одной истории и увертюры к следующей.