Сказки нового Безбашмака. Том 1. Атака клонов (гет)

В мае 2023 года обзорщики Игорь Радаев и Анатолий Смирнов по прозвищу «Мозговой» вместе со своей подругой Алёной Романенко, переехавшей в Москву из Санкт-Петербурга по совместному решению, принятому в 2022 году, и продолжавшей сниматься в кино там, и их новой спутницей, Анной Трофимовой, дворянкой из XIX века, которая под влиянием друзей привыкла к XXI веку и стала ютубером, как Игорь и Толян, перебрались в республику Безбашмак, оставив позади Россию.

Игорь перебазировал свой YouTube-канал «Игорян Обзорщик» на Безбашмак, потому что для России монетизация была отключена из-за известных событий, которые Радаев, Толян и Алёна осуждали. Толян, будучи предусмотрительным, сделал то же самое. Да и Алёна свой блог тоже перебазировала.

Впервые приехав в столицу республики, Ипинбас, вся четвёрка принялась осматриваться.

Ипинбас встретил их тем, чем обычно встречает гостей любой уважающий себя мегаполис с претензией на европейский лоск: суетой таксистов, выкрикивающих названия районов так, будто это пароли для входа в секту, и устойчивым запахом цветущего олеандра, смешанного с выхлопными газами и жареным луком. Этот запах, сладковато-горький и навязчивый, казалось, был самой сутью города — смесью южного изобилия и вечной спешки, красоты и неизжитой бедности. Для четверых переезд был не просто сменой географии, а бегством. От системы, от навязчивых взглядов, от прошлого, которое, как им казалось, они оставили по ту сторону границы. Внутренне каждый из них чувствовал это по-своему: Игорь — как освобождение от надоевшей роли борца с ветряными мельницами, Толян — как логичный шаг человека, который всегда просчитывал ходы на три шага вперёд, Алёна — как творческий вызов, а Анна — как очередной, самый невероятный поворот в её и без того фантастической судьбе.

— Эх, чептэк тын маман... (Эх, ёб твою мать...) Какая красота! — восхищённо оглядывал город Игорь, вертя головой так быстро, будто боялся упустить хоть одну деталь. — Ань, каково? Это тебе не Москва, не наш с Толяном Новосиб и не Питер. Это другое.

— Очень красиво, — отозвалась Анна, щурясь от яркого, немигающего южного солнца, такого непривычного после туманных перспектив Невы. Её взгляд, воспитанный на классической архитектуре, цеплялся за причудливую смесь стилей: модерн соседствовал с советским монументализмом, а всё это было приправлено национальным орнаментом. — Как будто родное что-то. Слушай, я тут в Интернете прочитала, что, дескать, республика Безбашмак была ранее губернией Российской империи и называлась Ложкинской, потому что именем некоего Афанасия Ложкина была названа.

— Всё так, — кивнул Толян, поправляя сползающие на нос солнцезащитные очки и машинально отмечая расположение камер наружного наблюдения на здании администрации по оставшейся у него старой привычке. — Основана в 1865 году. Из-за конфликтов с Азербайджаном не признана рядом стран СНГ, только разве что Литва и... кто там, блядь, ещё... Прибалты, короче, признали, всякие турки, Украина, ещё кто-то... С десятка два стран.

— А мы признали. Толян, забыл, что ли? В 2014 вроде референдум был, — Игорь перелистнул что-то в телефоне, на мгновение задержав взгляд на новостной ленте с «исчезнувшей» родины. — Наш несменяемый, короче, не глядя подписал филькину грамоту о признании, и вот. Я тебе ещё в девятнадцатом рассказывал, помнишь, когда к тебе в дурку приезжал после того, как тебя из НГУ турнули с юрфака-то?

— А-а-а... О как, — вспомнил Смирнов. Тот визит врезался в память не только больничной палатой, но и разговором у окна, когда Игорь, сжимая кулаки, убеждал его не ломаться. — Ну, хорошая республика. Еба, смотри!

Он ткнул пальцем в табличку «Герои-освободители» напротив городской администрации. На ней красовались фотографии Радаева и Смирнова, снятые в июле 2021 года корреспондентом Аллой Власовой во время освободительной операции в республике, начавшейся из-за попытки малолетнего тиктокера Лёшки, 14-летнего на тот момент сына известного режиссёра Бориса Емельяновича Чеснокова, захватить власть, для чего его приспешниками был убит президент Виктор Вениаминович Дудкин. Игорь и Толян вместе с отрядом, который сформировался из их друзей, помогли местным повстанцам, отряду «Борцы за независимость» или просто БЗН, отбить деградантов и спасли демократию, которая теперь была в руках кандидата от народа, политолога Юрия Павловича Сумкина. Снимки были динамичными: Игорь был с решительным лицом и травматическим пистолетом, модифицированным под боевой, в руке, а Толян с винтовкой Мосина пригибался за бетонным блоком.

— Охуеть... — выдохнул Игорь, чувствуя, как по спине пробегает холодок узнавания. Он не был тщеславным, но видеть свою физиономию на доске почёта в чужой, по сути, стране, было странно и в то же время чертовски приятно. — Мы с тобой прям красавцы, Толян. А ведь мой «Шельмец» тогда мне здорово пригодился. Помнишь, да, тот травмат, который мне твой бывший англичанин, Павел Ильич Красновский, в 2020-м подогнал? Я тебе показывал, как он в боевой переделывается. В моём педе и не снилось, блин, никому. Алёныч, родная, ты там как? Башка не кружится от этой сладости коричной?

— Нормально всё, — отозвалась Алёна, щурясь от солнца и поправляя тёмные очки. Ей нравилась эта забота, скрытая за напускной брутальностью. — Просто после Питера тут какая-то другая влажность. Или это всё олеандр, да, который вы так расписывали? Слушайте, а табличка реально крутая. Игорь, ты там такой... суровый. Как будто не травмат в руках, а как минимум гранатомёт.

— Да не гони, Алён, — усмехнулся Игорь, который был польщён, но делал вид, что это пустяки. — Я, блин, потому и твой Игорёк, что в меру суровый. За это ты меня и любишь. И за то, как я тебя от Толяновых издевателей оборонял. Сука, твою дивизию!

Он хотел было ступить на пешеходный переход, потому что на пешеходном светофоре горел зелёный, но мимо, взвизгнув шинами, просвистела чёрная иномарка с тонированными стёклами, водитель которой, проезжая на красный, начал возмущённо сигналить, будто это они, пешеходы, были здесь лишними.

— В анус себе посигналь, пидрила! — неожиданно выкрикнула Анна, выпрямившись в дворянском гневе. Глаза её сверкнули. — Тут, сука, герои войны и их спутницы идут, а ты на красный на водительском газуешь!

— Тихо, Ань, — Игорь положил Трофимовой руку на плечо, чувствуя, как она дрожит от возмущения. — Это типичные водятлы, что я могу сказать. Купил, сука, мерс семисотый, права, может быть, а ездить не купил. Я готов свой диплом бакалавра лингвистики поставить на то, что это какой-нибудь депутат типа того мошенника хлебного, Барышникова. Ну, Алён, ты же мой видос помнишь, который я в октябре 2021 снимал, про то, как этого пидора замели. Это этот самый, Алексей Барышников, бывший чиновник Дудкина, который после ухода с должности открыл интернет-магазин, где якобы приставки продавал, а на деле посылал, блин, хлеб заказчикам. Лидке Васильевой, ну, Лиде Ретро, вообще паляницу прислали. У него дочка есть, Света, ей в этом году девятнадцать будет. В Казани учится в универе. Наш информатор, Иван Слепов, ну, бывший авторитет криминальный и юрисконсульт гражданского права, ей помог сбежать из Безбашмака, потому что она хотела измениться. Ну, ты помнишь, Толян, что вот она распутная была, бухала, трахалась направо-налево...

— Ыгы, — кивнул Толян, всё ещё глядя вслед скрывшемуся за углом «Мерседесу». — Прям как твоя Дашка Потапова, ну, одногруппница моя бывшая.

— Не вспоминай про эту шлюху, которая мне изменить была готова! — махнул рукой Радаев, и его лицо на мгновение исказила гримаса старой, уже притупившейся, но не забытой боли. — Она такая же, как Машка Ефимова, тоже недолюбленная ебанашка. Нахуя мне эти отношения вообще? Есть Алёнка, есть Аня. Я их люблю и так.

Он свободной рукой обнял Алёну, прижал её к себе и чмокнул в щёку — демонстративно, для всего этого чужого, но уже такого родного города. Алёна улыбнулась, прильнув к нему. Она знала, что за этой показной бравадой стоит искренняя нежность.

— Алёныч, это я от души. Люблю тебя, моя безбашенная актриса. Ебать, смотри, это Андрюха Захаров, по ходу!

Он кивнул на знакомо выглядевшего мужчину в лёгкой ветровке, выходившего из ЦУМа с пакетом в руке. Мужчина на мгновение замер, будто что-то вспоминая, затем завернул за угол и скрылся в потоке прохожих.

— Андрюха? Подполковник БЗН под началом полковника Сектымбаева? — удивлённо спросил Толян. — Он ещё администратор в антикафе Push Start. Я помню, вы с ним на стримах реакции на всякие видосы делали. На «Культовое кино» с ним гоняли, да?

— Так точно, — кивнул Игорь, провожая взглядом место, где исчез друг. — Бляха... Мне тут Макс, ну, Череп из «Боли поколений» пишет.

Он показал друзьям сообщение от Макса Череповского, фронтмена группы «Боль поколений», ВКонтакте. Череповский писал: «Игорёк, здорово! Как Безбашмак? Я вот тоже с Илюхой, Анькой, Кирюхой и Егором хотим сюда. Лёнька Провалов, ну, менеджер наш, предателем оказался, мы его на хуй послали всей кучей. Ща объясню». Следующее сообщение было длинным и эмоциональным: Череповский описывал, как Леонид Провалов, их менеджер по организационным вопросам, пытался переформатировать группу под патриотическую повестку, настаивая на выступлениях для «нужных» людей и требуя отдать песни для пропагандистских роликов.

— Я ебу... — протянула Алёна, читая сообщение через плечо Игоря. Её взгляд стал жёстким. — Продал свои знаменитые бакенбарды, сука... Вот зачем рокерам петь патриотические песни? То про продюсеров, то теперь под двадцать шестой английской буквой выступать предлагает... Хуже только Фадеев.

— Миша Авдеев, ну, тот продюсер с «Мишаня Саунд», тоже с Проваловым порвал отношения, — продолжил Игорь, чувствуя, как злость на Провалова передаётся и ему. — Говорит, типа, «на хуй превращать музыкальную группу в оркестр имени какого-нить Александрова?». Так вот, ни Череп, ни Гром, ну, Илюха, ни Анька, ни Пузырь, Егор то есть, ни Стич, Кирюха, не могли смириться. Они же пели винтажные песни, делали в своём материале стилизацию под советский звук всегда. Помню, в «Урбане» на их концерте был 23 января, кайфанул. Гром на басу Orfeus играл, Череп на Jolana Marina и ещё там на чём-то... Анька вообще на Musima играла, как её бишь... Этерна Делюкс, кажется, 25.

— А, это типа Джазмастера? — оживилась Анна, которая благодаря Игорю уже неплохо разбиралась в винтажной аппаратуре. — Игорь, ты же показывал обзоры винтажных гитар. Павел Шупик, кажется, такую восстанавливал. С Seymour Duncan звучит лучше стоковых Simeto. Как настоящий Ягуар или Джазмастер.

— Да, Анют, — улыбнулся Игорь, радуясь осведомлённости Трофимовой. — 25k и 25v — настоящие преемники Джазмастера. Короче, Макс говорит, что Лёнька, как только его послали, начал орать, что они предатели, продались кому-то там, а ребята уже забронировали на Афанасьевской несколько квартир и базу, в общем, и на неделе собираются сюда.

Радаев оглянулся и указал на скамейку под раскидистым платаном, густая тень которого манила прохладой.

— Алён, Ань, Толян, присядем? Я что-то маленько не в тонусе для долгой ходьбы.

Все трое плюхнулись на скамейку. Деревянные планки были нагреты солнцем, и это тепло казалось уютным. Алёна внезапно прижалась к Игорю, уткнувшись носом ему в плечо. Ей нужно было это прикосновение, чтобы заглушить подступившую тревогу.

— Игорёк, а ты уверен, что мы правильно сделали? — тихо спросила она, теребя край его рубашки. — Ну, что переехали. Я понимаю, монетизация, понимаю, эти все события… Но Москва, Питер… Это же было наше.

— Наше? — Игорь усмехнулся, но беззлобно и скорее устало. — Хуяше! Когда, блядь, система кругом тебя давит, тут завоешь по-любому. То тебя в СПбГУ НГУ-шники на «аккредитации» травили, то Толяна, то, блин, Толяновых друзей, когда Афоня Дмитриев уволился... Когда он вернулся на уголовное право, весь универ был рад, что он изменился. Только жаль, падла, тоже заделался системным. У него, короче, смотри чё в ВК теперь.

Радаев открыл страницу Афанасия Дмитриева, старшего лейтенанта МВД в отделе №2 по Железнодорожному району Новосибирска и преподавателя уголовного права на юридическом факультете НГУ, ВКонтакте.

— У него тут цитаты про «враг разбит, победа будет за нами». Пиздец... А ты, Толян, его прощал в двадцатом за то, как тебя в девятнадцатом травили. Я думал, он нормальный. Зря мы его в двадцатом не отпиздили прямо в общаге, когда ты в СПбГУ доучивался, а он извиняться приехал. При девчонках неудобно было.

— Ладно, в звезду его, — махнул рукой Толян, хотя воспоминание о той унизительной сцене, когда Дмитриев на второй пересдаче экзамена по уголовному праву на четвёртом курсе обозвал его «бедным родственником», всё ещё саднило где-то глубоко внутри. — Светка Верёвкина, ну, девушка моя, мне всё зудела, мол, уедешь в Москву — расстаёмся.

— А она что, против переезда была? — уточнила Анна, с интересом наблюдая за оживлённой жестикуляцией Толяна. Ей, как человеку, который в своём времени сделал выбор между безопасным браком и свободой, были понятны эти метания.

— Ей, Ань, было главное, чтобы Толян был рядом, — пояснил Игорь, чувствуя, как Алёна крепче прижимается к нему. — Она не верит в отношения на расстоянии. А вот наша с Алёной переписка из девятнадцатого, когда мы по фильму Макса Рыбникова «Девушка-судьба», для которого я музыку писал, и в целом по творчеству общались, доказывает, что расстояние только укрепляет дружбу. Алён, помнишь, ты мне 26 апреля 2019 селфи себя ревущей кидала, когда твои «аккредитаторы», как ты узнала от Нинки Шевелёвой, на площадку в твой выходной приезжали и Макса донимали? Я тебе тогда намёк на «горячее оружие» дал. Ну, и ты такой танец в своём «Неоне» выдала, что у меня чуть шапку не снесло, когда мне Вика Мартынова, ваша барменша, видео скинула. Ты офигенно танцуешь, я тебе всегда говорил. И играешь классно.

Рядом кто-то что-то крикнул на безбашмакском, резко, пронзительно свистнул, нарушая идиллию.

— Сука... Нын мыстыр, пинигэ нын быры! (Не свисти, денег не будет!) — крикнул Радаев на безбашмакском языке. — Хули надо? Кто таков?

— Ребята! — обратился к Радаеву свистевший. — Помощь очень нужна, ищу, у кого спросить! Подскажите, где Минюст Ипинбасской области находится?

Это был крепкий мужчина лет сорока, с волевым, обветренным лицом и въедливым, изучающим взглядом. Одет он был в простую, но добротную полевую куртку без знаков отличия, и вся его фигура излучала какое-то смутное, но недвусмысленное беспокойство. Глаза быстро обежали компанию, задержавшись на мгновение на табличке «Герои-освободители», а затем снова вернулись к Игорю.

— Я Елизаров, кинорежиссёр, — представился мужчина. — Елизаров Виталий Иванович. В Минюсте практика у моего актёра, Тимофея Басманова, четверокурсника юрфака ИГУ. Учится в группе Юр-3-714. Уголовное право вроде бы. Его удерживает его научный руководитель, Виктория Теплова. А у него сегодня съёмки. Ключевая сцена, понимаете? А она его не выпускает. Говорит, «отработает практику, тогда и пойдёт в своё кино».

— Какая на хер Теплова? — опешил Игорь, переглянувшись с Алёной. — Это эта ичинбэ, которая насосала на какую-то высокую должность из-за красивой внешности? Клерк там, что ли, какой...

Он повернулся к Алёне:

— Ичинбэ — это по-безбашмакски «шлюха», кстати.

— Теплова Виктория Ильинична, — кивнул Елизаров, напрягая челюсть. — У неё вообще с парнями всегда тёрки какие-то. Обжигалась, видать, много, вот и мстит всем. В ВК посты, короче, про то, что парни только выгоды ищут. А сама... За пинигэ (деньгами) гонится сильно. Щас покажу кое-что.

Виталий Иванович достал телефон и, нервно листая ленту, спросил у Радаева, глядя на него краем глаза:

— Игорь, а у вас такое, видимо, тоже было?

— Да, Виталий Иваныч, но это дела давно минувших дней, преданье старины глубокой, — отмахнулся Игорь, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. — Это была, короче, бывшая одногруппница Анатолия Дарья Потапова, которая после нашего расставания пыталась навязываться, перекручивать в свою сторону, что, мол, я вечно за играми, за творчеством, всегда меня обсирала за любовь к творчеству. Я её убил, когда она на меня и мою следующую бывшую девушку после войны здесь с ножом кидалась. А эта... Виталий Иваныч, я, кажется, кое-что придумал. Ща.

Радаев, чувствуя, что ситуация требует немедленного и нетривиального решения, достал из рюкзака лист формата A4 и маркер. Мысль оформилась мгновенно, как это часто бывало в стрессовых ситуациях.

— Как будет по-безбашмакски «приглашаю вас»? Я щас... «Рэхтэс Виктория Илия-кэзбэн!». Это, короче, «Дорогая Виктория Ильинична!», — стал пояснять Игорь на ходу, аккуратно выводя буквы.

— «Вын пыркестырлы», — подсказал Толян, подключаясь к игре.

— Агась. «Вын пыркестырлы бэс антикафе Push Start бэс 16:55»... Бля, как будет «на чашечку кофе и забег в Contra Returns»? А, «ныс кофе кепшырлын ис Contra Returns гамалыныс». Виталий Иваныч, как у вас в команде самого красивого актёра зовут? Он будет ей, короче, бошку дурить, чтоб Тимка съебался. Играть в ухажёра. Пока она будет сохнуть по нему, Тимофей просто испарится. У них там, в этом Минюсте, дисциплина, конечно, но против «случайной» встречи с перспективным актёром она не устоит.

— Денис Андреев, — ответил Елизаров, и его лицо озарилось пониманием.

— Денис Юрьевич? — оживилась Алёна. — Это же мой бывший препод по актёрке в киношколе для подростков! Я в пятнадцать лет его занятия обожала! Он такой... фактурный. Теплова точно клюнет.

— Да, Алёна Дмитриевна, — вдруг назвал Романенко по имени-отчеству Елизаров, чем вызвал у неё лёгкий румянец. — Он мне вас расхваливал сильно. Говорил, что одна из самых талантливых учениц за последние годы.

— Виталий Иванович, держите магнум опус, — Игорь протянул Елизарову листок, чувствуя себя генералом, разработавшим идеальную диверсию. — Минюст находится на Тимофеевской, семьдесят восемь. Это станция метро... Эт самая... Восточная. Роль Денису вкратце объясните. Он, короче, играет богатого актёра, которого Теплуха, извиняюсь, сто процентов захочет взять в оборот. Сколько щас у него в безбашмакских рублях заработок по гонорарам, если по российскому курсу один ваш — двадцать наших? Так, примерно можете почувствовать?

— Сто семьдесят тысяч безбашмакских рублей, — ответил Елизаров, пряча импровизированное приглашение во внутренний карман куртки.

— Сто семьдесят тысяч умножить на двадцать... Ебать меня винтажным тремоло во все щели, три миллиона четыреста! — вдруг выдала Анна, провернув расчёты в уме. — Россия актёрам столько не платит, даже эпизодникам. Толь, помнишь, вы с Игорем рассказывали? Один придурок, Игорь помнит, на своём нищебродском канальчике на 2000 накрученных подписчиков хвастался двумя тысячами за эпизод. Такой жирный, веса кило этак сто двадцать, как тот снайпер, который Ирку Алексееву вашу ранил в плечо, Чугункин вроде по фамилии. Игорь, помнишь, ты рассказывал, как ты его снять Оле Прыгуновой из второй роты БЗН приказал? Ты говорил, у него автомат Томпсона был с криво приделанной оптикой.

— Мне потом баба Катя Чугункина писала, — кивнул Игорь, и его лицо на мгновение омрачилось. — Благодарила за то, что её головную боль номер один устранили. Я помню, это чмо бегало с фейков на мой канал и срало в комментариях, что я якобы играть не умею, поэтому в выпусках «Русского Видеоигрового Задрота» и критикую игры. Я рад, что Олька его пристрелила. Влетел тогда крупно этот Чугункин Иван Андреевич. Одним рыжим жирным психом меньше — Земля не обеднеет от отсутствия одного урода. Короче, Виталий Иваныч, смотрите. Мы с Алёной вечером будем в Push Start, я ей покажу, что там и как, она тут никогда не была. В квартирке обживаться будем. Мы в Советском районе, Маленькой Литве, обживаемся теперь. Там на Станционной классные магазины. Кстати, а есть безбашмакский аналог «Перекрёстка»? «Семёрочку» я знаю, на Куликова, это типа нашей «Пятёрочки». Какая-нибудь «Тётя Таня» а-ля наша новосибирская бывшая «Горожанка»?

— «Переулок», — подсказала Анна, которая что-то листала в своём телефоне, привыкая к новому цифровому миру. — А ещё есть «Бархан» какой-то, в душе не рублю, что это такое.

— Шынгыс... (Охуеть...) — удивлённо произнёс Толян на безбашмакском языке. — Подожди, Ань... Это же типа нашего «Ашана» или «Меги» новосибирской! Один, на хрен, в один! Да, цены, бывает, кусаются, но такой же комфорт. Вот тебе и нэптэк (здравствуйте), называется.

— Шынгыс не шынгыс, а культура почти как у нас в необъятной, — усмехнулся Игорь, чувствуя, как напряжение от встречи с Елизаровым сменяется приятной бытовой суетой. — Я даже смотрел с Андрюхой на стриме местный аналог «Пусть говорят», и это круче оригинала, там РЕАЛЬНЫЕ истории хотя бы. Не заранее написанное. Как же оно по-безбашмакски-то... «Хэс балакарлын». Короче, «Наши истории». Мы смотрели сто семьдесят седьмой выпуск, и там это... Короче, про преподшу, которая предложила студенту зачёт за секс. Такой ор на всю студию стоял! Ведущий, Матвей Салахов, просто не мог сдержаться, когда героиня выпуска сказала во всеуслышанье, что у неё такая политика: положительная оценка оплачивается натурой. У Алёны, когда она в сериале «Следствие ведёт Тунцова» снималась, режиссёра Павла Демьянова после второго сезона сменил какой-то козёл, который лез к актрисам молодым, Иван Стрельцов какой-то. У него эти грязные замашки были как способ... Как он там, Алён, говорил?

— Короче, способ поддержания тонуса и рабочей атмосферы, — поморщилась Алёна, вспомнив эти унизительные прослушивания в кабинете Стрельцова.

— А ничё тот факт, что там ещё и намёки на секс, похоже, были? — вдруг спросила Анна, которая догадывалась, о чём речь. В её голосе зазвучали опасные нотки, обещающие булат и порох.

— Только не состоялись, — ответила Алёна, гордо вскинув подбородок. — Я послала его на хуй и слилась из сериала. Тем более, там и сценарист поменялся. Кто там Тунцову играть стал теперь, я не в курсе, не смотрела новые серии. Но я считаю, что Марьей Тунцовой должна быть только я.

— Вот это мой Алёныч, — Игорь чмокнул Романенко в макушку, чувствуя прилив гордости за её принципиальность.

— А если Теплова начнет звонить Тимофею? — нахмурился Елизаров, пряча листок во внутренний карман куртки. — Он парень ответственный, из-под палки руководителя уйти побоится. У них там, в этом Минюсте, дисциплина, говорят, как в казарме.

— Пусть на хер сходит, — махнула рукой Анна, и в её глазах блеснул огонёк дворянской дерзости. — Пусть Тимофей скажет, что, мол, он не её игрушка, не её собственность, что это абьюз, и пусть требует нормального научрука. Я бы, будь в его шкуре, ещё и в ебало ей дала.

— Не, Ань, это не по-здешнему, — с улыбкой сказал Игорь, наслаждаясь пылом Трофимовой. — Тут не по ебалу давать, а по-другому. Тут надо начальнику Минюста, как его бишь... Быстыкханову Аману Тимуровичу стучать, мол, такая-то и сякая-то, немазаная-сухая, позволяет себе хуёвничать и по-хамски себя вести, просим принять меры, там применить санкции, хуянкции. И эту пыстыкэсы ичинбэ, ну, поехавшую шлюху, обратно в подставки для кофе разжалуют. Короче, в секретутки-сосалки.

— Или просто выпрут ссаными тряпками, — подхватила Алёна, целуя Игоря в щёку, радуясь его остроумию. — У нас в СПбГУ в восемнадцатом, когда я ещё на втором курсе училась, на место Сони Никитенко, секретарши тогдашнего ректора Быковского, земля ему стекловатой, метила похожая мымра, которая просто была кем-то там в приёмной. Андрей Сергеевич ещё тогда нормальным был, пожаловался в Минюст, и эту выдру, как её... Неверову Таню... Выперли теми самыми тряпками легально.

— У нас в НГПУ на моём ФИЯ в 2021-м практикантка клеилась к завкафедрой китайского. Я рассказывал, по-моему, про Зензерова Виктора Николаевича, — вспомнил Игорь, чувствуя, как эти истории объединяют их в борьбе с общей, вездесущей несправедливостью. — Практикантка по ПУПРу, инглишу, короче. Я знаком лично. Красивая, но сука. Как же её звали-то... Алина, а фамилию не помню, на П что-то. Пустякова, во! Так вот, мы мало общались, короче, но я знаю, что она там что-то мутить хотела, типа, получить то ли матпомощь, то ли ещё какое-то говно. Зензеров, конечно, тварь, потому что меня завалил на экзамене по истории языка, но бля, как он тогда ей по роже не двинул во время очередных поползновений, я удивляюсь!

— А он что, её выгнал? — с искренним любопытством спросила Анна. Она устроилась на скамейке поудобнее, подобрав под себя ногу и глядя на Радаева с тем выражением, с которым дворянка из XIX века могла бы слушать скабрезный анекдот про гусар, ища в нём не только забаву, но и скрытую мораль.

— Да ни хера, — Игорь махнул рукой, усмехнувшись воспоминанию. — Я, короче, один раз мимо кабинета иду, чё-то мне понадобилось, засунул туда голову, а она там к нему что-то приставать пытается. И волосы распустила, и рубашку расстегнула. Я захожу: «Виктор Николаевич, я к вам на пересдачу... Алина Сергеевна, можете выйти, пожалуйста? Вы мешаете нашей пересдаче». Так вот, он меня прямо при ней спрашивать стал. Я, короче, когда он меня завалил опять, хотел к Пьянковой в деканат идти, чтоб через неё Костиной настучать, но меня послали в хер, и вот поэтому я в академ ушёл опять.

— А Пьянкова, она же, по-твоему, нормальная была? — спросил Толян, скептически изогнув бровь и поглядывая на часы в телефоне, будто прикидывая, сколько ещё можно так рассуждать о бывших университетских дрязгах посреди южной столицы.

— Нормальнее Зензерова, — пожал плечами Игорь. — Ольга Анатольевна хоть и орущая, но меня много поддерживала. А вот Костина, та вообще овца. Я ж тебе говорил, она в двадцатом на меня наехала из-за того, что я, цитирую, «позволяю себе игнорировать академические нормы, уделяя излишнее внимание творческой самореализации». Пиздец, конечно, Екатерина Алексеевна... Творческая самореализация ей, видите ли, помешала! А то, что я для фильма Макса Рыбникова музыку писал, и этот фильм потом на фестивале в Анапе взял приз зрительских симпатий, её, конечно, не волновало. Ей лишь бы план по успеваемости не провалить. Я, короче, в 2022, Алёна знает, в новую группу перевёлся да там уже доучивался. Блядь, с 2015, когда я там на ИЕСЭН учился, по 2022, когда уже ФИЯ кончал, чалился в этом дерьме, но слава Фамикому, что уже не вернусь туда... Короче, эту Пустякову, про которую я говорил, турнули по коллективной жалобе на приставание к завкафедрой. Хотели, блин, в Минобр писать, а в итоге кому-то там, не помню. Точно так же здесь, кажется, было, мне Андрюха рассказывал со слов Рамиля Равилевича Сектымбаева. Году так в девяносто шестом в ИГУ похожий случай был, там аж до президента дошла жалоба. Ну, до Ёлкина Бронислава Никоновича, Алёна знает. Ну, это этот, который в девяносто девятом, как у нас понятно кто, сказал: «Я устал, я ухожу». И, короче, Ёлкин лично, блин, нагрянул в вуз... Ну, и вставил пизды этой шлёндре. Сказал, мол, «Александра Семёновна, эт не дело, понимаешь», ещё там что-то. С этой своей интонацией алкогольной. Как наш небезызвестный, понимаешь. С этой разговор будет короче, если всё пройдёт как надо.

— А если она испугается и просто не выпустит Тимофея из кабинета? — нахмурился Елизаров, всё ещё не до конца веря в успех этой авантюры. — Она баба упёртая, я по переписке понял. Ей главное — власть показать.

— Тимофею дайте вот это, — Игорь достал из рюкзака небольшой пульт, похожий на петличный микрофон или брелок для сигнализации. — Тут кнопочка есть. Её нажал — опа, «маски-шоу» приедут, ну, ОМОН, в смысле. Мой батя такую штуку мне показывал, когда я малой был. А у меня есть геолокация, которая в приложение в телефоне направляется.

— Это что за агрегат? — с усмешкой спросила Анна, разглядывая устройство. — Механическая муха?

— Паук, например? — вставил Толян, усмехаясь.

— Радиотаракан, — поднял палец Игорь. — Типа подслушивающих устройств, но работает как тревожная кнопка, рация там, хуяция. Из кармана можно нажимать. Срабатывает моментально, никакая глушилка не сбивает. Это как маленькая радиоточка или система радиопоиска типа ныне не существующего московского АМТ. Всё просто, как двадцать рублей. Нажал кнопку — как я и сказал, приедет, так сказать, тройка игроков в студию, и Теплова такой приз получит, что даже SMS на номер 4445 отправить не успеет. Да и букву назвать или барабан покрутить. Своеобразное «Поле чудес» наоборот. Кстати...

Радаев забил в поиск ВКонтакте имя «Виктория Теплова» и перешёл на первую попавшуюся страницу. Он начал листать ленту, и его лицо вытянулось от удивления.

— Я вам щас такое покажу, охренеете. Она вроде падкая на мужиков с толстым кошельком да огромным хером. Только вот больно на лесбиянку похожа. Нет, конечно, я ни хера против таких отношений не имею... Однако смотри какой парадокс. Говорит, что хочет нормального мужика, а сама при этом сосётся с каким-то говном на фотках и видосах, плюс выбирает для отношашней всякое говно. Девяносто девятого года, как наша Алёна. На должность, как я и сказал, насосала, по ходу. Пытается развести челика, а потом начинает пакостить. Нет, ну, внешность нормальная, а вот характер, судя по словам Виталия Иваныча, говнида. Легендарная говнида причём. В трёх постах кряду она умудряется обосрать, во-первых... Угадайте кого? Тимофея — раз. Во-вторых, Лёху Звонарёва, репортёра, который меня после операции интервьюировал, из «Ипинбасского вестника». В-третьих, эта дрянь засрала свою бывшую коллегу, Катю Пушкину, которой домогалась, но которая не отвечала на её поползновения. Короче, я, как командир, старшина отряда РВИЗ-2021 на июльской операции 2021 в Безбашмаке, понимаю всю тревожность данной ситуации и официально санкционирую любые действия и меры, направленные на обеспечение безопасности для мирных гражданских юнитов. Короче, это как игра, только сейвпойнтов нема. На каждую жопу, как известно, всегда находится хуй с винтом, ибо... Пангыс, бе тын мингырлы. Стучите, то бишь, и вам отворят. Короче, Виталий Иваныч, шуруйте в Минюст передавать маляву. Толян, бери Аню, погуляйте где-нибудь, что ли. Мне через «Гусарские сети» Николай Степаныч, батяня Ани, телеграфирует, дескать, производство на фабрике пошло в гору, там лютая механизация. А мы с Алёной поедем на квартиру посмотрим. Вечером в Push Start. Говорят, сегодня там бэнд живой играет, на вокале моя любимая Лаура Петкявичюте из Каунаса.

— Игорь, мне батя с мамкой пишут, говорят, что я предатель, что я русофоб, — пожаловался Толян, открывая семейный чат в WhatsApp. — И они туда же...

Голос Толяна дрогнул, и Игорь заметил это. Для предусмотрительного и всегда собранного Толяна удар от родителей был особенно болезненным.

— Сука, а я считал дядю Петю с тётей Наташей нормальными... — Игорь положил Алёне руку на плечо, но смотрел на друга. — Какого хера? Твой батя, Толян, врач-терапевт, мать воспиталка в детском садике, кто им там, блядь, мозги промывает? Короче, скажи им прямо, мол, мам, пап, идите на хуй, мне не нужны сторонники известных событий в семье. Вон Лерка, сеструха твоя старшая, молодец, в Испанию свалила, когда это говно началось.

Они с Алёной отошли к ларьку с шаурмой, где некий грузин, делая какие-то замысловатые движения над столиком, спросил у девушки, которая стояла у стойки:

— Щаурма с собой, дэвушка?

— С собой, с собой, — кивнула высокая брюнетка в красном платье, похожая на Аду Вонг. Её голос был низким и уверенным. — И колу.

— Щас, Алёныч, погоди. Тебе взять что-нибудь? — спросил Игорь, чувствуя, как аппетит просыпается после всех переживаний.

— Бахтырму, — отозвалась Алёна, уже предвкушая знакомый вкус. — Со сладким соусом.

— Ыгы, щас будет, — кивнул Игорь и подошёл к стойке.

Примостившись рядом с девушкой, он с улыбкой сказал:

— Привет. А что ты последнее читала у Люды Полозковой? Я просто вижу, у тебя её томик из сумочки торчит. Гамарджоба, генацвале, — кивнул он грузину за стойкой. — Две бахтырмы, адын со сладким соусом, адын с яблоком, и четыре колы. Нет, пять, я вижу, дама, — он кивнул на свою визави, — тоже хочет.

— Спасибо за угощение, — улыбнулась девушка, и её острый и цепкий взгляд скользнул по Игорю, оценивая его. — Я Лариса. Баринова Лариса Вадимовна. Была практикантом всех дисциплин права в московских и петербургских вузах. Я кандидат юридических наук. Из Москвы. Можно Лара или просто Лариса.

— Ебаться-улыбаться... Алён, тут живое воплощение твоего вымышленного образа, которым ты в 2019 тех «аккредитаторов» в СПбГУ проучивала! — позвал Игорь, чувствуя, что эта встреча не случайна. — Ларис, а я Игорь Радаев. Тебе сколько?

— Двадцать семь в апреле стукнуло, — ответила Лариса, принимая из рук Игоря стакан с колой. — В прошлом году кандидатскую защищала в МГУ, потом сюда смоталась. Надоело, знаешь, там, где каждый второй думает, что кандидатская — это пропуск в клуб «Свои». Решила поискать правды в другом месте.

— Мне двадцать шесть, — улыбнулся Игорь. — Моему товарищу Толяну, вон там в полосатой футболке, двадцать четыре, они с Алёной, вон той русой красавицей в пастельной блузке, ровесники, Алёна на пару месяцев моложе. И нашей спутнице, Ане, по нашему календарю в июне двадцать шесть будет. По старому стилю, из девятнадцатого века, ей в 1863 году, когда мы её в Петрограде тогдашнем от одного подпоручика-алкаша спасали, было девятнадцать, а в 1864 двадцать.

— Мне тут предлагает посотрудничать некая... кхм... Теплова, — сделала глоток Лариса, и её бровь насмешливо изогнулась. — С какими-то игривыми достаточно намёками. Как лесбуха какая. Хотя, конечно, я ничего против таких связей не имею. Но когда это идёт в обмен на трудоустройство — это уже не ориентация, а проституция властью.

— Это я знаю, Лар, — кивнул Игорь, откусывая кусочек бахтырмы и чувствуя, как пряный соус взрывается на языке. — Ты, кажется, в ВК писала, что ко всем притесняемым социальным группам толерантна. Ну, дык и чаво? Поди что, чептэкаться предлагала или на это намекала?

— Да иди ты! — засмеялась Лариса, прикусив трубочку в стакане с колой. — На первом свидании не чептэкаются. Только разве что всякие там ванны с шампанским, вся фигня... Виноградик, салатики при свечах, ещё там...

— Стоять-дрочить! — щёлкнул пальцами подходящий Толян, услышав последнюю фразу. — При свечах? Ванны с шампанским? Чаво-о-о? Это реально? Или я аудиоверсию новостей от ИА «Панорама» слушаю?

— Это реально, — усмехнулась Лариса. — Более чем. Там было, короче, в самом начале что-то типа мини-визитки текстовой, где она чуть-чуть про себя рассказывает. А потом... Давай я тебе, Игорёш, попробую восстановить, короче. Только вот для начала ты скажи, как она могла в свои двадцать четыре насосать на должность в Минюсте?

— У неё сосалка развита, — хохотнула Анна, присоединяясь к разговору. Её глаза горели. — Я таких ичинбэ, по-безбашмакски говоря, в Петрограде навидалась достаточно. Приходят, бывало, в театр, фыркают, нос воротят, а через месяц уже в ложах с какими-нибудь стариками с орденами сидят. Только вот эти старики хоть что-то в искусстве понимали, а тут, я так понимаю, чистая бюрократия.

— Ань, ну ты откуда такое берёшь? Какие к чёрту старики с орденами? — засмеялся в тон Трофимовой Игорь. — Это уже пережиток как минимум трёх столетий. Так вот, Лар, ты говоришь, там была мини-визитка с рассказом о себе, как еблом торгует. Ну дык и чаво?

— Так вот, пишет, короче, мол, «привет, меня зовут Вика, мне 24, я такая-сякая, немазаная-сухая», и в пизду, и в Красную Армию, — начала Лариса, имитируя капризный голос с придыханием. — И ещё голосовое коротенькое прислала. Ща. Там придыханьице, комплиментики какие-то, как подружке какой. И ласково так ещё... Со словечками про обожание, ещё там что-то.

Лариса открыла переписку и, сделав пару жестов по экрану, включила запись. Из динамика послышался приторно-сладкий, слегка осипший голос: «Ларочка, дорогая, приветик!...»

— Короче, там качество записи хреновое, но я щас попробую перевести с тепловского на нормальный русский. В общем... «Ларочка, дорогая, приветик!» — начала Баринова, выключая запись. — Давай познакомимся, грит. Меня зовут Вика, мне 24, говорит, годика... Ну, и понеслось, она рассказала о себе, что любит физику там, музыку. Так, ещё чё... Говорит, читала мою магистерскую по теме «Соотношение финансового права с другими отраслями в условиях цифровой экономики».

— Ох, ёперный театр кукол Образцова на Садовой-Самотечной... — выдохнула Алёна, качая головой. — У меня подруга, Люда Казакова, Игорь с Толей помнят, бывшая СПбГУ-шница, в НГУ на седьмом курсе магистерскую по аналогичной теме писала. Говорила, что Алиев ей за эту тему «отлично» поставил. Толян знает, наверное, Руслан Илхамович Алиев.

— Ыгы, читал эту работу, — кивнул Игорь. — Людок молодец. Сравнение криптоактивов с финансовыми пирамидами XIX века там было просто огонь.

— Так вот, за эту работу эта поехавшая мне говорит следующее... Короче, восхищается моим подходом к системе защиты цифровых активов, взлом которой я умело сравнила со стриптизом, — продолжила Лариса. — Я помню, Аня Славина, юрист финансового права и по совместительству психолог, в своём курсе «Секс-право» с похожей подачей объясняла эту тему. Это было... очень горячо. С придыханием, ну, и с раздеванием. В общем, Теплова мне, получается, пишет, что это лучше, чем какой-нибудь роман Алисы Матвеевой.

— Так, сука, вот про Алису пусть ебальник не раскрывает! — Игорь стукнул кулаком по стойке, от чего пластиковые стаканчики подпрыгнули. — Я за Алису любого порву, она моя подруга! Я Алисины книги люблю, на хрен, как нашу Алёнку! У нас деканша на ФИЯ в НГПУ не любит книги Алисы, постоянно её обзывала «московской графоманкой, которая думает только о своих дурацких книжках и музыке». А Алиса у нас в группе «Коллекция» играет, Лар, может, знаешь. Ну дык и чаво?

— Ага. Так вот... Значит, я для себя отметила, что она похожа на «розовую». Как я и сказала, я против таких связей ничего не имею. Ну вот посмотри сам, Игорёш, чем не «розовая»? Она моей подруге, Кире Олеговне Орлюк, доценту юридических наук, такие вещи писала, каких я в жизни ни у кого не читала... Короче, приставала тоже люто. И вот, я сейчас читаю «Подслушано в ИГУ», там про Теплуху и её игры пишут... Ща... Начнём вот с этого: «Теплова меня бесит, опять подкатывала к Басманову, хотя в курсе, что Тимофей с Ксюшей Поповой из своей же группы встречается». Я не пойму одного, по кой хрен ей актёр, который репутационно на два, а то и три уровня выше неё?

— Поиграть, Ларис, — Игорь вытер руки салфеткой, и его лицо стало серьёзным. — Она ж не дура, понимает, что Тимофей — фигура публичная. Если она его подомнёт, это ей не только в глазах начальства плюс, но и возможность выйти на Елизарова, на его команду. А там и до столичных продюсеров рукой подать. Ей же не мужик нужен, ей нужна лестница. Или сцена. Не знаю, чего ей больше хочется — власти над конкретным человеком или видимости причастности к искусству. Дальше трави.

— Так вот, Игорёш, дальше одна студенточка миловидная рассказывает... Надя Сухова зовут. Теплова сегодня на паре по процессуалке, в общем... Начала приставать к ней. С очень грязными словечками и намёками. Шептала на ушко что-то там... Про то, что, мол, твой Дима тебя не ценит, а я люблю. Чуть ли не замуж за неё выйти предлагала. Надя такая: «Виктория Ильинична, я не из этих! Я люблю Диму, и у нас всё взаимно». Погоди, Игорёк! У меня, кажется, идея родилась для второго фронта вашего сеанса одновременной игры! Так вот...

Лариса отставила стакан из-под колы, распустила волосы, тряхнула ими и перешла на игривый тон. Её глаза заблестели азартом, когда она мгновенно перевоплотилась в кокетливую, опасную женщину.

— Значит, я вся такая красивая, сексуальная, как мне Теплуха пишет... Прихожу к ней в кабинетик... Начинаем общаться, как подружки. Я начинаю ей нравиться, мы сидим в обнимочку, о своём шепчемся, смеёмся... Она мне предлагает продолжить общение в другой обстановочке, ну, и дальше игра пойдёт по накатанной, будет импровизация. Много её. Если придётся пиздеть, в смысле, выдумывать, я возьмусь. В игры таких личностей надо играть по-ихнему, только круче. «Пусть сегодня ты со мною поиграешь в любовь...»

Последнюю фразу Баринова пропела, имитируя интонации Валерии, и вся компания разразилась смехом.

— И тогда Теплуха будет разрываться между богатым актёром и сексуальной практиканткой-кандидатом наук! — хлопнул ладонью об ладонь Игорь, чувствуя, как рождается идеальный план. — Лар, ты Сальери, блин, в платье! Частное дефективное агентство имени Ларисы Бариновой.

— Да ладно, Игорь, — скромно улыбнулась Лариса, снова становясь собой. — Просто у меня был богатый опыт общения с подобными... энтузиастками. В моей практике защиты диссертаций иногда встречаются такие экземпляры, которые пытаются наладить «неформальные связи» вместо научной дискуссии. Я, знаешь ли, научилась распознавать их за версту. Особенно тех, кто путает профессиональное восхищение с личной симпатией. Сигнал подайте, когда приступать можно будет. Я найду какие-нибудь наряды, потому что игра, как я привыкла, будет многосерийной.

— Хорошо, Ларис, — кивнул Игорь. — Сигнал будет. Было приятно поболтать. Увидимся, подружка. Алён, пойдём?

— Да, кстати, приятно познакомиться, — с улыбкой сказала Баринова, и её взгляд стал мягче.

— Взаимно, Лар, — Игорь галантно поцеловал Ларисе руку, чувствуя себя почти как Анна в её девятнадцатом веке.

— Галантность не помешает даже в эпоху цифрового абьюза, — усмехнулась Лариса, наблюдая за тем, как Игорь, придерживая Алёну за талию, двинулся в сторону стоянки такси. — Увидимся в «Пуш-старте».

— Обязательно, Лариса Вадимовна! — крикнул уже на ходу Толян, подхватывая под руку Анну. — Там и обсудим стратегию ближнего боя за свободу творчества!

Компания разделилась. Игорь с Алёной скрылись за поворотом к району «Маленькая Литва», а Толян с Анной направились в сторону городского парка, где над кронами деревьев возвышалась шоколадная статуя основателя республики.

— Ну и город, — Анна вертела головой по сторонам, едва поспевая за широким шагом Толяна. Её дворянская выправка сейчас давала сбой от обилия визуальных впечатлений: неоновые вывески, кричащая реклама, смешение языков и эпох. — Толь, а что это за здание? Вон то, с колоннами, похоже на министерство какое-то, только вывеска какая-то… дикая.

— Мэрия, — ответил Толян, машинально отмечая про себя усиленное патрулирование у входа. — Тут заседает мэр Ипинбаса Василий Иванович Королёв. Я тебе не это показать хотел. По магазинам давай пройдёмся? Я знаю тут ТЦ классный, типа нашей «Галереи» в Новосибе. Ого... Шынгыс...

Толян замер на месте, всё ещё держа Трофимову за руку. Перед ними, на постаменте из чёрного гранита, возвышалась статуя в полный рост. Она была отлита из тёмного, почти чёрного шоколада, и от неё исходил тонкий, едва уловимый аромат какао.

— Это, блин, шоколадная статуя Афанасия Ложкина... Изготовлена, между прочим, из самого тёмного в республике шоколада. И смотри, у него в руках электруха. И не абы какая. Музима, о как. Ну, блин, оригинально пиздец. Ань, хочешь мороженого? Ща... Вон тут автомат стоит, как советские газировочные. Тебе какое?

— А там есть с мятой? — оживилась Анна, разглядывая автомат, ретро-дизайн которого напоминал ей о чём-то далёком, но родном. — Или с карамелью, как у нас в Петрограде… то есть, в Питере, подавали в «Малом Ярославце»? Или уже не подают, ты говорил, там теперь винный бутик какой-то.

— С мятой, Ань, есть, — Толян уже тыкал пальцем в сенсорный экран, жмурясь от солнца. — И с карамелью. И с фисташкой. Вот это уровень, блядь. Здесь даже «Эскимо» в шоколаде — из молочного бельгийского делают, а не из той херни, что в «Пятёрочке». Держи.

Он выудил из прорези два рожка, протянул один Анне, и они присели на парапет фонтана, где вода, подсвеченная снизу оранжевым, била ровно вверх, не разбрызгиваясь. Толян задумчиво смотрел на струи, и его мысли были далеко.

— Толь, а ты не жалеешь? — спросила Анна, слизывая карамельную шапку и наблюдая за Смирновым краем глаза. — Ну, что уехал. Света, твоя девушка… Она ведь так и не поняла?

— Да какая она мне девушка? Она же мне говорила, когда я сказал, что в Москву собираюсь из Новосиба, мол, «переедешь — расстаёмся». Ну, я её послал.

Анна чуть поперхнулась мороженым. Она знала этот современный сленг, но в устах Толяна, всегда такого рассудительного, он прозвучал неожиданно жёстко.

— Послал? — переспросила она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Это в каком смысле? В смысле, расстались? Или в смысле, она сама…

— В прямом, — Толян усмехнулся, разглядывая свой рожок, будто надеялся найти в нём ответ на более сложный вопрос, нежели выбор начинки. — Я ей сказал: «Света, я тебя не держу. Если для тебя расстояние важнее того, что мы друг для друга значим, то какой смысл?» Она, знаешь, чего ответила? «Ты просто не готов к серьёзным отношениям». Я ей: «Я готов к тому, чтобы строить свою жизнь, а не отсиживаться в Новосибе, пока вокруг всё идёт по одному месту». Ну, она обиделась. Заблокировала меня везде.

— Да и пошла она в жопу, — усмехнулась Анна в ответ, и в этой простоте ответа Толян неожиданно нашёл утешение. — Я, знаешь, за свою, пусть и короткую по меркам вашего времени, жизнь усвоила одну простую вещь: если человек ставит условия вместо того, чтобы искать решения, он не столько любит, сколько хочет владеть. Игорь мне как-то сказал: «Любовь — это не сделка, это путешествие». Вроде банальность, а по сути — золотые слова. Вы с ним в этом похожи.

— Не то чтобы похожи, — Толян откусил от рожка с такой силой, будто это была не глазурная вафля, а камень преткновения. Воспоминания о прошлом нахлынули на него, смешиваясь с горечью на языке. — Просто Игорь раньше меня понял, что иногда самый верный путь — это тот, который кажется самым нелогичным для окружающих. Я послал на хуй Дмитриева, когда он меня по уголовке в девятнадцатом году завалил во второй раз на пересдаче и стал пугать комиссией, грозиться, что во второй раз отправит меня на четвёртый курс... Ну, я третий просто тогда по ускоренной программе прошёл быстро за месяц где-то. Так вот, он меня из-за моего канала невзлюбил, как и ещё там четверо издевателей. Сука, не надо было вообще на этот сраный юрфак в семнадцатом поступать, ну, или не в НГУ, а в СПбГУ, там круче было.

— В СПбГУ, — Анна кивнула, припоминая рассказы Игоря и Алёны, — там своя атмосфера. Алёна говорила, что там можно было оставаться собой, если, конечно, у тебя хватало наглости не кланяться каждому профессору.

— Вот именно, — Толян доел мороженое и задумчиво посмотрел на фонтан. — А в НГУ у меня было ощущение, что я пришёл не учиться, а проходить КПП. Особенно после того, как я начал вести канал. Для них это было... ну, несерьёзно. Как будто юрист не имеет права рассуждать о системе вслух. Только на парах, только по учебнику, только так, как скажет Дмитриев или ему подобные.

— Система всегда защищает себя от тех, кто умеет думать, — философски заметила Анна, слизывая остатки карамели с вафельного края. — В девятнадцатом веке таких отправляли в ссылку за вольнодумство. В вашем — просто отчисляли. Или пытались сломать.

— Они пытались, — Толян хмыкнул, вспоминая тот самый разговор с Дмитриевым, когда старший лейтенант, тогда ещё просто доцент с тяжёлым взглядом и привычкой стучать ручкой по столу, сказал ему: «Вы, Смирнов, видимо, перепутали юридический факультет с трибуной для публичных выступлений. Здесь либо учитесь по правилам, либо освобождайте место тем, кто готов». — Но у них не вышло. Потому что я, как и Игорь, нашёл свой способ говорить. И нас услышали. Даже здесь, — он кивнул в сторону мэрии и таблички «Герои-освободители». — Иногда, чтобы изменить систему, надо просто перестать быть её частью.

— А про психушку правда? — уточнила Анна, осторожно касаясь больной темы. — Ну, когда тебя довёл до психушки тот факт, что ты в списке на отчисление, плюс тебя подали на отчисление из-за клеветы твоих мучителей декану?

— Ага, Ань, — усмехнулся Толян, и в его голосе прозвучала усталая ирония. — Полтора месяца пролежал под наблюдением красивой медсестры, которая потом из этой дурки уволилась и стала лаборантом на юрфаке. Игорь и мои одногруппники бывшие драться научили, и я вместе с ними и Красновским дали в нашем подъезде отпор этим паршивцам, когда у Дмитриева сгорела жопа от реакции на его псевдо-разоблачение, которое он на меня снимал. Мне чуть больше ста тысяч компенсации моралки потом выплатили.

* * *

В это время Игорь и Алёна уже сидели на диване в гостиной в их квартире в семнадцатом доме на Станционной. Квартира встретила их запахом свежей краски и необжитой тишиной. Солнце, пробивающееся сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывало из полумрака коробки, аккуратно сложенные у стены, и длинный диван, на который Игорь рухнул с чувством выполненного долга, раскинув руки в стороны.

— Алёныч, ты только посмотри, — он обвел взглядом комнату, где от стены к стене тянулись книжные полки, пока еще пустые, но уже обещающие будущий уют. — Здесь даже пахнет правильно. Не вонью из «Вкусно — и точка», не перегаром от алкашей под окном, а... свободой, что ли.

Алёна прошлась по паркету, касаясь пальцами косяков, будто проверяя, настоящие ли они. Она остановилась у окна, отодвинула тюль и выглянула на улицу, где внизу неспешно прогуливались люди, а из открытых окон первого этажа доносились звуки какой-то зажигательной безбашмакской песни. В этом ритме чувствовалась жизнь, которой не было в угрюмой размеренности Санкт-Петербурга.

— Свободой, говоришь? — она обернулась, и в её улыбке сквозила лёгкая грусть. — А ты не боишься, что это просто смена декораций? Что мы привезли своих тараканов в новую квартиру, и через месяц нас здесь будет так же давить, как в Питере или Новосибе?

— Не-а, — Игорь приподнялся на локтях, наблюдая за тем, как Алёна поправляет выбившуюся прядь. Ему нравилась эта рефлексия, эта привычка смотреть на вещи глубже. — Потому что тараканы — это не мы. Тараканы — это те, кто остался. Кто боится. А мы, Алёныч, те, кто жмёт на газ, когда видит красный свет.

— Слушай, а почему ты вообще мне начал в девятнадцатом году помогать защищаться от тех подонков из НГУ, когда они на якобы «аккредитацию» приехали в Питер и начали бесчинствовать, в основном до меня докапываясь и выдумывая, что якобы фильм «Девушка-судьба» аморален, что творчество в целом аморально? — спросила Алёна.

— Я просто люблю тебя, Алёныч, — ответил Игорь той самой интонацией, от которой у Алёны в 2020-м году впервые приятно кольнуло в сердце. Он говорил это просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — И не только за то, как ты танцуешь или играешь. А за то, что ты, когда они там, в Питере, начали свои гнилые разговоры про «развратный образ» твоей героини, не испугалась. Прицепиться можно к чему угодно. Я понимаю, конечно, что они ханжи, но тот факт, что ваша деканша, Свиридова, царствие ей подземное, не остановила их, а играла на их стороне, меня просто добил, когда Макс пересказывал всё, что там было. Сука, почему юрфак что в НГУ, что в СПбГУ такое говно?

— Да потому что юрфак — это кузница не столько права, сколько умения подогнать любую норму под нужный ответ, — Алёна отступила от окна и опустилась на диван рядом с Игорем, положив голову ему на плечо. — Свиридова была из тех, кто верит, что если ты творческий человек, то ты автоматически аморальный. А если ты ещё и снимаешься в кино, где твоя героиня имеет право на чувства и на тело, — это вообще конец света. Помню, она мне сказала: «Романенко, вы портите репутацию факультета». А я ей: «Ирина Петровна, а вы не боитесь, что ваши методы портят репутацию образования в целом?».

— Ага, ты рассказывала. Ну и пошли они все в очко, — махнул рукой Игорь, но его голос стал мягче. — Ты выше любого сраного юрфака. Когда ты в мае девятнадцатого отчислилась, я за тебя прям обрадовался. Не каждая третьекурсница такая смелая. Ты выбрала себя. А это, Алёныч, самый сложный выбор в нашей системе, где быть собой — уже почти преступление.

Алёна хихикнула, прижимаясь к Игорю. В этом объятии, в этом новом доме, в чужой, но уже манящей стране, она чувствовала себя в безопасности. Все страхи, сомнения, все старые раны, нанесённые системой и людьми, казалось, остались там, по ту сторону границы.

— Ты такой умный, Игорёк... И такой мой.

— Только твой, Алёныч, — Радаев чмокнул Романенко в макушку. — Только-только твой.

Они сидели в обнимку, наслаждаясь днём и объятиями друг друга. За окном шумел незнакомый, но уже начинающий казаться родным город Ипинбас, полный своих тайн, опасностей и возможностей. И где-то в этом городе уже плелась паутина интриги вокруг Виктории Тепловой, и в этой паутине должны были сойтись актёры, юристы, блогеры и дворянка из XIX века.

Вечер опускался на Ипинбас стремительно, как это бывает только на юге. Ещё полчаса назад небо полыхало оранжевым и багряным, а теперь над городом повисла густая, бархатная синева, в которой первыми зажглись крупные, немигающие звёзды. Вместе с темнотой из раскрытых окон, с балконов, из дверей кафе и баров хлынула музыка — перемешанная, разноязыкая, живая. Где-то играл джаз, где-то надрывалась электронная табла, а из подворотни доносилось хриплое, на грани фальцета, исполнение безбашмакского шансона. Этот звуковой коктейль, такая же визитная карточка города, как олеандры и запах жареного лука, действовал на Игоря расслабляюще: он чувствовал себя не чужим, а частью этой пёстрой, шумной, но какой-то по-настоящему живой ткани. Здесь, в этом хаосе, была свобода — не та, о которой пишут в манифестах, а та, которую можно вдохнуть полной грудью, ощутить кожей, позволить себе просто быть.

Антикафе Push Start на Афанасьевской площади встретило Игоря и Алёну знакомой Радаеву дружественной атмосферой. Площадь здесь была не парадной, а уютной, вымощенной крупным камнем, с невысокими, в три-четыре этажа, домами дореволюционной постройки. Вход в антикафе был неприметным — массивная деревянная дверь с кованой ручкой, рядом с которой тускло светилась небольшая вывеска с логотипом: стилизованная кнопка «Play» на фоне чайной пары. Игорь толкнул дверь, и они с Алёной шагнули внутрь, в мир, резко контрастировавший с шумной площадью. Здесь, за этой дверью, время текло иначе — медленнее, уютнее, словно его можно было потрогать руками. Для Игоря это место было чем-то вроде портала: стоило переступить порог, и всё, что оставалось снаружи — тревоги, новости, бесконечная гонка — теряло свою остроту, становилось неважным.

— Смотри, Алёныч, — Игорь обвёл рукой зал, и Алёна проследила за его жестом, чувствуя, как напряжение первого дня в городе начинает отпускать. — Правда на «Неон» твой похоже? Андрюха сам себе дизайнер. Помню, когда я только приехал сюда в первый раз на конференцию игровую, тут вообще всё по-другому выглядело. Андрюха полгода всё своими руками переделывал, говорил, что, дескать, душа требует своего пространства.

Зал Push Start был разделён на несколько зон, но все они были выдержаны в единой эстетике уюта и функциональности. Стены, выкрашенные в глубокий, тёплый серый цвет, были украшены постерами с классическими играми — «Contra», «Super Mario», «Pac-Man», — и кадрами из старых фильмов: здесь были и «Бегущий по лезвию», и «Криминальное чтиво», и какая-то чёрно-белая, неизвестная Алёне картина с актёром в цилиндре. Алёна пригляделась и узнала: «Восемь с половиной» Феллини. Она смотрела этот фильм в Санкт-Петербурге, в маленьком кинотеатре на Невском, и помнила, как вышла оттуда ошеломлённая, чувствуя, что кино может быть не историей, а дыханием. Вдоль стен тянулись удобные диваны с мягкими подушками, за низкими столиками сидели компании — кто-то увлечённо играл в настольные игры, кто-то, подперев голову руками, слушал негромкую музыку, доносившуюся из угла, где находилась небольшая сцена с аппаратурой.

— Игорёк! — из-за стойки, которая одновременно была и баром, и ресепшеном, вышел высокий мужчина с аккуратной бородкой и узнаваемой, чуть насмешливой улыбкой. Андрей Захаров, подполковник БЗН, администратор антикафе, облачённый сегодня не в полевую форму, а в простую льняную рубаху с закатанными рукавами, выглядел совершенно мирно, если бы не быстрый, оценивающий взгляд, который, как Алёна заметила, он бросил на входную дверь, прежде чем двинуться к ним. Она уже знала эту привычку — у людей, прошедших через войну, она остаётся навсегда, как шрам, который никогда не заживёт до конца. — А я гляжу в камеру наблюдения — точно ты! А это, значит, Алёна Дмитриевна? Та самая?

— Та самая, — Алёна протянула руку, и Андрей пожал её с той аккуратной бережностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего обращаться с оружием и знающего цену человеческой силе. — Игорь столько про вас рассказывал, что мне кажется, мы уже знакомы.

— Алёныч, это Андрей Захаров, официально Андрей Александрович Захаров, — представил Игорь. — Ну, а это, Андрюх, Алёна Романенко. Твоя, я так понимаю, любимая актриса, ну, и моя вечная муза. Как у вас тут, Андрюх? Я слышал, после того февраля в Ипинбас особо много народу повалило. Сегодня на вокзале Ипинбас-Главный видели с Алёнычем разношёрстный народ.

— Да карагандец (пиздец), если коротко, — Захаров извлёк из-под стойки стакан и налил в него апельсиновый сок «Poor». Алёна заметила, как ловко Андрей открыл коробку сока в одно движение. Это была, как Романенко отметила про себя, привычка, выработанная с годами, когда каждая секунда на поле боя могла стать последней. — Читаю в паблике «Боли поколений» посты, и там Макс, ну, Череп, писал в последнем, что сотрудничество с Леонидом Сергеевичем Проваловым официально прекращено. Что за херня?

— А я тебе щас в лицах поясню, Саныч, — Игорь принял стакан и сделал небольшой глоток, чувствуя, как свежесть сока разливается по телу. — Бынтыр (спасибо). Так вот...

Радаев достал телефон, разблокировал его и зашёл в группу «Боли поколений» ВКонтакте. Алёна придвинулась ближе — она следила за этой историей с самого начала и знала, насколько она болезненна для ребят, и ей было интересно послушать Игоря. Но ей двигал не только интерес — в этой истории она узнавала свои собственные конфликты с людьми, которые пытались вписать её творчество в чужие рамки.

— Значит, ты знаешь Провалова, он человек до хера принципиальный, — начал Игорь. — С 2019 года, с самого основания, занимался у «Боли поколений» организационными вопросами, короче, помощью с аранжировками, сведением, что-то даже подыгрывал. И где-то в начале мая текущего года он, молчавший по поводу своей позиции, внезапно взял и выкинул фортель, от которого как парни и Анька, так и мы с Толяном и Алёнычем охренели. Так вот, Макс, ну, Череп, Аня Лебедева, Кирюха Смирнов, он же Стич, Егор Пузырёв, он же Пузырь, и Гром, Илюха Громов, сидят, короче, четвёртого числа на базе на 1-й Тверской-Ямской своей, обсуждают ролик Люды Плисецкой об их совместном альбоме с группой «Коллекция». Лёня заходит, потрясая бумажкой и своим бессменным дипломатом, глаза горят, как у девственницы после первого секса. Начал втирать, что надо писать патриотические песни, давай приводить в пример всяких «Любэ», Газманова, говорить, что нужен современный звук... Ну, и чё-то про «наших мальчиков»... Илюха встаёт, откладывает PJ-бас свой, и такой, возвышаясь над Проваловым, как выдаст: «Лёнь, ты не охуел ли? Что это за сводный оркестр имени Александрова, на хуй?».

— Вот это мощно! — засмеялся Захаров, не сдерживаясь. — Ну дык и чего?

— Провалов начал тарахтеть, в общем, что винтажный звук, мол, неактуален, репертуар надо расширять, менять... Да очко его расширять надо, чтоб его ура-патриоты трахали дольше! — заразившись от Андрея, заржал Радаев. — Короче, к делу. Провалов им, значит, предложение выгодное делает. Типа, нам, говорит, заказывают выступление в Кремле на юбилей какого-то там бравого генерала, денег мешок, но с условием: три песни из нового репертуара. Одна, говорит, уже готова, текст какой-то «наш ответ Западу», музыка — ну, стандартная такая, попсовая. Слова патриотичные, но настолько топорные, что даже Симоньян бы покраснела. Анька от такого оторопела, чуть свой Джексон с двумя активными хамбами не выронила. Как рявкнет: «Ты чё, Провалов, совсем ебанулся, что ли? Я перед какими-то пидорасами в форме выступать не буду, иди сам выступай, если готов жопу продать тем, кто по ночам молится и дрочит на последнюю букву английского алфавита!».

— Шынгыс... — протянула ассистентка Андрея, Лиза Петренко, стоявшая за второй частью стойки. Алёна заметила, как серые глаза блондинки загорелись — видимо, Лиза тоже была из тех, кто ценил в людях способность сказать «нет» в нужный момент. — Вот это девчуля!

— Привет, Лиз. Ага, — кивнул Игорь. — В общем, ребята его на хуй послали коллективно, ну, и накатали пост следующего содержания... «К звёздам сквозь тернии рвётся наш гений, на связи группа «Боль поколений»! Друзья, вынуждены вам сообщить, что с сегодняшнего дня, 5 мая 2023 года, сотрудничество с менеджером Проваловым Л.С. официально прекращено по причине откровенно националистских политических взглядов оного. Господин Провалов проявил к нам неуважение, поскольку выразил свою готовность подставить задний проход сторонникам нынешнего неправильного патриотизма». В комментариях Провалова такими херами кроют, мама не горюй! Лиза Иванова, ритм-гитаристка группы «Ультра», просто разъебала, цитата... «Провалов урод, полностью поддерживаю вас. А Провалову желаю захлебнуться в алкашке под каким-нибудь забором!».

— А что сам Провалов? — спросила Алёна, и в её голосе прозвучало не столько любопытство, сколько профессиональный интерес. Ей, как актрисе, были знакомы эти ситуации, когда люди, которым доверяешь, вдруг показывают своё истинное лицо. — Он же не мог просто так взять и уйти. Такие люди всегда оставляют за собой мину.

— Пошёл к Мише Авдееву в студию, начал ему плакаться, чё-то чвякать, хуякать, — со смехом ответил Игорь. — Миша слушал, слушал его наигранное нытьё, заебался через пятнадцать минут, встал и говорит: «Лёнь, вот что я тебе скажу. Пошёл-ка ты на хуй! Правильно ребята говорят, что системные жополизы — не наша лодка». Провалов начал возникать, говорить, что Миша предатель, что он сраный либерал, а Миша ему в ебало дал и выпнул за дверь. Прям под жопу.

Раздался женский голос, говорящий что-то на литовском и русском попеременно. В зал выскользнула девушка, которую Игорь помнил по её визитам в Новосибирск и Москву. Это была Лаура Петкявичюте — невысокая, ладно скроенная девушка с копной пепельных волос, собранных в небрежный пучок, и большими серыми глазами, которые сейчас смотрели на Радаева с притворной строгостью. На ней была простая чёрная футболка и джинсы, но даже в этом она выглядела так, будто сошла с обложки журнала. В руках она держала блокнот с текстами и кружку травяного чая, от которого тянуло мятой и ромашкой. Алёна заметила, как она вошла — не вошла, а скорее вплыла, бесшумно и плавно, и в этом движении было что-то от сцены, от привычки появляться в нужный момент. Но в её глазах, когда она подошла ближе, Алёна разглядела нечто другое: усталость, почти измождённость, какую она видела у себя в зеркале после съёмок, когда играла слишком сложную роль. Сейчас Лаура не играла — она была собой, и эта правда была тяжелее любой роли.

— Лаура! — Игорь привстал, подошёл к девушке и обнял её. Алёна заметила, как Лаура на мгновение расслабилась в объятиях, словно позволяя себе то, что обычно запрещала. — Привет! Боже, я так рад тебя видеть! Я сегодня не один. Это моя подруга, Алёна Романенко.

— Алёна? — Лаура отпустила Игоря и повернулась к Романенко. Её взгляд стал внимательным, изучающим, но без тени кокетства. — Та самая Алёна, из «Девушки-судьбы»? Я смотрела этот фильм. Там была сцена у окна, когда Карина смотрит на дождь... Я тогда подумала: вот актриса, которая умеет молчать. Это редкий дар. Очень редкий.

— Спасибо, — Алёна слегка растерялась от такой точной похвалы, но быстро взяла себя в руки. Ей было приятно, что её работу заметили, но ещё больше — что заметили именно это, умение существовать в кадре без слов. — А я ваши песни слушала, Игорь дал послушать. Особенно ту, про старый Каунас... У меня мурашки по коже были. Вы там поёте про улицу, которой больше нет, и про фонарщика, который зажигает свет для тех, кто уже ушёл. Это... это как будто про меня. Я тоже иногда чувствую, что иду по улице, которой больше нет, и вижу свет, который горит для кого-то другого.

— Вот тебе и лабас вакарас, — хохотнул Игорь, но в его голосе прозвучала неожиданная серьёзность. — Я тоже в этих песнях себя нахожу. Спасибо тебе за творчество, Лаура, ты один из моих немногих маяков. Я тут песенку подобрал под наши последние приключения. Хочешь, спою?

— Игорь, ты же знаешь, что я всегда хочу, — Лаура улыбнулась, и в её улыбке появилось что-то тёплое, почти домашнее. Она сделала шаг в сторону сцены, освобождая пространство. — Иди, я тебе подыграю, если что. Что за песня?

— «Выбирай». Музыка и слова Владимира Исакова. Это музыкант, на которого я на Ютубе подписан, делает каверы на русский рок.

Игорь направился к сцене, где на подставке стояла акустическая гитара, принадлежащая заведению — старая, обласканная множеством рук Yamaha. Он взял её, проверил строй, коснулся струн, и первый же аккорд прозвучал чисто и уверенно, разливаясь по залу, привлекая внимание посетителей, которые, впрочем, не стали оборачиваться, а лишь слегка притихли, впуская музыку в свой вечер. Для Игоря это было важно — не овации, а вот это тихое внимание, когда люди не отвлекаются от своих разговоров, но их разговоры становятся чуть тише, а дыхание — чуть глубже.

Алёна и Лаура расположились на диване у стены. Алёна чувствовала себя немного неловко, но этот вечер, этот город, эти люди — всё складывалось в какую-то новую, непривычную, но приятную гармонию.

Игорь начал играть, и его голос, не самый сильный, но невероятно искренний, наполнил зал:

Хочется верить в удачу,

Не хочется верить в судьбу,

Судьба — это то, что уже не изменишь,

Удачу хватай на лету!

Ствол у виска, можешь проверить.

Пуля — свинец шальной.

Если осечка, удача с тобою,

Выстрел зовётся судьбой.

Выбирай, что ближе тебе:

По теченью плыть покорно судьбе

Или против и всю жизнь рисковать?

Ну давай же! Тебе выбирать!

Многие просто привыкли

Жить и испытывать страх,

Многие ходят по лезвию бритвы,

Веря: удача в руках!

Можно бездумно броситься в пропасть

С надеждой: вдруг повезёт!

Перед решающим шагом подумай

В этот последний полёт!

Выбирай, что ближе тебе:

По теченью плыть покорно судьбе

Или против и всю жизнь рисковать?

Ну давай же! Тебе выбирать!

Но рисковать не стоит бояться,

Выбор всегда за тобой.

Как ни крути, хочешь не хочешь,

Всё совершится судьбой.

Выбирай, что ближе тебе:

По теченью плыть покорно судьбе

Или против и всю жизнь рисковать?

Ну давай же! Тебе выбирать!

Ну давай же! Тебе выбирать!

Ну давай же! Тебе выбирать!

Ну давай же! Тебе выбирать!

Когда Игорь допел, в зале повисла тишина на несколько секунд — та самая тишина, которая бывает только после того, как музыка задела что-то живое. Потом раздались аплодисменты — негромкие, но искренние. Кто-то из-за дальнего столика крикнул «Браво!», и Игорь смущённо махнул рукой, возвращая гитару на подставку. Он чувствовал, как в груди разливается тепло — не от самолюбования, а от того, что смог, сумел донести, задеть. Это было похоже на то чувство, когда после долгого разговора с человеком понимаешь: он услышал.

— Игорь, — Лаура поднялась с дивана и подошла к нему. Её лицо было серьёзным, а в глазах — что-то, что Игорь не мог сразу прочитать. — Это было очень хорошо. Ты никогда не пробовал писать сам? У тебя есть что сказать.

— Я с 2015 года кучу песен написал, — ответил Игорь, слегка смущаясь от такого внимания. — Ты, может, слушала. И в ВК, и на SoundCloud много всякого. Лаура, слушай... А сыграй что-нибудь? Ну, инструментальное. Не надо петь. Я просто вижу, ты не в настроении. Что-то случилось?

Лаура вздрогнула, и Алёна заметила, как её пальцы, держащие блокнот, побелели. Она опустилась на диван, и в этом движении было что-то от сломанной куклы — той, которую пытались починить, но не смогли. Алёна вспомнила себя в день, когда поняла, что её героиню в сериале «Следствие ведёт Тунцова» отдают другой актрисе, а она сама больше не нужна. Тогда она тоже сидела вот так — сжавшись, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу.

— Мой отец, Альгирдас... Он пытается убедить меня завязать с музыкой, хотя выступал как мой продюсер. Говорит, что «это несерьёзно», что «пора думать о будущем», что «в моём возрасте уже надо иметь мужа и дом». Он не понимает, что музыка — это не хобби, это... это я. Вся, — Лаура замолчала, и Игорь понял, что это ещё не всё. — А мой парень, Александрас... Он...

— Что он сделал? — голос Игоря стал тихим, но в нём чувствовалась та самая сталь, которая помогла ему в 2021-м выжить там, где другие ломались. Он знал этот тон — тон предательства, когда мир рушится не от внешнего удара, а от того, что кто-то близкий оказался пустотой внутри.

— Он изменил мне, — призналась Лаура, и её голос дрогнул. — Оказывается, он гей. Всё это время он... он использовал меня как прикрытие. Для семьи, для работы. А я... я думала, что мы любим друг друга. Год. Целый год, Игорь. Я верила каждому его слову, каждому взгляду, каждому прикосновению. А он просто... играл роль. И так хорошо играл, что я поверила. Знаешь, это самое страшное — когда понимаешь, что всё, что ты считала настоящим, было фальшивкой. Как в театре, только ты не знала, что ты на сцене.

— Сука, — выдохнул Игорь, и его кулаки сжались. Он вспомнил свою историю с Дашей Потаповой — ту же боль, то же чувство унижения, когда понимаешь, что тебя использовали. Он вспомнил, как сидел в квартире, сжимая в руке телефон, а на экране был присланный ему скриншот переписки Даши с другим парнем, и он чувствовал, что земля уходит из-под ног. — Козёл ёбаный… Я надеюсь, ты его послала и уже нашла другого, а этот козёл гниёт и разлагается где-нибудь в яме в Шанчае или в Жалякальнисе.

— Я послала его, когда он мне сегодня позвонил, — продолжила Лаура. Её голос стал ровнее, но в нём появилась какая-то странная, почти механическая отстранённость. — А потом я узнала, что его сбила машина, и он в больнице. В травматологии.

— Это стандартная мошенническая схема, Лаура! — подняла палец Алёна, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которой она когда-то осаживала наглых «аккредитаторов» в СПбГУ. Она уже видела такое — в театре, в кино, в жизни, когда люди, совершив подлость, пытаются превратить свою жертву в спасителя. — Он из тебя сто тысяч евро вытянет! Сначала будет с тобой говорить якобы врач, потом якобы следователь, будут искать курьера, который деньги отвезёт. Там просто сценарий такой...

— ...«За рулём была девушка, и она, чтоб меня насмерть не сбить, вывернула руль и врезалась в столб», — продолжил за Алёну Игорь. Он уже сталкивался с такой схемой, когда помогал своей знакомой из Новосибирска, у которой якобы «попал в аварию» бывший парень. Тогда он точно так же в секунду догадался о том, что её обманывают. — И дальше, что, мол, родители этой девушки якобы написали на него заявление, и, если оплатить ей операцию, они заберут заявление. А он тебе не говорил, что, мол, у него губа разорвана, два ребра сломаны?

— Говорил, — Глаза Лауры расширились. — Откуда ты…

— Хуйня это всё! — Игорь поднял голову, затем что-то открыл на телефоне. Он знал, что сейчас главное — не дать Лауре снова уйти в эту странную отстранённость, заставить её слушать, понимать. — Смотри, Лаур. Короче, если у чувака реально порвана губа, ему будет трудно говорить, будет слышаться только свист и шипение. А он с тобой нормально разговаривал? Чётко? Внятно?

— Игорь, откуда ты... — Лаура не договорила, потому что телефон в её руке завибрировал. Она посмотрела на экран, и её лицо стало белым, как бумага. Алёна видела, как задрожали её пальцы, как она судорожно сжала телефон, словно он мог взорваться. — Мне пишет какой-то номер. Незнакомый. «Здравствуйте, я врач, который лечит Александраса. Ему срочно нужна операция, без неё он может остаться инвалидом. Стоимость операции — пятьдесят тысяч евро. Если вы не можете оплатить, мы вынуждены отключить его от аппаратов».

— Щас я разъебу их, как малолеток, — Игорь набрал номер и заговорил. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная злость — та самая, что помогала ему в самые опасные моменты. — Лабас вакарас. Чя Александрас Рынковичюс? (Добрый вечер. Это Александрас Рынковичюс?)

В трубке повисла пауза, потом раздался голос — мужской, с лёгкой хрипотцой, говорящий по-русски с заметным литовским акцентом:

— Тэйп (Да). А кто спрашивает?

— Твоя смерть, блядь. Тот, кто не даст Лауру Петкявичюте в обиду тебе и таким, как ты, сука, — ответил Игорь. — Диктуй номер своей карты, я тебе такой перевод устрою, что не сможешь по ней что-то делать. Быстро, блядь. Иначе я пришлю в Каунас своих людей, и тебе и твоему дружку-пидору скрутят башку.

— Какие люди? — в голосе собеседника прорезались нотки неуверенности. Игорь мысленно усмехнулся. — Вы кто?

— Я тот, кто в 2021-м здесь, в Безбашмаке, стрелял в таких, как ты, когда они пытались власть захватить, — Игорь говорил медленно, чеканя каждое слово. Он специально не ускорялся, давая собеседнику время прочувствовать каждую фразу. — Я тот, у кого друзья в Каунасе, которым достаточно одного слова, чтобы вы с твоим ёбарем исчезли так, что даже полиция не найдёт. Ты меня понял, нет? Или мне приехать в Каунас и убить тебя и того, кто чистит твой дымоход, за то, что вы мою подругу разводите?! Я ведь могу, ублюдок.

В трубке раздался щелчок — короткие гудки. Собеседник бросил трубку.

Лаура сидела, не двигаясь. Её лицо было бледным, но в глазах, наконец, появилось что-то живое — не боль, не отчаяние, а гнев. Чистый, освобождающий гнев. Алёна смотрела на неё и узнавала себя — такой же взгляд был у неё в тот день, когда она сказала «нет» Ивану Стрельцову и вышла из его кабинета, понимая, что больше никогда не вернётся в этот сериал. Такой же взгляд был у неё, когда она забирала документы у секретарши Ани Никулиной во время отчисления из СПбГУ, понимая, что не может больше играть по чужим правилам.

— Лаура, всё. Можешь перестать бояться, — Игорь погладил Петкявичюте по плечу. Он чувствовал, как она дрожит — мелко, нервно, и этот дрожь передавалась ему, но он держал руку твёрдо, давая ей опору. — Он больше никогда не позвонит. Потому что такие, как он, трусы. Они умеют давить на жалость, на страх, но когда чувствуют, что против них стоит сила — они бегут. Запомни это.

— Игорь... — Лаура подняла на него глаза. — Как ты... откуда ты знаешь про...

— Я знаю всё, Лаура. Ты же сама много рассказывала, — улыбнулся Игорь. — Ты не должна бояться. Если не сможешь петь, забирай гитару и иди отдыхай. Андрюх, поставь музыку какую-нибудь.

Андрей, который всё это время стоял за стойкой, внимательно слушая разговор, кивнул и потянулся к пульту. Через несколько секунд из динамиков полилась спокойная, меланхоличная мелодия — что-то инструментальное, с мягкими гитарными переборами. Алёна узнала это: саундтрек к «Амели». Это был странный выбор для Ипинбаса, но сейчас он был к месту — успокаивающий, нежный, напоминающий о том, что в мире есть не только боль и предательство, но и маленькие радости, которые можно найти в самых неожиданных местах.

— Всё, Лаура, можешь идти, — Игорь напоследок обнял литовку и вручил ей оставленный кем-то стакан с кофе. — Это тебе. Выпей, когда придёшь в себя. И помни: ты не одна. У тебя есть музыка, а музыка — это то, что никогда не предаёт.

Лаура кивнула, взяла стакан и, постояв секунду, словно собираясь с силами, направилась к выходу. У двери она обернулась и посмотрела на Игоря долгим, благодарным взглядом, в котором Алёна прочитала больше, чем можно было выразить словами. Она видела такие взгляды раньше — их бросают люди, которых вытащили из темноты. И каждый раз это напоминало ей о том, почему она выбрала этого человека. Потому что он не умел проходить мимо.

— Хорошая девчонка, — сказал Андрей, когда дверь за Лаурой закрылась. — Талантливая. Жаль, когда такие попадают в такие ситуации.

— Ничего, Саныч, — Игорь вернулся к дивану и рухнул рядом с Алёной, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает. — Она справится. Она сильная. И не одна теперь.

— Игорь, — Алёна взяла его за руку, переплетая пальцы, — ты сегодня уже спас одного человека. Засчитано.

— Да ладно, я Лауру и так всегда спасаю, — улыбнулся Игорь, но в его голосе не было бравады, только усталая нежность. — По-настоящему спасать мы Тимоху Басманова взялись. Я, блин, уверен на все сто, что всё получится.

* * *

В это же время в кабинете Министерства юстиции Ипинбасской области с табличкой «Теплова В.И.» на двери Виктория Теплова сидела за столом и, потягивая кофе, что-то листала на компьютере. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака её лицо, оставляя остальную часть кабинета в тени — так она любила, это создавало ощущение интимности, доверительности, которое она умело использовала в разговорах с нужными людьми. Кабинет был её сценой, и она знала, как выгодно выставить декорации.

Она выделялась среди работниц Минюста той хищной, агрессивной красотой, которая привлекает и пугает одновременно: острые скулы, тёмные, чуть раскосые глаза, губы, всегда сложенные в полуулыбку, которая могла означать всё что угодно — от насмешки до готовности к атаке. Тёмные волосы были стянуты в тугой пучок на затылке — причёска, которая, как она считала, придавала ей сходство с героинями нуарных фильмов, женщин-детективов, которые всегда умнее и циничнее мужчин. На ней была белая блузка, расстёгнутая на две пуговицы больше, чем требовал дресс-код, и узкая юбка-карандаш. Она знала, как работает её внешность, и никогда не стеснялась использовать это знание.

Сегодняшний день её раздражал. Сначала этот выскочка Басманов, который посмел хамить, когда она вызвала его для «профилактической беседы». Потом Лена Новикова, секретарша, которая смотрела на неё своими коровьими глазами с таким выражением, будто хотела что-то сказать, но молчала. И, наконец, этот дурацкий приказ сверху — сократить время практики, потому что «у студентов и так нагрузка». Она усмехнулась, вспомнив, как писала докладную на начальника отдела — в красках, с намёками на его командировки и молоденьких практиканток. Не в первый раз, не в последний. Она умела играть в эти игры и знала, что в них выигрывают не те, кто прав, а те, кто умеет ждать и бить точно в нужный момент.

В дверь кабинета постучали, и вошла Лена. Она была из тех девушек, которые всегда на подхвате — тихие, незаметные, исполнительные. Теплова ценила таких: они не задают лишних вопросов и не лезут с советами, когда их не просят. Но сегодня Лена выглядела иначе — в её глазах, когда она вошла, мелькнуло что-то, чего Теплова не смогла распознать. Что-то похожее на решимость. Впрочем, она быстро сбросила это впечатление — мало ли что привидится в конце рабочего дня.

— Вик, можно? — спросила Лена, придерживая дверь. — Тут один мужчина кое-что передал. Это лично тебе.

Лена протянула Тепловой сложенный лист формата А4 — плотную, хорошую бумагу, на которой что-то было написано от руки. Теплова взяла лист, даже не взглянув на секретаршу, и та, поняв, что аудиенция окончена, быстро выскользнула, прикрыв за собой дверь. Но, выходя, Лена бросила быстрый взгляд на настенные часы: 16:50. До назначенного времени оставалось пять минут. Она задержала дыхание на секунду, но потом выдохнула. Всё идёт по плану.

Теплова развернула лист и начала читать. Сначала её лицо оставалось непроницаемым, но по мере того, как глаза пробегали строчки, на губах начала появляться та самая полуулыбка — теперь уже не надменная, а заинтересованная, даже хищная. Она провела пальцем по подписи: «Денис Андреев». Она слышала эту фамилию. Богатый, красивый, талантливый. И, судя по всему, настойчивый. Ей нравились настойчивые.

— «Рэхтэс Виктория Илия-кэзбэн! Вын пыркестырлы бэс антикафе Push Start бэс 16:55 ныс кофе кепшырлын ис Contra Returns гамалыныс», — прочитала Теплова вслух, наслаждаясь звучанием непривычных слов. Затем она повысила голос так, чтобы секретарша услышала: — Лен, это что, свидание намечается?

— Возможно, Вик. А ты видела подпись? Денис Андреев какой-то. Очень богатый актёр, я слышала, — Лена говорила ровно, спокойно, но её пальцы под столешницей были сжаты в кулаки. Она знала, что сейчас происходит в кабинете Тепловой, и знала, что Тимофей всё ещё там, в тридцать восьмом кабинете, ждёт, когда его отпустят. Она провела языком по пересохшим губам и заставила себя улыбнуться.

— Ладно, протестируем вживую, а то что это такое — видеть таких красавчиков только в кадре, — усмехнулась Теплова. Она уже представляла, как войдёт в это антикафе, как на неё посмотрят, как этот Андреев будет пытаться её впечатлить. А она будет сидеть, пить кофе, играть в дурацкую игру и позволять себя очаровывать ровно настолько, насколько ей это выгодно. — Кстати, Лен... Отлично выглядишь сегодня. Завтра приходи в девять, позавтракаем вместе.

— Хорошо, — кивнула Лена и вышла из кабинета. Ей потребовалась вся её выдержка, чтобы не побежать, не сорваться с места. Она прошла по коридору, считая шаги: семнадцать до поворота, ещё двадцать два до тридцать восьмого. В груди колотилось сердце так сильно, что казалось, что его стук слышен во всём здании.

Пройдя по коридору к тридцать восьмому кабинету, Новикова зашла внутрь. Тимофей сидел, подпирая голову руками, и смотрел в одну точку. На столе перед ним лежала раскрытая папка с документами, но он явно не работал — скорее, ждал, когда этот бесконечный день наконец закончится. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он не спал уже вторую ночь, переживая за съёмки, которые могли сорваться из-за каприза научного руководителя. Лена вдруг почувствовала острую жалость — он был таким молодым, таким беззащитным в этой системе, которая перемалывала людей, не умеющих прогибаться.

— Тимофей, можешь идти, Вика тебя отпускает, — тихо сказала Лена студенту. Она сказала это так, будто сама не верила в свои слова, но верила.

Парень поднял голову — молодой, лет двадцати двух, с открытым лицом и карими глазами, в которых сейчас читалась смесь удивления и недоверия. Он не верил, что всё так просто закончилось. Не могло закончиться просто — с Тепловой никогда не было просто.

— Спасибо, Лен, — произнёс он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что Лена почти физически ощутила, как с него спала тяжесть. — Правда спасибо. Слушай, а что ты делаешь сегодня вечером? Я просто для тебя купил билет в одно место... Если хочешь, конечно. Не в смысле свидания, а просто... отдохнуть. Тебе это нужно не меньше, чем мне.

Лена улыбнулась, но покачала головой. Ей хотелось согласиться, вырваться из этого здания, из этого кабинета, из этой роли, которую она играла уже слишком долго. Но не сегодня. Сегодня у неё была другая роль. Она чувствовала это всем телом — напряжение, предвкушение, страх. Всё смешалось в одно.

— Не сегодня, Тимофей. Мне нужно... разобраться кое с чем. Иди. Тебя там ждут. И будь осторожен, — добавила она шёпотом, ещё раз оглядываясь на дверь. — Она не из тех, кто прощает, когда её планы рушатся. Если начнёт звонить — не бери трубку. Скажешь, что был на съёмках. Она не сможет это проверить.

Тимофей кивнул, быстро собрал документы в папку и, стараясь не шуметь, вышел из кабинета. В коридоре он перевёл дыхание и направился к выходу, чувствуя, как с плеч сваливается многопудовая тяжесть. Сегодня он был свободен. Сегодня он мог вернуться к съёмкам. А завтра — завтра будет видно.

Лена осталась одна в пустом кабинете. Она подошла к окну и посмотрела вниз, на вечерний Ипинбас, на огни, которые зажигались в домах, на редких прохожих, спешащих по своим делам. В её глазах была усталость, но была и решимость. Она думала о том, почему сделала это — почему помогла Тимофею, хотя знала, что Теплова может узнать, может отомстить. Но каждый раз, когда она видела, как Вика унижает очередного студента, как она использует свою власть, чтобы ломать людей, в Лене поднималось что-то, что она сама не могла объяснить. Может быть, это было воспитание. Может быть, то, что её отец, простой инженер, всю жизнь гнул спину на заводе и учил её, что честь — это не пустое слово. Может быть, она просто устала молчать.

Внизу, на Афанасьевской площади, в свете фонарей мелькнула фигура Тимофея, который, выйдя из здания Минюста, огляделся, достал телефон и начал кому-то звонить, улыбаясь в трубку. Лена проводила его взглядом и, вздохнув, вернулась на своё место.

В кабинете Тепловой погас свет — Вика тоже собиралась домой, напевая себе под нос какую-то мелодию, которую она слышала днём по радио. Она взяла со стола приглашение, сложила его аккуратно и положила в сумочку, рядом с помадой и ключами от машины. На губах её играла улыбка — та самая, с которой она обычно начинала свои партии. Теперь у неё была новая цель. И она не привыкла проигрывать.

В приёмной Лена смотрела, как Теплова проходит мимо, не удостоив её даже взглядом, и думала о том, что у этого вечера будет два финала: один — на Афанасьевской площади, в уютном зале Push Start, где Игорь Радаев поёт песни о выборе и риске, и другой — здесь, в кабинете, где Теплова оставляет после себя запах духов и пустоту. Лена не знала, кто из них окажется сильнее, но она знала, на чьей стороне хотела бы быть. И, возможно, сегодня вечером она сделает свой выбор.

Она подошла к окну, за которым уже зажглись первые уличные фонари, и прошептала в темноту:

— Держитесь там. Пусть у вас всё получится.

На Афанасьевской площади, в витрине антикафе Push Start, зажёгся тёплый жёлтый свет. Дверь открылась, впуская кого-то нового, и изнутри донеслись звуки гитары и смеха. Вечер только начинался.

Для актёра Дениса Андреева дорога в метро от станции Трудовая до Восточной прошла с музыкой и переписками с коллегами. Вагон, набитый вечерней публикой, гудел ровным, убаюкивающим шумом — где-то в углу дребезжала гитара уличного музыканта, пытавшегося заработать на ужин, женщина в цветастом платке уговаривала ребёнка перестать дёргать её за рукав, а двое студентов оживлённо спорили о том, кто из футболистов перейдёт в местный «Ипинбас» в это трансферное окно. Денис не слушал их — у него в ушах играла его собственная музыка, а пальцы сами собой отбивали ритм по колену. Он прокручивал в голове предстоящий вечер, раскладывая его по полочкам, как сценарий, который нужно сыграть идеально. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд — всё должно быть выверено, но выглядеть спонтанно. Это была его профессия, но сегодня ставки были выше, чем в любом театре. Он чувствовал это каждой клеткой — то особенное напряжение, которое возникает перед премьерой, когда ты уже всё знаешь, но не знаешь, как это примет зритель. Только сегодня зрителем была женщина, о которой говорили такое, от чего кровь стыла в жилах, а от режиссуры зависела судьба человека, которого он почти не знал, но уже чувствовал своим.

Особенно много внимания он уделял ассистентке, косплеерше и певице Марине Клюевой. Марина всегда во всём помогала Андрееву, и он ей доверял как родной сестре. Сегодня Клюева прислала Денису несколько фотографий себя в разных образах.

Он листал их, сидя на жёстком пластиковом сиденье вагона, и не мог сдержать улыбку. Вот Марина в образе Лары Крофт — с косичкой, в облегающем топе и с двумя муляжами пистолетов на бёдрах, стоит на фоне искусственных развалин, привезённых организаторами на фестиваль «Игромир». Вот она же в костюме Мортиши Аддамс — бледная, с чёрными волосами, ниспадающими до пояса, и с таким ледяным взглядом, что Денис на секунду даже отвёл телефон в сторону. «Чёрт, Марина, ты пугаешь даже меня», — подумал он тогда, но улыбнулся — эта её способность перевоплощаться всегда восхищала его. Он вспомнил, как они познакомились три года назад на съёмках клипа, где она была художницей по костюмам, а он — главным героем. Она тогда принесла ему кофе в перерыве и сказала: «Вы играете хорошо, но ваша рубашка не на ту пуговицу застёгнута. Вас будут снимать со спины, и все увидят, что вы торопились». Он тогда подумал: вот человек, который видит детали. Такие люди нужны в любом деле. А потом, когда она сама встала на сцену, оказалось, что она видит не только детали, но и души — её песни были о том, что он сам хотел бы сказать, но не находил слов.

А вот последнее, присланное минуту назад: Марина в простом белом платье, с распущенными волосами, сидит на подоконнике и смотрит в окно, и лицо у неё совсем другое — не косплейное, не игровое, а какое-то домашнее, почти беззащитное. Он задержался на этом снимке дольше остальных, и в груди возникло странное, давно забытое чувство, которое он поспешил заглушить. Он набрал в ответ: «Красивая», — и, помедлив, добавил: «Ты». Отправил и тут же пожалел — не время, не место, не сейчас. Но Марина уже ответила смайликом, и Денис почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он быстро убрал телефон в карман, сделал глубокий вдох и заставил себя вернуться в реальность.

Вагон качнуло, объявили следующую станцию, и Денис переключился на мысли о предстоящей встрече, но образ Марины в белом платье всё ещё стоял перед глазами — тихий, светлый, как напоминание о чём-то, что он давно отодвинул на задний план ради карьеры и обязательств. «Когда всё это закончится, — пообещал он себе, — я скажу ей. Всё. Без игр. Без ролей. Просто скажу».

— Чептэк тын мухтып... (Ебать твою налево...) — произнёс стоявший возле Андреева молодой парень, на вид явно третьекурсник какого-нибудь университета. Он заглянул в телефон Дениса с такой бесцеремонностью, которая могла бы показаться наглой, если бы в глазах парня не было искреннего, почти детского восхищения. — Денис Юрьевич, это ваша коллега?

Денис сразу узнал парня. Это был Коля Васильев, студент третьего курса юридического факультета Ипинбасского государственного университета. Денис выполнял для Коли роль репетитора по уголовному праву, поскольку первым высшим образованием у него было юридическое. Коля был способным парнем, но ленивым — из тех, кто схватывает всё на лету, но потом забывает выучить, и в последний момент звонит Денису с паническим: «Спасите, завтра экзамен, а я даже вопросы не открывал». Денис привык к этим звонкам и даже находил в них что-то забавное — может быть, потому что сам в студенчестве был таким же: вечно занятый творчеством, вечно откладывающий учебники на потом, вечно надеющийся на авось. И только потом, когда пришлось совмещать сцену с юриспруденцией, он понял, как много времени потерял. Но терял ли он его на самом деле? Иногда ему казалось, что именно эти годы, проведённые между учебниками и репетициями, сформировали его как актёра — научили слышать людей, видеть мотивы, чувствовать фальшь. И сейчас, когда он сидел в вагоне метро, готовясь к главной роли в своей жизни, он благодарил то время, потому что без него он не смог бы сыграть то, что требовалось сегодня.

— Да, Коля, — кивнул Андреев, подняв глаза. — Что, понравилась? Кстати, можно на «ты» и просто Денис.

— А то, — ответил Васильев. Он отодвинул рюкзак, чтобы удобнее было стоять, и его голос стал мечтательным. — В раз так сто пизже моей Юльки. Та только и умеет, что ныть: «Коля, ты меня не любишь, ты меня не ценишь». А эта... у неё в глазах что-то есть. Как будто она может всё. Ну, или почти всё. Денис, а она правда актриса? Или косплей для неё просто хобби?

— Она — талант, Коля. Редкий, — Денис убрал телефон в карман, чувствуя, что разговор о Марине может затянуться, а времени в обрез. Но он не мог не сказать, не мог не поделиться тем, что так долго держал в себе. — Она пишет песни, поёт, играет на гитаре. И косплей для неё не хобби — это часть её искусства. Понимаешь, она не просто надевает костюм, она становится тем, кого играет. Вживается, как настоящая актриса. Я думаю, она могла бы быть кем угодно — актрисой, режиссёром, художником. Но она выбрала быть собой. И это, наверное, самое сложное, что можно выбрать. Слушай, Коль, а ты с Тимофеем Басмановым с четвёртого курса общаешься? Просто вот у него жопа сейчас, если прямо говорить. Если не знаешь, не отвечай, я сам как-нибудь...

— А чё там? — спросил Коля, и его лицо стало серьёзным. Он знал Тимофея — они вместе участвовали в университетской самодеятельности, когда Тимофей ещё играл в студенческом театре, а Коля делал там свет. Коля помнил, как Тимофей выходил на сцену в роли Чацкого и так кричал «Карету мне, карету!», что у старушек в первом ряду слёзы наворачивались. Потом Тимофей ушёл в кино, и Коля видел его только на редких встречах. Но он помнил, какой Тимофей был тогда — горячий, увлечённый, верящий, что может изменить мир своей игрой. — Поди, опять Макарова, ну, Алла Юрьевна по финансовому завалить пытается? Ей это раз плюнуть. Она как увидит кого из актёров или музыкантов — сразу когти вперёд. У неё, говорят, целая коллекция. Тимофей ей что, тоже понравился?

— Намного хуже, Коль. Наверное, щас поймёшь, почему. Ты вот в Минюсте был когда-нибудь? — поставил ответный вопрос ребром Денис. — У тебя вроде там практика была. Что за люди там работают? Кто из них человек, а кто...

— Ыгы, — кивнул Коля, затем понизил голос, хотя в шуме метро это было излишне. Он оглянулся по сторонам, проверяя, не слушает ли кто, и эта осторожность была не наигранной — в Ипинбасе, как и везде, не стоило говорить громко о тех, у кого власть. — Лена Новикова, секретутка, вежливая очень, понравилась. Красотка. С ней можно было поговорить, она не смотрела на тебя как на пустое место. А вот есть там одна то ли в отделе кадров, то ли кто она там, я в душе не гребу. Все вопросы либо по телефону решает, либо импульсивно. Теплова вроде фамилия. Она, помню, к моему другу Вове подкатывала. Он технично сливался с подкатов, конечно. Так она ему однажды как выдала: «Ты что, заднеприводный, что ли? С тобой красивая девушка общается, а ты ответить нормально не можешь!». Он ей в ответ: «Сама ты заднеприводная! Я выложу в Интернет твои фото, где ты трахаешься со своей секретаршей, и тебя отсюда выпнут!». Ну, и ушёл. И представляешь, после этого она его не трогала. Вообще. Как отрезало. Только потом мы узнали, что она реально боится скандалов. Для неё репутация — всё. Потому что на ней держится её власть. Без репутации она никто. А он это понял и использовал.

— Шынгыс... — выдавил из себя Денис, и в этом слове смешались удивление, уважение и лёгкая зависть к смелости Вовы. Он представил себе эту сцену: молодой парень, студент, которого пытаются загнать в угол, и он находит в себе силы не прогнуться, не испугаться, а ударить в ответ — не физически, а словом, которое оказывается сильнее любого оружия. — Мощно он её припечатал! А Теплова что, реально спала с Леной?

— ХЗ, если честно, — мотнул головой Коля, перебрасывая через левое плечо рюкзак, который до этого момента не снимал. Его лицо вдруг приняло задумчивое выражение. — Просто вот говорят, мол, она ещё и по девушкам. Но я сам не видел. А Лена... она какая-то... не такая, как Теплова. Тихая. Добрая. Может, её просто использовали? С ней же кто угодно что угодно сделать может, она не умеет отказывать. Я видел, как она однажды плакала в коридоре после разговора с Тепловой. Никто не подошёл, никто не спросил. Все боятся. А она просто сидела там, у окна, и плакала. И я не подошёл. Потому что тоже испугался. До сих пор себя за это ненавижу. Понимаешь, Денис, это самое страшное — когда ты видишь, что человеку плохо, и не можешь помочь, потому что боишься за себя. И потом ты носишь это в себе, и оно гниёт.

— А ещё говорят, что в Кайташе кур доят, — пошутил Денис, возвращая разговор в более лёгкое русло. Он не хотел сейчас погружаться в эти тёмные истории — у него была задача, и ему нужно было сосредоточиться. Но слова Коли засели в голове, как заноза. Тихая, добрая Лена, которая плачет в коридоре, и никто не подходит. Сколько таких Лен в этом городе, в этом здании, в этой системе? И сколько людей прошли мимо, не подойдя, не спросив, не протянув руку? Он сам был таким? Он не знал. И это незнание было горьким. — Хотя вот намёки какие-то на её розовые игры я слышал, по-моему. Вот щас в лицах пояснить попробую. Смотри, ты знаешь Катю Пушкину? Это её коллега бывшая, по-моему.

— Знаю, она в активе юрфака числится, председатель студсовета, — кивнул Коля. — Красивая девушка, хорошая. И умная, не то что некоторые дуры. Она, помню, на первом курсе, когда я пришёл, сразу сказала: «Если у вас проблемы — приходите, разберёмся». И правда разбиралась. А чё, Теплуха к ней тоже клинья подбивала?

— Ага. Только Катя не повелась, — Денис открыл один из своих фотоальбомов ВКонтакте и принялся сопровождать рассказ листанием фотографий для наглядности. Он не знал сам, зачем сохранил эти фотографии, однако чувствовал, что рано или поздно их придётся использовать. — Теплова, значит, приходила в процессуальный отдел, ну, и начиналось, быштык (блядь), в колхозе утро. Все эти комплименты, прикосновения, ещё какая-то кыстыбдыс (херня) непонятная... Катя красивая, умная, честная девушка. Ну не пара ей Теплова, даже если бы Катя предпочитала девушек! Просто вот как неговно совмещается с говном? Ответ: разность потенциалов, блядь, как в физике! Они бы не ужились. Кате надоели подкаты, она сказала, мол, Вика, я не розовая, мне нравится один парень из России, ты его не знаешь, ну, и слилась. Спустя день ушла, даже за расчётом не пришла, на карту всё получила.

— Ни хера себе... — выдохнул Коля, и его глаза расширились. — Вот про парня из России интересно. Блогер какой? Герой войны? И то, и другое? Это же редкость. Да и вообще, чтобы из России кто-то здесь...

— И то, и другое, — ответил Денис, и в его голосе прозвучала нотка гордости за того, кого он почти не знал лично, но чью историю считал важной. — Они с Игорем Радаевым, ты его знаешь, вроде бы дружат, ну, или просто контактируют. И вот Игорь ей, как она говорила, интереснее, чем Теплова или какой-нибудь душнила с её потока. Его выпуски «Русского Видеоигрового Задрота» интереснее обычных подкастов типа тех, что на StopGame пилят. Он как Джеймс Рольф, только экспрессивнее и не матерится на камеру. Единственный русский AVGN, как народ говорит.

— Слушай, я вспомнил видео, в котором он засрал Death Stranding! — щёлкнул пальцами Коля, и его лицо осветилось узнаванием. — Даже фразу запомнил: «Пусть Кодзима засунет себе в жопу это творение!», что-то такое. Меня так прикалывают его метафоры и каламбуры, если честно. А ещё он там про что-то про «посыл» говорил, про то, что игра пытается казаться умнее, чем есть на самом деле. И знаешь, я с ним согласился. После его обзора я перестал мучиться, пытаясь пройти эту игру. Просто бросил и не жалею. Знаешь, это ведь тоже важно — вовремя понять, что не надо мучить себя тем, что тебе не нравится, только потому, что это «признанный шедевр». У Радаева есть талант говорить о сложном просто. Это дорогого стоит.

Денис хотел было ответить, но поезд резко дёрнулся, и объявили станцию «Восточная». Он поднялся, поправил пиджак, который надел специально для этой встречи — Теплова должна была увидеть в нём не просто актёра, а человека со статусом, с положением. Костюм сидел на нём безупречно — Марина когда-то помогала ему выбирать, и он до сих пор благодарил её за этот выбор. «Тёмно-синий, — сказала она тогда, поправляя лацкан. — Он делает твои глаза глубже. Женщины это чувствуют». Он усмехнулся, вспомнив, как спросил: «А ты чувствуешь?», а она покраснела и сказала: «Я не в счёт». Интересно, почему она так сказала — «не в счёт»? Может быть, потому что боялась признаться себе в том, что чувствует? Может быть, потому что ждала, что он сделает первый шаг? А он не делал. Всё ждал правильного момента, правильных слов, правильной роли. И вот момент настал, слова, кажется, нашлись, а роль... роль оказалась не той, которую он хотел бы играть.

— Мне выходить, Коль, — сказал он, протягивая руку. — Ты держись. Если что-то узнаешь про Теплову или про этот цирк с практикой — дай знать. И уголовное не забывай учить, а то на пересдаче Бобровская тебя так отутюжит, что мало не покажется. Она у нас строгая, но справедливая. Если выучишь — поставит. А если нет — не обижайся.

— А ты держись, Денис, — Коля пожал руку крепко, по-мужски. — И будь осторожен. Если она такая, как говорят, одной игрой в ухажёра не отделаешься. Она, может, и влюбится по-настоящему. А это хуже любой мести. Знаешь, что в театре говорят? Самая опасная роль — та, в которую ты начинаешь верить сам. И тогда уже непонятно, где маска, а где лицо. И когда маска прирастает к лицу, снять её можно только с мясом. Береги себя, Денис.

Денис вышел на платформу, и слова Коли застряли в голове, как заноза. Он знал, что парень прав. Теплова была из тех, кто не умеет проигрывать и не умеет отпускать. Но отступать было поздно. Он поправил галстук, посмотрел на себя в зеркало на колонне — лицо спокойное, уверенное, взгляд прямой. «Ты актёр, — напомнил он себе. — Это твоя роль. Сыграй её так, чтобы никто не догадался». Но где проходит грань между ролью и правдой? Он не знал. И это было самое страшное.

Денис вспомнил слова своего первого театрального педагога, старого режиссёра, который когда-то сказал ему: «Денис, ты будешь хорошим актёром, если запомнишь одну вещь: мы не играем чувства, мы их проживаем. Если ты играешь любовь, ты должен любить. Если играешь ненависть — ненавидеть. Иначе это будет не искусство, а фальшивка. И зритель всегда чувствует фальшивку. Всегда». Сейчас он был на сцене, и зрительницей была женщина, которая, по всем рассказам, чувствовала фальшивку лучше других — потому что сама была мастером притворства. И ему нужно было сыграть так, чтобы она поверила. Но что, если он поверит сам? Он отогнал эту мысль и шагнул на эскалатор.

Он вышел из метро на Афанасьевскую площадь, и вечерний Ипинбас накрыл его своими запахами и звуками. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди, а впереди, в витрине Push Start, горел тёплый жёлтый свет. Денис задержался на мгновение, собираясь с мыслями. Он знал, что внутри его уже ждут — Игорь, Алёна, Андрей. И та, ради которой он здесь. Он глубоко вздохнул, поправил рукава и шагнул вперёд, в этот свет, в эту игру, в этот вечер, который мог изменить всё.

— Спектакль начинается, — сказал себе Андреев и толкнул дверь.

* * *

В это время Лена Новикова сидела на диване в комнате отдыха Минюста со своей коллегой, Машей Ивановой из процессуального отдела, в обнимку. Комната отдыха была маленькой, с одним окном, выходящим во внутренний двор, с потрёпанным кожаным диваном, микроволновкой и кулером с водой. Здесь пахло растворимым кофе и офисной бумагой — тем специфическим запахом, который пропитывает все казённые учреждения и, кажется, никогда не выветривается. Лена сидела, прижавшись плечом к Маше, и смотрела в одну точку на стене, где висело расписание отпусков на следующий год. Она не видела его, она видела другое — свой кабинет, свои обязанности, своё отражение в зеркале, которое каждое утро говорило ей: «Ты здесь для того, чтобы быть удобной». А ещё она видела лицо Виктории, когда та прочитала приглашение — ту хищную, предвкушающую улыбку, которая всегда появлялась перед тем, как Вика начинала новую игру. Лена знала эту улыбку. Она видела её каждый день последние два года. И каждый раз, видя её, она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается — страх, брезгливость, ненависть? Или всё вместе? Она уже не различала.

Маша была одной из немногих, кто относился к Лене по-человечески. Невысокая, круглолицая девушка с вечно озабоченным выражением лица работала в процессуальном отделе уже третий год и знала про Минюст, кажется, всё. Она была той самой незаметной сотрудницей, которая держит на своих плечах всю текучку, и в её блокноте были записаны дни рождения всех начальников, любимые сорта кофе каждого замминистра и точные даты, когда нужно подавать отчёты, чтобы не попасть под раздачу. Лена иногда завидовала её способности держать всё под контролем, но сегодня она видела в Маше не коллегу, а подругу — ту, кто не предаст, не продаст, не расскажет Вике о том, что они говорят здесь, в этой комнате, где нет камер и где, казалось, можно быть собой. Лена знала, что это иллюзия — камеры есть везде, уши тоже, но иногда нужно верить в иллюзии, чтобы не сойти с ума.

— Машуль, ты представляешь, сегодня приходил в Минюст один мужчина, он нашей Вике письмецо принёс, — рассказывала Лена, и её голос дрожал от напряжения, которое она пыталась скрыть. — Зай, я просто в шоке была! Чтобы нашу Вику впервые за месяца два куда-то приглашали — это как найти месторождение нефти в асфальте на Матвеевской!

— Да ладно? — Маша отложила в сторону телефон, который до этого листала с отсутствующим видом, и повернулась к Лене всем корпусом. — И кто ж этот смельчак? Не из наших?

— Актёр какой-то, Денис Андреев, — Лена произнесла это имя так, будто пробовала его на вкус. Она не знала, зачем говорит Маше — может быть, потому что не могла больше держать это в себе, а может, потому что хотела увидеть реакцию. — Говорят, богатый, красивый. В кино снимается, на театральной сцене играет. Вика, когда прочитала, аж засветилась вся. Я думала, она сейчас в пляс пойдёт. Такое ощущение, что ей всю неделю только этого и не хватало — чтобы кто-то важный на неё внимание обратил. Но знаешь, Маш, что меня больше всего насторожило? Он пришёл именно в тот момент, когда Тимофей сидел у неё в кабинете. Сказал, что передаст лично. И Лена, та, что на ресепшене, сказала, что он очень настаивал, чтобы отдать приглашение именно сейчас, не откладывая. Не кажется ли тебе это странным?

— Вика ко мне сегодня приставала, — вдруг сказала Маша глухим, почти безжизненным голосом. — Как увидела, как я с Таней, подругой своей, переписываюсь, так началось: «Ты мне с ней изменяешь?!», вся херня. Я ей: «Виктория Ильинична, у меня нет с вами никаких отношений, чтобы я вам изменяла». А она: «А должны быть. Ты же не дура, должна понимать, что тебе здесь никто не поможет, кроме меня». Представляешь? Шантаж в открытую. И так каждый день. Каждый день, Лена. Я уже боюсь на работу выходить. Боюсь, что она опять начнёт, что опять будет смотреть на меня этими своими глазами, как на вещь. Как на кусок мяса. Я просыпаюсь ночью и думаю: зачем я туда иду? Зачем я вообще связалась с этой работой? Но куда я пойду? У меня же ничего нет, кроме этой работы.

— Моя ты хорошая... — Лена погладила Машу по спине, чувствуя, как та дрожит. Она знала это ощущение — когда тебя оценивают, взвешивают, решают, на что ты годна, а на что нет. Когда от тебя ждут не работы, а услуги. — Ко мне она так не докапывается после того, как я её в последний раз осадила. Сказала, что, если она не перестанет, я напишу заявление в полицию. Она, конечно, посмеялась, сказала, что меня никто не будет слушать. Но отстала. Маш, ты же понимаешь, что она просто играет? Что ей нужна не ты, а власть над тобой? Что для неё это игра, в которой она всегда выигрывает? И чем больше ты боишься, тем больше она выигрывает. Это как с собакой — если ты боишься, она чувствует и начинает агрессию. Перестань бояться. Сделай то, что я сделала. Скажи «нет» и ударь, если понадобится. У тебя есть я. У тебя есть Таня. Ты не одна.

— Понимаю, — Маша подняла голову, и в её глазах стояли слёзы. — Но я не такая сильная, как ты. Я боюсь. Боюсь, что, если я скажу «нет», она сделает так, что я потеряю работу. А куда я пойду? У меня только эта работа, Лена. Только она. И мама, которая меня кормит, и кредит за квартиру, и брат, который учится в колледже... Я не могу себе позволить её потерять. Не могу. Ты же знаешь, как здесь всё устроено. Скажешь слово — и ты изгой. Никто не будет с тобой разговаривать, никто не поможет. Ты будешь одна. А я боюсь быть одна. Боюсь.

— Слушай, а пойдём сегодня в Push Start? — предложила Лена. Она сама не ожидала, что скажет это, но слова вылетели раньше, чем она успела подумать. — Там Игорь Радаев со своей компанией. Посидим вместе, поговорим о чём-нибудь интересном. Отвлечёмся от этого дурдома. Хотя бы на один вечер. Пожалуйста, Маш. Не оставляй меня одну. И себя не оставляй. Нам обеим надо выбраться отсюда сегодня. Хотя бы на несколько часов. Подышать воздухом, который не пахнет бумагой и чужими амбициями. Посмотреть на людей, которые не боятся быть собой. Может, и мы вспомним, какие мы на самом деле.

— А пойдём, — оживилась Маша. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, и в её голосе появилось что-то живое, чего Лена не слышала уже давно. — Давно хотела вырваться от этой швали по фамилии Теплова. Зай, ты просто моя спасительница! Я уже забыла, когда в последний раз куда-то ходила, кроме работы и дома. А что это за место, Push Start? Там уютно? Я слышала, там игры всякие, настолки. Я, конечно, не особо играю, но посмотреть интересно. И говорят, там иногда музыканты выступают. Живая музыка — это же здорово. А то я последний раз живую музыку слышала на свадьбе у двоюродной сестры два года назад. И то там был диджей с фонограммой.

— Там уютно, Маш. Там стены тёплые, свет не режет глаза, и люди такие... настоящие, — Лена говорила и сама удивлялась своим словам. Она вдруг поняла, что описывает не интерьер, а то, чего ей так не хватало в этом здании. — Там можно быть собой. И знаешь, я думаю, нам обеим сейчас это нужно — вспомнить, какие мы есть, когда на нас не смотрят чужие глаза. А Игорь Радаев — он из тех, кто умеет создавать такое пространство. Он сам не свой, когда играет роль, а когда просто живёт. Я была там один раз, полгода назад, и до сих пор помню, как пахло кофе и как играла музыка. Там не нужно ничего доказывать. Там можно просто дышать. Пойдём, зайчик.

Лена чмокнула Машу в макушку, и они вышли из комнаты отдыха, минуя кабинет Тепловой, где уже никого не было. По коридору они шли молча, и Лена чувствовала, как в груди разгорается странное, давно забытое чувство. Не страх, не тревогу, а что-то похожее на предвкушение. Сегодня вечером что-то должно было случиться. Что-то, что изменит их жизнь. Она не знала, что именно, но чувствовала это всем телом, каждой клеткой, которая устала от серости, от страха, от необходимости постоянно оглядываться. Она думала о Тимофее, который уже, наверное, ехал на съёмки. О Денисе, который, наверное, уже вошёл в Push Start и ждёт Теплову. Об Игоре, который всё это придумал. И о себе — о том, почему она решила помочь. Может быть, потому что увидела в Тимофее себя — такой же загнанной в угол, такой же беспомощной перед чужой властью. Может быть, потому что впервые за два года почувствовала, что может сделать что-то настоящее, а не просто перекладывать бумажки и улыбаться тем, кого ненавидит. Может быть, просто потому, что устала бояться.

У выхода из здания она задержалась на секунду, пропуская Машу вперёд, и бросила взгляд на окно кабинета Тепловой. Стекло отражало вечернее небо — розовое, с первыми прозрачными звёздами. «Ну что ж, Виктория Ильинична, — мысленно сказала Лена. — Сегодня вы играете свою партию. А мы — свою. Посмотрим, чья возьмёт». Она поправила сумочку на плече и шагнула в вечерний Ипинбас, где её ждал новый день, в который она верила, что когда-нибудь наступит. Она не знала, что произойдёт сегодня, но знала одно: она больше не будет просто сидеть и ждать. Она сделала свой выбор. И что бы ни случилось, она не пожалеет о нём. Потому что лучше жалеть о том, что сделала, чем о том, что не сделала.

Внизу, на Афанасьевской площади, уже зажигались огни. В окнах Push Start горел тёплый жёлтый свет, и оттуда, даже сквозь закрытые двери, доносилась музыка — та самая, что играла, когда Лена заходила туда в первый раз, полгода назад, и поняла, что есть места, где можно дышать полной грудью. Сегодня она возвращалась туда не одна. И это было только начало.

* * *

В это время у входа в Push Start остановилось такси. Из него вышла Виктория Теплова. Она была в том самом красном платье, которое надевала на корпоративы, когда хотела произвести впечатление, — облегающем, с открытыми плечами, длиной чуть выше колена. Волосы были распущены, на губах — яркая помада. Она огляделась, поправила сумочку и, не глядя по сторонам, направилась к двери. В её походке была уверенность женщины, которая знает, что её появление не останется незамеченным. Она любила это чувство — когда все взгляды устремлены на неё, когда люди замирают на мгновение, чтобы оценить, восхититься, позавидовать. Сегодня она была готова к этим взглядам. Сегодня она чувствовала себя королевой, идущей на бал.

Внутри уже играла музыка — та самая, инструментальная, с мягкими гитарными переборами. Виктория толкнула дверь и вошла, чувствуя, как на неё оборачиваются. Она привыкла к этому — к взглядам, к шёпоту, к тому, как люди на мгновение замирают, когда она появляется. Это было частью её силы, её власти. Она знала, как пользоваться этим. Сегодня она была здесь не просто так — сегодня она была охотницей, а Денис Андреев — её добычей. Но в глубине души, в той её части, которую она никому не показывала, было что-то ещё — может быть, надежда, что сегодняшняя игра окажется не просто игрой. Может быть, усталость от роли, которую она играла слишком долго. Может быть, страх, что однажды все те взгляды, которые она так любила, обернутся против неё. Но она быстро подавила это чувство. Не время. Не сейчас.

— Виктория Ильинична? — к ней подошёл Андрей Захаров, который, как и договаривались, играл роль администратора, не знающего ничего о плане. Он был вежлив, учтив, но Виктория заметила, как его взгляд на секунду задержался на её декольте, и мысленно поставила галочку: «Работает». — Денис Юрьевич вас ждёт. Проходите, я провожу.

Она кивнула и пошла за ним, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. Она не волновалась — она была уверена в себе. Но предвкушение... предвкушение было приятным. Новый мужчина, новый интерес, новая возможность. Она всегда умела извлекать выгоду из таких знакомств. Денис был актёром, а значит, его главная слабость — это признание. Она даст ему это признание. Она сделает так, что он будет смотреть только на неё. А потом... потом она решит, что делать дальше. Может быть, он станет её новым трофеем. Может быть, она найдёт в нём то, что искала в каждом мужчине, который попадал в её сети, но так и не нашла. Может быть, сегодня она наконец поймёт, чего хочет на самом деле. Она шла по залу, и каждый шаг её был выверен, каждый поворот головы — рассчитан. Она была актрисой не хуже Дениса, и сегодня она играла свою главную роль.

Денис сидел за столиком в углу, с кружкой кофе в руках, и листал что-то в телефоне. Когда он поднял глаза и увидел её, на его лице появилась та самая улыбка, которую он отрепетировал за минуту до её прихода — заинтересованная, но сдержанная. Он встал, и Виктория заметила, как он поправил пиджак — маленький жест, который выдавал лёгкое волнение. «Отлично, — подумала она. — Он уже нервничает. Это я люблю». Но что-то в его взгляде заставило её на секунду задуматься. В нём не было той хищной заинтересованности, которую она привыкла видеть в мужчинах. В нём было что-то другое. Что-то, что она не могла определить. Может быть, это было уважение. Может быть, интерес к ней как к человеку, а не как к объекту. Может быть, она просто выдумывала. Она так привыкла к фальши, что перестала различать, где кончается игра и начинается правда. Но сегодня ей хотелось верить, что этот вечер будет особенным. Что он принесёт что-то новое. Что, возможно, она сможет начать сначала.

— Виктория, — он встал и сделал шаг навстречу. Его обращение прозвучало мягко, почти интимно. — То есть Вика... Очень рад, что вы пришли. Я уже начал бояться, что вы передумаете. Знаете, когда приглашаешь женщину, которую видишь впервые, всегда есть риск, что она не придёт. Особенно если она такая...

— Я никогда не отказываюсь от интересных предложений, — Теплова протянула Денису руку, и он пожал её, чуть задержав в своей ладони дольше, чем требовал этикет. — Тем более, когда они такие... необычные. И если честно, мне было любопытно. Что за человек решился пригласить меня в такое место? Играть в видеоигры, пить кофе... Это необычно. Смело. Мне нравятся смелые мужчины.

— Садитесь, — Денис подвинул стул, и Виктория заметила, как ловко он это сделал — одним движением, не глядя, будто привык ухаживать за женщинами. — Я тут заказал нам кофе, но если вы хотите что-то другое...

— Кофе отлично, — Вика села, поправила платье и с улыбкой посмотрела на Дениса. В этом взгляде было всё — и вызов, и интерес, и обещание. Она знала, как это действует. — Денис, скажите честно: зачем вы меня пригласили? Только не говорите, что просто так. Я не верю в просто так. В этом мире всё имеет свою цену, и я хочу знать, какова ваша.

— А что, если я скажу, что просто хотел познакомиться? — Денис поднял бровь, изображая лёгкое удивление. — Я слышал о вас много хорошего. Красивая, умная, успешная женщина. Почему бы не пригласить её на чашку кофе? Разве это преступление?

— Много хорошего? — Виктория рассмеялась, но смех был не настоящим. Она знала, что о ней говорят. И знала, что «хорошего» там мало. Но она умела перекручивать сплетни в свою пользу. — Вы первый, кто говорит обо мне хорошее. Обычно люди, которые меня приглашают, хотят что-то получить. Помощь с документами. Протекцию. Связи. Я привыкла, что ко мне приходят не просто так. Я стала циничной, Денис. Вы меня извините, но я не верю в бескорыстие. Я не видела его слишком долго, чтобы начать верить снова.

— А вы думаете, я не хочу? — Денис сделал глоток кофе и посмотрел Вике прямо в глаза. В его взгляде было что-то, что заставило её на секунду задуматься — не слишком ли он уверен в себе? Но она быстро отбросила эту мысль. — Я тоже хочу. Хочу провести вечер в компании интересной женщины. Разве это преступление? Разве это не то, чего хотят все? Быть с кем-то, с кем интересно, с кем можно поговорить, посмеяться, почувствовать себя живым? Я не прошу у вас помощи с документами. Я не ищу протекции. Я просто хочу узнать, кто вы на самом деле. Без масок. Без игр.

Теплова задержала на Андрееве взгляд, пытаясь понять, ирония это или игра. Но Денис смотрел на неё спокойно, открыто, без намёка на фальшь. «Он либо хороший актёр, либо действительно не имеет задней мысли, — подумала она. — Впрочем, и то и другое мне на руку. Если он актёр — значит, он хочет нравиться. Если он искренен — тем лучше». Но что-то в его словах задело её. «Без масок. Без игр». Она сама не помнила, когда последний раз была без маски. Может быть, в детстве. Может быть, никогда. Она выросла в семье, где маска была необходимостью, где улыбка скрывала страх, а слова — правду. Потом маска стала привычкой, потом — частью её самой. И теперь она не знала, есть ли что-то под ней. Может быть, пустота. Может быть, страх. Может быть, ничего.

— Что ж, — Вика откинулась на спинку стула и улыбнулась той самой улыбкой, которая, как она знала, действовала на мужчин безотказно. — Тогда давайте знакомиться. Но предупреждаю: я не из тех, кто быстро сдаётся. Если вы хотите меня завоевать, вам придётся постараться. Расскажите о себе. Что вы за человек, Денис Андреев? Почему вы здесь? И чего вы хотите на самом деле?

— Я и не рассчитывал на быстрые победы, — Денис поднял кружку. — За знакомство?

— За знакомство, — Теплова чокнулась с Денисом и сделала глоток, чувствуя, как игра начинается. Кофе был горячим, терпким, с нотками кардамона — именно таким, как она любила. Она заметила это и мысленно отметила: «Внимательный. Это хорошо». Но вместе с этим пришло другое чувство — лёгкое беспокойство. Она не привыкла, чтобы кто-то знал её вкусы. Не привыкла, чтобы кто-то пытался ей угодить. Она привыкла угождать сама, подстраиваться, играть. А здесь... здесь было что-то другое. Что-то, что она не могла контролировать. И это пугало её больше, чем любая угроза.

В другом конце зала, за столиком у стены, Игорь и Алёна сидели, стараясь не привлекать внимания. Алёна смотрела на Теплову и чувствовала, как по спине пробегает холодок. Эта женщина была опасна — не потому, что она злая или жестокая, а потому, что она верила в свою правоту. С такими людьми труднее всего спорить, потому что они не видят границы между своим желанием и чужими правами. Алёна видела таких в театре, в кино, в жизни — они всегда казались себе героинями, даже когда делали гадости. Она вспомнила Ивана Стрельцова, того режиссёра, который лез к ней на съёмках — он тоже был уверен, что имеет право. Что это «способ поддержания тонуса и рабочей атмосферы». И только когда она сказала «нет» и ушла, он, кажется, впервые задумался, что мир может существовать без его правил. Но Теплова была другой. Она не просто хотела власти — она верила, что власть ей принадлежит по праву. Что она лучше, умнее, достойнее. И эта вера делала её неуязвимой для сомнений. Или, наоборот, уязвимой — потому что рано или поздно такая вера сталкивается с реальностью, и удар бывает сокрушительным.

— Как думаешь, клюнет? — тихо спросила Алёна, беря Игоря за руку.

— Уже клюнула, — так же тихо ответил Игорь. Он не сводил глаз со столика, где Денис что-то говорил, а Теплова смеялась — тем самым смехом, который, как знал Игорь, ничего не значил. — Теперь главное — чтобы Денис выдержал характер. Не переиграл и не недопонял. А мы пока просто смотрим. И ждём. И надеемся, что он знает, что делает. Потому что если он ошибётся... если она почувствует фальшь...

Он взял Алёну за руку и сжал её пальцы. Вечер только начинался, и кто знает, чем он закончится. Игорь чувствовал напряжение, которое нарастало в зале, как перед грозой. Он видел, как Денис играет свою роль, как Теплова ведёт свою партию, и между ними возникало что-то, что не было заложено в сценарий. Что-то живое, непредсказуемое. И это одновременно пугало и завораживало. Потому что если между ними возникнет что-то настоящее, то что тогда? Как закончится этот спектакль? И кто из них выйдет из него победителем? А может быть, в этой игре не будет победителей? Может быть, все они — и Денис, и Теплова, и он сам, и Алёна — все они просто пешки в какой-то большей игре, правила которой им неизвестны? Он отогнал эту мысль. Не время философствовать. Время действовать.

* * *

В это время Тимофей Басманов уже сидел в такси по дороге на съёмочную площадку. Он смотрел на огни Ипинбаса, проплывающие за окном, и не мог поверить, что всё закончилось. Всего час назад он сидел в тридцать восьмом кабинете и думал, что этот день никогда не кончится. Стены того кабинета давили на него, часы на стене отсчитывали секунды с издевательской медлительностью, а папка с документами перед ним казалась насмешкой: вот твоя практика, вот твоя работа, вот твоя жизнь, и никуда ты отсюда не денешься. А теперь он ехал на съёмки, и Лена — эта тихая, незаметная Лена, которая всегда смотрела на него с жалостью и пониманием — помогла ему выбраться. Он не знал, зачем она это сделала. Может быть, потому что он был похож на неё — такой же загнанный в угол, такой же беспомощный перед чужой волей. Может быть, потому что она поняла, что если не помочь ему, то следующим будет кто-то другой, и так до бесконечности. А может быть, просто потому, что она была человеком. И в ней, несмотря на всё, что она видела и пережила, осталась способность к состраданию.

Он достал телефон и написал сообщение: «Леночка, спасибо. Если что-то понадобится — я рядом. Всегда».

Ответ пришёл почти сразу: «Просто будь счастлив, Тимофей. Это лучшая благодарность».

Он убрал телефон и улыбнулся. Впереди были съёмки, режиссёр, который ждал его, кадры, которые нельзя было сорвать. А вечером — возможно, он зайдёт в Push Start, чтобы увидеть, чем закончилась эта странная, опасная игра. И чтобы поблагодарить тех, кто придумал этот план. И Лену. Обязательно Лену. Он представил, как войдёт в этот тёплый, уютный зал, увидит знакомые лица, услышит музыку. И почувствует, что он не один. Что есть люди, которые готовы помочь, даже рискуя собой. И это знание было дороже любых гонораров, любых ролей, любых наград.

Такси выехало на набережную, и впереди, за рекой, зажглись огни киностудии — там, где Тимофей должен был сыграть свою роль. Он знал эту роль наизусть, но сегодня ему казалось, что он играет её впервые — потому что сегодня, впервые за долгое время, он был свободен. И в этой свободе была не только лёгкость, но и благодарность — тем, кто помог, и тем, кто верил. Он вспомнил слова своего первого режиссёра: «Свобода — это не когда ты можешь делать что хочешь. Свобода — это когда ты можешь быть тем, кто ты есть». Сегодня он понял эти слова по-настоящему. Он может быть актёром. Может быть студентом. Может быть человеком, который не боится смотреть в глаза тем, кто пытается его сломать. И это — настоящая свобода.

* * *

В Push Start тем временем разговор за столиком Дениса и Тепловой становился всё оживлённее. Денис рассказывал о своих съёмках, о театре, о том, как сложно совмещать кино и сцену. Он говорил легко, с той естественной харизмой, которая давалась ему годами тренировок и которая сейчас работала на него как никогда. Теплова слушала, улыбалась, задавала вопросы, и Денис чувствовал, как она постепенно расслабляется, как её защитная броня начинает давать трещины. Он видел, как меняется выражение её лица — от настороженного к заинтересованному, от заинтересованного к почти доверчивому. Он знал, что это опасно — для него, для неё, для всего плана. Но отступать было нельзя. И чем дальше, тем больше он понимал, что игра, которую он начал, выходит из-под контроля. Потому что он переставал играть.

— А вы, Вика, — он специально использовал её имя, зная, как это действует, — вы чем увлекаетесь? Кроме работы, конечно. Что вас радует? Что заставляет вас просыпаться утром с улыбкой?

— Я люблю искусство, — Теплова сделала глоток кофе, и её глаза блеснули в полумраке. — Люблю красивые вещи. Красивых людей. Красивые истории. Вы, Денис, как раз из такой истории. Вы знаете, я ведь сама когда-то хотела быть актрисой. Но жизнь распорядилась иначе. Семья, родители, обстоятельства... В итоге я здесь. В этом кабинете. С этими бумагами. Иногда я думаю: а что было бы, если бы я выбрала другой путь? Если бы я послушала себя, а не других? Но потом я понимаю, что это глупости. Прошлое не изменить. Можно только строить будущее. И я строю. Может быть, не самыми правильными способами. Но я строю.

— Из какой истории? — Андреев поднял бровь, изображая заинтригованность. Но внутри что-то дрогнуло — слишком близко к правде, слишком лично. Он вдруг увидел в Тепловой не монстра, а человека. Человека, который когда-то тоже мечтал, тоже надеялся, тоже хотел быть кем-то другим. И свернул не туда. И теперь не знает, как вернуться. Как найти дорогу назад. И может быть, её агрессия, её властность, её желание контролировать всё и всех — это просто способ защититься от страха, что она ошиблась. Что она выбрала не ту жизнь. И что теперь уже слишком поздно что-то менять.

— Из той, в которой главный герой — красивый, талантливый мужчина, который приглашает загадочную женщину на свидание в необычное место, — Вика обвела рукой зал. — А она соглашается, потому что... потому что ей интересно. Потому что она надеется, что этот вечер будет особенным. Что она сможет быть собой. Хотя бы один вечер. Хотя бы с кем-то, кто не ждёт от неё ничего, кроме её самой.

— И чем закончится эта история? — Денис почувствовал, как напряжение нарастает. Он знал, что сейчас нужно быть осторожным — один неверный шаг, и всё рухнет. Но в голосе Тепловой было что-то, что заставило его забыть о роли. Что-то настоящее, уязвимое, что она, кажется, сама не ожидала в себе обнаружить. И он не мог, не имел права ответить фальшью на эту правду. Потому что это было бы предательством — не плана, не друзей, а чего-то большего. Чего-то, что он не мог назвать, но чувствовал всем своим существом.

— Это зависит от вас, — Теплова подалась вперёд, и её голос стал тише, интимнее. — Я люблю истории с хорошим концом. Но если вы предпочитаете трагедии... Я привыкла к трагедиям. Я сама их создаю, иногда. Но сегодня... сегодня я хочу хорошего конца. Я хочу, чтобы кто-то посмотрел на меня не как на начальницу, не как на «ту самую Теплову», а как на женщину. Просто женщину. Которая тоже может быть слабой. Которая тоже хочет, чтобы её любили. Не за власть, не за связи, а просто так. Просто за то, что она есть.

— Я предпочитаю, чтобы всё было по-настоящему, — перебил Вику Денис, и в его голосе прозвучало больше искренности, чем он ожидал. — Без фальши. Без игр. Я устал от игр, Вика. Я актёр, я играю каждый день, на сцене, в кадре. И когда я прихожу домой, я хочу снять маску. Хочу быть собой. И я хочу, чтобы рядом со мной был человек, который тоже снимет маску. Который не будет ничего изображать. Который просто будет. И знаете... мне кажется, вы тоже устали. Устали быть «той самой Тепловой». Устали доказывать, что вы сильнее, лучше, умнее. Устали от одиночества, которое скрываете за властью. Я ошибаюсь?

Теплова замерла на секунду, и Денис увидел в её глазах что-то, чего не ожидал — не удивление, не гнев, а... растерянность. Она не знала, что ответить. Она привыкла к играм, к ролям, к тому, что всё идёт по её сценарию. А здесь, в этом уютном, тёплом зале, напротив мужчины, который смотрел на неё так, как никто не смотрел, её привычная тактика давала сбой. Потому что он не играл. Он говорил правду. И она чувствовала эту правду всем своим существом, той частью себя, которую она прятала так долго, что почти забыла о её существовании. И эта правда была страшнее любой лжи. Потому что она требовала ответа. Ответа, который Вика не знала, как дать.

— А вы, Денис, вы умеете быть по-настоящему? — спросила Вика, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на искренность. — Вы говорите о масках, о правде, о настоящем. Но вы сами-то умеете быть настоящим? Или вы просто играете очередную роль? Роль спасителя? Роль рыцаря? Роль мужчины, который пришёл, чтобы меня спасти? От чего? От меня самой? Или от того, что я сделала? Вы знаете, что я сделала? Вы знаете, кто я на самом деле?

— Пока не знаю, — ответил Андреев, и это было честно. Он действительно не знал. Не знал, где заканчивается роль и начинается он сам. Не знал, что будет, если Теплова вдруг окажется не монстром, а человеком. Не знал, имеет ли он право на эту игру, если в ней могут пострадать те, кого он защищает. Но он знал одно: сейчас, в эту минуту, он не играет. И это было страшнее, чем любая игра. Потому что если он не играет, то что он делает? С кем он говорит? И кто он сам в этом разговоре? — Но я готов попробовать. Если вы тоже. Я готов узнать вас. Не как начальницу, не как «ту самую Теплову». А как человека. Женщину. С её страхами, слабостями, мечтами. Я готов увидеть вас настоящую. Если вы готовы показать. — Но я готов попробовать. Если вы тоже.

Теплова смотрела на своего визави долгим взглядом, и Денис чувствовал, как между ними натягивается невидимая нить — та самая, которая может связать или порвать всё. Он не знал, что будет дальше. Но знал, что сейчас, в эту минуту, он не играет. И это было страшнее, чем любая игра. Потому что он вдруг понял, что хочет узнать эту женщину. Не потому, что это входило в план. А потому, что в ней было что-то, что трогало его. Что-то живое, настоящее, спрятанное под слоями масок, власти, цинизма. И если он сможет до этого добраться... может быть, всё изменится. Может быть, не только для неё. Но и для него.

За соседним столиком Игорь и Алёна смотрели на эту сцену, и Алёна сжимала руку Игоря так сильно, что побелели костяшки.

— Он сейчас всё испортит, — прошептала она. В голосе Алёны был страх не за план, а за Дениса. Потому что она видела, что с ним происходит. Она видела, как его лицо меняется, как взгляд становится мягче, как исчезает та дистанция, которая должна была быть между актёром и его ролью. Она видела, как он перестаёт играть. И не знала, к чему это приведёт.

— Или спасёт, — ответил Игорь, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на надежду. — Поживём — увидим.

Он смотрел на Дениса и Теплову, и в его голове крутились слова песни, которую он пел сегодня: «Выбирай, что ближе тебе: по теченью плыть покорно судьбе или против и всю жизнь рисковать?» Сегодня все они делали свой выбор. Денис — выбирал между ролью и правдой. Теплова — между властью и чем-то, что она, возможно, никогда не позволяла себе. Лена и Маша — между страхом и свободой. И каждый из них не знал, к чему приведёт этот выбор. Но они сделали его. И теперь оставалось только ждать.

В зале играла музыка, светили тёплые лампы, и жизнь в этом маленьком антикафе продолжалась, не подозревая, что сегодняшний вечер изменит её для всех, кто здесь находился.

На следующее утро Теплова не помнила, как добралась на работу. В коридорах Минюста никого не было, что сначала её насторожило, однако Вика решила не придавать этому значения. Она прошла мимо пустого поста охраны, мимо ресепшена, где обычно сидела Лена, мимо ряда закрытых дверей, и каждый шаг отдавался в пустоте гулким, неестественным эхом. Здание, обычно наполненное утренней суетой — шарканьем ног, звонками телефонов, приглушёнными голосами, — сегодня казалось вымершим. Она подумала было, что сегодня какой-то праздник, о котором она забыла, но календарь на стене в её кабинете, когда она наконец добралась до него, упрямо показывал обычный вторник, семнадцатое мая, самый что ни на есть рабочий день.

Она вошла в свой кабинет, бросила сумочку на стул и опустилась в кресло, чувствуя, как голова тяжелеет от того, что она не выспалась, и от навязчивых, рваных воспоминаний о прошедшем вечере. Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками, как старая, плохо склеенная киноплёнка: вот она входит в Push Start, вот Денис улыбается ей, вот они играют в какую-то старую аркадную игру, и её пальцы, привыкшие только к клавиатуре компьютера и шариковой ручке, неуклюже тычут в кнопки джойстика, а Денис смеётся — не насмешливо, а по-доброму, и говорит: «Ничего, первый раз у всех так». Потом были разговоры — о чём? Она не могла вспомнить точно, только отдельные фразы, интонации, взгляды. И этот момент, когда он посмотрел на неё так, что ей показалось, будто он видит её насквозь. Не ту Вику, которую все знают, а ту, которую она сама давно похоронила. И от этого взгляда у неё перехватило дыхание. Она тогда почувствовала что-то, чего не чувствовала уже много лет — может быть, с тех самых пор, когда вышла на сцену театра «Зонтик» в роли Маши из «Трёх сестёр» и впервые поняла, что такое быть кем-то другим, оставаясь собой. Или быть собой, притворяясь кем-то другим. Она так и не разобралась тогда. И сейчас не могла разобраться.

Она закрыла глаза, пытаясь восстановить хронологию, но в голове была только пустота и странное, липкое чувство тревоги. Последнее, что она помнила отчётливо, — как Денис провожал её до такси, как держал за руку чуть дольше, чем следовало, как сказал на прощание: «Спокойной ночи, Вика. Сегодня был хороший вечер». Она ответила что-то вроде «мне тоже понравилось», села в машину, назвала адрес... А дальше — темнота. Провал. Как будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил концы, оставив зияющую пустоту. Она помнила, как проснулась утром в своей постели — в той самой одежде, в которой была вчера, даже юбку не сняла. Волосы растрёпаны, маска сбилась набок, на тумбочке стоит стакан с недопитым соком. Как она оказалась дома? Кто её привёз? Она не помнила. Это пугало её больше, чем пустые коридоры. Она представила, как могла выглядеть: пьяная, растерянная, одна в пустой квартире, пытающаяся вспомнить, как снять туфли, но засыпающая прямо в них. И никто не помог. Никто не был рядом. Как всегда.

— Ир, принеси, пожалуйста, водички, — наговорила Вика в голосовом сообщении своей помощнице, Ире Клюквиной.

Ира тут же ответила голосовым сообщением:

— Виктория Ильинична, меня сегодня не будет. И вообще не будет. Я уволилась. Простите.

Тут же показалась фотография, на которой Клюквина стояла в обнимку с какой-то симпатичной, как для себя отметила Теплова, девушкой. К фотографии Ира приписала: «Моя новая руководительница. Правда хорошенькая?».

Вика уставилась на экран, не в силах осмыслить увиденное. Она увеличила фотографию, приближая лица. Девушка, обнимающая Иру, была не просто симпатичной — в ней было что-то завораживающее: мягкие черты лица, лёгкая, чуть заметная улыбка, глаза, которые смотрели с фотографии с какой-то спокойной, уверенной нежностью. Волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, падали на плечи, создавая образ уютный, почти домашний. На девушке был простой льняной комбинезон, а на шее — тонкая цепочка с маленькой подвеской в виде гитары. Вика вдруг вспомнила, как сама когда-то хотела такую подвеску — в театре, перед выпускным, когда ей казалось, что вся жизнь впереди и всё возможно. Она даже ходила в магазин, смотрела, выбирала. Но потом родители сказали: «Юриспруденция — это серьёзно», и она выбрала серьёзность. А подвеску так и не купила.

«Правда хорошенькая?» — перечитала Вика и почувствовала, как внутри поднимается что-то острое, колючее. Не ревность — нет, она не ревновала Иру. Клюквину она использовала, как использовала многих. Но эта фотография была как пощёчина: Ира, её тень, её удобный инструмент, нашла кого-то, для кого она не просто «помощница», а... подруга? Девушка? Она не знала. Но в том, как Ира прижималась к этой незнакомке, как улыбалась ей, было что-то, чего у Вики никогда не было. И никогда не будет. Потому что она сама выбирала тех, кто будет рядом, как выбирают инструменты — по функциональности, по удобству, по предсказуемости. А таких, как эта девушка с гитарой на шее, не выбирают. Их встречают. Или не встречают. Вика не встречала. Никогда.

Она провела пальцем по экрану, разглядывая детали: вот рука Иры лежит на плече девушки, вот их головы склонены друг к другу, вот они смотрят в камеру, и в их взглядах — общее, тайное, своё. Она вспомнила, как сама когда-то смотрела на кого-то так же. На Лену, может быть. Или на Катю Пушкину, ту, что из процессуального отдела, которая потом ушла, даже не попрощавшись. Но тогда в её взгляде было другое — требование, притязание, желание обладать. А здесь — просто нежность. Просто радость. Просто «мы есть друг у друга, и этого достаточно». Вика не знала этого чувства. Она не знала, каково это — быть чьим-то «достаточно».

Вика почувствовала, как к горлу подступает ком. Она резко отбросила телефон на стол, и он со звоном ударился о край и упал на пол. Не поднимая его, Теплова сидела, сжимая и разжимая кулаки, и смотрела в одну точку на стене. «Простите», — написала Ира. За что простить? За то, что уходит? За то, что показывает ей, как выглядит настоящее счастье? За то, что оставляет её одну в этом пустом здании, в этом пустом кабинете, в этой пустой жизни? Или за то, что напомнила — когда-то и у Вики могло быть что-то подобное, если бы она выбрала иначе? Если бы она не испугалась? Если бы она не превратила свою жизнь в бесконечную игру за власть, в которой, как она теперь начинала понимать, она давно уже проиграла — не другим, а себе?

— Ира уволилась, — прошептала она вслух, пробуя слова на вкус. Они были горькими, как тот недопитый сок на тумбочке. Она взяла телефон, посмотрела на фотографию ещё раз, потом открыла профиль девушки. «Елизавета Петренко, администратор антикафе Push Start». Push Start. То самое место, где она была вчера. То самое место, где Денис... Где она... Где всё пошло не так. Она закрыла приложение ВКонтакте, чувствуя, как головная боль становится невыносимой. В висках стучало, перед глазами плыли круги, и в этом стуке ей слышалось что-то — ритм, музыка, слова, которые она не могла разобрать. Может быть, это был тот самый спектакль, который она так и не сыграла. Может быть, это была её жизнь, которая уходила впустую, минута за минутой, день за днём. А она сидела в этом кабинете, пила кофе, перекладывала бумаги, строила из себя ту, кем не была, и ждала... чего? Она не знала. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, просто ждала.

Над ухом Тепловой вдруг раздался нежный женский голос:

— Вика, доброе утро!

Она подняла глаза и увидела девушку, которой ещё недавно записывала голосовое сообщение, в котором называла её Ларочкой, рассказывала о себе. Но та голосовая запись — это было в другой жизни, вчера, когда мир ещё не рухнул. Сегодня Лариса стояла перед ней как воплощение чего-то нового, неожиданного, невозможного.

Лариса стояла перед ней в элегантном костюме цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и лёгкой, едва заметной улыбкой на губах. Она держала в руках две чашки кофе, одну из которых протянула Вике. От неё пахло чем-то цветочным, сладким, но не приторным — тем самым ароматом, который хочется вдыхать снова и снова. Вика вдруг подумала: а пахло ли от неё самой сегодня так же, как вчера? Она поднесла руку к лицу, понюхала запястье — и почувствовала только запах вчерашней помады, кофе и чего-то ещё, неуловимого, что она не могла определить. Может быть, это был запах её собственного страха. Или одиночества. Она не знала.

— Привет, дорогая. Ты, кажется, приглашала меня, — Баринова обняла Теплову и неожиданно нежно поцеловала в шею.

Вика замерла. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него по телу разлилось тепло — такое, какое бывает, когда прикасаешься к горячему после холода. Она не знала, что ответить. Не знала, что делать. Она привыкла контролировать ситуации, быть ведущей, задавать тон. А здесь она вдруг почувствовала себя... не слабой, нет. Но другой. Той, за кем ухаживают. Кого выбирают. Кому приносят кофе с утра, даже когда её помощница уволилась и весь мир, кажется, рухнул. От поцелуя Теплова тихо ахнула, и этот звук вырвался против её воли. Она вспомнила, как когда-то, в театре, её партнёр по сцене целовал её в плечо, и она тогда тоже ахнула — от неожиданности, от того, что прикосновение может быть таким нежным, таким настоящим. А потом спектакль закончился, и она вернулась в свою жизнь, где нежность была только частью роли, а не частью реальности.

— Я Лариса. Та самая, из МГУ, солнышко, — улыбнулась Баринова, поправляя Тепловой рубашку. Пальцы Бариновой скользнули по воротнику, задержались на пуговице, чуть ослабили её так, чтобы Вике стало свободнее дышать. — Ты же не против, что я пришла? Твоё сообщение было таким... милым. Таким искренним. Я подумала: почему бы не зайти? Тем более, ты говорила, что у тебя сегодня утром никого не будет. Что тебе нужно с кем-то поговорить. И вот я здесь. Как у моей прекрасной зайки дела? Как поживает моя самая милая девочка?

— Ларочка... — начала было Вика, но Лариса приложила палец к её губам, останавливая. Её палец был тёплым, мягким, и от этого прикосновения Вика почувствовала, как её щёки заливает румянец. Она вдруг осознала, что не помнит, когда последний раз кто-то касался её лица. Не по-деловому, не формально, а так — нежно, просто так. Может быть, никогда. Может быть, в той другой жизни, которой не случилось.

— Тсс, зайчик. Не торопись. Дай мне на тебя посмотреть, — Лариса отступила на шаг, окинула Вику взглядом с головы до ног, и в этом взгляде было столько восхищения, что Вика почувствовала себя... красивой. Желанной. Не начальницей, не «той самой Тепловой», а просто женщиной, на которую смотрят с интересом. Лариса подошла ближе, провела ладонью по плечу Вики, спустилась по руке, переплела их пальцы и поднесла руку Вики к своим губам. Поцеловала кончики пальцев, один за другим, медленно, не отрывая глаз. — Боже, какая же ты красивая сегодня. Даже после бессонной ночи. Знаешь, есть женщины, которые становятся ещё прекраснее, когда немного уставшие. В них появляется что-то... уязвимое. Что-то, что хочется защитить. И ты — одна из них. Моя красивая, немножко растрёпанная, такая настоящая девочка. Я смотрела на тебя вчера в этом Push Start, и мне казалось, что я вижу не начальницу отдела, не ту самую Теплову, о которой ходят легенды, а просто женщину, которая устала. Которая хочет, чтобы её обняли. Чтобы сказали, что всё будет хорошо. И я хочу это сделать. Я хочу обнять тебя, моя сладкая. Я хочу сказать, что всё будет хорошо. Потому что я здесь. Потому что теперь я с тобой.

Вика молчала, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Всё, что она хотела сказать, вдруг показалось неважным. Ира уволилась. Лена, наверное, тоже. Здание пустое. Вчерашний вечер — провал в памяти. И эта женщина, которая стоит перед ней, пахнет чем-то цветочным и смотрит так, будто всё это — пустяки, будто она здесь, чтобы сделать её день лучше. И Вика вдруг поверила. Или хотела поверить. Она устала быть сильной. Устала контролировать. Устала от одиночества, которое сама же и создала. Может быть, пришло время отпустить? Может быть, этот день, это пустое здание, эта женщина — знак? Знак, что пора что-то менять? Или ловушка? Она не знала. Она вообще перестала что-либо знать. Она только чувствовала — как тепло разливается по телу от прикосновения Ларисы, как сладко пахнут её духи, как хочется закрыть глаза и просто быть, не думая, не контролируя, не играя. Хотя бы минуту. Хотя бы сейчас.

— Так как же у моей 24-летней леди-босса дела? — кокетливо спросила Лариса, всё ещё держа Вику за руку. Она провела большим пальцем по тыльной стороне ладони Вики, надавливая чуть сильнее на костяшки, и от этого простого жеста у Вики перехватило дыхание. — Ты знаешь, когда я увидела твоё сообщение, я подумала: «Эта женщина знает, чего хочет». Или, может быть, она только начинает узнавать. Это так волнительно — наблюдать, как человек открывается. Как снимает маски одну за другой. И я хочу быть рядом, когда ты снимешь последнюю. Хочу увидеть ту Вику, которая прячется за всеми этими «Виктория Ильинична», «начальник отдела», «та самая Теплова». Ту, которая играет на гитаре. Ту, которая танцует. Ту, которая могла бы быть счастлива. Ты позволишь мне это увидеть, моя хорошая?

— Плохо, — наконец выдавила Вика, и её голос прозвучал глухо, чуждо. Она почти не узнала его. — Ира уволилась. Лена не пришла. Говорила, что не сможет, по собеседованиям ходит. И ещё... я не помню, как вчера вернулась домой. Совсем. Провал. Это... это никогда раньше не случалось. Я всегда всё помнила. Каждое слово, каждый взгляд, каждое движение. А здесь — темнота. Как будто кто-то выключил свет и забыл включить обратно. Я не знаю, что со мной. Я не знаю, что происходит. Я не знаю... кто я сейчас. И знаешь, Лариса, это самое страшное — не знать, кто ты. Не помнить себя. Я всегда знала, кто я. Всегда. А теперь... теперь я смотрю в зеркало и вижу чужое лицо. Чужие глаза. Я не понимаю, что со мной. И боюсь понять. Боюсь, что если пойму, то не смогу жить дальше. Потому что тогда придётся признать, что всё, что я делала эти годы, было ошибкой. Что я была не собой. Что я потеряла себя. И не знаю, как найти обратно.

Лариса поставила чашки на стол, присела на край стола напротив Вики и внимательно посмотрела на неё. В этом взгляде не было жалости — Вика терпеть не могла жалость, — но было что-то другое. Понимание. Сочувствие. И ещё — восхищение, такое искреннее, что Вика не могла его не заметить. Лариса взяла её за руку, переплела их пальцы, и её ладонь была тёплой, уверенной, успокаивающей. Вика вдруг подумала: а когда в последний раз кто-то держал её за руку просто так, не для того, чтобы что-то получить, не для того, чтобы утешить после неудачного свидания с начальством? Может быть, на выпускном в театре, когда они стояли в кругу и держались за руки, и она чувствовала себя частью чего-то большего. А потом этот круг разорвался, и она осталась одна.

— Подожди, зайчик, — Баринова свободной рукой залезла в сумочку и достала оттуда какие-то таблетки. — Восстанавливают память и ход мозговой активности. Выпей, пожалуйста. И расскажи ещё раз о себе, просто я в голосовом сообщении не расслышала. Там было что-то про искусство, про театр... Я тебя слушаю, красавица. У тебя такой голос… Знаешь, когда ты говоришь, мне кажется, что я слушаю музыку. Низкий, бархатный, чуть хриплый. Такой голос бывает у женщин, которые много пережили. Которые умеют чувствовать глубоко. Я могла бы слушать тебя вечность, моя сладкая. Расскажи мне о своём театре. О ролях, которые ты играла. О том, какой ты была тогда. Я хочу знать тебя всю. Не только ту, что сидит в этом кабинете, но и ту, что выходила на сцену. Ту, что умела быть разной. Ту, что не боялась. Расскажи мне о ней. Я хочу её увидеть. Может быть, она ещё жива? Может быть, она просто ждёт, когда ты позовёшь её обратно?

Вика взяла таблетку, послушно проглотила, запила кофе, даже не задумавшись. Кофе был горячий, терпкий, с нотками кардамона — именно такой, как она любила. И в этом было что-то успокаивающее. Может быть, потому что это был единственный островок привычного в этом странном, пустом, сюрреалистическом утре. Она сделала глоток, потом другой, и почувствовала, как тепло разливается по телу, как напряжение начинает отпускать. Таблетка, кажется, подействовала почти сразу — или это был кофе, или просто присутствие человека, который не спрашивал, не требовал, не осуждал. Она не знала. И не хотела знать. Она хотела просто говорить. Выговориться. Выплеснуть всё, что накопилось за эти годы, что она держала в себе, потому что не с кем было поделиться. И сейчас, в этой пустоте, этот случайный человек казался единственным, кто может её услышать. Она вдруг подумала: а случайный ли? Может быть, всё, что происходит сегодня — пустое здание, уход Иры, эта женщина с цветами и таблетками — не случайность? Может быть, это её последний шанс? Она не знала. Но решила не думать. Просто говорить.

— Так вот, Ларочка, — начала Теплова, чувствуя, как Лариса гладит её руку, как её пальцы вычерчивают на коже маленькие, успокаивающие круги, поднимаясь выше, к запястью, к тому месту, где бился пульс. Лариса чуть задержалась там, надавила подушечкой пальца, и Вика почувствовала, как её сердце отозвалось на это прикосновение учащённым ритмом. — Я в студенчестве играла в театре «Зонтик» в Молодёжном районе. Это было здорово, я набралась там опыта. Училась на юридическом факультете ИГУ. Я танцую, рисую, играю на гитаре... Знаешь, Лариса, я ведь могла стать другой. Я могла поступить в театральное, могла играть на сцене, могла быть... свободной. Но родители сказали: «Юриспруденция — это серьёзно. Это будущее. А театр — это не профессия». И я послушалась. Я всегда слушалась. Я была хорошей девочкой. Отличницей. Гордостью семьи. А потом они умерли, и я осталась одна. Совсем одна. И у меня был только этот чёртов юридический, который я ненавидела, и этот чёртов театр, который я любила. А потом и театр ушёл. Потому что на него не было времени. Потому что нужно было строить карьеру. Потому что я выбрала безопасность вместо свободы. И теперь я здесь. В этом кабинете. С этими бумагами. И иногда мне кажется, что я похоронена заживо. Что я сама себя похоронила, своими руками, в тот самый день, когда сказала «да» вместо «нет». Своим родителям. Своему страху. Этой чёртовой «серьёзности», которая оказалась просто пустотой. А знаешь, что самое смешное? Я ведь могла быть счастлива. Я могла играть на сцене, петь, танцевать. Могла встретить кого-то, кто любил бы меня не за должность, не за связи, а просто так. Но я выбрала этот кабинет. Эти бумаги. Это одиночество. И теперь я не знаю, как выбраться.

— Бедная моя девочка, — Лариса поднесла руку Вики к своим губам и поцеловала каждый палец, один за другим, медленно, нежно. Она задержалась на безымянном, обвела его кончиком языка, и Вика почувствовала, как по телу пробежала волна жара. Лариса не отпускала её руку, поглаживая внутреннюю сторону запястья, где кожа особенно тонкая и чувствительная. — Ты так много вынесла. Так много потеряла. Но знаешь что? Ты ещё можешь вернуть свой театр. Свою музыку. Себя. Ты ещё можешь танцевать. Я вижу, как ты двигаешься, когда думаешь, что никто не смотрит. В тебе есть грация, Вика. Такая естественная, такая живая. Я заметила это ещё вчера, когда ты вошла в Push Start. Ты не шла — ты плыла. Как лебедь. Как королева. Ты даже не представляешь, как это завораживает. И знаешь, я хочу увидеть это снова. Я хочу, чтобы ты танцевала для меня. Не для начальства, не для отчёта, не потому что надо. А просто так. Потому что ты можешь. Потому что ты живая. Потому что ты — это ты. Ты знаешь, я ведь сама когда-то выбирала между безопасностью и свободой. Между тем, что «надо», и тем, что хочется. И я выбрала свободу. Я закончила аспирантуру в МГУ, уехала сюда, начала новую жизнь. И знаешь, это было страшно. Очень страшно. Но каждый день я просыпаюсь и благодарю себя за этот выбор. Потому что теперь я могу быть собой. И я хочу, чтобы ты тоже могла. Я помогу тебе. Если ты позволишь. Если ты захочешь. Я буду рядом. Я не оставлю тебя одну. Обещаю.

Повисла небольшая пауза. Лариса не отпускала руку Вики. Их пальцы были переплетены, и Вика чувствовала, как тепло от ладони Ларисы поднимается всё выше, разливаясь по руке, по плечу, опускаясь куда-то в грудь, в живот. Она никогда не чувствовала ничего подобного. Или чувствовала, но очень давно, в другой жизни, когда ещё позволяла себе быть слабой, когда ещё не научилась прятаться за броней. Теперь броня давала трещину, и это было страшно и сладко одновременно. Она смотрела на Ларису и думала: а что, если эта женщина действительно видит её? Что, если она действительно может помочь? Что, если за этой броней, за этой маской, за этой «той самой Тепловой» действительно есть кто-то живой, кто-то, кто хочет быть счастливым? Или это очередная игра? Очередная роль, которую она должна сыграть, чтобы получить то, что хочет? Но что она хочет? Она не знала. Она вообще перестала понимать свои желания. Слишком долго она подавляла их, слишком долго говорила себе «нельзя», «не время», «это несерьёзно». А теперь, когда кто-то смотрит на неё с таким теплом, с таким принятием, она не знала, как на это ответить. Не знала, можно ли верить. Можно ли позволить себе быть слабой. Можно ли позволить себе быть счастливой.

— Слушай… А как насчёт тёпленькой ванночки с шампанским, девочка моя? — заигрывающим тоном спросила Лариса, приняв соблазнительную позу на столе. Она откинулась назад, опираясь на руки, и линия её тела стала такой плавной, такой манящей, что Вика не могла оторвать взгляд. Лариса вытянула ногу, коснулась носком туфли щиколотки Вики, чуть приподняла подол её юбки, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Вики перехватило дыхание. — Свечки, винцо, фруктики... Музыка, и только мы с тобой вдвоём... Понежимся и поплещемся в шампанском, пообнимаемся... Я поучу тебя кое-чему интересному... И ты станцуешь для меня. А потом я для тебя... Представь: ванна, полная шампанского, пузырьки щекочут кожу, я наливаю тебе в ладошку немного, и ты проводишь по моим плечам… А потом я делаю то же самое для тебя. Мы будем смеяться, дурачиться, играть. Ты расскажешь мне о своих ролях в театре, а я буду смотреть на тебя и думать: какое счастье, что я здесь. Какое счастье, что ты есть. И знаешь, Вика, я ведь правда так думаю. Я смотрела на тебя вчера, и мне казалось, что я вижу человека, который слишком долго был один. Который заслужил немного тепла. И я хочу дать тебе это тепло. Хотя бы на один вечер. Хотя бы на одну ванну шампанского. Ты хочешь этого, моя сладкая? Скажи мне, что хочешь. Скажи мне, что позволишь мне быть рядом. Что позволишь мне заботиться о тебе. Что позволишь мне любить тебя. Даже если это будет только один вечер. Даже если это будет только игра. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хотя бы один вечер. Хотя бы со мной.

Лариса спрыгнула со стола, но вместо того, чтобы отойти, приблизилась вплотную. Она встала между коленями Вики, положила руки ей на плечи, чуть сжала, массируя напряжённые мышцы. Её пальцы спустились ниже, скользнули по ключицам, задержались на первой пуговице рубашки. Вика замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лариса медленно, глядя ей прямо в глаза, расстегнула первую пуговицу. Потом вторую. Её пальцы коснулись кожи Вики между ключицами, и это прикосновение обожгло, как огонь.

Лариса не торопилась. Она смотрела на Вику с такой нежностью, с таким желанием, что у Вики кружилась голова. Она чувствовала, как её тело отзывается на каждое прикосновение, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже. Она хотела этого. Она хотела, чтобы Лариса продолжала. Чтобы расстегнула третью пуговицу. Четвёртую. Чтобы сняла с неё эту рубашку, эти доспехи, эту броню. Чтобы увидела её настоящую. Чтобы приняла её. Но она боялась. Боялась, что если она позволит этому случиться, то не сможет остановиться. Что она рухнет в эту пропасть, в это чувство, в эту женщину, и не сможет выбраться. Что она потеряет контроль. Что она потеряет себя. Или, наоборот, найдёт. И это было страшнее всего.

— Ларочка... — начала было Вика, но её голос оборвался. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как сердце начинает биться быстрее. Лариса смотрела на неё так, будто она была самым желанным, самым прекрасным, что есть в этом мире. И Вика хотела верить в это. Хотела забыть об Ире, о провале в памяти, о пустом здании. Хотела просто быть здесь, с этой женщиной, которая говорит ей такие слова. Она вдруг подумала: а что, если это и есть та самая свобода, о которой она мечтала? Не игра на сцене, не признание, не власть над другими. А просто быть с кем-то, кто видит тебя. Кто хочет тебя. Кто выбирает тебя. Не за должность, не за связи, не за возможность что-то получить. А просто так. Потому что ты — это ты. И она почти решилась. Почти сказала «да». Но что-то остановило её. Страх? Сомнение? Или просто привычка контролировать, быть осторожной, не доверять? Она не знала.

— Тсс, детка. Не торопись. Всему своё время, — Лариса поправила костюм, снова став деловой, собранной, но в глазах её горел огонёк, который Вика не могла не заметить. Она взяла Вику за подбородок, приподняла её лицо и легко, почти невесомо поцеловала в губы. Поцелуй был коротким, но таким, что у Вики закружилась голова.

Лариса отстранилась, посмотрела Тепловой в глаза и прошептала:

— Это тебе на сегодня. А остальное — потом. Когда ты будешь готова. Я подожду. Я умею ждать. И я знаю, что ты того стоишь. Ты стоишь того, чтобы ждать. Ты стоишь того, чтобы любить. Ты стоишь всего, моя дорогая. Просто поверь в это. Хотя бы на минуту. Хотя бы сейчас.

Баринова выудила из сумочки раскладывающийся при доставании свёрток гофрированной бумаги, в который был завёрнут букет цветов. Это были не обычные розы или лилии — цветы, которых Вика никогда раньше не видела: крупные, белые, с нежным розовым отливом по краям лепестков, они пахли чем-то сладким, почти приторным, но не приторным, а манящим. Вика взяла букет, и её пальцы дрогнули — такой неожиданной была эта красота в её строгом, казённом кабинете. Она вспомнила, как в детстве любила смотреть на пионы в саду своей бабушки, как сидела на крыльце и вдыхала этот запах, и ей казалось, что мир прекрасен и всё впереди. А потом бабушка умерла, сад засох, и Вика перестала смотреть на цветы. И вот теперь они снова здесь, в её руках, и пахнут так же, как тогда, много лет назад. И от этого запаха у неё защипало в носу, и она поняла, что сейчас заплачет, и не сможет остановиться, и это будет стыдно, и глупо, и непрофессионально, но она не могла с собой ничего поделать.

— Что это? — спросила она хрипло. Она поднесла цветы к лицу, вдыхая аромат, и на мгновение ей показалось, что она вернулась в детство, в тот маленький сад за домом, где её мама выращивала пионы. Мама, которая умерла, когда Вика была на первом курсе, и которая так и не узнала, что её дочь стала не актрисой, а юристом. Которая, может быть, была бы разочарована. А может быть, наоборот — гордилась бы. Вика не знала. Она никогда не спрашивала. Боялась ответа.

— Пионы, — ответила Лариса, и в её голосе прозвучала гордость, будто она сама вырастила эти цветы. — Самые красивые, какие нашла. Знаешь, что говорят? Пионы — это цветы для тех, кто не боится быть собой. Они такие нежные, такие хрупкие, но при этом цветут всего несколько дней в году. И в эти дни они прекрасны. Как ты сегодня, Вика. Ты мой пиончик. Ты знаешь, я искала эти цветы по всему городу. Объехала три рынка, пока не нашла такие, как хотела. Продавщица спросила: «Для кого такие красивые?». Я сказала: «Для самой красивой женщины в Ипинбасе». Она не поверила. А я знала, что ты оценишь. Ты ведь чувствуешь красоту, правда? Ты можешь быть разной — жёсткой, властной, неприступной. Но я вижу, как ты смотришь на эти цветы. Ты их чувствуешь. Ты такая же, как они: нежная, хрупкая, цветущая несколько дней в году. И я хочу, чтобы сегодня ты цвела для меня. Ты мой самый нежный, красивый и любимый цветочек. И знаешь, я буду беречь тебя. Я буду поливать тебя, удобрять, ставить на солнце. Я сделаю так, чтобы ты цвела не несколько дней в году, а всегда. Потому что ты этого заслуживаешь. Потому что ты — моя. Моя девочка. Моя красавица. Моя самая любимая на свете Викуленька.

Лариса нежно чмокнула Вику в висок, прижалась к ней и незаметно украла из заднего кармана её юбки шоколадку. Её губы задержались на виске Вики чуть дольше, чем нужно, и Вика почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Она подумала: когда в последний раз кто-то крал у неё шоколадку? Может быть, в детстве, когда она прятала сладости от младшей сестры, которой у неё никогда не было. Потому что она всегда была одна. Всегда.

— Съедим на двоих? — Баринова помахала шоколадкой. Она отломила кусочек, поднесла к губам Вики, и Вика, не думая, открыла рот. Пальцы Ларисы чуть задержались на её губах, и Вика почувствовала, как тает не только шоколад. — Моей красавице сегодня нужен шоколадик в крови. Не надо ни о чём думать. Можешь сегодня не работать, моя дорогая. Посмотри на себя в зеркало — ты сегодня ослепительна. Даже с этими тёмными кругами под глазами. Знаешь, есть женщины, которые с утра выглядят как после ночного дежурства. А есть ты. Ты выглядишь как после ночи любви. И я готова поспорить, что это именно так и было. Кто этот счастливчик? Или счастливица? Расскажи мне, зайчик. Я хочу знать всё. Кто посмел прикоснуться к моей Вике? Кто посмел украсть у меня твой первый поцелуй сегодняшнего утра? Я ревную, зайка моя. Я ревную к тому, кто видел тебя такой — расслабленной, счастливой, настоящей. Я хочу быть той, кто делает тебя счастливой. Я хочу быть той, кто видит тебя такой. Только я. Ты позволишь? Ты позволишь мне быть той, кто делает тебя счастливой?

— Ларочка, я... — Вика почувствовала, как краска заливает щеки. Она не привыкла, чтобы с ней говорили так откровенно, так... интимно. Но ей это нравилось. Ей нравилось чувствовать себя желанной, нравилось, что кто-то видит в ней не только начальницу, но и женщину. Она смущённо улыбнулась, пряча глаза, и этот жест — смущённый, почти девичий — не укрылся от Ларисы. — Это был актёр. Денис Андреев. Он... он пригласил меня в Push Start. Мы играли в игры. Разговаривали. Он... он смотрел на меня так, будто я... будто я что-то значу. Не как начальница, не как «та самая Теплова». А просто... я. И мне это понравилось. Мне понравилось быть просто Викой. Просто женщиной. Но потом... потом я ничего не помню. Это пугает меня, Лариса. Я никогда раньше не теряла память. Никогда. Даже когда пила, даже когда была совсем пьяная. Я всегда помнила всё. А здесь — темнота. Как будто меня там не было. Как будто кто-то другой жил моей жизнью. И знаешь, что самое страшное? Я не знаю, что я там делала. Не знаю, что говорила. Не знаю, какой была. Может быть, я была счастлива. Может быть, я была свободна. Может быть, я была собой. А может быть, я была жалкой. Смешной. Неуклюжей. Я не знаю. И это убивает меня. Я всегда всё контролировала. Всегда. А здесь — пустота. И я боюсь, что если я узнаю, что там было, то не смогу с этим жить. Что я буду ненавидеть себя. Или, наоборот, полюблю. И это будет ещё страшнее. Потому что тогда я пойму, что всё это время была не собой. Что я была кем-то другим. И что я не знаю, как вернуться к себе.

— Актёр? — Лариса подняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то, что Вика не смогла прочитать. Но это быстро прошло, сменившись улыбкой. — Что ж, значит, у моей любимой Викуленьки хороший вкус. Но запомни, сладкая: актёры умеют играть. А я — нет. Я всегда говорю то, что думаю. И я думаю, что ты прекрасна. Что ты достойна того, чтобы тебя любили. Чтобы тебя хотели. Чтобы о тебе заботились. И я хочу это делать. Если ты позволишь. Позволишь мне быть рядом. Позволишь мне заботиться о тебе. Хотя бы сегодня. Хотя бы в этот странный, пустой день. Позволишь? Скажи мне, что позволишь, моя лапочка. Скажи, что ты позволишь мне быть той, кто будет рядом, когда ты проснёшься. Кто принесёт тебе кофе. Кто поцелует тебя в щёчку, а потом, может быть, в губки. Кто украдёт твой шоколад. Кто будет смотреть на тебя и думать, какая же ты красивая. Позволишь мне это, моя девочка?

Она протянула Вике ещё один кусочек шоколада, и их пальцы соприкоснулись. Вика почувствовала, как тепло разливается по телу — не от шоколада, а от этого прикосновения. Она взяла шоколад, положила в рот, и сладость растаяла на языке, смешиваясь с горечью кофе и с чем-то ещё, что она не могла назвать. Может быть, это была надежда. Может быть, страх. Может быть, предчувствие того, что сегодняшний день изменит её жизнь навсегда. Она не знала. И не хотела знать. Она хотела только чувствовать — этот вкус, это тепло, это присутствие. Хотя бы сейчас. Хотя бы минуту.

— Позволю, — прошептала она, и это слово прозвучало как обещание. Как надежда. Как первый шаг к чему-то новому, что пугало и манило одновременно. — Позволю. Но только если ты... если ты будешь рядом. Если ты не оставишь меня. Если ты... если ты будешь со мной. Сегодня. И завтра. И всегда. Я не хочу больше быть одна. Я не хочу больше просыпаться в пустой квартире, не помня, как я туда попала. Я не хочу больше смотреть в зеркало и видеть чужое лицо. Я хочу быть собой. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда я найду себя. Поможешь мне? Ты поможешь мне найти себя?

В дверь постучали, и вошла рыжеволосая девушка, кончики волос которой были чёрными. На груди простенького, но милого пастельного топика девушки был бейджик «Лесная П.А., ассистент процессуального отдела».

— Вика, доброе... А, Лариса Вадимовна, и вам доброе утро! — пропела девушка, заметив гостью. — Какими судьбами?

— Привет, Полиночка, — кивнула девушке Баринова. — Повидаться с Викторией Ильиничной пришла. Рада тебя видеть. Ты как? Выглядишь свежо. Новый шампунь? Или просто хорошее настроение? В любом случае, тебе идёт. Твой цвет волос… он такой солнечный, малышка. Как будто ты принесла с собой кусочек лета. Мы с Викой как раз собирались немного расслабиться. Присоединишься?

Полина перевела взгляд с Ларисы на Вику, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление? Любопытство? Или, может быть, облегчение? Она быстро улыбнулась, пряча свои мысли. Вика заметила этот взгляд, но не придала ему значения. Она привыкла, что на неё смотрят с удивлением. С тех пор, как стала «той самой Тепловой». С тех пор, как перестала быть собой.

— Хорошо, спасибо. Я это... пришла узнать, может, вам помочь чем, Вика? Сегодня такое утро странное, никого нет. Я думала, может, вы тоже не пришли, но увидела свет в окне. Может, кофе сварить? Или документы какие срочные? Я сегодня свободна, могу чем угодно помочь. Если нужно, конечно. Я просто не знаю, что делать в такой день. Все ушли, а я осталась. И подумала: может, вы тоже одна. Может, вам нужна компания. Или просто... может, вам нужно, чтобы кто-то был рядом. Не для работы, а просто... потому что. Я знаю, как это бывает — когда весь мир куда-то исчезает, и ты остаёшься один. И не знаешь, что делать. И я подумала: может, я могу быть этим кем-то. Просто побыть рядом. Если вы не против.

— Не надо, Полин, — вдруг нежно сказала Теплова. — Я сама всё. Ларис, погуляй с Полиной, пожалуйста. Мне надо собраться. Я переволновалась немного. Извини, пожалуйста. Я тебе напишу, Ларочка. Ты не обижаешься? Просто мне нужно побыть одной. Подумать. Привести себя в порядок. А потом... потом я тебе позвоню. Хорошо? Я обещаю. Я позвоню. И мы... мы продолжим. Наш разговор. Наше... знакомство. Всё, что у нас началось. Я хочу продолжить. Правда хочу. Просто дай мне немного времени. Хорошо? Дай мне собраться. Дай мне понять, что я хочу. Дай мне стать собой. И тогда... тогда я позвоню. И мы встретимся. И всё будет. Обещаю.

Лариса подошла к Вике, взяла её за подбородок, приподняла лицо и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде было столько нежности, что у Вики перехватило дыхание. Она вдруг подумала: а что, если это правда? Что, если эта женщина действительно видит в ней что-то, чего никто не видит? Что, если она действительно может быть другой — не начальницей, не «той самой Тепловой», а просто женщиной, которую хотят, которую любят, о которой заботятся? Или это очередная игра? Она не знала. Она уже ничего не знала. Но хотела верить. Хотела верить, что этот день, это пустое здание, эта женщина с цветами и шоколадом — всё это не случайно. Что это её шанс. Шанс начать сначала. Шанс стать собой. Шанс быть счастливой.

— Конечно, зайчик. Я буду ждать. Не долго, хорошо? Не заставляй меня ждать слишком долго, — она легко поцеловала Вику в уголок губ, и этот поцелуй был таким невесомым, таким интимным, что Вика почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Я хочу продолжения. Очень хочу. И я надеюсь, ты тоже. Целую тебя в губки, радость моя! Пошли, Поль, оставим нашу дорогую Викулю. Пусть она приведёт себя в порядок. Пусть подумает. Пусть решит. А мы с тобой пока погуляем. Поговорим. Узнаем друг друга поближе. Хорошо? Ты не против, моя рыжуля?

Баринова кокетливо подмигнула Лесной, взяла её под руку и вышла из кабинета. На прощание она обернулась и послала Вике воздушный поцелуй, от которого у той закружилась голова.

Пока они шли по коридору, Лариса спросила:

— Полюш, я слышала, ты музыкой занимаешься. Это правда?

— Занималась, — ответила Лесная. — В начале мая как-то подзабросила из-за конфликта с группой «Боль поколений». Теперь осознала, что задолбалась быть конфликтной, абьюзершей и собственницей. Вы Максима Череповского, фронтмена «Боли поколений», знаете? Я перед ним на днях извинилась. И перед его девушкой, Мариной Воловской. Это было... это было сложно. Но я поняла, что если я не извинюсь, то никогда не смогу двигаться дальше. Что этот конфликт будет сидеть во мне, как заноза, и отравлять всё. И я просто взяла и позвонила. Сказала: «Макс, я была неправа. Я была дура. Прости меня, если сможешь». Он молчал долго. Я думала, бросит трубку. А потом сказал: «Спасибо, что позвонила. Проехали». Я вспомнила, как строила из себя лесбиянку, и поняла, что это что-то нездоровое. Я на самом деле не «розовая», просто с десяти лет не могла найти себя. В общем, Макс меня простил. Илья Громов, да и остальные. Может быть, я снова вернусь в музыку, если Вика совсем слетит с катушек. Я здесь с 28 апреля после Москвы, не очень хорошо вписываюсь в этот минюстовский сонм... Знаете, Лариса Вадимовна, я иногда думаю: а зачем я здесь? Зачем я трачу свою жизнь на эти бумажки, на эти склоки, на эту игру, в которой я не хочу участвовать? И каждый раз прихожу к одному и тому же ответу: потому что боюсь. Боюсь уйти. Боюсь начать сначала. Боюсь, что не получится. Боюсь, что останусь одна. Как Вика. Как многие здесь. Но сегодня... сегодня я чувствую, что могу. Что я готова. Потому что есть вы. Потому что есть те, кто верит в меня. Потому что я больше не хочу бояться. Я хочу петь. Я хочу играть. Я хочу быть собой. И я сделаю это. Обязательно сделаю. С вашей помощью. Если вы поможете. Если вы будете рядом. Вы будете рядом, Лариса Вадимовна? Вы не оставите меня? Не бросите? Как все?

— Тсс, — Лариса приложила палец к губам, останавливая поток слов. Она повернула Полину к себе лицом, поправила выбившуюся прядь из её хвоста, провела пальцами по щеке, спустилась к подбородку. — Тише, солнышко. Я хочу тебе кое-что рассказать. Только давай это будет наш с тобой секретик, ладно, дорогая? Это только для тебя, моя рыжуля. Викуле ни слова. Это наша с тобой совместная авантюрка, зайчонок. Я вижу, как ты скучаешь, и тебе надо заняться чем-то вне этих стен. Ты же знаешь, милая, я тебя поддержу. Потому что, хотя и мало знаю про тебя, люблю тебя. Ты мне нравишься, Полина. В тебе есть что-то живое, настоящее. То, что здесь, в этих стенах, старательно убивают. И я не хочу, чтобы тебя убили. Ты слишком талантливая для этого. Слишком яркая. Ты должна играть музыку. Должна петь. Должна быть собой. И я помогу тебе. Я сделаю всё, чтобы ты нашла себя. Чтобы ты вернулась к музыке. Чтобы ты была счастлива. Потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь большего, чем этот кабинет и эти бумаги. Ты заслуживаешь сцены. Заслуживаешь аплодисментов. Заслуживаешь любви. И я дам тебе это. Всё, что смогу. Обещаю.

Она обняла Лесную за плечо и что-то с жаром зашептала ей на ушко. Глаза Полины заблестели, она от удивления раскрыла рот и захихикала. Лариса говорила тихо, но Полина слышала каждое слово. Пальцы Ларисы перебирали пряди Полининых волос, и от этого простого жеста у девушки кружилась голова.

— Правда?! — воскликнула Лесная, когда Лариса закончила шептать. — Спасибо, Лариса Вадимовна! Вы такая клёвая! Вы серьёзно? Это не шутка? Я смогу? Я правда смогу выступать? Смогу петь? Смогу быть собой? Вы поможете мне? Вы будете рядом? Вы не оставите меня?

— Не за что, зайка, — Лариса залезла в сумочку и протянула Полине флакон духов безбашмакского производства «Мадам Фрагрант» с этикеткой с силуэтом женщины в духе нуарных фильмов. — Это тебе подарочек. Пахнет так же, как ты: свободой и немного дерзостью. Пользуйся, дорогая. И ещё кое-что...

Баринова мягко повернула лицо Лесной к себе и коротко чмокнула её в губы. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было что-то такое, от чего у Полины перехватило дыхание. Не страсть, не притязание — скорее обещание. Обещание чего-то большего, что ждало их впереди. Полина почувствовала, как её щёки заливает румянец, и подумала: а что, если это и есть то самое — начало чего-то нового, настоящего, того, чего она так долго искала? Не игр, не масок, не ролей, а просто — быть собой и быть кому-то нужной. Просто так. Без условий.

— С меня завтрак ещё, любимка, — пропела Лариса. Она взяла Полину под руку, и они пошли по коридору, их плечи соприкасались, и от этого соприкосновения Полина чувствовала, как по телу разливается тепло. — Где у вас буфетик или столовая? Что будешь? Только честно. Что ты хочешь? Не что «надо», а что хочется. Прямо сейчас. Закрой глаза и представь.

— Кофе и круассан, — ответила Полина, всё ещё слегка ошеломлённая. Она провела пальцами по губам, будто проверяя, не показалось ли ей. — И омлет. С сыром. И с помидорами. И ещё... может быть, немного зелени. Я люблю, когда много зелени. И чтобы кофе был с корицей. И с пенкой. Я давно не пила хороший кофе. Тот, из автомата, не считается. Знаете, Лариса Вадимовна, я иногда думаю: а что, если бы я не пошла на четвёртый курс юрфака? Если бы я выбрала музыку? Если бы я не боялась? Может быть, сейчас я была бы на сцене, а не в этом кабинете. Но тогда я не встретила бы вас. Не узнала бы, что такое... это. Не узнала бы, что можно быть собой и быть принятой. Не узнала бы, что есть люди, которые видят тебя настоящую. И что это не страшно. А наоборот — это самое лучшее, что может быть.

— Отлично, милая, — кивнула Баринова. Она взяла Полину за руку, переплела их пальцы, и они пошли вверх по лестнице. — Так где же у вас буфетик? И кстати, от Вики сегодня... пахнет ликером. Не иначе как вчерашний кофе. И, похоже, с ликером чуть-чуть переборщили. Ты не заметила? Или она всегда так приходит? С запахом выпивки? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Просто... мне небезразлично, что с ней происходит. И если ей нужна помощь... я хочу её оказать. Но сначала нужно понять, что происходит на самом деле. Ты не знаешь? Она вчера была странная? Что-то говорила? Что-то делала? Может быть, она рассказывала о том, куда ходила? Или с кем? Я хочу знать всё. Не для того, чтобы использовать это против неё. А для того, чтобы понять. Чтобы помочь. Если она захочет. Если она позволит.

— Откуда вы знаете? — удивилась Полина. — Вы разбираетесь в кофе? Или вы просто... чувствуете такие вещи? Я вот ничего не почувствовала. А она вчера вечером куда-то ходила. Сказала, на свидание. Я сначала не поверила — какое свидание у нашей Вики? А потом увидела её, когда она возвращалась. Она... она была другой. Не знаю, как объяснить. Счастливой, что ли. Или растерянной. Я никогда не видела её такой. Она улыбалась. Сама себе. Как будто вспоминала что-то приятное. А потом, когда я уже уходила, она сидела в кабинете и смотрела в окно. И лицо у неё было... спокойное. Как будто она нашла ответ на какой-то вопрос, который давно её мучил. Я никогда не видела её такой. Никогда. Знаете, Лариса Вадимовна, я иногда думаю: а может быть, Вика не такая, какой кажется? Может быть, она просто очень устала? Может быть, ей тоже нужно, чтобы кто-то просто был рядом? Не для того, чтобы что-то получить, а просто... потому что? Потому что она человек. Потому что она тоже хочет быть счастливой. Потому что она тоже заслуживает любви. Как и все мы.

— С юридической точки зрения это не столько свидание, Полюсь, — подняла палец Лариса, — сколько этакая психологическая сессия с сеансом одновременной игры, я так полагаю. Игры, прошу простить за каламбур, в игру. И не в абы какую, а в видеоигру. И, кажется, нашу Вику несколько очистило это свидание. Однако внутри она всё та же... ичинбэ, как про неё говорят. Эта внутренняя ичинбэ так в ней и сидит. Но знаешь что? Я думаю, что эта «ичинбэ» — всего лишь маска. Защита. Панцирь, который она надела, чтобы выжить. И если кто-то сможет этот панцирь пробить... может быть, мы увидим совсем другую Вику. Ту, которая играла в театре. Ту, которая танцевала. Ту, которая могла бы быть счастливой. Ты не думала об этом? Может быть, и ты такая же? Может быть, мы все носим маски, чтобы выжить? И только когда находим тех, кому можем доверять, мы снимаем их? Ты готова снять свою маску, Полина? Ты готова быть собой? Прямо сейчас? Со мной?

— Лариса Вадимовна, столовая наверху, — кокетливо улыбнулась Полина. — Пойдёмте?

Она взяла Ларису под руку, и они пошли по лестнице наверх. Полина чувствовала, как тепло разливается по телу — не от духов, не от поцелуя, а от чего-то другого. От предчувствия. Оттого, что этот день, это пустое здание, эта женщина рядом — всё это было началом чего-то нового. Она не знала, чего именно. Может быть, новой жизни. Может быть, новой музыки. Может быть, просто нового дня, который не будет похож на все предыдущие. И этого было достаточно.

Наверху, в столовой, никого не было — только женщина за раздачей, которая лениво протирала стойку, и тишина, нарушаемая только жужжанием холодильника. Лариса выбрала столик у окна, откуда был виден весь Ипинбас — крыши, шпили, и где-то далеко, на горизонте, горы, покрытые синей дымкой. Полина принесла кофе, круассаны, омлет, села напротив. Они пили кофе молча, и это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним. Полина чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней последние месяцы, начинает отпускать. Она смотрела на Ларису, на её идеальную укладку, на безупречный костюм, на спокойное, чуть отстранённое лицо, и думала о том, что этот человек — загадка. Но сегодня, в этот странный день, загадки были не страшны. Они были частью чего-то большего, чего-то, что только начиналось.

— Лариса Вадимовна, — тихо сказала Полина, отламывая кусочек круассана, — вы владеете безбашмакским, оказывается? В этом языке же столько диалектов...

— А я из двух десятков диалектов выбрала среднеипинбасский, как самый простой, — ответила Лариса, передавая Полине салфетку. — Держи, рыбка моя. Чептэк сен галво... (Ебать того в голову...)

Последнюю фразу она произнесла, когда начала листать ленту ВКонтакте и вдруг увидела, что Ира Клюквина сменила место работы в профиле на антикафе Push Start.

— Поль, давай порадуемся за Ирусика, она теперь в Push Start работает под крылышком Лизы Петренко, — с улыбкой, скрывавшей удивление, произнесла Лариса. — Смотри, как они мило обнимаются на аватарке. Посмотри, Полина. Видишь, как они смотрят друг на друга? Как будто нашли что-то, что искали всю жизнь. Знаешь, иногда мне кажется, что у каждого из нас есть где-то этот самый Push Start. Место, где мы можем быть собой. И люди, с которыми мы можем быть собой. Просто не все его находят. Или боятся искать. А Ира нашла. И я рада за неё. Правда рада.

Кто-то позвал Лесную:

— Полина Александровна! Это кто? Ваш персональный консультант?

Полина обернулась. В дверях столовой стоял молодой человек в очках — она узнала его, это был Дима из отдела кадров, единственный, кто, кажется, сегодня пришёл на работу. Он с любопытством смотрел на Ларису, и в его взгляде было что-то, что Полина не могла определить — восхищение? Зависть? Или просто обычное мужское внимание к красивой женщине в безупречном костюме?

— Можно и так сказать, — ответила Полина, и в её голосе прозвучала нотка гордости, которой она не ожидала от себя. — Это Лариса Вадимовна Баринова. Кандидат юридических наук. Из Москвы. Она... она помогает нам разобраться в некоторых сложных вопросах. И, кажется, она понравилась Виктории Ильиничне. Очень понравилась. Я никогда не видела, чтобы Вика так улыбалась. Как девчонка. Как будто ей подарили что-то, о чём она мечтала, но боялась признаться.

— Доброе утро, Дмитрий... Викторович, наверное? — кивнула Баринова, вглядевшись в бейджик на груди рубашки Димы: «Бегунов Д.В., специалист отдела кадров». — А где Маша Иванова? Вроде же всегда на месте была? Я слышала, она очень ответственный сотрудник. И сегодня её нет. Это странно. Что-то случилось?

Дима подошёл ближе, взял стул, присел за столик без приглашения — у него была такая манера, бесцеремонная, но почему-то не раздражающая. Может быть, потому что он делал это с улыбкой, и в этой улыбке было что-то детское, беззащитное, что располагало к себе.

— Маша сегодня позже придёт, Лена Новикова тоже, — отрапортовал Бегунов. — Касаемо Маши не знаю, Лариса Вадимовна, а вот с Леной… Ей вчера Вика, в общем, написала, начала просить, чтобы приехала, намекала на что-то интимное, ну, и Лена её послала. Сказала: «Чептэк бэс (Пошла на хуй), извращенка грёбаная». Вещи забирать придёт. Я передал Аману Тимуровичу заявление Лены об увольнении. Господин Быстыкханов люто охренел, извините за выражение. Смеялся сидел бесконтрольно. Сказал, цитирую... «Что за карагандец в этом Минюсте, блядь, происходит? И почему именно в процессуальном отделе и секретариате? Это анекдот какой-то?». Я говорю: «Аман Тимурович, контролировать текучку сотрудников — не моя привилегия, за этим обычно следит Виктория Ильинична, она же возомнила, что может секретариатом и процессуальным отделом командовать». И тогда господин Быстыкханов говорит: «Понял, Дим, спасибо, потом разберёмся. Если что-то ещё нужно будет, я тебя позову». Я думал, орать будет. А он смеётся, улыбается. Я говорю: «Аман Тимурович, пока погодим, наверное? Если ещё что-нибудь всплывёт, тогда можно будет разбираться».

— Дим! Дима! — вдруг позвал весёлый голос начальника Минюста. — А почему мне никто не сказал, что Лиза Гришина из процессуального перевелась в гражданский отдел, под моё начало? Нет, конечно, это приятно, но почему я узнаю об этом не от тебя, а от Тани Соболевой?

Дима вздрогнул, услышав голос Быстыкханова, и быстро поднялся. Лариса заметила, как его лицо на мгновение стало испуганным, но тут же приняло спокойное выражение. Он был из тех, кто умеет держать удар, даже когда не готов. Полина подумала: а что, если Дима тоже носит маску? Что, если он тоже играет роль, чтобы выжить в этой системе? И кто он на самом деле — циник, карьерист или просто человек, который делает свою работу и пытается остаться человеком?

— Аман Тимурович, это был сюрприз на ваш сегодняшний день рождения, — ответил Бегунов, когда Быстыкханов появился в дверях столовой. Его голос звучал ровно, уверенно, и только Лариса заметила, как он сжал пальцы в кулак, пряча руки за спину. — Мы хотели сделать вам приятное. Лиза давно хотела работать под вашим руководством, и я подумал, что это будет хороший подарок. Неожиданный. Но, видимо, Таня Соболева не удержалась и рассказала раньше времени. Вы уж простите, Аман Тимурович. В следующий раз будем осторожнее.

Быстыкханов замер на пороге, переводя взгляд с Димы на Ларису, потом на Полину. Это был мужчина лет пятидесяти, с густой шевелюрой, в которой уже пробивалась седина, и внимательными, чуть прищуренными глазами. В его облике было что-то от старой школы — выправка, манера держаться, та уверенность, которая не нуждается в демонстрации. Он был из тех, кто пришёл в эту систему ещё в девяностые, кто видел её становление, её падения, её возрождение. И он знал, что происходит в его ведомстве. Знал гораздо больше, чем мог показать.

— Аман Тимурович, познакомьтесь, Лариса Баринова. Кандидат юридических наук, практикант-универсал, преподающий в вузах, а также юридический консультант в разных сферах права, — представил Баринову Дима. — Всё правильно, Лариса Вадимовна?

— Да, всё верно, Дмитрий. Мы с Полиной Александровной, пожалуй, пойдём, — Лариса с улыбкой взяла Полину под руку. — Аман Тимурович, приятно познакомиться. Я ещё буду приходить. Надеюсь, мы с вами найдём время для более детального разговора. У меня есть несколько идей, которые могут быть интересны вашему ведомству. Но сегодня, я вижу, у вас праздник. Не буду отвлекать. С днём рождения, Аман Тимурович. Всего вам самого доброго.

Лариса с Полиной вышли из столовой и пошли к лестнице.

— Поль, а знаешь, что бы я сделала? — игриво начала Баринова, проводя по воздуху вдоль линии пуговиц топика Полины. Её палец замер у первой пуговицы, чуть коснулся её, и Полина почувствовала, как кожа под тканью начинает гореть. — Я бы расстегнула это. Совсем чуть-чуть. Чтобы дышать было свободнее. Чтобы ты чувствовала себя не офисной куклой, а настоящей смелой, свободной девушкой. Ради меня, моя сладкая. Хорошо? Ты же хочешь быть смелой? Хочешь быть собой? Тогда начни с малого. С этой пуговицы. С этого утра. С этого выбора. Прямо сейчас. Для меня.

Полина замерла. Сердце ассистентки колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Мягкие глаза Ларисы держали её в плену. Это был не приказ, а соблазнительное предложение, обещание ещё большего принятия. В голове Лизы пронеслись противоречивые мысли: «Это непрофессионально… Но я не могу сдержаться… Но что подумают?.. Но Лариса смотрит так… Она хочет этого… И я… я тоже хочу». Желание быть увиденной, быть особенной для этой удивительной женщины, пересилило все страхи. Она подняла руку к пуговице, и её пальцы дрожали. Она подумала: а что, если это и есть тот самый момент, который изменит всё? Что, если этот маленький бунт против правил, против формы, против того, что от неё ждут, станет началом чего-то большого? Она не знала. Но хотела узнать.

— Расстегни, пожалуйста, — промурлыкала Лариса. В её голосе было столько нежности, что у Полины закружилась голова. — А если захочешь, снимешь его. Это будет твой маленький, личный бунт. Против всех правил, которые навязали тебе здесь. И твой подарок мне. Очень интересно, что у тебя под этим милым топиком. Я представляю тебя в музыке, на сцене. Ты не должна быть здесь. Ты должна петь. И я хочу увидеть ту Полину, которая поёт. Ту, которая не боится. Ту, которая может всё.

Полина медленно расстегнула пуговицу. Потом вторую. Её пальцы двигались неуверенно, но она не могла остановиться. Лариса смотрела на неё с одобрением, с восхищением, и от этого взгляда Полина чувствовала себя... сильной. Свободной. Настоящей. Она подумала: а что, если это и есть то самое чувство, которого она так долго искала? Не успех, не признание, не власть, а просто — быть собой. И быть принятой. Без условий. Без масок. Без ролей.

— Хорошо, Лариса Вадимовна… — кивнула Полина, понизив голос так, что он был почти не слышен. — Обычно я этого не делаю, но… для вас… Вы мне за эти полчаса стали невероятно дороги… И я хочу быть смелее… именно для вас. Я хочу быть той, кого вы видите. Той, кто может петь. Той, кто не боится. Если вы поможете мне… если вы будете рядом… я смогу. Я знаю, что смогу.

— Какая же ты прелесть, Полиночка. Такая милая и такая… дерзкая одновременно, — шепнула Баринова, и в её глазах вспыхнуло одобрение и что-то более тёмное, жаждущее. Она провела пальцем по ключице Полины, чуть задержалась на вырезе топика, под которым проглядывалась цветастая маечка, и Полина почувствовала, как по телу пробежала дрожь. — И запомни, пожалуйста, мы тебя любим. Я тебя люблю. Уже люблю. За твою смелость. За твою готовность меняться. За то, что ты выбрала себя. И я обещаю: ты не пожалеешь. Ты будешь петь. Ты будешь на сцене. Ты будешь счастлива. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь большего, чем этот кабинет и эти бумаги. Ты заслуживаешь музыки.

* * *

Ближе к вечеру Полина Лесная уже была в Push Start. Её встретили Игорь Радаев, Алёна Романенко, Толян и Анна. Она вошла в зал, и её сразу накрыло ощущение тепла, уюта, какой-то особой, домашней атмосферы. Здесь пахло кофе и деревом, здесь играла тихая музыка, здесь люди улыбались друг другу — не дежурно, не по обязанности, а по-настоящему. И Полина вдруг поняла, что давно не была в таком месте. Давно не чувствовала себя в безопасности. Она подумала: а что, если это и есть тот самый Push Start, о котором говорила Лариса? Место, где можно быть собой? Место, где тебя принимают? Место, куда можно прийти и просто... дышать. Не играть. Не бояться. Просто быть.

— Нэптэк, Поль, — поздоровался Игорь, поднимаясь навстречу Лесной. — Присаживайся к нам, щас будем знакомиться. Лариса нам уже всё рассказала. Ты, оказывается, музыкант. И, кажется, очень хороший. Ребята, это Полина Лесная, когда-то креативный ассистент, играла в группах «Ночные медведи» и «Блёстки», сотрудничала с Мишей Авдеевым, Володей Ручкиным, выступала на одной сцене, кажется, в «Смене», с Мариной Воловской, она же MARISHA. Правда, тот концерт закончился выступлением Черепа и ребят, но это был крутой врыв. С Мариной не общаются, хотя Полина перед ней извинилась. Причина — общественная позиция Марины, на почве которой Макс бросил последнюю. Любит глэм-рок, гранж, поп-рок. Основные инструменты — гитара, вокал. Учит пирсагатский диалект безбашмакского, неплохо владеет английским. С детства искала себя, с восьми лет росла без отца, потому что, как я знаю из достоверных источников, отец, известный гитарный мастер Александр Степанович Лесной, умер, когда Полине было примерно семь-восемь лет, оставив её на попечении старшей сестры Нины и матери, Тамары Николаевны. Ныне Нина и мать отказались от Полины из-за того, что она устроила в музыкальной тусовке Москвы, но мы в этом копаться не будем, потому что Полина загладила свою вину и перед всеми извинилась. Всё верно, Поль? Или я что-то упустил?

Полина смущённо улыбнулась, присаживаясь на свободный диван рядом с Алёной. Она чувствовала себя немного неловко — слишком много внимания, слишком много вопросов. Но в глазах этих людей не было осуждения, не было любопытства, которое она привыкла видеть в Минюсте. В них было что-то другое. Интерес. Принятие. Желание узнать её настоящую. И это было так непривычно, что у неё перехватило дыхание. Она подумала: а что, если эти люди — те самые, кто поможет ей найти себя? Те самые, кто не будет судить, не будет требовать, не будет использовать? Может быть, она наконец-то нашла своё место? Своих людей? Свой Push Start?

— Всё верно, — кивнула она, отводя волосы за ухо. — Только я давно уже не играла. Забросила. Испугалась, наверное. Испугалась, что не получится. Что я недостаточно талантлива. Что у меня не хватит смелости. А потом этот конфликт с «Болью поколений»... Я наделала глупостей. Много глупостей. Пыталась быть кем-то другим. Строила из себя... не знаю. Ту, кем не была. И в итоге потеряла себя. Потеряла музыку. Потеряла друзей. Потеряла маму и сестру… И теперь я пытаюсь найти себя заново. Лариса сказала, что поможет. Сказала, что я должна петь. Что я могу петь. И я... я хочу попробовать. Если вы поможете.

— Не ссы, Полиныч! Всё будет улахвянно (офигенно)! — похлопал Лесную по плечу Игорь. — Ты классная девчонка. Думаю, мы подружимся.

Услышав эти слова, Полина почувствовала, как что-то внутри неё переворачивается. «Ты классная девчонка». Сколько лет она ждала этих слов? Сколько лет она слышала от матери и сестры: «Ты бездарность», «Ты позоришь нашу семью», «Ты никогда ничего не добьёшься»? Сколько лет она пыталась доказать, что она чего-то стоит, что она не пустое место, что она может быть кем-то? И вот теперь, в этом тёплом, уютном зале, от человека, которого она видит первый раз в жизни, она слышит то, что должна была слышать всю жизнь. Игорь не знает её. Не знает, что она сделала. Не знает, как она ошиблась. Но он говорит ей: «Ты классная». Не за что-то. Не потому что она что-то доказала. А просто так. Просто потому что она есть. И от этих слов у Полины защипало в носу, и она почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сжала губы, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно покатились по щекам — тихие, горячие, долгожданные.

— Полина, ты чего? — Алёна взяла её за руку, и её голос был таким мягким, таким тёплым, что Полина не выдержала и разрыдалась — по-настоящему, навзрыд, как в детстве, когда она упала и разбила коленку, и мама обнимала её и говорила, что всё будет хорошо. Но сейчас не было мамы. Был Игорь, который сказал, что она классная. Была Алёна, которая держала её за руку. Был Толян, который молча положил ей на плечо тяжёлую, тёплую ладонь. Была Анна, которая принесла ей стакан воды и тихо сказала:«Попей, милая. Это только начало. Всё хорошее только начинается». И Полина пила эту воду, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться, и не хотела останавливаться, потому что впервые за много лет она плакала не от боли, не от страха, не от унижения. Она плакала оттого, что её приняли. Оттого, что она не одна. Оттого, что есть люди, для которых она не «Лесная П.А., ассистент процессуального отдела», а просто Полина. Которая играет на гитаре. Которая поёт. Которая ошибалась. Которая извинилась. Которая заслуживает второго шанса.

— Извините, — прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и голос её дрожал. — Я просто... я так давно не слышала... никто никогда... спасибо. Спасибо вам.

— Не извиняйся, Поль, — Игорь присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза. Его взгляд был серьёзным, но в уголках губ пряталась тёплая, ободряющая улыбка. — Знаешь, что мне сказал по телефону мой батя, когда я на ИЕСЭНе сдал анатомию на тройку и думал, что жизнь кончена? Он сказал: «Игорь, ты не экзамен плохо сдал. Ты просто узнал, что есть темы, которые надо учить лучше. А жизнь — это самый длинный экзамен, и пересдавать его можно сколько угодно раз, пока ты жив». Вот и ты. Ты не потеряла себя. Ты просто узнала, какой ты не хочешь быть. А теперь — узнаешь, какой хочешь. И мы тебе поможем. Потому что музыка — это не только про ноты и аккорды. Это про то, чтобы найти себя. Про то, чтобы сказать миру: «Я здесь. Я есть. Я имею право быть». И у тебя это получится. Я знаю. Потому что ты — классная. Я это вижу. Мы все это видим. И это не просто слова. Это правда.

Полина слушала его, и слёзы снова наворачивались на глаза, но теперь это были другие слёзы — светлые, очищающие. Она вдруг поняла, что всё это время, все эти годы, она ждала не признания, не успеха, не аплодисментов. Она ждала, чтобы кто-то сказал ей: «Ты имеешь право быть собой. Ты имеешь право ошибаться. Ты имеешь право начинать сначала. И ты не одна. Мы с тобой». И сейчас, в этом зале, она это услышала. И это было сильнее любых оваций.

Вдруг Игорь услышал возню в подсобке и со смехом позвал Андрея Захарова:

— Андрюх, кто там у тебя в подсобке трахается?

— Это Лизка коробки переставляет, — отозвался Андрей из-за стойки, и в его голосе слышалась усмешка. — Ира ей помогает. Новая сотрудница. Ты её, кстати, знаешь. Ира Клюквина. Бывшая помощница Тепловой. Теперь наша. Решила сменить профессию. Говорит, надоело бумажки перекладывать, хочет с людьми работать. И Лизка её учит. Всему. В том числе коробки переставлять. Ира будет у нас вторым барменом.

Полина посмотрела в сторону подсобки и увидела двух девушек, которые, смеясь, перетаскивали картонные коробки с канцелярией. Одна из них, светловолосая, с задорным взглядом, была Лиза Петренко. Другая, высокая, с тёмными волосами, собранными в хвост — Ира. Та самая Ира, которая сегодня утром уволилась от Вики. Ира, которая прислала фотографию со своей новой руководительницей. Ира, которая нашла своё место. Полина смотрела на них и чувствовала, как внутри зарождается что-то тёплое, светлое. Может быть, надежда. Может быть, зависть. А может быть, понимание того, что и у неё может быть такое. Своё место. Своя музыка. Своя жизнь. Если она решится. Если она сделает выбор. Как сделала Ира. Как сделала Лариса. Как сделали все, кто собрался сегодня в этом тёплом, уютном зале.

— Поль, — Алёна взяла Полину за руку, и её пальцы были тёплыми, уверенными. — Ты знаешь, я тоже когда-то боялась. Боялась, что не получится. Что меня не примут в актёрской тусовке. Что я недостаточно хороша. А потом я поняла: страх — это не причина отказываться. Страх — это сигнал. Сигнал, что ты делаешь что-то важное. Что ты растешь. Что ты становишься собой. И если ты чувствуешь страх — значит, ты на правильном пути. Так что не бойся. Мы поможем. Мы все здесь для того, чтобы помогать друг другу. Правда, Игорь?

— Правда, Алёныч, — Игорь кивнул, и в его глазах была такая теплота, что Полина почувствовала, как напряжение начинает отпускать. — Так что давай, Поль. Рассказывай. О чём ты поёшь? Что хочешь сказать миру? Мы слушаем. И мы готовы помочь. Потому что музыка и совместное творчество — это то, что нас всех здесь собрало. То, что нас всех спасает. И ты теперь часть этого. Добро пожаловать в Push Start, Полина. Добро пожаловать в республику Безбашмак. Добро пожаловать домой.

Полина посмотрела на этих людей — на Игоря, который говорил с ней как с равной, на Алёну, которая держала её за руку, на Толяна и Анну, которые улыбались ей, на Андрея за стойкой, на Иру и Лизу у подсобки — и вдруг почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти, не от боли, а от того, что она наконец-то здесь. На том месте, где ей нужно быть. С теми, с кем ей нужно быть. В той жизни, которую она всегда хотела, но боялась себе позволить.

— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было всё — благодарность, надежда, обещание. — Спасибо, что приняли меня. Я... я постараюсь не подвести. Я постараюсь быть собой. Я постараюсь петь. И я буду стараться каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Потому что теперь у меня есть ради кого стараться. Ради вас. Ради себя. Ради музыки.

Алёна обняла её, и Полина почувствовала, как тепло объятий разливается по телу, согревая, успокаивая, давая силы. Она закрыла глаза и представила себе сцену, свет, музыку, которая рождается из её пальцев, из её голоса, из её сердца. И впервые за долгое время она не испугалась. Она улыбнулась. И открыла глаза. Впереди была новая жизнь. И она была готова её начать.

В зале антикафе Push Start на Афанасьевской площади стало тихо, и эту тишину прорезали лишь мерное гудение кофеварки, которую включила Лиза Петренко, и едва слышный шелест струн — Полина Лесная, забывшись, тихонько напевала какую-то мелодию, перебирая пальцами по грифу старой Yamaha. Её взгляд ушёл внутрь себя, туда, где ещё звучала только что придуманная песня, оставляя в воздухе невидимый, но осязаемый след.

Остальные сидели в разных позах — кто-то полулежал на диванах, кто-то поджал под себя ногу, кто-то облокотился на столик. Каждый думал о своём, но всех объединяло странное, щемящее чувство: что-то сегодня сдвинулось. Или в городе, или в них самих. А может, и то и другое сразу. Казалось, сама атмосфера этого вечера, пропитанная кофеином, струнным деревом, табачным дымом из открытой форточки и человеческим теплом, требовала не суеты, а разговора по душам. Того редкого разговора, когда слова не просто произносятся, а проживаются.

— Лар? — вдруг позвал Игорь Баринову, которая задумчиво уписывала за обе щеки пирожное с таким видом, будто это была не просто выпечка, а награда за утро, проведённое в минюстовских коридорах, где даже воздух, казалось, был канцелярским. — Быстыкханова встречала в Минюсте? Солидный мужик, я слышал. Друзья из ИГУ, которые там практику проходили, Амана Тимурыча уважают дико. Говорят, он может и рявкнуть, если что не так, но всегда по делу. Не то что некоторые…

— Да, Игорёш, — кивнула Лариса, отпивая кофе и промокнув губы салфеткой с той изящной небрежностью, которая была её визитной карточкой. Жест был настолько отточенным, что казался не манерой, а второй натурой. — Господин Быстыкханов оказался действительно приятным в общении. Дима Бегунов, кадровик, нас познакомил. Аман Тимурович уважает тебя и Толю, он поклонник вашего творчества. И «Боль поколений» слушает. Говорит: «Вот эти ребята — настоящие. Не то что некоторые». А кстати, что у Макса с Мариной из-за позиции по кое-каким событиям за дрязги, что они расстались? Я слышала, там целая драма развернулась, с битьём посуды и публичными обвинениями в соцсетях.

— Быштык... Воловская, конечно, насрала знатно... А казалась нормальной девчонкой, — покрутил рукой Игорь, и в его голосе прозвучала горечь не столько от расставания важных для него людей, сколько от очередного подтверждения старой истины: иногда те, кого ты считаешь своими, оказываются совсем другими. — Череп мне восьмого числа написал, короче, мол, «Игорёк, Маришка-то того, жопу продала, альбом патриотических песен собирается делать». Макс всё ей: «Марин, не надо! Марин, не гробь нашу любовь!», а Воловская во какой фортель выдала. Это как большое «пошёл ты на хуй, дорогой». А ведь в этом году было три, блядь, года их отношений... Я в рот ебал, Лар... Ир, ещё чайку. Кстати, Ир, тебе чё Теплуха по поводу твоего увольнения сказала, когда ты ей фотку с Лизкой скинула? Ставлю свою аккредитацию обзорщика, что проигнорила. Ну, типа, косплей до хрена серьёзной начальницы или на какую она там должность насосала.

— Не надо ставить аккредитацию, побереги, — засмеялась Клюквина, подходя к столику с заварочным чайником. Она поставила его перед Игорем, после чего привычным жестом поправила скатерть. В этом движении всё ещё чувствовалась бывшая помощница — идеальная, незаметная, функциональная. Но сейчас, в джинсах и льняной рубахе, она выглядела иначе. Живее. — Закатила мне по телефону истерику, мол, какого пэштэса (хера), твоё место в Минюсте, а не в геймерской забегаловке. Как лесбиянка-собственница какая-то! До этого, когда я скинула фотку с Лизкой, она молчала. Долго. Я думала, всё, отстала. А потом пришло одно слово: «Предательница». И всё. А до этой истерики она мне голосовые слала дома одно за другим: «Ира, ты с ума сошла», «Ира, ты не понимаешь, что делаешь», «Ира, ты бросаешь карьеру ради какой-то...» — и дальше такое, что я слушать не стала. Знаешь, Игорь, сначала я испугалась. А потом подумала: если меня называют предательницей за то, что я выбрала себя и своё счастье — значит, я всё делаю правильно.

При словах «лесбиянка-собственница» Полина поморщилась, а потом фыркнула так, что чай в её чашке чуть не расплескался. Она вспомнила, как сама когда-то в Москве пыталась строить из себя нечто подобное, и теперь это воспоминание было физически неприятным, как привкус перегоревшего кофе. Но она быстро взяла себя в руки.

— А мы всем процессуальным отделом гадаем, лесбуха наша Вика или нет, — отсмеявшись, вставила она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно обсуждают погоду или курсы валют — вроде бы легко, вроде бы не всерьёз, но за этим скрывалось что-то большее. — Я видела, как она Ларису Вадимовну глазами раздевала, когда зашла доброго утра пожелать. У неё взгляд стал такой... липкий. Как будто она не просто смотрит, а ощупывает. И знаешь, что самое жуткое? Она сама этого не замечала. Или замечала, но не могла остановиться. Как будто что-то сломалось в ней вчера. Или, наоборот, вылезло наружу — то, что она годами давила. Мне её почти жалко стало. Почти.

— Судя по глазкам нашей Вики и её реакции на мои прикосновения, она меня была готова и ручками раздеть, — хихикнула Баринова, откидываясь на спинку дивана и принимая позу победительницы. — Видели бы вы, как она к пуговкам на моей рубашке тянулась... Я думала, мы прямо при Полине сексом займёмся. Но Полина пришла и спасла нашу Викулю от греха. На сегодня. А завтра — посмотрим. Если она сама меня не найдёт, я знаю, где её искать.

— Чаво-о-о? — вдруг засмеялся Игорь, подаваясь вперёд. — Она прям собиралась с тобой чептэкаться в кабинете? Да ну на фиг! Поль, что ты такая грустная? Расскажи что-нибудь, пожалуйста, послушаем, как ты после «Блёсток». Тебя вроде Люда Шубина, ну, клавишница, учила петь после того, как ты перед девчонками извинилась? И спой, пожалуйста, что-нибудь из вашего репертуара или вокализ какой-нибудь. Ну, тихонечко, чтоб не расщеплять и не пищать выше третьей октавы. А то я слышал, у тебя с диапазоном проблемы были.

— Ты правда хочешь, чтобы я спела, Игорёк? — подняла глаза Полина, и в этом взгляде было столько надежды и страха одновременно, что Игорь на мгновение почувствовал себя экзаменатором, держащим в руках чью-то судьбу. — Правда?! Я не очень хорошо настроилась, я давно не пела перед людьми. Только Люде и Ларисе Вадимовне.

Не дождавшись ответа, обрадованная Лесная схватила гитару Yamaha F310 и, перебирая струны, запела неожиданно нежно, от чего у Игоря перехватило дыхание:

Там, где кончается свет,

Там, где не помнят имён,

Я оставляю свой след —

Тонкий, почти ни о чём.

Время стирает слова,

Ветер уносит золу,

Но остаётся едва

Слышным кому-то во фразе:

«Я здесь была».

Голос её звучал ровно, без надрыва, без лишних украшений, и в этой простоте была такая сила, что никто в зале не мог пошевелиться. Это была не просто песня — это было признание. Признание в том, что она, Полина, существует. Не как функция, не как винтик в механизме, а как живая, дышащая, чувствующая душа. Лариса замерла с чашкой у губ, Игорь перестал дышать, а Алёна, сидевшая рядом, почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она вспомнила свой первый выход на сцену в театре — тот же страх, ту же неуверенность, и тот момент, когда страх отступает и остаётся только чистое, незамутнённое чувство.

Игорь с улыбкой потянулся к Полине и поцеловал её в макушку, в то место, где корни её рыжих волос были покрашены в чёрный, как напоминание о том, кем она пыталась быть, и о том, кем она была на самом деле.

— Поль, это было очень красиво... Как и ты сама, — произнёс Радаев. — Да, Поль, я это на серьёзных щах. Ты очень красивая, и не смей даже в этом сомневаться. Только смени, пожалуйста, эти дурацкие шпильки на нормальные туфельки, чтобы не пытаться казаться соблазнительнее, чем ты есть. Ты и без всякой напускной фальши секси. Потому что, когда ты пытаешься быть кем-то другим, это всегда видно. А когда ты — просто ты, это видно ещё лучше.

Над ушами ребят раздался голос Черепа — тот самый, низкий, чуть хрипловатый, который знал каждый, кто хоть раз слышал «Боль поколений»:

— Съела собака сырые пельмени, на связи группа «Боль поколений»! Ребята, привет!

Игорь поднял глаза, не переставая обнимать Полину. В дверях Push Start стоял Макс Череповский в неизменной кожаной куртке, из-под которой выглядывала футболка с Иэном Кертисом из Joy Division. За его спиной, в дверном проёме, маячили остальные — Илья Громов, Аня Лебедева, Егор Пузырёв и Кирилл Смирнов, все с инструментальными чехлами и сумками, все такие родные, что у Игоря на секунду защемило сердце.

— Ни фига себе! Какие люди! Привет, Макс! — Радаев пожал Череповскому руку свободной рукой, и в этом рукопожатии было что-то большее, чем просто приветствие — было узнавание, была память о тех днях, когда они вместе спорили о музыке до утра, когда верили, что эти песни когда-нибудь услышит весь мир. — Ты всё ещё похож на юного Магомаева и на Саймона Кея из нынешнего состава Christie, ни на каплюху не изменился. Илья и Аня ещё пара? Просто у Илюхи в ВК так и стоит «Встречается с Анной Лебедевой». И это... Полинку обними, она очень хотела тебя увидеть. Она только что пела, Макс. Ты бы слышал.

— Привет, Поль, — Череп присел и обнял Лесную, прижав её к себе так крепко, как обнимают только старых друзей, которых не видели сто лет. — Как ты, полторашечка моя маленькая? Как с девочками из «Блёсток»? Я слышал, Люде парень запретить пытался музыкой заниматься. Сказал, дескать, или я, или музыка. Она ему сказала, мол, пошёл на хуй, пидорас вонючий, блядь.

— Никита Шевченко, что ли? — поинтересовался Толян, отрываясь от телефона. — Я помню, виделись с Людкой и остальными в Театре Стаса Намина, когда мы с Игорьком и Алёнкой ходили на «Иисуса Христа — Суперзвезду». Людок Игорьку на ушко шепнула, мол, Никита абьюзер, говнюк и прочее. А я, блин, как недоюрист, который по специальности не пошёл, а был диджеем на московском радио до нашего переезда в Ипинбас, могу сказать, что абьюз надо наказывать.

Смирнов одёрнул свою полосатую футболку и приобнял Анну. Трофимова положила голову ему на плечо, и в этом жесте было что-то такое домашнее, что Игорь на секунду залюбовался ими.

— Макс, тебе Провалов мозги не клевал после того, как вы мощно расплевались? — спросил Игорь, возвращаясь к более насущным проблемам.

— Лёнька? Да пусть катится колбаской со своими бакенбардами этот свидетель последней буквы английского алфавита, — махнул рукой Череп. — Я думал, нормальный менеджер, а он патриотические песни хотел, чтоб мы горланили... Миша Авдеев, короче, с этой дорожки соскочил, Серёжку Гудкова, ну, Гудка, вы его знаете, тоже сподобил. Мишаня с Серым завтра здесь будут. Миша пишет, в общем, альбом дистанционно с группой «Инна Пиварс и Гистрионы». Ну, знаешь, Игорёк, там Кирилл Безродных на гитаре. Звук советский воссоздают, как у старых ВИА. Ну, как мы с группой. У нас такой звук на кавер-концертах с музыкой Гладкова бывает. «Бременских музыкантов» играем так: я на ритме на Музиме, которая Рекорд, в режиме банджо типа, Анька на Этерне Делюкс на бридже, Илюха на Jolana Diamant с щелчком и пресетом под контрабас, ну, и Кирюха демпферы имитирует. Мы на Афанасьевской квартиры сняли здесь, базу.

Вошли остальные члены группы: Илья Громов с басом за плечом, Егор Пузырёв с сумкой, из которой торчал синтезатор Yamaha Motif ES, Анька Лебедева со своим традиционным Jackson с двумя активными хамбакерами и поигрывающий палочками Кирилл Смирнов. Они, шумно здороваясь, начали рассаживаться, освобождая место для инструментов.

— Ага, Безродных я знаю, — кивнул Игорь. — Они с Гладковым сотрудничают, с его менеджером, Маликом Аминовым. Винтажный звук когда восстанавливают, это кайф. Намного лучше выхолощенного современного. Сложно, конечно, на нынешнем оборудовании воссоздать тот самый звук... Лиз, ромашку чайную принеси, пожалуйста. Щас мы на Викторию Ильиничну, ну, на Теплову, гадать будем. Чисто по приколу.

Лиза вытащила вазочку с необычным цветком — крупной белой ромашкой с длинными, изогнутыми лепестками — и поставила на стол перед ребятами.

— Поехали? Лесбуха, — Игорь начал отрывать лепестки. — Не лесбуха. Лесбуха. Не лесбуха.

Оторвав ещё с десяток лепестков, Радаев оглядел всех и торжественно объявил:

— Ребят, слухи подтвердились. Теплова «розовая» манипуляторша. Теперь понятно, почему её даже процессуалистки сторонятся. Как мне сказал свидетель на свадьбе двоюродного брата, если невеста раздевает свидетельницу глазами, значит, жених влип. Для Минюста Ипинбасской области, где начальница или кто она там, клерк какой, пытается подкатывать к девушкам-сотрудницам, это...

— …это просто, блядь, профессиональная деформация, — фыркнула Лариса, пододвигая к себе кружку с чаем, которую поставила перед ней Ира. — Или, может, она думает, что Минюст — это такой элитный закрытый клуб по интересам. Главное, чтобы её собственные методы «прикосновений» не пришлось потом в суде оспаривать.

— Лар, она про свидание с Денисом ничего не помнит, получается? Ну, про кофе, про поигрульки в Contra Returns? — спросил Игорь. — Хотя вот ты говорила, она его страницу в закладки в ВК добавила, все фильмы, где имя «Денис Андреев» в титрах, пересмотрела. Это уже навязчивость, по-моему.

— Да какое там свидание, Игорёш, — Лариса отставила кружку и насмешливо сощурилась. — Денис для неё сейчас — персонаж какого-то её внутреннего сериала. Она же не человека запомнила, а картинку: кофе, гаджеты, шарм. Ей не любовник нужен, ей зритель нужен для её спектакля «Я начальница, но вся такая загадочная и вдумчивая». Только вот зритель этот, — она покрутила пальцем у виска, — почему-то регулярно отказывается учить слова.

— Слушай, а ты не знаешь, у неё зам есть? — спросила Алёна.

— Подожди, Алёныч, — мягко обнял Романенко за плечо Игорь. — Щас я сам загуглю. Так... Карпухина какая-то. Мария Александровна. Тридцать два года. Идея, блин! Скоро Алиса Матвеева и девочки из «Коллекции» должны приехать, и я знаю, как Алиса поможет нам в нашей игре. Она в этом году против Польки такую же стратегию обольщения использовала. Если Карпухину и Теплуху «разорвать»... Лесби-гарему в Минюсте карагандец (пиздец). Короче, Лар, смотри. Вы с Алисой идёте в Минюст на «типа двойное свидание». Ты Вику окучиваешь, Алиса Машу. Ты же сама сказала, что тебе нравится игра. Мне это одну Алисину книжку напоминает, если честно. Как же она там... Алёныч, как она там была? Чё-то там в духе «Моя мымра», кажется...

— «Моя любимая мымра», — кивнула Алёна. — Там тоже начальница, которая всех заебала своей властностью, пытается соблазнять своих подчинённых-девушек. А в итоге её заместительница оказывается той ещё змеюкой, которая на неё же стукачит, когда сама с её девушками мутит.

— Бляха, точно! — щёлкнул пальцами Игорь. — Я Надьке Кузнецовой, когда она в Латвию уезжала, в универе дарил в двадцать втором эту книжку на прощание. Она потом мне из Риги звонила, ржала, говорила: «Игорь, это ж прямо про нашу бывшую завкафедрой, Костину!». Так что схема рабочая, Лар. Алиса в этих делах собаку съела. Мы ей сейчас нарисуем ситуацию, она за день сценарий придумает, от которого у Тепловой крыша поедет окончательно. И Карпухина, если она действительно змеюка, сама себя подставит. А мы будем сидеть в сторонке и наблюдать за спектаклем.

— Это прям МХАТовский уровень, — хихикнула Анька Лебедева, которая уже успела отложить свой Jackson в сторону и теперь с интересом слушала.

— Мхуятовский, — подстегнул Лебедеву Гром, улыбаясь. — Игорёк, ты у нас, как обычно, авантюрист.

— А то, — Игорь принял из рук Иры чашку. — Бынтыр, Ирусик. Короче, Алиса-то знакома с Теплухой, это её бывшая однокашница, оказывается, по МГУ, которая доучивалась в ИГУ из-за того, что в Москве брала академ. Алиса с Теплухой шапочно знакома, ещё по универу. Говорит, та всегда была… ну, себе на уме. С виду пай-девочка, а в душе — интриганка редкостная. Алиса, помнится, рассказывала, как Вика на первом курсе пыталась к ней подкатить с общей сессией в библиотеке, а потом, когда получила от ворот поворот, полгода портрет Алисы в своей комнате держала. Как трофей, блядь. Или как напоминание о том, кто посмел отказать. Так что сейчас она для нас — просто клад. Ларис, пользуйся, пока есть шанс. Полин, а кто конкретно эта Карпуха в Минюсте, не знаешь?

— Маша? — Полина, всё ещё державшая гитару на коленях, поморщилась, словно от зубной боли. — Мария Александровна Карпухина, заместитель начальника отдела кадров. Только она там, конечно, не просто заместитель. Какая-то хуйня на лапах... по общим вопросам.

— Вот про «хуйню на лапах» смешно, — Лариса отставила чашку. — Рассказывай, Поль. Что это за мышь-то по фамилии Карпухина в целом?

— Ну, не сказала бы, что прям мышь, — хихикнула Полина, обнимая Игоря и Алёну с обеих сторон. — Симпатичная девчулька, откровенно говоря. Брюнеточка высокая, глазки — два брильянтика в три карата, фигурка — топ из топов. Губки — маки. Мы с Машей целовались втайне от Вики на днях. Маша говорит: «Полин, Вика меня не целует. Она меня не любит, что ли?». А я, простите, ебу, что ли? Я же не в курсе их тёрок. Я сама-то думала, у них роман, а оно вон как вышло. Вика её использует как громоотвод, а Маша сохнет по ней, как последняя дура. Ну, или делает вид. С такой, как Карпухина, никогда не поймёшь. Короче, я Маше говорю: «Маш, если Вика тебя заебала, давай я тебя спрячу. Ты исчезнешь, а я скажу, что ты уволилась, что ты замуж выходишь, ещё что-нибудь». Я пыталась её прикрыть, но ни хера. Вика её даже в туалете доставала, посрать, извиняюсь, не давала. Я как-то захожу, а Маша стоит у окна, бледная, руки трясутся. Я спрашиваю: «Что случилось?». А она: «Вика сказала, что, если я уйду, она найдёт меня везде. Что она не отпустит. Что я её... собственность». И в её глазах был такой страх, Игорь. Не перед увольнением, не перед скандалом. Перед тем, что она никогда не сможет быть собой. Что её жизнь не принадлежит ей. Что она навсегда застряла в этой роли — красивой игрушки для той, кто умеет играть жёстче. Я тогда обняла её, сказала: «Маш, ты не игрушка. Ты человек. И ты имеешь право быть счастливой. Даже если Вика этого не хочет». Она заплакала. Впервые за всё время, что я её знаю, она заплакала. По-настоящему. И я поняла, что ей не нужны мои планы спасения. Ей нужно, чтобы кто-то просто сказал: «Я вижу тебя. Ты не одна». И я сказала. Но боюсь, этого недостаточно.

— Молодец, первый свидетель, — Игорь потрепал Лесную по макушке. — Умничка, Поль. Я уже Алисе всё расписал, она завтра утром приезжает. Поль, я, может, тебе не говорил, но моя деканша на ФИЯ в НГПУ Алисины книги называла, блядь, графоманией. Правда, ей потом мои однокашники выкатили целый обзор, что, мол, ни хера это не графомания, а нормальные книги, вы просто не поняли, Екатерина Алексеевна.

— Игорь, — Алёна мягко коснулась плеча Радаева. — Ты уверен, что это не жестоко по отношению к самой Вике? Я, конечно, понимаю, что она творила с Тимофеем, с Леной, с Машей… Но то, что Лариса описала сегодня утром… Это же не просто интриганка. Это человек, который, кажется, вообще не понимает, где заканчивается её роль и начинается она сама. Как будто она уже не может отличить себя от маски.

— Алёныч, я тебе щас по жопе дам, — засмеялся Игорь, но в его голосе не было злости, скорее усталая нежность, которую он позволял себе только с Романенко. — Она же не просто интриганка, она — система. Маленькая, мерзкая, но система. Она Лену довела до увольнения, Машу держит в ежовых рукавицах, Тимофея чуть не лишила роли. И таких, как она, если их вовремя не остановить, будет всё больше. Понимаешь? Не её мне жалко, а тех, кто под ней. Но, чёрт возьми, если бы я не верил, что люди могут меняться, мы бы с тобой сейчас не сидели здесь. И Аню бы из девятнадцатого века не вытащили. И Полинку бы не слушали. Так что давай без сантиментов. Если Вика одумается — отлично, будем считать, что это была терапия шоком. Если нет — значит, сама вырыла себе яму. И в этой же яме сгинет, как крокодил, которому еды не дают.

— Туда мамонтиху, — засмеялась в тон Игорю Анна. — Полин, а какой образ ты для Алисы бы подобрала? В эту игру нужно играть красиво. Я, как бывшая дворянка, предпочитаю то, что бросается в глаза сразу.

Полина задумалась, теребя струну гитары, и звук получился задумчивым, почти печальным. Она вдруг представила себе Машу Карпухину не в сером минюстовском костюме, а какой-то другой, настоящей. Вспомнила, как та однажды, забывшись, смотрела в окно на весенний Ипинбас, и в её глазах была такая тоска, будто она видела не город, а свою собственную потерянную жизнь.

— Знаете, я иногда думаю, что Маша вообще не в этой истории. Она как будто... зашла не в ту дверь. Красивая, умная, могла бы кем угодно быть — дизайнером, актрисой, кем-то, кто создаёт, а не перекладывает бумажки. А тут — эта дурацкая должность, эта дурацкая Вика, эта дурацкая игра в «начальницу и подчинённую». И ей страшно из неё выйти. Потому что если выйти — то куда? Где её настоящая жизнь? Она её не строила. Она всё время ждала, что кто-то построит за неё. Сначала родители, потом Вика... — Полина помолчала, чувствуя, как горечь воспоминаний снова подступает к горлу. — Для Алисы... Вот как она со мной в кафешки в Москве ходила, в том пусть и ходит. Только не в эти дурацкие гламурные места, где все друг друга разглядывают, а в обычные, с негромкой музыкой, и чтобы можно было поговорить. Карпухиной нужно не кафе, ей нужно, чтобы кто-то просто сказал: «Ты не игрушка, ты человек».

— Короче, барчики всякие, буфетик в Минюсте, — кивнул Игорь. — Лар, Алисе не терпится с тобой познакомиться. Я уверен, вы подружитесь. Вы две такие... хитрые лисы, которые умеют смотреть на мир сквозь ресницы и при этом видеть все его швы. Алиса в этих делах, как я уже говорил, собаку съела. Её книги — это же не просто про любовь, это про власть, про то, как люди душат друг друга «заботой» и «любовью». Так что для неё это будет не просто развлечение, а почти профессиональный интерес.

— А две красивые девушки в одной почти шпионской операции — это взрывной коктейль, — с улыбкой добавила Полина. — В общем, я сейчас буду Машке писать, что с ней хочет кое-кто познакомиться, завтра придёт в Минюст.

Пока Полина печатала, Игорь продолжал её обнимать, гладил её по волосам, легонько касался губами макушки. Этот жест был таким естественным, таким братским, что Полина почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе годами, начинает понемногу отпускать.

— Поленька... — нежно сказал Радаев. — Ты умничка... Я о тебе, конечно, раньше столько говна слышал, когда про тур «Боли поколений» по Безбашмаку ролики смотрел и про послетуровое планирование в сентябре-октябре 2022, ну, и читал. А ты не говно. Ты клёвая девчонка. С тобой, рыжуля, хоть в разведку, хоть на бал, хоть в задницу коровью. Как только я у тебя прочитал в ВК, что ты больше с Мариной Воловской не сотрудничаешь, я так загордился.

— Спасибо, Игорёш, — Полина коснулась губами щеки Радаева. — Это очень ценно. Я не знала, что Марина такая вонючка, какой оказалась. Мы с ней на одной сцене стояли, я в неё верила, как в себя. А она... ну, ладно. Не будем о ней. Сегодня хороший вечер, чтобы вспоминать тех, кто нас предал.

— Ну её да во пизду, правильно, — кивнула Анька Лебедева, настраивая гитару. — Полин, прости нас, пожалуйста, за то, что мы тебе обосрали репутацию и заставили семью от тебя отвернуться. Это было некрасиво с нашей стороны.

— Ань, не надо, — сказала Полина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я вас простила. Я любила маму и Нину, просто... Ладно, проехали. Спасибо вам, друзья... Если вас можно вообще так назвать.

— Можно, Поль, ещё как можно, — Череп присел на край дивана, положив гитару на колени. — Мы же не чужие. Пусть и было всякое, но ты своё дело знаешь. И поёшь — я аж заслушался, когда вошёл. У тебя голос стал совсем другим. Глубже, что ли. Или это ты просто перестала бояться?

— Я научилась петь, — призналась Полина. — С девчонками из «Блёсток», ну, бывших. Люда Шубина, Ульяна Воронина меня учили. Под контролем Кати Тимофеевой и Вали Голубевой тоже, естественно. Я думала, что, когда они в PUNK FICTION мне сказали, что я их заебала, и ушли со сцены демонстративно, мы больше не будем общаться, но они меня простили.

— Ага, простили, — кивнул Череп, перебирая струны своей гитары, извлекая из них мягкий, успокаивающий звук. — Девчонки из «Блёсток» — они башковитые. Поняли, что ты не со зла, а от дурости и желания быть круче, чем ты есть. Это лечится, как видишь. А вот с Мариной... — он вздохнул, и этот вздох был тяжелее любого слова. — Там всё сложнее. Она не дура, она... другая стала. Как будто подменили. Раньше мы могли спорить о музыке до утра, а теперь она говорит: «Макс, это неактуально. Надо думать о хлебе насущном». Какой хлеб, блядь? Мы рок-музыканты, а не булочники!

— Насущный, насущный... На ебало нассущный, — вдруг пошутила Анна, сама того не ожидая. — Я бы ей за предательство, Макс, не только нассала туда, даже несмотря на мои манеры дворянки. Предать творчество, предать любовь ради сиюминутной выгоды... Это хуже, чем простой обман. Это продажа души, и цена ей — грош.

— Ань, ты права, — Череп хмыкнул, но улыбка его вышла кривой. — Только душа, она, знаешь, такая штука... Её продать легко, а вот выкупить обратно — целая операция. Маринка сейчас, наверное, сама не понимает, что делает. Ей кажется, что она выбрала безопасность. А на деле — просто выбрала клетку побольше. С золотой решеткой, но клетку.

— Да-а-а... Уж... — крякнул Пузырь. — Ладно, хер с ней. Лариса Вадимовна, забыл представиться. Георгий Александрович Пузырёв, можно Егор, можно Гоша, можно Пузырь.

— Приятно познакомиться, Георгий Александрович, — Лариса улыбнулась Егору, и в этой улыбке мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее, что сразу растопило лёд официальности. — А меня можно просто Лариса. Или Лара, если по-простому. Мы же здесь все свои, а титулы и отчества оставим для минюстовских кабинетов, где их, кажется, коллекционируют.

— О, это вы точно подметили, — Пузырь хохотнул, усаживаясь поудобнее и ставя синтезатор рядом с диваном. — Там, говорят, даже туалетная бумага с сургучной печатью и иерархическим рейтингом жёсткости. Для начальства — мягкая, для остальных — наждак.

— А ты откуда знаешь? — прищурился Игорь.

— Слухами земля полнится, Игорёк, — Пузырь загадочно поднял палец. — У нас в тусовке есть свой информатор из хозяйственного отдела. Тайный агент 00-ЕБНВРТ, который знает всё о запасах офисной канцелярии и моральном облике сотрудниц.

— Так, группа, внимание! — хлопнул в ладоши Игорь. — Алиса прислала голосовое сообщение. Я слышу, она там хихикает. Звук херни, правда, но я щас расшифрую. Значится... Алиса говорит, что одна из так называемых эрогенных зон Теплухи — попка. Вторая — шея, третья — грудь, конечно же. Чептэк... Это значит, что Лара правильно попала, когда в шею её поцеловала. Далее. Алиса подписана на Карпухину в соцсетях, но сделала типа режим невидимки, так что Машка не видит, что она подписана. Фотки её смотрела. Очень красивая, говорит. Если объект по умолчанию красивый, то обольщение будет успешным. Как говорил Иван Ургант, работаем, ребята!

— Эх, надо было по попке её погладить... — протянула улыбающаяся Лариса. — Или шлёпнуть... Но ничего, достанется моё внимание и попке, и сисечкам. И всему, что между ними. Главное — не спешить. С такой, как наша Викуленька, спешка — это провал. Ей нужно дать время созреть. Как хорошему сыру. Или как плохому скандалу.

— Лариса Вадимовна, вы та ещё авантюристка, — восхищённо покачал головой Гром, до этого молча настраивавший свой бас в углу. — Я бы побоялся с вами в покер играть. У вас, наверное, даже слёзы по заказу текут?

— Илюша, милый, — Баринова томно прикрыла глаза, — слёзы — это для тех, у кого нет других козырей. А у меня их целая колода. И туз, и король, и, пожалуй, джокер в придачу, — Она внезапно посерьёзнела, повернувшись к Игорю. — Но дело не в шутках, Игорёш. Если Алиса говорит, что Карпухина красивая — это полдела. Красота — это инструмент. Важно, как на нём играть. Теплова играет, как слон в посудной лавке. Ей бы нежность, а она — давление. Ей бы игру, а она — войну. Поэтому она и проигрывает. Не нам даже, а себе.

— Красиво сказала, — заметил Череп, отставляя гитару. — Я, кстати, помню Алису по какой-то тусовке в Москве. Тихая такая, тёмненькая, в очках, с блокнотом. А потом читаю её книгу — и понимаю, что этот «тихий» человек видит такие глубины, куда мы, рокеры, даже под пивом не заглядываем. Она про Теплову что-то конкретное говорила?

— Пока нет, — Игорь посмотрел в телефон, где мигал огонёк нового сообщения. — Пишет: «Подробности при встрече. Но, Игорь, будьте осторожны. У Карпухиной есть доступ к личным делам всего отдела». Ой, как же насрать! Лена мне рассказывала, что архивистка, Юля Васина, может уничтожать дела или просто не давать доступы. Для неё Карпухина как чужой человек. Так что доступы там — вопрос договороспособности. А Юля, если что, наша, с ней Ирка через Лизу знакома, — Игорь покрутил телефон в руке и отложил его в сторону. — Ладно, проехали. Это уже техника.

— Игорёк... — начала Полина, притягивая Радаева к себе. — Спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что не побоялся меня принять. За то, что... что ты такой. А можно с тобой сфотографироваться?

— Конечно, Поль, — кивнул Игорь. — Я не знаю, как ты отнесёшься к такому предложению встречному, но... Хочешь, мы будем друзьями? Алён, сфотографируй меня с Полинычем, раз девчулька просит.

Алёна, до этого молча наблюдающая за сценой с лёгкой, понимающей улыбкой, взяла телефон Игоря. Она не спрашивала, почему ему это важно — она и так знала. Потому что сама когда-то была такой же потерянной, как Полина, и помнила, как одно простое «ты не одна» спасло её тогда, в том самом разговоре по видеосвязи, когда мир рухнул и, казалось, уже ничего нельзя было собрать заново.

— Встаньте ближе, — сказала она, наводя камеру. — Игорь, не хмурься, ты не на допросе у Быстыкханова. Полина, улыбнись. По-настоящему. Как тогда, когда ты пела.

Полина прижалась к Игорю, положив голову ему на плечо, и улыбнулась — той самой улыбкой, которую Алёна видела всего раз, когда Полина закончила песню и поняла, что её слушают, что её приняли. Щёлкнул затвор, и момент застыл — тёплый, немного неловкий, но такой настоящий, что даже Лариса вздохнула и прошептала:

— Хорошие вы. Настоящие.

— Ну чё, Поль, дружим? — Игорь погладил Лесную по щеке, и этот жест был таким естественным, таким братским, что Полина почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе годами, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать, как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать.

— Дружим, — кивнула она, и голос её дрогнул, но не от страха, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда находишь то, что давно потерял и уже не надеялся найти. — Только ты уж прости меня, если я когда-нибудь... ну, начну дурить опять. Я работаю над собой, правда. Каждый день. Иногда получается, иногда нет. Но я стараюсь.

— Не начнёшь, Поль. Даже если начнёшь, тебе простительно, потому что ты наша, — твёрдо сказал Игорь, и в его голосе прозвучало что-то, заставившее Полину поверить каждому слову. — А свои, они и в говне — свои. И из говна вытащат. И отмоют. И новую гитару подарят, если старую в сердцах об стену разобьёшь. У нас, знаешь, в этом деле практика богатая. Кстати, это тебе.

Радаев вытащил из рюкзака магазинный пакет с логотипом «ERZHAN FASHION», в котором лежало несколько предметов одежды. На самом верху Полину ждала простенькая, но милая рубашка с серебряными пуговками.

— Поль, сними топик, примерь, пожалуйста, — Радаев вынул из пакета рубашку и протянул Лесной. — Поможет чувствовать себя раскрепощённее. Плюс тут шортики, ещё там на мой вкус. Как только мы с Толяном, Анютой и Алёнычем приехали, я поручил Толяну и Ане по магазам пройтись, они тебе выбрали. Я выступил в роли консультанта.

Полина расстегнула оставшиеся пуговицы на топике и стянула его через голову, отцепив от него бейджик, который положила на стол. На цветастую маечку Лесная надела рубашку и застегнула все пуговицы. Движения её были ещё скованными, будто она боялась испортить подарок, но, когда ткань легла по плечам, Полина выдохнула — словно скинула не только топик, но и ещё один слой той самой ненужной брони.

— Секси, — прошептал на ушко Полине Игорь, обнимая её сзади.

— Игорёк, это лучший подарок... Спасибо тебе... — прошептала Полина в ответ. — А можно я тебя поцелую? Ну, в знак доверия и скрепления дружбы.

— Конечно, можно, — Игорь улыбнулся и подставил щёку. — Только чур, не в губы, а то Алёныч приревнует. А она у меня, сама знаешь, с характером. Может и гитарой огреть. Не той, которую ты держишь, а той, что в углу стоит, подороже.

Полина рассмеялась и чмокнула Радаева в щёку — легко, по-дружески, но в этом поцелуе было что-то такое, от чего у сидевшей напротив Алёны защипало в носу. Она вдруг поняла, что смотрит не на случайную знакомую, не на бывшую «скандалистку» из музыкальных кругов, а на человека, который, возможно, только что сделал самый важный шаг в своей жизни. Шаг от одиночества к кому-то. От маски — к лицу.

— А теперь давайте о делах, — Игорь отпустил Полину, но продолжал сидеть рядом. Их плечи соприкасались, и это простое тепло казалось Полине важнее любых слов. — У нас тут целый ворох событий, а мы расслабились, как на курорте. Макс, вы с ребятами надолго?

— Навсегда, — отозвался Череп. — Я к этой мрази Провалову не сунусь больше, ни на шаг не подойду. Тем более, «Боль поколений» — не собачки системы. Я не готов быть рокером из-под пропагандиста.

В этот момент дверь в антикафе снова открылась, и на пороге возникла высокая, стройная девушка с длинными тёмными волосами и большими серыми глазами, которые сразу, цепко, обежали всех присутствующих. На ней был простой, но дорогой тёмно-синий свитер, джинсы и маленький рюкзачок за спиной.

— Алиса! — Игорь вскочил с дивана так резко, что чуть не опрокинул чашку, и бросился обнимать вошедшую. — Вот это сюрприз! Ты сказала — завтра утром, а ты уже здесь! Чептэк тын маман, как я рад!

— Поезд пришёл пораньше, Игорёш, — ответила Алиса мягким голосом с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших много рассказывать и ещё больше слушать. Она быстро окинула взглядом компанию и улыбнулась — открыто, без тени кокетства. — Не терпелось увидеть всех. И, честно говоря, я дико хочу кофе. Или чего покрепче, после этой беседы с тобой по телефону про местную «королеву драмы».

— Лиза! — крикнул Игорь в сторону стойки. — Двойной эспрессо для Алисы! И булочку с корицей, она любит. Она и сама у нас булочка с корицей, хе-хе. Это, — он повернулся к остальным, обводя рукой Матвееву, — Алиса Матвеева. Писатель, музыкант, стратег и просто красавица. Алиса, это, — он начал представлять всех по очереди, — моя Алёна, ты знаешь. Толян, Анна, Лариса Баринова, твоя, так сказать, напарница по будущему «внедрению». Макс и вся его банда «Боль поколений». И Полина. Полина Лесная. Ну, ты её помнишь. Обними Полю, она истосковалась по принятию.

Алиса шагнула к Полине, и та, всё ещё сидевшая с гитарой на коленях, вдруг напряглась — не от страха, а от того странного чувства, когда встречаешь человека, который знал тебя в другой жизни, в той, которую хочется забыть, но которая всё равно остаётся частью тебя, как шрам.

— Полина, — Алиса произнесла её имя мягко, без намёка на осуждение, и присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Я помню тебя. Не по скандалам, не по сплетням. Я помню, как ты играла на фестивале в «Смене». У тебя тогда была белая гитара, и ты пела песню про фонарщика. Я стояла в третьем ряду и думала: вот человек, который умеет быть собой, когда поёт. И очень боится быть собой, когда замолкает.

Полина сглотнула. Она не помнила, чтобы Алиса была на том концерте. Не помнила белую гитару — кажется, она тогда играла на старой «Ямахе», взятой напрокат. Но слова про фонарщика... Это была её песня. Та, которую она никому не показывала, кроме девчонок из «Блёсток». Та, которую она написала ночью после того, как мать сказала ей: «Ты позоришь нашу семью».

— Ты... ты её слышала? — голос Полины дрогнул. — Её никто не слышал, кроме... — Кроме тех, кто умеет слушать тишину между нотами, — закончила за неё Алиса. — Я тогда подошла к тебе после концерта, но ты уже ушла. А я не люблю догонять тех, кто убегает. Но сейчас ты не убегаешь. Значит, время пришло.

Она обняла Полину — крепко, по-настоящему, как будто они были старыми подругами, а не почти незнакомками. И Полина, которая ещё минуту назад боялась этого объятия, вдруг поняла, что оно — именно то, чего ей не хватало. Не слов, не советов, не обещаний. А просто — тепла. Чужого, но ставшего своим.

— Лариса Вадимовна, — Алиса отпустила Полину и повернулась к Бариновой, протягивая руку. — Игорь много о вас рассказывал. Говорит, вы умеете заходить с неожиданной стороны. Это ценный навык. В моём деле — тем более.

— В вашем деле, Алиса Дмитриевна, — Лариса пожала её руку с той лёгкой, почти невесомой иронией, которая была её визитной карточкой, — как я понимаю, всё строится на неожиданных сторонах. И на том, что остаётся между строк. Так что мы, кажется, говорим на одном языке.

— Так, девчат, давайте не на «вы», а то у нас тут получается совет, блин, директоров футбольного клуба «Ипинбасский Сталевар», — хихикнул Игорь. — Вы подружки, считай, раз общий язычок нашли. Алиса — просто Алиса, Лариса — просто Лариса или Лара. Алис, держи.

Игорь вытащил из рюкзака второй пакет из ERZHAN FASHION. Затем он пригласил Матвееву за свободный столик у окна, приобнял её и что-то зашептал на ухо. Алиса слушала, иногда кивая, иногда прищуриваясь, и на её лице сменяли друг друга эмоции: удивление, азарт, лёгкое недоумение и, наконец, понимающая, чуть хищная улыбка.

— Короче, резюмирую немножечко, Алис: Карпуха твоя, Теплуха Ларисина. Наше гадание на чайной ромашке показало, что Теплуха «розовая», и тем игра интереснее. Разорвём «лесби-гарем», и тогда... Ну, по обстоятельствам поглядим, — заключил Игорь. — Алис, потом мне фотки покидай в том, что там, в пакете. Это инвестиция в твою писательскую и человеческую красоту.

Радаев подмигнул и отступил на шаг, любуясь тем, как Алиса, чуть смутившись, принимает пакет.

— Инвестиция, говоришь? — Алиса усмехнулась, но в её глазах мелькнула тёплая искра. — С тебя тогда процент с первой проданной книги, где будет фигурировать эта самая «инвестиция». Я, между прочим, уже набросала пару сцен для новой повести. Действие происходит в вымышленном министерстве, где одна дама с комплексом Наполеона и нерешёнными вопросами к собственной ориентации пытается построить матриархат на шантаже и кофе с коньяком. Думаю, узнаваемость обеспечена.

— О, это будет бестселлер, — хохотнула Лариса, придвигаясь ближе. — Только чур, я консультирую по тактике. У меня, знаешь ли, теперь есть практический опыт общения с «этими» персонажами. Тонкая материя, Алиса. Там важен не только сюжет, но и прикосновения.

— О, я помню, — Алиса подмигнула, и в её голосе проскользнули нотки лукавства. — В библиотеке МГУ. Вика пыталась положить мне руку на колено, делая вид, что поправляет юбку. Я тогда сказала, что у меня аллергия на чужие руки. Она обиделась. На неделю. А потом снова как ни в чём не бывало. У неё память, как у золотой рыбки, если это касается чужих «нет».

— Кстати, о «нет», — вмешалась Полина, всё ещё сидевшая с гитарой, но уже заметно расслабившаяся. — Я Маше написала. Ответила: «Приходите завтра в обед. Только чтобы Вика не видела». Значит, клюнула. Или ей просто жутко интересно, кто такая загадочная Алиса, которая якобы её фанат. Я, кстати, сказала, что ты, Алис, в восторге от её отчётов по кадрам. Сказала, что видела их случайно в открытом доступе и что они «эталон структурированности и стиля». Короче, налила ей мёду в ушки.

Алиса рассмеялась — негромко, но с такой искренней теплотой, что Полина почувствовала, как тает последний лёд неловкости между ними.

— Мёд в ушки — это хорошо, — сказала Алиса, доставая из рюкзака блокнот и быстро что-то записывая. — Но мёд быстро засахаривается, если его не подогревать. Нам нужно, чтобы к завтрашнему обеду он был жидким и тягучим. Потому что Карпухина — это не та рыба, которая клюёт на одну наживку. Она из тех, кто сначала изучит червяка со всех сторон, проверит, нет ли крючка, а потом, может быть, решит, что голодна. Или не решит. Но я на неё насобирала досье, пока ехала в поезде. Инстаграм, ВК, старые посты в «Подслушано в ИГУ». У неё есть одна слабость. Она обожает, когда ей говорят, что она умнее, чем кажется. Не красивее — умнее. Потому что красотой её уже не удивить, ей это надоело. А вот признание интеллекта… это её кнопка.

— Значит, будешь с ней о Гарднере и типах интеллекта разговаривать? — уточнил Толян, всё ещё обнимавший Анну.

— И не только, — Алиса загадочно улыбнулась. — Я скажу ей, что её подход к управлению персоналом напоминает мне теорию эмоционального лидерства Гоулмана, но в более изощрённом, женском исполнении. И что я хочу взять у неё интервью для своей новой книги. Глава о том, как сохранять власть в коллективе, не теряя лица. Она клюнет. Такие, как Карпухина, не могут устоять перед возможностью покрасоваться на страницах чужого творчества.

— А что насчёт Вики? — спросила Алёна, до этого молча наблюдавшая за разговором и лишь изредка поправлявшая выбившуюся прядь волос. — Лариса, ты уверена, что справишься? Она не дура, и у неё, как ты сказала, сегодня утром были свои подозрения.

— Алёна, дорогая, — Лариса отставила чашку и посмотрела на неё с той особенной, чуть ленивой уверенностью, которая появлялась у неё, когда она затевала очередную игру. — Вика — не дура, это правда. Но она сейчас в таком состоянии, когда даже умные люди совершают глупости. Она потеряла Иру, она потеряла Лену, её секретариат пустует, а начальник, судя по словам Димы, уже начал на неё коситься. Она напугана. И одиночество делает её жадной до любого тепла. А я, знаешь ли, умею греть так, что забываешь обо всех термометрах мира. Ты мне доверь Викулю. Я её уговорю, что мы просто две взрослые женщины, которым хорошо вместе. Без намёков на будущее, без обещаний. Просто «сегодня и здесь». И она расслабится. И тогда… тогда мы узнаем всё, что нам нужно.

— А если она не захочет «просто сегодня и здесь»? — не унималась Алёна. — Если она захочет большего? Если она влюбится?

— Тогда Лара будет играть в ближе-дальше, как пикаперы, — ответил за Баринову Игорь. — Со всем вот этим вот «ты особенная», подлизами, обнимашками, поцелуйчиками и прочим. Вот тогда и будет тебе танго.

Лариса одобрительно кивнула, потягивая остывший кофе, и в её глазах заплясали те самые чёртики, которые, как знал Игорь, предвещали либо гениальную авантюру, либо грандиозный скандал. Чаще всего — и то и другое одновременно.

— Танго, говоришь, Игорёш? — она отставила чашку и томно провела рукой по волосам, собирая их в небрежный пучок, из которого тут же выбились несколько прядей. — Танго — это страсть, это контроль и потеря контроля одновременно. Это когда ты ведёшь, но делаешь вид, что подчиняешься. Это идеальный танец для нашей Викуленьки. Она считает себя ведущей, а на самом деле уже давно спотыкается о собственную гордость. Я просто помогу ей упасть так, чтобы она не сломала себе шею. Или сломала — но не сильно. Посмотрим по обстоятельствам.

— Ну и честэкбыр (заебись), — похлопал Ларису по плечу Игорь. — Рядовой Баринова, брифинг окончен. Можешь познакомиться с Алисой поближе. Ир, проводи девчонок в випку. Я вижу, им нужно немного пошушукаться касательно плана.

Ира Клюквина, уже успевшая сменить строгий офисный костюм на уютную льняную рубаху и джинсы, кивнула и жестом пригласила Ларису и Алису за собой.

Алиса обняла Ларису за талию, Лариса положила ей голову на плечо, и они удалились в сторону небольшой отдельной комнаты, которую Андрей Захаров в шутку называл «вип-ложей» — там стояли мягкий диван, торшер с тёплым светом и маленький столик, идеальное место для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Ира, пропустив девушек вперёд, задержалась на пороге, бросила быстрый взгляд на зал — всё ли в порядке — и только потом притворила за собой дверь.

Спустя несколько минут из-за двери вышла Ира, а из помещения начали доноситься запах чая, шёпот и смех. Ещё через пятнадцать минут Лариса и Алиса вышли из вип-комнаты в обнимку.

— В общем, план утверждён единогласно, я правильно понимаю? — поинтересовалась Анна. — Игорь, а вы с Андреем напрягите вневедомственную, ну, штаб центральный, наверное, вдруг на весь Минюст пальба начнётся.

— Ну какая на пэштэс стрельба? — засмеялся Захаров. — В Минюсте огнестрел запрещён. Так, поорут, пошумят, по еблу получат, ну, и отпустят восвояси. Лариса Воробьёва из первой роты БЗН видела такое на практике, она юрфаковская тоже. При ней к Быстыкханову заявился Минаев из Минюста Нижегородской области, ну, и там была жопа. Этот Минаев, хер знает, как зовут, Павел там, Хуявел, не помню... Короче, припёрся этот ревизор с проверкой, а сам, сука, в ус не дует, и к нашей Ленке, секретарше, подкатывать начал. Ну, та ему культурно так: «Павел Семёнович, вы по делу или как?». А он ей: «А с вами, девушка, я могу и не по делу, вы мне симпатичны». Тут Быстыкханов из кабинета выходит, слышит это всё, и давай его отчитывать при всех. Мол, «ты, Минаев, здесь не у себя в Нижнем, тут тебе не бордель, а Министерство юстиции». Тот, красный как рак, начал что-то мямлить про «культурную программу», а Аман Тимурович ему: «Культурная программа у тебя будет в вытрезвителе, если не прекратишь». И выставил его вон. Ленка потом плакала от смеха в подсобке.

— Пиздец, — сквозь внезапный смех произнесла Алиса, утирая слёзку. — В общем, в ТГ Карпухина сегодня выложила дерзкую фотоньку себя. В своём канале «Карпушка и творчество». Она ещё и косплеер, кстати, но активно это скрывает от Вики. В канал выкладывает и мысли, и рисунки, и видосики, и песенки, и чего только не постит... Если честно, секси.

— Я ещё знаю, — начала Полина, — что Маша если в туалет при разговорах с Викой ходит, то застревает там на полчаса. Сядет на подоконник, достанет телефон, листает ленту, смотрит на чужие счастливые лица. Я как-то зашла, а она сидит, и по щеке слеза течёт. Я говорю: «Маш, ты чего?» А она: «Полин, смотри, у них там любовь, цветы, море. А у меня — Минюст, Вика и кофе из автомата, который всегда либо переварённый, либо холодный. И я уже не помню, когда в последний раз чувствовала себя живой. Не нужной, не удобной, не красивой — а живой». Она в своей красоте сомневается, постоянно прихорашивается, хотя и так охуенная. Игорёш, подай конфетки, плиз.

Игорь молча подвинул к Полине вазочку с конфетами — «Птичье молоко», местного производства, в тёмно-синей обёртке с силуэтом чайки. Полина взяла одну, развернула, но есть не стала, а принялась задумчиво мять фантик, превращая его в тугую, блестящую трубочку. Жест был почти детским — таким обычно снимают напряжение, когда слова застревают где-то в горле.

— Знаешь, Игорёк, — тихо сказала Полина, — самое смешное, что Маша на самом деле могла бы быть счастливой. У неё есть всё: ум, красота, голос, она рисует, поёт… Но Вика её как будто загипнотизировала. Скажет: «Маша, этот отчёт должен быть на столе через час», — и Маша, даже если у неё температура и она еле стоит на ногах, будет сидеть и строчить, пока пальцы не сведёт судорогой. Скажет: «Ты сегодня плохо выглядишь, подведи глаза поярче», — и Маша, вместо того чтобы послать её на хер, побежит в уборную перекрашиваться, как школьница перед первой дискотекой. Я иногда думаю: это любовь? Или это уже болезнь, когда человек перестаёт отличать свои желания от чужих приказов? И когда я смотрю на Машу, я вижу себя. Такую же. До того, как я… до того, как я сломалась и начала собирать себя заново. Однажды я краем глаза... Заметила на телефоне Вики альбом в ВК с Машиными фотками. Всё облайкано. И комментарии с комплиментами, «люблю» и так далее и смайликами. Во.

Она открыла в телефоне фото Маши на GameCon 2018, на который Игорь ездил с аккредитацией обзорщика для презентации второй бета-версии своей игры, сделанной с программистом Никитой Шевцовым.

— О, я там с Владом Анисимовым, Ностальгатором, у витрины с какой-то кидалкой мячиков шароёблюсь сзади, — узнал себя Радаев. — И чего Теплушка? Поди что, изрыгнула из себя что-то сладенькое? Чего это... «Машенька, ты, как всегда, самая красивая, люблю тебя!». Чептэк тырды... (Ёбаный в рот...) Как же это слащаво, блин... Смотри, как её полощет бывшая одногруппница. Это Юлька Коржикова, мы знакомы. Из Белово тоже, как я, родом. Потом тоже Новосиб, потом Москва. Сейчас тоже в Ипинбасе, 24 февраля 2022 улетела. Толян знает, у неё на Ютубе ник «Юла Геймер», мы втроём дружим. В общем, Юлька ей пишет: «Вика, не приставай к Маше, ты ей не интересна». Вика ничего не ответила.

— Игорюш... — сладко протянула Полина, прижавшись к Игорю. Он улыбнулся, глядя, как она трётся своей щекой об его плечо.

— Что, Поль? — спросил Радаев.

— Просто хорошо, Игорюш, — Лесная чмокнула Игоря в щёку. — Спасибо, что ты такой... Авантюрный. Я всегда мечтала о таком друге и, что скрывать, парне. Мой Дима был... мягко говоря, козлом.

— Макс, Ань, сыграйте, пожалуйста, что-нибудь из советского кино инструментальное, — попросил Игорь Черепа и Аньку. — Что-нибудь из Андрея Петрова, Зацепина, Таривердиева или нашего любимого Гладкова.

Анька и Макс переглянулись и заиграли тему из «Служебного романа». Игорь прижал Полину и Алёну к себе, и они втроём откинулись на спинку дивана.

— Поль, всё будет хорошо, — прошептал Игорь, с улыбкой наблюдая за тем, как Лесная трётся об него. — Ты не засохнешь. Мы не дадим. У нас, знаешь, есть правило: в Push Start засохшим не место. Только живым. Даже если немного поломанным. Даже если с трещинками. Золотой смальты наберём, заделаем. Красивее будет. Как в японской кинцуги — когда разбитую чашку склеивают золотым лаком, и она становится ценнее, чем была. Так и ты. Твои трещины — это не стыдно. Это твоя история. И мы не дадим им разойтись.

— Кинцуги? — Полина подняла глаза, и в них мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. — Ты знаешь про кинцуги? Игорёк, ты… ты удивительный. Откуда ты?

— Из Кемеровской области, — усмехнулся Радаев. — А вообще — оттуда же, откуда все мы. Из попытки быть человеком. Иногда получается, иногда нет. Но мы стараемся. И ты старайся. Вместе веселее.

Компания сидела, наслаждаясь музыкой и переваривая план дальнейшей операции. Анька и Макс, увлёкшись, перешли от «Служебного романа» к «Мгновениям» из «Семнадцати мгновений весны», и эти тягучие, щемящие аккорды, казалось, настраивали всех на разговор негромкий, но важный.

— Игорь, а я вот про Теплову мощно задумалась... — подала голос Анна. — А что, если вся её властность, все эти «подкаты» и шантаж — не от силы, а от отчаяния? У нас в XIX веке таких барынь называли «роковыми женщинами», но по сути, они были просто одинокими.

— Таких сук обычно ссылали в вашем веке, Ань, — ответил Игорь. — И на конюшни, и на говнюшни, и, пардон муа, на уд срамной. Сейчас их если не лечат, то хотя бы пытаются. Правда, методом кнута и пряника, где пряник — это кофе с коньяком, а кнут — Аман Тимурович с выговором. Но я вот что думаю... Вся эта её «розовость», она ведь не столько про желание, сколько про власть, да? Ну, хочет она девушку — окей, дело житейское. Но когда она начинает шантажировать, держать в ежовых рукавицах, ломать — это уже не про любовь, это про то, чтобы доказать себе, что она может. Что её не бросят. Что она не одна. Потому что, если ты можешь кого-то удержать силой, значит, ты ещё чего-то стоишь. Жалкая, в общем, логика.

— Но в ней вся Теплова, — поддержала Полина. — Ей не нужен человек, ей нужен зритель. Или зеркало, которое бы подтверждало: «Ты существуешь, ты важна, без тебя — пустота». А когда зеркало начинает трещать по швам, она в панике хватается за всё: за шантаж, за интриги, за ласки… за любые ниточки, лишь бы удержать.

— Ниточки, говоришь, — Лариса отставила пустую чашку и откинулась на спинку дивана, положив ногу на ногу. — Ниточки — они, знаешь, Поль, такие штуки... если за них дёргать, можно или узел затянуть, или всё распустить. Наша задача — чтобы Теплова запуталась в собственных же нитях, как муха в паутине. Но чтобы паутина была не нашей, а её. Мы просто... наблюдатели. И немножко сочувствующие. Сочувствующие тем, кто под ней задыхается.

— Вот так и играем! — заключил Игорь, подливая в кружку Черепа остатки чая из маленького чайника. — Значит, завтра где-нить в 12, ну, или во сколько в этой чертушне обед, Лара и Алиса внедряются в Минюст и разделяются. Битва, на хрен, при Ватерлоо, только с лучшим, я надеюсь, исходом. Две красивые девушки на двух красивых девушек — игра была равна, играли... Всем Минюстом. Я уверен на сотню, что Алиса с Ларисой сработают так чисто, что Теплуха погорит, пытаясь на кого-то настучать Быстыкханову или его замке, Наиле Файзуллиной, нашей с Андрюхой общей знакомой, которая при штабе в 2021-м работала секретарём в те три дня той операции. Наиля Марат-кэзбэн может в хороший ипинбасский борщ, плюс выполняет основной функционал Быстыкханова в Минюсте. Если что, подстрахует. Всё, схлопываемся. Мы с Алёнкой по магазинам, потом домой. Поль, давай с нами? Ты же не против, если мы тебя выгуляем? Я тебе вместо шпилек нормальные туфельки куплю на хороших каблучках, чтоб ты не пыталась быть выше, чем есть.

Полина посмотрела на свои шпильки — орудие пытки, как она их про себя называла, — и неожиданно рассмеялась. Смех вышел хрипловатым, немного нервным, но в нём чувствовалось облегчение.

— Игорь, ты даже не представляешь, как я мечтаю их снять, — призналась она, стягивая с ноги одну туфлю и демонстративно отбрасывая её в сторону. Вторая полетела следом. — Когда я первый раз пришла в Минюст, Вика посмотрела на мои балетки и сказала: «Полина Александровна, мы не в детском саду. Женщина должна выглядеть как женщина. Завтра чтобы были шпильки». И я пошла, купила. И с тех пор каждый день, как на каторгу, наступаю на эти иглы. Потому что она сказала. Потому что я боялась. А теперь... — она пошевелила пальцами ног, наслаждаясь свободой, — теперь мне всё равно, что она скажет. Теперь я сама решаю, на чём мне ходить. И по кому.

— Вот это разговор! — Алёна поднялась с дивана и протянула Полине руку. — Пойдём. Я знаю один магазинчик на Станционной, там такие удобные туфли... итальянская кожа, но цены смешные, потому что хозяин — фанат своего дела, а не наживы. Он мне такие босоножки подобрал, что я в них по брусчатке весь день отходила — и хоть бы хны.

Игорь дал всем пять, кивнул Захарову, обнял Ларису, Лизу, Иру и Алису, и они с Алёной и Полиной покинули зал антикафе. Дверь за ними закрылась, отсекая тепло, музыку и гул голосов. Уличный воздух — влажный, пахнущий олеандрами и вечерней прохладой — ударил в лицо, отрезвляя. Полина сделала глубокий вдох и вдруг почувствовала, как её собственные лёгкие расправляются, будто до этого она дышала через раз.

— Стойте, — сказала она, останавливаясь посреди тротуара. — Я сейчас... я босиком. Шпильки остались там.

— Носочки? — Игорь протянул Лесной милые розовые носочки с сердечками. — Держи, Поль. Это тебе от Алёныча сюрприз. Она сказала: «Если уж снимать шпильки, то с комфортом». Я, честно говоря, ржал, когда она их в супермаркете увидела. Схватила, говорит: «Это Полинка! Точно её!».

Полина взяла носочки, и у неё перехватило дыхание. Розовые, мягкие, с маленькими красными сердечками — такие она носила в детстве, когда мама ещё водила её в музыкальную школу, когда отец был жив, когда мир не раскололся на «до» и «после». Она натянула их прямо на босые ноги, и тепло — не от носок даже, а от этого жеста, от этой заботы — разлилось по всему телу.

— Алёна, — Полина подняла глаза на Романенко, и в них стояли слёзы, но теперь уже совсем другие, светлые, благодарные. — Ты... откуда ты узнала? Я такие в пятом классе носила. Мама мне их купила перед... перед тем, как отец заболел. Я думала, они навсегда ушли из моей жизни. А ты... ты вернула их. Не носочки даже — память. Спасибо.

— Поль, — Алёна обняла Лесную, прижала к себе, и в этом объятии было что-то материнское, старше-сестринское, то, чего Полине так не хватало все эти годы. — Я просто увидела и подумала: «Вот оно». Знаешь, в актёрской среде есть примета: если ты можешь представить человека в розовых носочках с сердечками, и он от этого не становится смешным, а становится собой — значит, он настоящий. Ты настоящая, Поль. И не смей это терять.

— Ладно, девчонки, — хохотнул Игорь, но в его голосе не было насмешки, только теплота. — Если мы сейчас не пойдём, я тоже разревусь, а это, блядь, не входит в мои планы на сегодняшний вечер. У меня имидж, знаете ли, сурового обзорщика, который прошёл огонь, воду и медные трубы Минюста. Алёныч, веди нас в свой магазин. Поль, ты как — босиком дойдёшь или такси поймать?

— Дойду, — Полина ступила на тёплый асфальт, и через тонкие носочки она чувствовала каждую неровность, каждую трещинку, каждый камешек, но это не было больно. Это было... живо. Как будто город разговаривал с ней через подошву, говорил: «Ты здесь, ты идёшь, ты живая». — Я хочу идти. Хочу чувствовать. Хочу запомнить этот вечер. Каждый шаг. Каждый звук. Каждый запах.

Они двинулись вниз по Афанасьевской площади, мимо фонарей, которые только начинали зажигаться, мимо витрин, в которых отражались их смазанные тени. Игорь шёл посередине, обнимая одной рукой Алёну, другой — Полину, и трое их, таких разных, но почему-то невероятно похожих, вписывались в вечерний Ипинбас как часть его уютной, немного суматошной, но по-настоящему живой картины.

На следующий день Алиса Матвеева и Лариса Баринова появились в коридоре Минюста уже не в обычных нарядах, а в других, делавших их более соблазнительными. Воздух в казённых коридорах, казалось, стал гуще, тяжелее — или это просто замерли на мгновение все, кто имел неосторожность оказаться рядом? Создавалось впечатление, будто в это утро само здание затаило дыхание, предчувствуя нечто из ряда вон выходящее. Даже старые, скрипучие половицы, казалось, притихли, не желая пропустить ни звука из того, что вот-вот должно было случиться. Охранник на входе, дядька лет пятидесяти с усами а-ля сержант из старых советских фильмов, проводил их долгим, оценивающим взглядом, но ничего не сказал — только крякнул и отвернулся к монитору, делая вид, что проверяет записи с камер. Но пальцы его, застывшие над клавиатурой, выдали, что он всё видел. И запомнил.

Алиса выбрала для себя лимонную рубашку с легко расстёгивающимися чёрными пуговками и короткую синюю юбочку, которая обтягивала бёдра так, что каждый шаг становился маленьким спектаклем. Тёмные волосы она распустила, и они падали на плечи тяжёлой, блестящей волной, от которой пахло чем-то сладким, но не приторным — дорогими духами с нотками ванили и сандала с лёгким, едва уловимым оттенком жасмина, который появлялся только при движении. Она долго выбирала этот аромат — перебрала с десяток пробников, пока не нашла тот самый. Тот, который, как она знала, действует безотказно.

Каждый её шаг отдавался лёгким цоканьем каблуков по кафельному полу, и этот звук, казалось, привлекал внимание всех, кто находился в коридоре. Мужчины провожали её взглядами, женщины — с плохо скрываемой завистью или восхищением. Но Алиса, казалось, не замечала этого — или делала вид, что не замечает, погружённая в свою цель. Она знала: внимание — это ресурс, и сегодня она собиралась использовать его по максимуму. В её голове уже сложился сценарий — не жёсткий, как у Игоря, а гибкий, как у джазового музыканта, который знает тему, но импровизирует по ходу, потому что именно импровизация рождает ту самую, неповторимую магию, которую нельзя запланировать.

Лариса не отставала, а в чём-то даже превосходила Алису. На ней был тёмно-вишнёвый жакет, под которым угадывался розовый кружевной топ, под которым при определённом освещении можно было разглядеть контуры тела, и чёрная юбка-карандаш с разрезом сзади, открывавшим длинные, стройные икры при каждом шаге. Волосы она собрала в высокий, чуть небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди — идеальная причёска для того, чтобы её поправляли, чтобы кто-то запустил в них пальцы и прошептал что-то на ушко. На губах Бариновой красовалась помада цвета спелой вишни, на ногах — туфли на шпильках, которые делали её походку летящей, почти танцующей. От неё пахло чем-то терпким, восточным, с намёком на кардамон и кожу — запах, который хотелось вдыхать снова и снова, как дорогой парфюм, который не отпускает до самого утра. Каждая деталь её образа кричала о том, что эта женщина знает себе цену — и не собирается её снижать ради кого бы то ни было. Она шла по коридору, как по подиуму, и каждый её шаг был маленькой победой над серостью и безликостью этого места.

И всё же, когда они вошли в здание, Лариса на мгновение замешкалась. Не от страха — от того странного, щемящего чувства, которое всегда возникает перед важной игрой. Она вспомнила, как много лет назад, ещё в Москве, готовилась к защите кандидатской. Тогда она тоже стояла перед дверью, собираясь с духом, и тоже чувствовала, что от этого шага зависит всё. Но тогда за дверью были экзаменаторы, которых можно было обаять, убедить, переспорить. А здесь — женщина, которая, по сути, давно уже перестала быть человеком, превратившись в функцию. В набор рефлексов и приказов. И это было сложнее. Потому что с функцией нельзя договориться. Функцию можно только отключить.

— Ну что, богиня, — шепнула Алиса, беря Ларису за руку и чуть сжимая её пальцы. — Готова к битве? Только помни: никакой жалости. Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не сегодня. Не здесь. И не с ней. Она не пожалеет никого из нас, если выиграет. А мы не имеем права проиграть. Слишком многие от нас зависят. Маша. Полина. Лена. Лиза. Все они — за этой дверью, за этими стенами. И если мы дрогнем — они останутся здесь навсегда. Ты это помнишь?

— Готова, — ответила Лариса, и в её голосе не было сомнений. Только холодная, выверенная решимость хирурга, который знает, где делать разрез, и который понимает, что от точности его руки зависит человеческая жизнь. — Иди. Я тебя прикрою. Если что-то пойдёт не так — я рядом. Всегда.

Прежде чем разделиться, они обнялись, как сёстры, прижавшись друг к другу так, что ткань их одежды зашуршала, а запахи смешались в единый, пьянящий коктейль. Алиса что-то жарко шепнула Бариновой на ухо. Шептала она так тихо, что даже стены не расслышали, при этом почти касаясь губами мочки уха Ларисы, и так нежно, что сердце Ларисы забилось быстрее. Когда Алиса закончила шептать, Баринова кивнула, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который обещал либо гениальную авантюру, либо грандиозный скандал. А скорее всего — и то, и другое одновременно, вперемешку, в таком коктейле, который не забудется никогда.

— Удачи, зайка моя, — нежно сказала Алиса, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Ларисе в глаза. В её взгляде было что-то тёплое, почти интимное — как у любовников, которые расстаются на час, но знают, что вечером будут вместе. — Люблю тебя. Ты у меня самая смелая. Самая красивая. Самая… моя.

— Спасибо, малышка, — ответила Лариса с такой же нежностью, и её пальцы на мгновение задержались на плече Алисы, чуть сжав его. — Я тебя тоже люблю. Буду по тебе скучать весь этот часик, родная. Ты только будь осторожна. С этой Карпухиной — я не знаю, что у неё на уме. Она может быть не такой, как кажется. А если что — звони сразу. Не жди. Я прибегу. Даже если буду в самом разгаре разговора с Викой.

— Беги, моя сладкая, — с улыбкой сказала Алиса, поправляя выбившуюся прядь волос Ларисы. Её пальцы скользнули по щеке Бариновой, задержались на подбородке, чуть приподняли его, заставляя Ларису посмотреть ей прямо в глаза. — Так, малышка, давай я тебе волосики поправлю… Пока твоей Викули нет на месте, можно её кабинет осмотреть. Полина говорила, она в столе хранит то ли вибратор, то ли фаллоимитатор. Я тоже побежала к своей красотке. Пиши, если что, отвечу по возможности. Всё, целую тебя, моя богиня. И помни — ты лучшая. Ты справишься.

Обменявшись нежными, почти чувственными поцелуями в щёку, оставляя на коже друг друга лёгкие следы помады, и показав друг другу сердечки пальцами как символ того, что они заодно, девушки разошлись в разные стороны. Алиса пошла на второй этаж, туда, где располагался отдел кадров, Лариса — на третий, в логово самой Тепловой. Каблуки их стучали в унисон, но потом ритм разошёлся, и звуки затихли в разных концах коридора, словно две мелодии, которые только что звучали вместе, а теперь разбежались по разным партитурам, каждая из которых вела к своей кульминации.

* * *

Поднявшись на второй этаж и пройдя в правое крыло, Алиса прислонилась к стене и заглянула в арку, как шпионка или героиня фильма «Леон» — наполовину спрятавшись, наполовину выставив себя напоказ. Она знала, что этот образ — загадочная незнакомка, которая появляется из ниоткуда, — действует безотказно. По коридору просвистела девушка лет девятнадцати, почти девочка, как про себя отметила Матвеева. Она вгляделась в бейджик на её рубашке — там было написано «Семёнова Д.Ю., заместитель начальника по процессуальным вопросам». Девушка шла быстро, почти бежала, будто опаздывала на важную встречу, но, увидев Алису, замедлила шаг — невольно, чисто по-женски, разглядывая незнакомку.

— Доброе утро, Дарья Юрьевна, — с улыбкой кивнула Алиса, и её голос прозвучал так мелодично, что девушка на мгновение замерла, как кролик перед удавом.

— Д-доброе... — пробормотала та, оглядывая Алису с ног до головы и явно не понимая, кто эта роскошная женщина и что она делает в этом коридоре. Её глаза расширились, когда она заметила, как сидит рубашка на Алисе — идеально, но с намёком на то, что под ней, — и как блестят её волосы, будто только что из салона. — Вы... вы к кому?

— К Марии Александровне, — Алиса улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке было столько обещания, что Семёнова, не найдя больше слов, просто кивнула и быстро ушла, то и дело оглядываясь. Её каблуки застучали быстрее, будто она убегала от чего-то, что её напугало — или, наоборот, слишком сильно заинтересовало.

Алиса проводила её взглядом и усмехнулась про себя. «Ещё одна, — подумала она. — Ещё одна, кто дрожит перед этой системой. Но сегодня — не дрожит. Сегодня — дрожать будут другие. Сегодня власть поменяется».

Проходя по коридору, Матвеева услышала шипение и треск виниловой пластинки. Играл какой-то инструментал с альбома «Джаз-67» оркестра Людвиковского — той самой пластинки, которую Алиса когда-то слушала в детстве у бабушки в старой хрущёвке на окраине Москвы. Этот звук — лёгкое потрескивание, тёплый, ламповый звук саксофона — мгновенно перенёс её в прошлое, в бабушкину квартиру с патефоном и старыми фотографиями на стенах. Тогда мир казался проще, хотя, наверное, таким же сложным, как сейчас. Просто она была маленькой и не понимала этой сложности. Алиса глянула на дверь, из-за которой слышался звук, с номером 212 и припиской корректором «-85-06», и поняла, что она приоткрыта. Сердце Матвеевой ёкнуло — не от страха, а от предчувствия. Сейчас всё начнётся.

Матвеева заглянула в дверь и, чуть повысив голос, спросила с той мягкой, почти интимной интонацией, которая была её главным оружием:

— Мария Александровна, можно? Я к вам... пообщаться. Ненадолго. Если вы не против.

Голос писательницы звучал мягко, почти интимно, как у человека, который пришёл не по делу, а по душам. В этом была её главная тактика — не давить, не наступать, а приглашать. Создавать пространство, в котором другой захочет открыться сам. Без принуждения, без шантажа, без игр. Просто — быть рядом. Она знала, что в этом кабинете, пропитанном страхом и подозрительностью, такой подход был единственно возможным. Любое давление — и жертва захлопнется, как раковина, и не вытащить её оттуда никакими клещами. Только терпением. Только доверием. Только временем.

Внутри кабинета было полутемно — шторы были задёрнуты, и только настольная лампа освещала стол, заваленный бумагами, и фигуру девушки, сидящей в кресле. Мария Карпухина подняла голову, и Алиса на мгновение потеряла дар речи. Полина не преувеличивала — Маша была красивой. Не той кричащей, выставленной напоказ красотой, которая требует немедленного признания, а тихой, почти застенчивой, как у девушки с портрета кисти Ренуара. Тёмные волосы в идеальной причёске спадали на лоб. Большие карие глаза смотрели настороженно, но без враждебности. Губы, чуть тронутые бледно-розовой помадой, дрогнули в намёке на улыбку, и эта улыбка, ещё не родившаяся, уже обещала что-то тёплое. На ней был простой бежевый кардиган, расстёгнутый на две пуговицы, под которым виднелся кружевной край комбинации, и строгая чёрная юбка, но даже в этом офисном униформизме чувствовалась какая-то особая, своя стать. Алиса вдруг подумала: «Какой же нужно быть сволочью, чтобы пытаться сломать такую красоту. Какой же нужно быть слепой, чтобы не видеть, что перед тобой — не функция, а человек. Живой, дышащий, чувствующий. Который боится. Который хочет, чтобы его спасли. Который уже почти сдался».

— Алиса? — переспросила Карпухина, и в её голосе прозвучало удивление, смешанное с любопытством. Она отложила ручку с гравировкой «М.К.», явно подаренную кем-то из коллег, и откинулась на спинку кресла. — Вы — та самая писательница? Полина говорила... я думала, вы завтра... или послезавтра... Я не ожидала вас так рано. И не ожидала... ну, что вы придёте сами. Я думала, мы встретимся в кафе, как договаривались. А вы — вот, уже здесь.

— Конечно, Маша, — хихикнула Матвеева, делая шаг в кабинет и закрывая за собой дверь. — Вы же не против, если я вас буду так называть? И, если можно, давай на «ты». Во-первых, как дела, детка? Выглядишь потрясающе. Этот кардиган... он тебе очень идёт. Подчёркивает цвет глаз. А глаза у тебя, Маш, такие... глубокие. Как будто в них можно утонуть. Я, когда вошла, на секунду забыла, зачем пришла. Вот честно. Стою и думаю: «Боже, какая красивая девушка. И что я ей скажу?». Ты прости меня за такую откровенность, я просто привыкла говорить то, что думаю. Не умею играть в кошки-мышки. Только в поддавки — и то, когда проигрывать выгодно.

— Да, конечно, — кивнула Маша, но в её голосе всё ещё чувствовалась настороженность. Однако лёгкий румянец на щеках выдал её — комплимент попал в цель. Она откинула прядь волос с лица и жестом пригласила Алису сесть на стул напротив. — Дела... Так себе. Вика утром пришла, наорала на меня из-за того, что я поставила лайк не ей, а под фото подруги. Слава Богу, ушла, и её часа два уже нет. Она вообще в последнее время какая-то... неадекватная. Раньше хоть повод был, а теперь просто так заходит, смотрит, что я делаю, и начинает цепляться. К столу придерётся, к внешнему виду, к тону голоса. Я иногда думаю: она меня ненавидит? Или наоборот — что-то ко мне чувствует, но не может признаться? Или призналась, но я не услышала? Я запуталась, Алис. Честно. Я уже не понимаю, где правда, а где её игры. Не понимаю, что она хочет. Не понимаю, чего ждёт. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла работать спокойно. Чтобы я не боялась каждого её шага за дверью.

Маша замолчала, и Алиса увидела, как её пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром — теребят край кардигана. Жест был почти детским, беззащитным. И Алиса вдруг поняла, что перед ней не «заместитель начальника отдела кадров», не «правая рука Тепловой», а просто девушка, которую загнали в угол. Которая устала бороться. Которая хочет одного — чтобы её оставили в покое. Или, может быть, спасли. Алиса не знала, что из этого правда, а что — её собственное воображение, подогретое Игоревыми рассказами и Полиниными откровениями. Но она знала одно: сейчас она должна быть здесь. И должна сделать всё, чтобы эта девушка не сломалась. Потому что такие, как Маша, не должны ломаться. Мир и так слишком хрупок.

— Слушай... Маш, а у тебя есть молодой человек? — Алиса подошла ближе, остановившись у края стола. Она не села — не хотела давить своим присутствием, но и не стояла слишком далеко, сохраняя дистанцию для манёвра. — Просто мне непонятно, почему Вика тебя пытается сделать своей собственностью. Такое впечатление, что она ревнует тебя ко всем подряд. Даже к тем, кого ты не знаешь. Даже к тем, кого ты никогда не видела. Это уже не ревность — это паранойя какая-то. Или одержимость. Ты не думала об этом? Может быть, она тебя... любит? По-своему, конечно. Так, как умеет. Но любит?

— Почему же ему не быть? — Маша откинула назад прядь волос, и этот жест был таким естественным, что Алиса невольно залюбовалась им. — Это Андрей, администратор в антикафе Push Start. Я думаю, ни для кого не секрет. Он хороший, спокойный. Не лезет в душу. Не трахает мозг. И не пытается мной управлять. Мы вместе уже полгода. Он единственный, кто не смотрит на меня как на... ну, как на красивую картинку. Он видит меня. Настоящую. И ему нравится то, что он видит. Это так... непривычно. Знаешь? Когда тебя ценят не за внешность, не за должность, а просто за то, что ты есть. Я сначала не верила. Думала, это какой-то спектакль. А потом поняла — он не умеет врать. У него лицо такое... открытое. Как у ребёнка. Или у собаки, которую предавали, но она всё равно верит людям. Он приходит ко мне после работы, приносит цветы. Не дорогие, не шикарные — простые. Но он их сам выбирает. Он ходит по магазинам и выбирает. Представляешь? Мужчина, который ходит по магазинам и выбирает цветы. Не потому, что надо, а потому что хочет. Потому что думает обо мне. Потому что я для него — не функция.

— Андрей Александрович хороший человек, — с улыбкой отметила Алиса, заметив, как при упоминании Андрея лицо Маши чуть смягчилось, а в глазах появился тот самый тёплый свет, который бывает только у влюблённых. — Мы с ним друзья. Нас познакомил общий знакомый, один мой лучший друг, который в 2021-м командовал отрядом освобождения, когда здесь была попытка... как у вас говорят... дыскенлыргы (узурпации власти). Игорёк говорит, мол, «Вот Андрюха — тот, с кем сотрудничать не стыдно ни в военщине, ни в играх». Если знаешь Игоря Радаева, значит, знаешь меня. Мы с ним как брат и сестра. Только без инцеста.

— Игорь Радаев? Это тот блогер, который на доске почёта у городской администрации? — удивилась Карпухина, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Она легко подалась вперёд, и кардиган чуть сполз с плеча, открывая ключицу — тонкую, изящную, с маленькой родинкой, похожей на забытый поцелуй. — Тот, который помогал освобождать республику? Я видела его фотографию. Он там такой... серьёзный. Не как в своих видосах. Я, честно говоря, смотрела несколько его выпусков. Особенно тот, где он «Death Stranding» разнёс. Я тогда подумала: вот человек, который не боится говорить то, что думает. Даже если его никто не поддержит. Мне бы так. Хотя бы раз в жизни. Сказать Вике всё, что я о ней думаю, и уйти к чёртовой матери. Хлопнуть дверью. Но я боюсь. Боюсь, что после этого ничего не будет. Пустота.

— Ты уже говоришь это. В своём творчестве, — Алиса перегнулась через стол и положила руку на плечо Маше. Её пальцы чуть задержались на ткани кардигана, ощущая тепло подтянутого тела под ним и лёгкую дрожь, которая пробежала по коже Маши от этого прикосновения. — Игорь говорит, что ты очень красивая. Я ему показала несколько твоих фотографий, он тебя высоко оценил. Сказал: «Таких девушек надо не в Минюсте держать, а давать дорогу на сцену. Андрюхе повезло с такой улахвянной (охуенной) девчулей». А я знаю Игоря, он не врёт. Слушай, киска моя, у меня есть одна идея, связанная с Викой и твоими бедами. Обычно я учу давить абьюзеров при помощи контр-НЛП, но сейчас явно другой случай, и играть надо по-другому. Тоньше. Хитрее. Как в шахматах — не бить в лоб, а заходить с фланга. Короче, если у вас есть кто-то похожий на тебя внешне...

Матвеева потянулась к уху Карпухиной, обняла её и что-то прошептала. Губы её почти касались мочки уха Маши, и от этого дыхания у той побежали мурашки по спине. Но не от страха — от неожиданности. От того, что кто-то говорит с ней так, будто они давние подруги, а не почти незнакомки, встретившиеся в коридоре министерства, где даже стены, казалось, подслушивают. Алиса не торопилась, давая каждому слову опуститься в сознание Маши, как капле в тихую воду. Она чувствовала, как напряжены плечи Карпухиной, и её пальцы легонько массировали их, расслабляя, снимая защиту — слой за слоем, как шелуху с луковицы, пока не останется только сердцевина.

— Ты серьёзно? — прошептала Маша, когда Алиса закончила. Её глаза расширились, но в них не было испуга. Было удивление. И надежда. Та самая надежда, которую она, наверное, уже похоронила глубоко внутри, чтобы не мучиться. — Ты думаешь, это сработает? А если Вика узнает? Если она поймёт, что это не я? Она же... она меня убьёт. Не физически, конечно. Но по-другому. Она сделает так, что я пожалею, что родилась на свет. Ты не знаешь её, Алиса. Она мстительная. И у неё длинные руки. Очень длинные.

— Это сработает, если ты захочешь, — так же тихо ответила Алиса, и её рука скользнула с плеча Маши на её ладонь, лежащую на столе. Пальцы Маши были холодными — от напряжения, от вечного ожидания подвоха. Алиса сжала их чуть сильнее, передавая своё тепло. — Не для меня. Для себя. Для Андрея. Для той жизни, которую ты заслуживаешь, а не той, которую тебе навязывают. Ты же умная девочка, Маша. Ты всё понимаешь. Просто боишься сделать первый шаг. Но первый шаг всегда страшный. Второй — легче. А третий — уже не остановишься. И ты полетишь. Как птица, которую выпустили из клетки. Сначала будешь кружить, не веря, что небо — твоё. А потом расправишь крылья и поймёшь: это и есть свобода. Та, о которой ты мечтала по ночам, глядя в потолок и слушая, как Вика ходит по коридору, проверяя, все ли на местах. Та, ради которой стоит рискнуть.

Она отпустила руку Маши и отступила на шаг, давая той пространство для дыхания. В глазах Карпухиной боролись страх и желание — страх перед тем, что может случиться, если она посмеет, и желание наконец-то посметь. Алиса знала эту борьбу. Она сама через неё прошла. И сейчас она была готова быть тем человеком, который подержит дверь, пока Маша будет через неё переступать.

— Знаешь, — тихо сказала Алиса, садясь на стул напротив и обхватывая колени руками, — я тоже когда-то боялась. Боялась, что мои книги никому не нужны. Что я графоманка, как говорила Игорева бывшая, прости господи, деканша. Что лучше бы я занималась чем-то серьёзным, а не этой ерундой. А потом я поняла: если я не напишу — кто напишет? Если я не скажу — кто скажет? Если я не буду собой — кто будет мной? И тогда я перестала бояться. Не сразу. Не в один день. Но перестала. И ты перестанешь. Я помогу. Обещаю.

Она посмотрела на Машу, и в её взгляде было столько уверенности, что Карпухина вдруг почувствовала: а ведь это правда. Эта девушка, которую она видит первый раз в жизни, верит в неё больше, чем она сама в себя. И от этого на душе стало тепло — как от глотка хорошего чая в холодный день.

* * *

Спустя час Теплова, вернувшись в Минюст после обеда, который она провела в попытках успокоить нервы в ближайшей кофейне, где она заказала два эспрессо и коньяк, которые, судя по счёту, оставленному в её сумочке, стоили не менее семи тысяч безбашмакских рублей, вознамерилась зайти к Маше в кабинет. Ей нужно было срочно обсудить какие-то «важные кадровые вопросы», которые на самом деле были просто предлогом, чтобы увидеть Машу, услышать её голос, убедиться, что она никуда не делась.

Постучавшись в дверь, она заглянула внутрь и неожиданно для себя спросила тем жалобным, почти умоляющим тоном, который она сама в себе ненавидела:

— Маш, можно? Это я.

— Головка от... сама знаешь, чего, — подстегнул Вику в ответ голос, который она слышала тысячи раз, но ни разу — с такой интонацией. Голос был Машин, но тон — чужой, холодный, как лёд в марте, когда уже тепло, а он всё не тает. — Чё надо, сука?

Теплова замерла на пороге, не веря своим ушам. Она ожидала чего угодно — испуга, подобострастия, привычного «да, Виктория Ильинична, заходите, что-то случилось», но не этого. Маша в рокерской косухе, под которой была футболка с Куртом Кобейном и надписью «Smells Like Teen Spirit», сидела за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на неё с ленивым, почти скучающим выражением. В руках она вертела ручку с гравировкой, и этот жест был таким вызывающе спокойным, что у Вики перехватило дыхание. Ноги Тепловой стали ватными.

— Ты... ты что себе позволяешь? — выдавила Теплова, и голос её сел от неожиданности, превратившись в писк. Она попыталась выпрямиться, придать себе начальственный вид, но плечи предательски опустились. — Мария, я твоя начальница, и я...

— Ты мне не начальница, мразь, — перебила Вику Карпухина. Каждое её слово падало на Теплову, как пощёчина. — Ты никто как на уровне Минюста, так и по жизни. Ты — шизанутая лесбуха-контролёрша, которую давно пора убить. Физически. Поняла, тварь? Чтобы в глазницах пусто было.

— Что ты такое говоришь? Я... я...

— Ой, а чё это мы затроили-то? — усмехнулась Маша, и в этой усмешке было столько презрения, что Теплова почувствовала себя букашкой, на которую наступили и забыли. — И вообще, какого хуя ты вошла в МОЙ, блядь, кабинет без разрешения? Ты разве не видела табличку, указывающую на то, что тебе входить запрещено? Я мразей в свой кабинет не пускаю. И здесь начальница я, а не ты, уродина. Заруби себе на носу — и на других частях тела, если они у тебя остались не зарубленные.

— Уродина?!

— Именно, Теплова, — Карпухина резко, будто взводя курок, щёлкнула ручкой. — Ты уродина, это кто угодно подтвердит. Даже твоё отражение в зеркале, если оно ещё не разбилось от ужаса. И ещё... У меня есть парень. Я не лесбиянка, в отличие от твоей псевдоначальственной сраки. И не пытайся это оспорить. Я люблю Андрея. А тебя — нет. И никогда не любила. Ты для меня была... никем. Просто неприятной женщиной, которая портила мне жизнь. И если ты думала, что я тебя боялась — ты ошибалась. Я просто ждала. Ждала момента, когда смогу тебе это сказать.

— Мария...

— Уёбывай. На хуй. Отсюда, — чеканя каждое слово, застучала ручкой по столу Карпухина. Стук был ровным, как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то власти. — Ты слышала, блядина? У меня есть парень, и я не собираюсь менять его на тебя. Если ты ещё раз подойдёшь ко мне хоть на шаг, скажешь мне хоть слово, позвонишь и напишешь хоть одно сообщение, падла... Я доложу Аману Тимуровичу о домогательствах, и он тебя если не уволит, то убьёт. Выберет что-то одно. Или и то, и другое. Мне всё равно.

Теплова стояла на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она хотела что-то сказать — приказать, унизить, напомнить, кто здесь власть, — но слова застревали в горле, как кости. Потому что в глазах Маши она увидела то, чего никогда не видела раньше. Свободу. Ту самую, которую сама Вика потеряла так давно, что уже забыла, как она выглядит. И это было страшнее любых угроз. Страшнее любого приказа. Потому что свободу нельзя купить, нельзя отнять, нельзя запретить. Можно только подарить. Или потерять навсегда.

— Ты не Маша...— попыталась рявкнуть Теплова, но её голос дрожал. — Куда ты дел мою Машу, демон?!

Карпухина медленно поднялась из-за стола. Она была выше Вики — на полголовы, но сейчас, в этой косухе, с этим взглядом, она казалась великаншей. Она сделала шаг вперёд, и Теплова инстинктивно отступила назад, в коридор, споткнувшись о собственные ноги. Её каблук зацепился за край ковра, и она едва не упала, ухватившись за косяк.

— Маша здесь, тварь. Просто она больше не собирается терпеть твоё говно, — отчеканила Карпухина, выхватила из карандашницы длинный, острый нож для бумаг и одним движением разрезала им фотографию Вики, приклеенную на шкаф картотеки скотчем. Фотография развалилась на две половины, и одна из них упала на пол, лицом вниз.

— Теперь Я начальница процессуального отдела, — гордо объявила Карпухина, медленно, демонстративно убирая нож в карандашницу, как ковбой, вкладывающий револьвер в кобуру после дуэли. — А ты — плесень. Исчезни, пока я не позвала охрану. И не вздумай возвращаться. Поняла? Никогда. Иначе ты труп.

Теплова развернулась и пошла по коридору, чувствуя, как дрожат колени. Она не оглядывалась — боялась увидеть в глазах проходящих мимо сотрудниц то, что они теперь будут о ней думать. Она слышала, как за её спиной закрылась дверь кабинета №212 — тихо, без хлопка, почти ласково, но этот звук прозвучал в её голове как приговор. Как захлопнулась крышка гроба.

Из шкафа, где они сидели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы поместиться в узком пространстве между папками и коробками, вылезли настоящая Маша и Алиса. Они были в обнимку — Маша всё ещё дрожала, но уже не от страха, а от осознания того, что только что произошло. Алиса поддерживала её за талию, и её рука была тёплой, успокаивающей.

— Насть, умничка, — объявила Маша, похлопав по плечу ту, что изображала её. В её голосе слышалась гордость — за подругу, за себя, за то, что они смогли. — Алис, познакомься, это Настя Соболева, моя лучшая подруга в этом шлюшьем царстве. Мы с ней с первого курса. Она меня и спасала, когда я впадала в депрессию из-за Вики. Поили меня чаем, таскали в кино, заставляли смеяться. Без неё я бы, наверное, уже сломалась. Так что она не просто подруга. Она — сестра. Которую я никогда не имела.

Настя с облегчением сняла косуху и шутливо, но с достоинством поклонилась. Её лицо, ещё минуту назад такое суровое и непроницаемое, теперь сияло улыбкой — усталой, но счастливой.

— Я Матвеева Алиса Дмитриевна, писательница и психолог по первому образованию, — пожала руку Соболевой Алиса, и её рукопожатие было тёплым, дружеским, без той деловой сухости, которая обычно бывает при знакомствах. — Можно просто Алиса, можно ещё как-нибудь ласково. Как вам будет угодно. Я принесла два экземпляра «Моей любимой мымры» в третьей редакции. Естественно, под редакцией Игоря Радаева, который с удовольствием выступал в роли моего редактора и бета-ридера. Как в итоге утверждает сам Игорь, «Моя любимая мымра» — это, цитирую, «прикольный остросюжетный роман с классным сюжетом и юмором». Когда напечатали двухсотенный тираж в третьей редакции, Игорь мне сказал: «Первые два экземпляра подари самым любимым людям». Так вот, несмотря на то, что мы с вами знакомы всего каких-то несколько минут, я вас обеих уже люблю, девочки. Как самых лучших и самых красивых подружек. Держите, зайчики мои нежные.

Матвеева достала из сумочки пару книг с фэнтезийной обложкой — на одной была изображена девушка в короне, на другой — девушка с мечом, и обе эти девушки, как заметила Маша, были похожи на неё. На развороте Машиного экземпляра было ручкой написано «Самому сексапильному заму Минюста, моему самому нежному солнышку, любимой малышке и самой прекрасной принцессе на свете Машуле Карпухиной от Алисы. Спасибо тебе за твоё творчество и тебя. Не верь, не бойся, не проси! Люблю-целую-обнимаю, солнышко моё!».

Маша прочитала надпись, и её глаза наполнились слезами — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда получаешь то, о чём даже не смела мечтать.

— Алиса... — прошептала она, прижимая книгу к груди, как ребёнка. — Это... это слишком... я не знаю, что сказать... Я никогда... никто мне никогда... даже мама... она говорила, что мои рисунки — это ерунда, что я должна заниматься делом, а не малевать... а ты... ты называешь меня принцессой... я...

— Ничего не говори, — Алиса обняла Карпухину, и в этом объятии было столько тепла, что Маша наконец-то позволила себе заплакать — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, давая им течь. — Ты это заслужила. Всё, что я написала — правда. Ты — самая красивая, самая нежная, самая талантливая. И ты обязательно будешь счастлива. Я сделаю для этого всё. Обещаю.

На корочке Настиного экземпляра красовалась надпись: «Потенциальной подружке. Я тебя не знаю, но уже люблю. Ты самая красивая!».

Настя прочитала, и её брови поползли вверх. Она перевела взгляд с книги на Алису, потом обратно, и на её лице появилась та самая улыбка — коварная, понимающая, чуть насмешливая, которая могла означать всё что угодно.

— «Потенциальной подружке», значит? — протянула она, проведя пальцем по строчке. — «Ты самая красивая»... Алиса Дмитриевна, вы, я смотрю, не теряете времени даром. Даже на дарственных надписях успеваете флиртовать. А что, если я не розовая? Что, если я люблю только мальчиков? Что, если у меня уже есть парень? Что, если я замужем? Что, если у меня трое детей? Что, если я монашка?

— Тогда я буду твоей лучшей подругой, — ни секунды не колеблясь, ответила Алиса, и в её глазах загорелся тот самый лукавый огонёк, который она так умело использовала. — Потому что красивых девушек, Настя, нужно любить в любом случае. Неважно, в каком качестве. Просто любить. Потому что они украшают этот мир. Особенно такие, как ты — смелые, дерзкие, умеющие постоять за себя. Я таких обожаю. С первого взгляда.

Настя рассмеялась — громко, заразительно, откинув голову назад. Смех её был похож на колокольчик — чистый, звонкий, беззаботный.

— А вы, Алиса Дмитриевна, та ещё штучка, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — С вами не соскучишься. Ладно, будем дружить. Тем более, я давно хотела познакомиться с кем-то из мира литературы. А то у нас тут одни бумажки, отчёты, приказы... А хочется чего-то живого. Настоящего. Как вы. Как ваши книги. Я, кстати, читала «Мою любимую мымру» в электронке. Очень понравилось. Особенно сцена, где героиня посылает начальницу на хуй. Я тогда подумала: вот бы мне так. А теперь — спасибо вам за то, что дали возможность сделать это по-настоящему. Хотя бы в роли. Это дорогого стоит.

— Красивых речей говорить не умею, но я рада, что с вами познакомилась, лучики мои, — обнимая Машу и Настю, пропела Алиса, после чего поцеловала каждую в щёку. — Ваши комментарии?

— «Комментарии», Алис, такие: я в шоке, — призналась Маша, всё ещё прижимая книгу к груди и не в силах оторвать взгляд от надписи. — Я никогда не получала таких подарков. Никто никогда не писал мне таких слов. Даже Андрей — он хороший, но он не умеет говорить красиво. Он умеет делать. А слова... слова — это тоже важно. Они остаются. Они греют. Они напоминают, что ты не одна. Что кто-то думает о тебе. Кто-то считает тебя... особенной. Спасибо тебе, Алиса. Это лучший подарок в моей жизни. Честно.

— А я, — Настя захлопнула книгу и с притворной строгостью посмотрела на Алису, — я, пожалуй, воздержусь от комментариев. Потому что, если я начну говорить, что думаю о твоей «потенциальной подружке», мы тут до вечера не закончим. Скажу только одно: ты опасная женщина, Алиса Дмитриевна. Очень опасная. С такими, как ты, надо держать ухо востро. Потому что они умеют влюблять в себя с первого взгляда, а потом... а потом уже не вырваться. Это ты в курсе?

— В курсе, — Алиса улыбнулась своей самой загадочной улыбкой. — И ты тоже в курсе. Поэтому — будем дружить. Осторожно. С приглядом. С обеих сторон.

* * *

В пустом кабинете Тепловой на третьем этаже Лариса уже вовсю хозяйничала. Она двигалась бесшумно, как кошка, но в каждом её жесте было что-то от хищницы, которая наконец-то загнала добычу в угол и теперь не спеша наслаждается моментом. На столе Вики, под монитором компьютера, она первым делом заметила истыканную ручкой фотографию одной из сотрудниц отдела кадров с подписью «Елизавета Никулина». На фотографии была улыбающаяся блондинка в розовом топике с пуговками и чёрной юбочке до колен — та самая Лиза, с которой Лариса вчера обменялась парой фраз в коридоре.

— Ах ты сука, а... — прошипела Баринова, разглядывая следы от ручки — дырки, крестики, галочки и надписи вроде «плохо», «не старается», «уволить». — Ну, я тебе... Я тебе, тварь, устрою «плохо». Ты у меня попляшешь, ведьма. Как в последний раз.

Перевернув фотографию, Лариса перебила в WhatsApp номер телефона Лизы, написанный маркером, и начала записывать ей голосовое сообщение. Голос её был сладким, как мёд, но в этой сладости чувствовалась сталь — как у лезвия, спрятанного в десертном ноже:

— Лизунь, солнышко моё ненаглядное, доброе утро! Это твоя Ларисочка, помнишь, в коридорчике общались вчера? Как ты, моя хорошая? Когда на работку придёшь? Я по тебе соскучилась. Я у Вики в кабинете обнаружила твоё фото, которое обтыкано ручкой. Лизонька, ты не переживай, моя сладкая, всё наладится. Я тебе обещаю. Мы с девочками что-нибудь придумаем. Жду тебя в буфетике. Целую тебя во все твои самые сладкие местечки, златовласочка любимая моя! Если что, детка, пришли голосовушку, пожалуйста. Люблю тебя сильно-сильно! Не пропадай.

Никулина была в сети. Буквально через три минуты пришло ответное голосовое сообщение, в котором голос у Лизы был взволнованным, но в нём чувствовалась решимость:

— Ларис, ты серьёзно? Да эта тварь там что, совсем пыстыкэсы, что ли?! Я ей, быштык, кукла вуду какая или что? Я всего лишь кадровик, а она псевдоначальник процессуального отдела. Придумай, пожалуйста, что-нибудь... Не хочу, чтобы эта мразь продолжала… и вообще существовала в этом мире. Целую тебя в ответ, дорогая. Во все твои самые сладкие места. И даже туда, где ещё слаще.

Лариса улыбнулась и отправила Лизе смайлик-поцелуйчик с сердечками. Затем она открыла один из ящиков стола и увидела там что-то серебристое, продолговатое, с кнопочкой на боку и приятной на ощупь, мягкой поверхностью. Предмет лежал в бархатном мешочке, как драгоценность.

— Чептэк пын тырды... (Ебать его в рот...) — выдохнула Баринова, доставая находку и рассматривая её со всех сторон. — Она себе надрачивает этой штукой, что ли? Или готовится к важным переговорам? Интересно, на каких частотах работает.

Она тут же сфотографировала устройство и отправила фото Алисе. Следом она начала записывать голосовое сообщение, в котором смех боролся с отвращением:

— Алис, вот это что такое? Массажёр? Вибратор? Я в таких штуках не разбираюсь от слова «совсем», я не работница секс-индустрии. Напиши, пожалуйста, если знаешь. Потому что, если это, блядь, то, о чём я думаю... то у нашей Вики очень интересные представления о том, что должно храниться в рабочем столе. Рядом с отчётами и приказами. Может, она использует это для снятия стресса между совещаниями? Или для поднятия боевого духа? Я в шоке, Алис. В полнейшем. Это жесть.

Затем её взгляд упал на камеру над шкафом, где то горел синим, то потухал светодиод, после чего перевёлся на монитор компьютера, где была открыта папка Webcam Recordings. Названия файлов были интригующими: «Лесная_разговор_12.05», «Карпухина_утро_15.05», «Никулина_совещание_03.05»... Лариса открыла один из них, тот, что с Полиной, и включила запись. Звук был тихим, и Баринова сделала погромче, придвинув кресло поближе.

На экране Теплова наседала на пришедшую по вызову Полину. Лесная стояла у стола, бледная, сжав руки в замок, и смотрела в пол — вся её поза выражала то, что она не могла сказать: «Я боюсь, я хочу уйти, но не могу».

— Лесная, это не украшает работника нашего ведомства! — вещала Теплова, размахивая руками. — Заниматься музыкой при том, что ты можешь быть юристом — несерьёзно! Ты должна думать о карьере, а не о своих дурацких песнях. Кому они нужны? Кто будет их слушать? Ты думаешь, ты особенная? Ты такая же, как все. Просто девочка, которая пытается выделиться. Но ты не выделишься. Ты останешься здесь, в этом кабинете, с этими бумагами. И будешь делать то, что тебе говорят. Потому что это — твоя работа. Твоя жизнь. И ты никуда от неё не денешься.

— Виктория Ильинична, я... — голос Полины дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Я могу и работать, и заниматься музыкой. Это не мешает. Я прихожу вовремя, отчёты сдаю в срок, никто не жалуется... Я не понимаю, почему вы...

— А я жалуюсь! — перебила Теплова, и её голос стал ещё выше, ещё противнее. — Я не хочу, чтобы мои сотрудницы тратили время на ерунду. Ты должна быть здесь. Всё время. Думать о работе. Жить работой. Потому что работа — это единственное, что у тебя есть. Ты поняла меня, Лесная? Единственное! Без работы ты никто. Пустое место. Которое можно заменить.

— Вот же мразь! — рыкнула Лариса, выключив запись. Её кулаки сжались, и ногти впились в ладони. — Как можно быть такой сукой?! Как можно так бесцеремонно буллить сотрудницу, которая занимается любимым, блядь, делом?! Это же не просто начальница — это палач какой-то! Это... это...

Телефон Ларисы пискнул. Это ответила Алиса. Она прислала ей голосовое сообщение, в котором не скрывала лёгкой усмешки в голосе:

— Короче, Ларис, по поводу этой штуки... Это вибратор. Игрушка для взрослых. Причём не из дешёвых — я такой же на Кравцовском рынке в центре Ипинбаса видела в павильоне «Секс-игрушки». Вика, похоже, готовится к бурным ночам. Или пытается компенсировать то, чего ей не хватает в жизни. Технологичный способ борьбы с одиночеством. Слушай... Полина говорила, что Теплова часто оставляет телефон. Пошуруй по ящикам, может, и в телефончике что-нибудь найдётся. Я бы на твоём месте не ограничивалась вибратором. Там, наверное, целый склад компромата. На неё, любимую.

Баринова обратила внимание на слова Алисы про телефон.

— Телефон... Телефон... — оглядывая стол, пропела она, как заклинание. — Где же ты, телефончик? А, вот ты где.

Она потянулась к ящику, где под стопкой бумаг лежал новенький iPhone в розовом чехле со стразами — кричащий, безвкусный, как сама его хозяйка. Экран горел — Теплова, в своей обычной манере, даже не заблокировала его перед уходом. Лариса провела пальцем по экрану, и телефон послушно разблокировался, открывая доступ к тайнам, которые Вика так старательно прятала.

— Ну, Вика, ну, дура, — усмехнулась Баринова, открывая галерею. — Сама себя и подставила. Какая же ты всё-таки... недальновидная. С такой-то самоуверенностью и такой беспечностью. Прямо как в анекдоте: «Я самый умный, я самый хитрый, я всё предусмотрел... А пароль-то на телефон забыл поставить».

Спустя пару махов по экрану Лариса увидела то, что заставило её замереть. В галерее были десятки, если не сотни видео, где Теплова в разных откровенных нарядах сидела в туалете и мастурбировала себе разными предметами, держа в руках фотографии девушек-сотрудниц, студентов и студенток. Лица на фотографиях были знакомыми: Маша, Полина, Лиза, Дарья Семёнова, ещё несколько девушек из процессуального отдела, которых Лариса видела мельком. На некоторых видео Вика что-то шептала со слащавой, почти любовной интонацией. И на фоне играла разная музыка.

Лариса залезла в профиль Тепловой ВКонтакте и увидела у неё скрытый плейлист аудиозаписей «Музыка для секса». Открыв его, она обнаружила там всё, что только можно было себе представить: от «Careless Whisper» Джорджа Майкла до «Closer» Nine Inch Nails, от «I Feel Love» Донны Саммер до «Sweet Dreams» Мэрилина Мэнсона. Плейлист был огромным — на сотни треков, и каждый, судя по дате добавления, был тщательно отобран для какого-то особого случая. Лариса представила, как Вика сидит у себя в квартире, перебирает музыку, ищет идеальный ритм для своих одиноких игр, и ей стало не смешно, а тошно. Потому что за всей этой грязью, за всеми этими видео, за этим плейлистом стояло не просто извращение — стояло одиночество. Такое глубокое, такое всепоглощающее, что человек готов был унижаться перед камерой, лишь бы почувствовать себя хоть кем-то. Хоть на минуту. Хоть в туалете.

— Всё, Викуленька, — прошептала Баринова, выключая телефон и аккуратно кладя его на место, туда, где он лежал — под стопку бумаг, будто это могло скрыть то, что внутри. — Ты попала. И не выкрутишься. Потому что такое не прощают. Даже в Минюсте. Даже в Ипинбасе. Даже в республике, где, кажется, всё можно.

Она достала свой телефон и начала записывать голосовое сообщение Алисе, но на полуслове остановилась. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что вдруг поняла: всё, что она сейчас увидела, — это не просто компромат. Это диагноз. Диагноз человеку, который потерял себя настолько, что единственной формой близости для него стало подглядывание и самоудовлетворение перед камерой. И от этого знания на душе стало не победно, а тоскливо. Потому что такая Теплова была не просто злодейкой. Она была жертвой. Своей собственной, выстраданной, заслуженной, но всё равно — жертвой. И Лариса вдруг подумала: а что, если бы судьба сложилась иначе? Что, если бы кто-то вовремя сказал Вике: «Ты можешь быть собой. Ты не обязана быть начальницей. Ты не обязана быть сильной. Ты имеешь право быть слабой. И тебя всё равно будут любить»? Может быть, тогда всё было бы по-другому. Может быть,

тогда не было бы этих видео, этого плейлиста, этой грязи. Но было поздно. Слишком поздно.

— Короче, Алис, — начала Баринова, — Там такое... Я не знаю, как это тебе пересказать. Вика снимала себя в туалете. С игрушками. С фотографиями сотрудниц. Под разную музыку, которая у неё в плейлисте «Музыка для секса», блядь. Алис, она на тех видео… НАДРАЧИВАЕТ, БЛЯДЬ, САМА СЕБЕ! Я чуть не ёбнулась, Алис! Хрен знает, что делать. Надо думать... Слушай, Алис, я сейчас это всё отправлю Быстыкханову с её телефона. Ей пизда.

Она замолчала, сжимая телефон в руке. Экран горел, требуя действия, но пальцы не слушались. Потому что Лариса вдруг поняла: то, что она собирается сделать, — это не просто месть. Это казнь. И она имеет право на эту казнь? Имеет право быть палачом? Или лучше оставить всё как есть, позволить Вике самой упасть в ту яму, которую она вырыла? Она не знала. Но знала одно: сегодня она должна сделать выбор. И этот выбор определит не только судьбу Тепловой, но и её собственную. Потому что нельзя безнаказанно играть в такие игры. Даже если ты на стороне добра. Даже если ты уверен, что прав. Потому что грань между правосудием и местью тоньше, чем кажется. Тоньше, чем лезвие ножа, которым Настя разрезала фотографию. И переступить эту грань — значит, стать такой же, как Теплова. Только с другой стороны.

Лиза Никулина сидела за столом в кабинете кадровиков, болтая ногами под музыку, и попивала кофе. Утро в Минюсте для неё начиналось обычно: входящие звонки, бумаги, которые нужно было подшить в папки, чьи-то трудовые книжки, которые она просматривала с отсутствующим видом, и бесконечные вопросы от сотрудников, которые не знали, как заполнить ту или иную форму. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она чувствовала себя более свободно. Не потому, что изменились обстоятельства — они, по сути, оставались теми же, — а потому, что изменилась она сама. Вчерашний разговор с Ларисой, потом с Игорем Радаевым по видеосвязи, потом снова с Ларисой, уже поздним вечером, когда они сидели в «Push Start» и пили чай с мятой, и Лариса говорила ей: «Ты имеешь право быть собой. Ты не обязана никому ничего доказывать. Ты просто живи. И люби. И пусть те, кому это не нравится, катятся к чёрту» — эти слова засели где-то глубоко, под рёбрами, и грели оттуда, как маленькая печка в холодную ночь. Она даже повторила их про себя сегодня утром, глядя в зеркало и нанося тушь: «Я имею право быть собой». И тушь легла ровнее обычного.

В наушниках Sony, которые Лиза называла «чебурашками», играла «Группа крови». Лиза слушала песню и думала о том, что сегодня она сделала то, на что никогда бы не решилась раньше: она не опустила глаза, когда Теплова вошла в кабинет. Она посмотрела на неё в упор. И Вика отвела взгляд первой. Это была маленькая победа, но она значила больше, чем любая большая. Потому что маленькие победы складываются в большую свободу. Так говорил Игорь. А Игорь, кажется, знал, о чём говорит. Она вспомнила его голос вчерашним вечером — низкий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, которая заставляла верить каждому слову: «Лиз, ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Просто не дай ей сломать тебя». И она не дала.

В кабинет вошёл Дима Бегунов с какой-то коробкой, к боку которой была приклеена бумажка с надписью: «Бэс Никулина Елизавета Владимир-кэзбэн». Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на щеке красовалась свежая царапина, будто он брился наспех и порезался, но в его взгляде читалась решимость. Он поставил коробку на край стола и вытер руки, вымазанные чем-то непонятным, о тряпку, которую носил с собой специально для таких случаев. Он вообще был человеком запасливым — в его столе всегда лежали влажные салфетки, запасные ручки и даже маленький фонарик. Говорил насчёт последнего он так: «В Минюсте всегда темно, хоть глаз выколи. И не только в коридорах».

— Привет, — бросил Дима. — Посмотри, пожалуйста, что там. У меня руки, блядь, запачканы. Вика их окунула в какую-то... кыстыбдыс (хуйню) жидкую. Я понюхал, как будто кончой пахнет. Смазка, что ли, какая? Или она специально в миску надрочила и теперь макает туда руки тех, кто ей неугоден? Хотя, с другой стороны, это и крем какой-то, только специфический, может. Ты бы знала, Лиза, что я пережил, когда она это делала. Стоит, ухмыляется, смотрит мне в глаза, ждёт, что я сломаюсь, заору, убегу. А я стоял. Стоял и думал: «Ни хера, сука, не дождёшься. Я не сломаюсь. Я не тот, кого ты можешь сломать». Но всё равно мерзко. Как будто в помойку залез. Или в чужую постель, где только что кто-то… Ну, ты поняла.

— Сейчас, Димуль, — кивнула Лиза, снимая наушники и откладывая их в сторону. — Руки помой. А потом приходи, посмотрим, что там за сокровища нам Игорёк прислал. Я чувствую, там что-то особенное. Он вчера писал, что готовит сюрприз. Говорил, что «такой сюрприз, что у Вики крыша поедет окончательно». Интересно, что он имел в виду. Может, книгу свою подписанную? Или диск с музыкой? Или просто — какой-то знак, что он думает обо мне. Что я не одна. Что есть кто-то, кому я нужна. Не как кадровик, не как функция, а как Лиза. Просто Лиза.

Она встала, достала из ящика стола нож для бумаг, который остался от её хорошей подруги Нади Ковальчук, уволившейся ещё неделю назад, когда Теплова довела её до нервного срыва. Надя была тихой, незаметной девушкой, которая никогда ни с кем не спорила, никому не перечила. Она просто делала свою работу и мечтала о том, чтобы открыть маленькую кофейню где-нибудь на побережье. А Теплова нашла в ней врага — или просто захотела кого-то сломать, потому что ломать было её единственным талантом. Надя ушла в слезах, никому ничего не объяснив. Оставила на столе только этот нож для бумаг — как будто хотела сказать: «Это тебе, чтобы защищаться. Потому что я не смогла».

Лиза взяла нож и в одно движение вскрыла коробку. Там лежали вполне себе ожидаемые ежедневники, блокноты и всякая мелочь, а на дне коробки покоилась большая книга с надписью «БЕЗБАШМАК ИСТОРИЯЛЫК» золотыми буквами на обложке, а рядом какой-то рисунок. На нём была изображена светловолосая девушка в цветастом платье на скамейке в парке, у которой в руках была акустическая гитара. Девушка была похожа на неё — та же улыбка, те же глаза, тот же взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за горизонт. Помимо этого, в коробке было несколько маленьких коробочек.

Лиза достала книгу, провела пальцами по обложке — кожа была мягкой, дорогой, пахло от неё чем-то старым и надёжным, как от бабушкиного сундука. К книге была приклеена на скотч записка, сложенная в несколько раз, будто её писали второпях, но с чувством. Лиза развернула записку и начала читать:

«Рэхтэс Лизонька! Тын пыркестырлы бэс «Кофейная роза» бэс 14:00 ныс кофе кепшырлын ис пончикызгыр. Игорь Радаев. P.S. Ты очень красивая девушка, и не ведись на то, что про тебя пиздит Теплуха, детка! Димасу Бегунову привет и моё уважение за то, что не даёт тебя в обиду и вообще взял над тобой шефство. Не терпится с тобой познакомиться, принцесса. Люблю тебя, девочка моя!».

После последней фразы стояло криво нарисованное Радаевым сердечко — такое неровное, почти детское, что у Лизы перехватило дыхание. Она провела пальцем по этому сердечку, чувствуя, как к щекам приливает тепло. «Люблю тебя», — написано. Не «уважаю», не «ценю», не «мне нравится с тобой общаться». А именно — «люблю». Открыто. Прямо. Без намёков, без игры, без этих дурацких «а что, если» и «может быть». Просто — «люблю». Как будто это самое естественное в мире. Как будто не нужно ждать, не нужно бояться, не нужно оглядываться. Как будто можно просто взять и сказать. И это будет правдой. Лиза вспомнила, как вчера вечером, лёжа в кровати и глядя в потолок, она повторяла про себя эти слова, пробовала их на вкус, привыкала к ним. И теперь, когда она видела их написанными от руки, они стали ещё более реальными. Ещё более… её.

Лиза чуть не покраснела. Обычно её называли только Елизавета Владимировна, «Эй, ты!», «шлюха белобрысая», но просто, по-свойски... Внизу записки мелко-мелко был написан номер телефона Радаева. Лиза перебила его в телефон и сохранила контакт как «Любимый», затем перешла в чат с Игорем в Telegram и начала записывать ему голосовое сообщение, в котором её голос звучал немного смущённо, но уверенно. Она говорила негромко, чтобы Дима не слышал — не потому, что стеснялась, а потому, что хотела, чтобы эти слова принадлежали только ей и Игорю. Сейчас, в эту минуту, они были вдвоём. Сквозь экраны. Сквозь все эти стены, за которыми копились чужие страхи и чужие тайны.

— Игорёк, любимый, привет, это Лиза... Никулина, фанатка твоя. Второй кадровик из Минюста областного. Ну, или твоя принцесса, как ты меня назвал. Спасибо за книжки и канцелярию. Ручечки с логотипом стилизованным очень красивые. Пособие по истории республики тоже. Правда, спасибо, мой хороший... Я не ожидала. Честно. Открыла коробку и чуть не заплакала. Не потому, что дорого, а потому, что ты подумал обо мне. Ты, такой занятой, такой… популярный, и нашёл время, чтобы выбрать для меня подарок. Это… Это дорогого стоит. Дима тоже тебя постоянно вспоминает. Говорит, мол, вот нормальный человек, не то что наша Вика, в жопе клубника. Он считает, что ты надёжный. Что на тебя можно положиться. Что ты не бросишь в беде. И я тоже так считаю. Маша Карпухина от тебя тащится, Лиза Гришина, ну, ты помнишь, та белобрысая тоже, которая в Питере у Вероники Рыбальченко работала. Тебя вся наша молодёжь среди кадров любит. Я в том числе, мой хороший. Понимаешь, мой. Не чей-то. Мой.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями, и продолжила:

— Вика просто пыталась на тебя посягать тоже. Как увидит, что кто-то твои видео из девушек смотрит, так начинается пиздец... То Полине скажет, что ты ей не пара, то Маше скажет, что она из-за тебя бросит Андрея... Увидела нашу с тобой переписку ВКонтакте сегодня, начала беситься. Стала орать, мол, какого хера, ты должна быть моей, угрожала, что отобьёт тебя. Я встала, посмотрела ей в глаза, когда она закатила ор, мол, «какого хера ты с ним общаешься?», ну, и сказала: «А тебя, ичинбэ тупая, это вообще ебать не должно. Не твоё собачье дело, с кем я общаюсь, имею право на личную жизнь». Она такая говорит: «Никулина! Что ты себе позволяешь?!». Я говорю: «Что Никулина?! Я, сука, уже двадцать один год Никулина, и хер ли дальше? Чептэк бэс (пошла на хуй), завистница грёбаная! Игорь мой, и я не стану делить его с поехавшей лесбухой!». Она взъелась, такая: «А с хера ли он твой?». И что мне на такое ответить? Я ответила: «А с того хера, что мне нравится в нём всё». Она начала говорить, что не понимает, что мне в тебе нравится, что ты обычный блогер. Я ей сказала, что она обычная шлюха, она развернулась и ушла. Я обязательно приду, Игорёк. Потому что я поняла, что ты мне нужен. Не как «блогер», не как «герой войны», не как кто-то, с кем можно сфоткаться для Инстаграма. А как человек. Как тот, кто видит меня. Настоящую. И кому я нравлюсь. Просто так. Без условий.

Она отправила сообщение и отложила телефон. Дима, вернувшийся из умывальной с чистыми руками, вопросительно поднял бровь, но ничего не спросил. Он знал — не время. И не место. Вместо этого он молча похлопал её по плечу и отошёл к своему столу, где принялся разбирать бумаги, делая вид, что ничего не слышал. Но Лиза заметила, как он улыбнулся — краем губ, едва заметно. И этой улыбки было достаточно, чтобы понять: он за неё. Он всегда был за неё.

В этот момент в кабинете показалась Теплова. Она заметила коробку, и её глаза сузились. Она подошла к столу Лизы, тряхнув волосами. Это, видимо, должно было выглядеть эффектно, но выглядело жалко, как у актрисы второго сорта, которая пытается играть королеву, но у неё не хватает ни таланта, ни харизмы. Каблуки её громко цокали по кафелю, но в этом цоканье не было уверенности — была только злость. И страх.

— Никулина, что это? — спросила она, тыча пальцем в коробку. В её голосе слышалась плохо скрываемая зависть. — Кто тебе это прислал? Откуда это взялось? Почему я не знаю?

Лиза приподнялась и без страха посмотрела Вике в глаза. Она вспомнила, как год назад, когда она только пришла в Минюст, она боялась этого взгляда. Боялась так, что у неё тряслись колени, а голос превращался в писк. Она тогда ещё носила балетки и стеснялась своей светлой шевелюры, потому что Теплова сказала: «С такой головой только в деревне коров доить». А теперь — ничего. Теперь она смотрела и видела не начальницу, не власть, не силу. Она видела просто женщину. Жалкую. Одинокую. Загнанную в угол собственными страхами и амбициями. И от этого зрелища ей стало не страшно, а грустно. Мельком глянув на Диму, который стоял у стены и едва заметно кивнул ей — этот кивок означал: «Давай, ты сможешь», — Лиза выпрямилась, как струна. Она чувствовала, как распрямляется позвоночник, как поднимается голова, как воздух наполняет лёгкие, будто она только что вынырнула из воды, в которой её держали целый год.

— Не твоего ёбаного ума дело, шлюха, — сквозь зубы бросила Никулина. Каждое слово летело в Теплову, как камень. — Это подарок от человека, которого я люблю. От того самого, с кем твоё шизанутое величество смеет запрещать мне общаться. Но я-то прекрасно знаю, что Игорь мой, а не твой. И я люблю его. Поняла, мразь?! ЕГО, а не ТЕБЯ! И никогда тебя не любила. И не полюблю. Ты для меня — пустое место. Которое я хочу забыть, как только выйду из этого здания.

— ЧТО?! — взвизгнула Теплова. Её лицо покраснело, а губы задрожали. — Как ты смеешь любить какого-то блогера?! Он же просто снимает дурацкие видео! Он никто! Он обычный обзорщик! А я думала... Я думала...

— Что я лесбиянка? — усмехнулась Лиза, и в этой усмешке было столько презрения, что Вика на мгновение отступила на шаг. — Ошибаешься, шизичка. Я не лесбиянка, как ты. Никогда ей не была и не буду, хотя ничего не имею против таких отношений. Однако имею до хера чего против навязчивости и мании. Если ты, мразота, ещё раз подойдёшь ко мне или кому-то ещё из девчонок, ещё раз доебёшься до кого-то из сотрудников... Я клянусь, сука, я тебя убью на хуй прямо при всех, и Аман Тимурович даст добро на это, потому что ты заебала даже его. ПОНЯЛА, ШВАЛЬ?! Игорь, в отличие от тебя, любит своё дело, ни к кому не пристаёт, не шантажирует, не унижает. Он просто живёт. И радуется. И дарит радость другим. А ты? Ты только отбираешь. Ты вампир, Теплова. Эмоциональный вампир. И я больше не дам тебе выпить ни капли моей крови.

— Привет, Лиз. Что за шум, а драки нет? — поинтересовалась зашедшая в кабинет Таня Соболева, руководительница кадровой группы Лизы.

Таня была маленькой, юркой, с короткой стрижкой и острым языком, который она не боялась использовать. Она работала в Минюсте всего год, но уже успела заслужить репутацию человека, который не держит рот на замке. Её считали дерзкой, даже наглой. Но те, кто знал её ближе, понимали: за этой дерзостью стоит усталость. Усталость от того, что нужно постоянно оправдываться. Постоянно доказывать, что ты не хуже. Постоянно бояться, что тебя уволят за то, что ты не согласен. И ещё — усталость от того, что каждый день приходится видеть, как Теплова мучает её сотрудниц, а она ничего не может с этим сделать. До сегодняшнего дня.

Она обернулась и увидела Вику. Её лицо, ещё минуту назад улыбчивое, мгновенно стало каменным.

— Какого хуя эта шваль делает в нашем кабинете, кто мне скажет? — спросила Таня, не повышая голоса, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Кто её впустил? Теплова, ты табличку, сука, не видела? Тебе запрещено входить в чужие кабинеты после того, как ты в прошлый раз устроила скандал с Мариной Тихоновой из нашего же отдела кадров. Тебе лично Быстыкханов сказал: «Теплова, если ты ещё раз войдёшь без спроса в чужой кабинет, я тебя уволю к чёртовой матери». Ты что, забыла? Или думаешь, что ты выше правил?

— Я начальница... — начала было Теплова, но её голос сел. Она попыталась выпрямиться, придать себе значимости, но это выглядело смешно. Как нашкодивший ребёнок, который пытается доказать, что он прав. Как актёр, который забыл текст и теперь мечется по сцене, не зная, куда себя деть.

— Ты дерьмо, — отрезала Лиза, тыкая пальцем в грудь Тепловой. — Ты абьюзивное дерьмо, обычная хуйня на лапах. Ты сосала член своему отцу и трахалась со своей матерью, поэтому на тебя и не смотрят парни. Поэтому ты и ищешь среди сотрудников, с кем бы потрахаться. Но тебе никто не даст никогда, ты так и будешь до конца своих дней дрочить себе вибраторами и прочим говном. И знаешь, что самое смешное? Ты даже себе не нравишься. Ты смотришь в зеркало и видишь не себя, а ту, кем ты хотела бы быть. И ненавидишь себя за то, что не стала ею.

— Лиз, а что там про Игоря? — уточнила Таня, поворачиваясь к подруге. — Чего там эта шваль про него пиздит? Опять, поди, обсирать взялась ни за хер? Она что, не выспалась сегодня? Или просто настроение плохое, и она решила его на нас выместить?

Она перевела взгляд на Теплову, и в её глазах загорелся тот самый огонь, которого Теплова так боялась. Огонь, который нельзя потушить приказом. Огонь, который разгорается от несправедливости. Таня сделала шаг вперёд, и Вика, сама того не желая, отступила. Ещё один шаг — и ещё. Так загоняют зверя в угол.

— Кто дал тебе право обсирать Игоря Радаева, шлюха?! Что он тебе сделал? Да, он блогер, да, музыкант. Признай, что он тебе нравится, просто он не для тебя. То, что он не тебе подарки прислал, да и нравится Лизе, не даёт тебе права его обсирать. И вообще, кто ты такая, чтобы судить? Ты — никто. Ты — мелкая сошка, которая возомнила себя богом. А на деле — просто истеричка с вибратором в столе.

— Обсирать?! Да я просто... Я говорю так, как есть! Он просто блогер! Он обычный обзорщик, которых в Интернете сотни! — Теплова попыталась взять себя в руки, но голос её дрожал, и эта дрожь была слышна всем. — Он не особенный. Он такой же, как все. Просто повезло. Просто...

— А таких, как Игорь, нет! — твёрдо оборвала Теплову Лиза. — Он смешной, милый, искренний. Я люблю его. И никто мне это не запретит, шваль. Скажи всё то, что пиздишь про него нам, ему в лицо. Рискни. Он тебя застрелит одной пулей и глазом не моргнёт. И его не посадят, потому что у него в вооружённых силах республики связи. Потому что он — герой. Не по бумажке, не по приказу. По жизни. А ты — никто. И зовут тебя никак.

Она замолчала, тяжело дыша. Слова кончились. Но они сделали своё дело.

В коридоре открылась скользящая дверь, и у стойки ресепшена появился Игорь Радаев. Он был в джинсах, простой футболке и лёгкой куртке — никаких намёков на официоз, никакой попытки соответствовать этому казённому месту. Он шёл по коридору, как по своей квартире, и в каждом его шаге чувствовалась та самая уверенность, которая не нуждается в демонстрации. Он не смотрел по сторонам, не оглядывался, не проверял, кто за ним идёт. Он просто шёл. И этого было достаточно.

— Шыктыр мыспэн (Доброе утро), — обратился он к администратору Наташе Крючковой, милой девушке с веснушками и вечно уставшими глазами, которая работала на ресепшене уже третий год и видела здесь всё — от слёз практикантов до пьяных скандалов начальников. — А можно увидеть Елизавету Никулину? Я обещал зайти. И вообще, соскучился.

— Нэптэк, Игорёк, — улыбнулась Крючкова. — Она в кабинете кадровиков, с Викой бодается. Ты бы поторопился, а то там, кажется, скоро посуда летать начнёт. Вика сегодня какая-то особенно злая. Может, не выспалась. А может, просто поняла, что теряет власть, и пытается удержаться за то, что уже не удержать. Знаешь, как крыса на тонущем корабле? Она ещё думает, что может всех спасти, а корабль уже давно на дне.

— Бынтыр, — кивнул Игорь. — Щас батя разберётся. Не в первый раз, не в последний. Я этих Вик в своей жизни столько видел — они все одинаковые. Пока не получишь по зубам, не успокоишься. А когда получают — вдруг оказывается, что они не такие уж и храбрые. Даже извиняться начинают. Правда, поздно. Обычно слишком поздно.

Он двинулся по коридору, и Наташа слышала его шаги — уверенные, неспешные, как у человека, который не боится никого и ничего. «Вот бы мне так, — подумала она. — Вот бы пройти по этому коридору и не бояться, что кто-то выйдет из-за угла и начнёт орать. Вот бы не вздрагивать от каждого звонка телефона. Вот бы жить — не оглядываясь». Она вздохнула и вернулась к своим мониторам, но в душе у неё поселилась маленькая, тёплая надежда. Может быть, сегодня что-то изменится. Может быть, после того, как этот парень пройдёт по коридору, здесь станет легче дышать.

Постучавшись в дверь кабинета отдела кадров, Радаев насмешливо произнёс:

— Сова, открывай! Пиздец пришёл!

Таня высунулась за дверь, и её лицо осветилось улыбкой — такой искренней, что Игорь на мгновение почувствовал себя если не спасителем, то хотя бы желанным гостем. Она отступила, пропуская его внутрь, и прошептала на ухо: «Она там, внутри. Не одна. Дима с ней. Но она как будто... уменьшилась. Понимаешь? Как будто сдулась. Как будто поняла, что проиграла, но не может это признать».

— Игорь, привет! Тут твоей Лизке мозг наша пациентка ебёт. Вмешаешься? А то мы уже всё сказали, что могли, а она всё не унимается. Как будто ей мало. Как будто она не понимает, что проиграла. Как будто надеется, что если будет дольше стоять на своём, то мир перевернётся и она окажется права.

— Без базара, — кивнул Игорь и зашёл в кабинет.

Дима кивнул Радаеву, на что тот ответил кивком. В этом коротком жесте было целое признание — уважение, понимание, готовность поддержать. Игорь и Дима были знакомы всего-ничего, но уже успели почувствовать друг в друге родственную душу. Может быть, потому что оба знали, что такое работать в системе, которая пытается тебя сломать. И оба знали, что нельзя ломаться. Дима отошёл к окну, скрестив руки на груди — не в знак протеста, а в знак того, что он здесь, он свидетель, он не даст этой женщине вывернуться.

— Привет, — произнёс Игорь, после чего перевёл глаза на Теплову. — Значит, так, сука. Либо ты сейчас же отвечаешь за весь базар, либо я применю против тебя, мразь, огнестрельное оружие. Выбирай, время пошло.

Теплова попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался только сиплый, невнятный звук. Она стояла, вжавшись в стену, и смотрела на Игоря так, будто видела его впервые. И, наверное, это было правдой. Потому что она видела не блогера, не «обзорщика», не героя новостей по телевизору. Она видела человека, который не боится. Который не отступит. Который сделает то, что сказал. И это знание парализовало её. Она вдруг поняла, что все её приказы, все её угрозы, весь её страх, которым она держала людей, — против этого человека ничего не значит. Потому что его нельзя запугать. Его нельзя купить. Его нельзя поставить на место. Он сам определяет, где это место.

— Вопрос номер один к вам, ребят. Какого хера это чмо, возомнившее себя начальницей, хотя насосало на должность, портит жизнь студентам, проходящим здесь практику? Что лично ей сделал Тимоха Басманов? Что сделала Лена Новикова? Что сделала Полина Лесная? Что сделала Лиза Никулина? Ничего. Они просто были собой. А для тебя, — Игорь повернулся к Тепловой, — быть собой — это уже преступление, да? Потому что ты сама не можешь быть собой. Ты забыла, кто ты. И теперь пытаешься сделать такими же всех вокруг. Сломать их. Превратить в копию себя. Только вот никто не хочет быть твоей копией. Потому что ты — пустота. Ты — ноль. Ты — никто.

Повисла пауза. Тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Девочки, кто тут у вас лучше всех знает эту садистку? — Игорь обвёл взглядом кабинет. — Кто может рассказать, что она творила? Я хочу знать всё. Каждый случай. Каждую жертву. Каждый раз, когда она переступала черту.

Лиза сделала шаг вперёд. Таня — следом за ней. Дима молча кивнул, показывая, что готов подтвердить любые слова. Теплова смотрела на них, и в её глазах застыл ужас. Не тот ужас, который бывает от физической боли, а тот, который бывает, когда понимаешь, что мир, который ты строила годами, рушится в одно мгновение. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только стоять и смотреть, как падают стены, которые ты возводила так старательно. И слушать, как падают они — с грохотом, с треском, с таким звуком, который невозможно ни с чем перепутать.

— И кстати, с этого момента я забираю Лизу отсюда тогда, когда ей захочется. Даже посреди рабочего дня. Тань, не возражаешь? — Игорь посмотрел на Соболеву, и та, не колеблясь, покачала головой.

— Ни капли, Игорь. Пусть гуляет, когда хочет. Работу мы и без неё сделаем. А если кто-то из начальства спросит — скажем, что она была в командировке. Или на больничном. Или просто — что она была там, где ей нужно быть. Потому что её счастье важнее любой бумажки. Потому что бумажки — это всего лишь бумажки. А счастье — это то, ради чего мы вообще сюда приходим. И если кто-то этого не понимает — это его проблемы.

— И ещё: Лизунь, если эта мразь тебя опять обижать будет, ты пиши, я приеду и дам ей пизды. Физической. Зря меня, что ли, по телеку показывали? И не только по телеку. В 2021-м, когда мы освобождали республику, я таких, как она, видел. Они все одинаковые — пока не получишь по морде, не успокоятся. А когда получают — вдруг оказывается, что они не такие уж и храбрые. И даже извиняться начинают. Жалко, правда, что поздно. Обычно слишком поздно.

В этот момент в дверях кабинета появилась Даша Семёнова — та самая, с которой пересекалась в коридоре Алиса, молодая, стройная, с копной каштановых волос, собранных в высокий хвост, и с огромными зелёными глазами, которые сейчас смотрели на Игоря с каким-то особенным, почти восторженным выражением. Она работала в процессуальном отделе всего ничего, но уже успела зарекомендовать себя как человек, который не боится брать на себя ответственность. Говорили, что именно она раскрыла прошлогоднюю аферу с поддельными отчётами, когда никто не хотел вмешиваться. Ей просто надоело смотреть, как обманывают людей. Она тогда пришла к Быстыкханову и сказала: «Аман Тимурович, либо вы разбираетесь с этим, либо я иду в прокуратуру». И он разобрался. Потому что Дашу Семёнову нельзя было игнорировать.

— Игорь Сергеевич, доброе утро! — пропела она, заходя в кабинет с той лёгкой, почти танцующей походкой, которая была её визитной карточкой. — Вы бы не хотели завтра со мной в клуб «Браво» на Кузнечной сходить? Там эстрадно-камерный ансамбль играет концертную версию какого-то мюзикла... Я подумала, может, вам будет интересно. Как человеку, который пишет музыку. И просто — как человеку, с которым приятно провести вечер.

— «Онегина» по моей партитуре с моим сценарием и текстами песен? — оживился Радаев, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся у него, когда речь заходила о музыке. — Конечно, Дашенька, схожу. А вы откуда знаете, что я это писал? Я же ещё никому не показывал. Только Алёне и Толяну. И Максу немного.

— У нас в отделе одна девушка работает, она ваша фанатка, — смущённо улыбнулась Семёнова. — Она мне рассказала. Сказала, что вы гений. И что ваша музыка — это что-то невероятное. Я послушала — и правда. Так что я теперь тоже ваша фанатка. Если вы не против.

— Ничего, что Дашенька, а не Дарья Юрьевна? — спросил Игорь, и в его голосе не было кокетства — только усталая, но искренняя нежность. Он смотрел на эту девушку и думал о том, как много их здесь, в этих стенах, таких же — запуганных, забитых, но всё ещё живых. И как хорошо, что они начинают просыпаться.

— Нет, конечно, мне нравится, — ответила Семёнова, и её щёки порозовели. — Так более... по-дружески, что ли. Как с человеком, с которым можно быть собой. Спасибо большое! Я вечером билетик скину. Только вы никому не говорите, ладно? А то все захотят, а мест мало.

— Не за что. Хорошего дня, — Игорь мягко хлопнул Дашу по плечу, затем повернулся к Соболевой, проводив сияющую Семёнову взглядом. — Тань, я тебе сегодня через Ларису кое-что передам, это только для Амана Тимуровича. Там материалы. Всё, что мы накопали про Теплову. Видео, аудио, показания свидетелей. Всё, что нужно, чтобы она больше никогда не могла причинить вред никому из вас.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— В секретариат процессуалки, помимо этого, ещё хочет устроиться мой друг, Толя Смирнов. Рекомендации тоже скину. Парень он толковый, не пропадёт. И главное — честный. А это в ваших стенах, как я понял, дефицит. Лизон, иди погуляй где-нибудь пока. Я к Наташке на ресепшн. Поболтать хочу, а то всё переписки да переписки. И жди меня, мы идём в «Кофейную розу». Я обещал тебе пончики. А я свои обещания выполняю.

— Всегда? — тихо спросила Лиза, глядя ему в глаза.

— Всегда, — ответил Игорь. — Если не всегда, то почти всегда. А если почти всегда — то это уже почти правда. А с меня пока хватит.

* * *

— ...И вот прикинь, Лиз, едем мы, значит, к вокзалу Ипинбас-Главный, — рассказывал Игорь Никулиной, когда они уже сидели за столиком и наслаждались кофе с пончиками. — БТР гудит, везде дым от дымовух и прочее. Олька Прыгунова первого снайпера сняла без команды, второй в Ирку Алексееву ебанул, но не попал, потому что я сообразил ей пригнуться скомандовать, а того лоха свои же забили. Третий в плечо уебал Ирке. Это оказался тот Чугункин, про которого я тебе рассказывал. Это тот, который срал в комментариях под моими обзорами, что я якобы ни хера играть не умею, поэтому критикую игры! Я его видел, он на всех конференциях что-то пытался орать про то, что мой контент якобы говно, хотя сам снимал такое говнище, за которое должно быть стыдно! Сколько раз я его банил за оскорбления, сколько раз говорил, чтобы вёл себя адекватно, ведь у меня разбан стоит 500 рублей доната с извинениями, а этот придурок только фейки клепал и продолжал с них срать. Ну, я и говорю Ольке: «Попрыгунчик, видишь вон там жирного рыжего пидораса? Это мой хейтер и, можно сказать, самое мерзкое пятно на теле моего контента. Сними этого уёбка». Она как бахнет десятью патронами враз из автомата Булыжникова, он с копыт, даже свой автомат Томпсона с криво приделанной оптикой уронил.

Лиза слушала, открыв рот. Она забыла про пончик, который держала в руке, забыла про кофе, который остывал в чашке. Она смотрела на Игоря и видела не того, кто только что разговаривал с Тепловой, не того, кто прислал ей подарки, не того, кто писал «люблю» в записке. Она видела человека, который был там. Который видел смерть. Который рисковал жизнью. И который сейчас рассказывал об этом так, будто речь шла о походе в кино — без пафоса, без геройства, без попытки казаться круче, чем он есть. И от этого рассказа у неё по спине бежали мурашки. Потому что она вдруг поняла: этот человек — настоящий. Не тот, кто играет роль на камеру. Не тот, кто надевает маску для зрителей. А тот, кто просто живёт. И дерётся. И защищает тех, кто слабее. И не боится называть вещи своими именами.

— Игорь, — тихо сказала она, когда он замолчал, — а ты не боишься, что это всё... ну, что это выплывет наружу? Что тебя начнут травить за то, что ты сделал? За то, что ты сказал?

— Лиз, — Игорь отпил кофе и посмотрел ей прямо в глаза. — Я уже давно перестал бояться. Потому что если ты боишься — ты не живёшь. Ты просто существуешь. Ждёшь, когда кто-то решит за тебя. А я устал ждать. И я устал бояться. И я хочу, чтобы ты тоже перестала. Чтобы ты просто жила. И любила. И не оглядывалась. Поняла?

— Поняла, — кивнула Лиза, и в её глазах блеснули слёзы. Но теперь это были не слёзы страха. И не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Слёзы освобождения. — Кажется, поняла.

— Ну и отлично, — Игорь улыбнулся и взял её за руку. — А теперь давай доедать пончики, а то остынут. И потом я провожу тебя до работы. А вечером — в Push Start. Там сегодня Лаура поёт. Ты её не знаешь, но она классная. И я хочу, чтобы вы познакомились. Потому что ты — тоже классная. И вы должны подружиться.

— Хорошо, — прошептала Лиза, сжимая его руку. — Хорошо. Я приду. Обязательно приду.

Они сидели в маленькой кофейне, за столиком у окна, и за стеклом шёл обычный ипинбасский день — люди спешили по своим делам, машины сигналили, где-то играла музыка. И в этой обыденности было столько жизни, столько надежды, столько будущего, что Лизе вдруг показалось, что всё самое страшное уже позади. Что впереди — только хорошее. И что она, наконец, может дышать полной грудью. Не оглядываясь. Не боясь. Просто — жить.

На следующий день вечером Игорь и Даша Семёнова гуляли после посещения концерта в клубе «Браво». Ипинбас опускался в вечернюю прохладу медленно, как сытый зверь, который наконец-то может позволить себе расслабиться после дневной жары. Улицы ещё хранили тепло, но в воздухе уже чувствовалась та особая, южная свежесть, которая приходит с закатом, когда город сбрасывает с себя оцепенение и начинает жить другой, ночной жизнью.

Где-то играла музыка — негромкая, мелодичная, доносившаяся из открытых окон верхних этажей. Где-то смеялись люди — громко, беззаботно, как смеются только те, кто не боится завтрашнего дня. И в этом смехе, в этой музыке, в этом воздухе было что-то такое, от чего у Игоря на душе становилось тепло и спокойно. Он вдруг подумал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние дни. Время назад он был просто блогером, который переехал в другую страну, чтобы спасти свой канал от монетизационных проблем. А теперь он — участник целой детективной истории, свидетелем которой стал невольно, а потом и вовсе — одним из главных действующих лиц. Он вспомнил, как сидел в своей комнате в Новосибирске, смотрел на стену, увешанную постерами с видеоиграми, и думал: «Неужели это всё, на что я способен? Неужели моя жизнь будет состоять только из обзоров, монтажа и бесконечных споров в комментариях?». А теперь — здесь, в этом городе, с этими людьми, с этой историей, которая разворачивалась на его глазах, он чувствовал, что живёт. По-настоящему. Не симулирует, не отбывает номер, а живёт. Каждой клеткой. Каждым вдохом. Каждым шагом по этой тёплой, ещё хранящей дневное солнце брусчатке.

— Даш? — прервал тишину Игорь, глядя на огни, отражающиеся в тёмной воде канала, который тянулся вдоль набережной. Вода была чёрной, как зеркало, и в ней, как в чужой реальности, плыли перевёрнутые фонари и силуэты прохожих. Он смотрел на это отражение и думал о том, как легко перепутать реальность с её отражением. Особенно когда ты живёшь в мире, где люди носят маски, а правда всегда где-то на дне, под слоем мути и тины. И чтобы её увидеть, нужно не бояться заглянуть в глубину. И не бояться того, что ты там найдёшь.

— Да, Игорюш? — отозвалась Даша, поправляя выбившуюся прядь волос. Она была одета просто — джинсы, лёгкий свитер, кроссовки — но в этой простоте было что-то родное, домашнее. Не то, что в нарядах Тепловой, которые кричали о статусе, но молчали о душе. Даша вообще была из тех людей, которые не нуждаются в украшениях. Её украшала её улыбка — открытая, искренняя, без тени кокетства. И эта улыбка сейчас была обращена к Игорю. Она смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад она боялась выходить из дома, потому что Теплова обещала «сделать её жизнь невыносимой», а теперь она идёт по вечернему городу с человеком, который, кажется, не боится ничего. И это чувство — свобода — было таким новым, таким непривычным, что она боялась спугнуть его неосторожным словом. Она вспомнила, как три года назад, когда она только пришла в Минюст, Теплова сказала ей: «Семёнова, ты слишком яркая для этого места. Приглуши свои краски, если хочешь здесь задержаться». И Даша приглушила. Надела серый кардиган, убрала волосы в пучок, перестала красить губы. И проходила так три года. А сегодня, перед концертом, она достала из шкафа своё любимое платье — то самое, в котором когда-то ходила на выпускной, — и надела его. И чувствовала себя... собой. Впервые за три года.

— Слушай, а тебе Теплуха ничего не говорит насчёт того, что ты тусуешься с, цитирую, «каким-то тупым блогером»? — спросил Игорь, и в его голосе прозвучала не столько тревога, сколько любопытство. Ему было интересно, как далеко зашла эта женщина в своей мании контролировать всех и вся. Успела ли она добраться и до Даши? И что она могла ей сказать? Что он — никто? Что его видео — это ерунда? Что он не заслуживает внимания такой девушки, как Даша? Он усмехнулся про себя. Ему было всё равно. Мнение Тепловой о нём значило столько же, сколько мнение его бывшей деканши на ФИЯ о его музыкальных вкусах. То есть — ровно ноль. И всё же, где-то глубоко внутри, в том уголке души, который он прятал даже от себя, было обидно. Не за себя — за Дашу. За то, что ей приходится выслушивать эту чушь. За то, что она вообще вынуждена иметь дело с таким человеком.

Даша достала телефон и разблокировала его. На экране висело порядка двадцати уведомлений от пользователя Viktoriia Teplova в Telegram. Она пролистала их, не читая — жестом, который говорил о многолетней усталости от этого абонента. Она даже не открывала их — просто скроллила список, и на лице её было выражение, которое Игорь видел только у людей, переживших долгое насилие и наконец-то освободившихся: смесь брезгливости, усталости и тихой, спокойной победы. Она вспомнила, как год назад, после того, как Теплова в очередной раз унизила её при всём отделе, она пришла домой и плакала в подушку. И думала: «Почему? Почему я? Что я ей сделала?». А потом поняла: ничего. Она просто оказалась рядом. И этого было достаточно.

— Писала, блядь... «Дарья Юрьевна, добрый вечер! Я достала нам билеты в концертный зал имени Золотова...», и там про какой-то неизвестный мне оркестр, — Даша закатила глаза, и в этом жесте было столько накопившегося раздражения, что Игорь невольно усмехнулся. — Представляешь, она всерьёз думает, что я пойду с ней куда-то после всего, что она сделала? После того, как она довела до нервного срыва Надю Ковальчук? После того, как она пыталась шантажировать Лену? После того, как она чуть не убила Тимофееву карьеру? Она что, совсем ебанулась на голову? Или она думает, что у неё есть какой-то гипнотический дар? Что она может одним сообщением заставить меня забыть всё, что было? Забыть, как она орала на меня за то, что я не так подшила бумаги? Забыть, как она угрожала увольнением, если я не пойду с ней на корпоратив? Забыть, как она... — Даша замолчала, сжав кулаки. — Нет, Игорь. Этого нельзя забыть. И простить — нельзя. Некоторые вещи не прощаются. Никогда.

— Какой оркестр? Может, я знаю, — спросил Игорь, хотя ему было всё равно. Но поддержать разговор хотелось. И ещё — ему было интересно, насколько далеко зашла фантазия Тепловой. Какие оркестры она выдумывает, чтобы заманить жертву в ловушку? Может быть, она сама верит в то, что говорит? Может быть, для неё это не ложь, а правда? Такая, какой она её видит. И это было самое страшное — когда человек не просто врёт, а искренне верит в свою ложь. Потому что с таким невозможно спорить. Его невозможно переубедить. Он всегда будет прав. В своих глазах. И в глазах тех, кто боится ему перечить.

— Какой-то оркестр имени Мухоловкина, не ебу, кто такой, — Даша убрала телефон в карман и вздохнула. — Может, она сама его выдумала. Или нашла в справочнике самое дурацкое название, чтобы я заинтересовалась. С неё станется. Она вообще любит придумывать. Особенно когда дело касается других людей. Их чувств, их желаний, их жизни. Она же уверена, что знает всех лучше, чем они сами. Патологическая уверенность в собственной правоте. Это даже не самоуверенность — это уже болезнь. И, знаешь, я думаю, что она сама в это верит. Она не притворяется. Она действительно думает, что имеет право решать за других. Потому что она — особенная. Потому что она — лучше. Потому что мир должен вращаться вокруг неё. И когда мир отказывается — она злится. И начинает мстить. И чем больше ей мстят в ответ — тем больше она убеждается в своей правоте. Замкнутый круг. Из которого нет выхода.

— Даш, а она к Лизону не лезла сегодня? Просто мне Лизон писала, что сегодня весь день было подозрительно спокойно. Я даже испугался сначала — думал, она что-то замышляет. А потом понял: она просто растерялась. Впервые в жизни. И не знает, что делать. Потому что раньше у неё всегда был план. А теперь — нет. План рухнул. И она осталась одна. Со своими страхами, со своими тайнами, со своим одиночеством. И это, наверное, самое страшное наказание для неё — не увольнение, не тюрьма, даже не смерть. А просто — быть одной. Без власти. Без контроля. Без тех, кем можно командовать.

— Пыталась, — покрутила рукой Даша, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к Лизе. — Но Лиза просто ей показала фак. И сказала: «Пошла на хуй, сука». Теплуха заорать собралась, а Лизка ей хуяк, в рот синнабон затолкала. Как кляп в секс-играх с элементами БДСМ партнёру, понимаешь? — Даша хихикнула, но в этом смехе не было злорадства. Было облегчение. Как будто она сама, вместе с Лизой, только что освободилась от чего-то тяжёлого, что давило на плечи годами. — Ты бы видел её лицо, Игорь. Она стояла, хлопала глазами, пыталась что-то сказать, а изо рта у неё торчал синнабон, и она не могла его выплюнуть, потому что Лиза смотрела на неё так, будто говорила: «Попробуй только, сука. Я тебя урою». И Теплова... она сдалась. Впервые в жизни. Просто развернулась и ушла. Даже дверью не хлопнула. Это было... эпично. Я сто лет не видела ничего эпичнее. Даже в кино.

— И чё Теплуха? — спросил Игорь, хотя уже догадывался об ответе. Ему просто хотелось услышать это ещё раз. Услышать, как падают стены, которые строили годами. Как рушится власть, которая казалась вечной.

— Начала мычать что-то, и Таня её просто за дверь вытолкала. Говорит: «Уёбывай на хуй! Я уже Аману Тимуровичу передала информацию обо всех твоих выходках, тебе скоро пиздец», — Даша помолчала, собираясь с мыслями, и добавила: — Знаешь, Игорь, я никогда не видела Таню такой злой. Она обычно спокойная, уравновешенная. Но тут... тут что-то щёлкнуло. Как будто она ждала этого момента годами. И когда он настал — она не упустила свой шанс. Сказала всё, что думала. И не пожалела. Ни на секунду. Ты бы слышал, как она орала. Как будто все эти годы молчания вырвались наружу одним мощным потоком. И Теплова... она просто стояла и слушала. И не могла ничего ответить. Потому что нечего было отвечать. Потому что всё, что Таня говорила, было правдой. А против правды не попрёшь. Даже если ты — Теплова.

— Даш, смотри! — Игорь показал рукой на какую-то девушку у ДК Ивановского. — Это Машка Карпухина. Машка! — позвал он.

Девушка обернулась, и её лицо осветилось улыбкой — той самой, которую Игорь запомнил по их первой встрече в Push Start: тёплой, немного застенчивой, но с каким-то внутренним светом, который делал её похожей на героинь старых фильмов, где любовь всегда побеждает, а злодеи получают по заслугам. Маша Карпухина была из тех женщин, которые кажутся хрупкими, но гнутся, а не ломаются. И которые, если уж решатся на что-то, идут до конца.

Игорь знал это по тому, как она вчера, после всего, что случилось в кабинете, просто собрала вещи и ушла домой, не попрощавшись с Тепловой. Не потому, что боялась. А потому, что ей было уже всё равно. Как будто внутри неё что-то щёлкнуло, и она вдруг поняла: эта женщина больше не имеет над ней власти. И это понимание было сильнее любого страха. Она вспомнила, как вчера вечером сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно, и впервые за долгое время ей не хотелось плакать. Не хотелось бояться. Не хотелось ничего. Только сидеть и смотреть, как за окном зажигаются звёзды. И чувствовать, как внутри разливается тепло — то самое, которое она думала, что потеряла навсегда.

— Маш, мне Андрей сообщил, что ты хочешь в Push Start устроиться, — подходя к Карпухиной, с улыбкой обнял её Игорь. — Или занять должность в случае снятия с неё Теплухи. Что хочешь больше? Я тебе с этим помогу. Я ж в любую жопу без мыла, как герой освобождения с привилегиями. Под Теплуху копают Алиса и Лариса уже. Ты с Ларисой знакомилась, когда она в Минюст приходила?

— Ага, — ответила Маша, и её глаза загорелись теплом — тем самым, которое появляется, когда вспоминаешь о человеке, который оставил хороший след в душе. — Лариса чудо. И про структуру систем цифровых активов может задвинуть, и про кино, и про всё. Такая умная, что я думаю, что она бы была прекрасным начальником. Я бы стала, конечно, начальницей, но боюсь превратиться в Теплову. Эта должность проклята. До Тепловой у нас была какая-то... Гуськова, что ли. Точно, Гуськова Валерия Андреевна. Только она исправилась. Мы иногда общаемся с Лерой, она мне недавно кое-что интересное рассказала. Так вот, Лера, оказывается, бывшая однокашница Теплухи по МГУ, как и Алиса, и Лариса.

— Гуськова? — переспросил Игорь, пытаясь вспомнить, не попадалась ли ему эта фамилия в новостях или в разговорах. — Это не та, которая потом в Киров уехала и там открыла юридическую консультацию? Я слышал краем уха, что она якобы крутой специалист по семейным делам. И что она ведёт очень сложные процессы — те, от которых другие отказываются. Какие-то запутанные истории с наследством, с разводами, с опекой... Говорят, она выигрывает почти всё. Потому что умеет слышать людей. По-настоящему. Не как Теплова — чтобы использовать, а чтобы помочь.

— Она самая, — кивнула Маша. — Лера рассказывала, что Теплова и в МГУ такой была. Всегда хотела быть в центре внимания, всегда пыталась манипулировать, всегда искала слабых, чтобы самоутвердиться за их счёт. Лера говорит: «Мы с ней на первом курсе в одной группе учились, она даже тогда была... ну, странной. То подружкам комплименты раздавала, то за глаза поливала грязью. А когда кто-то из парней обращал на неё внимание — она делала вид, что это её не интересует, но при этом ревновала ко всем, кого считала своей собственностью». Потом Лера перевелась, потому что не выдержала этой атмосферы. А Теплова осталась. И, судя по всему, не изменилась ни на грамм. Просто стала лучше прятаться. До поры до времени. А теперь — время вышло. Маски сорваны. И под ними — пустота. Такая же, как в её кабинете после того, как Полина всё перевернула.

— Вопрос только один, — поднял палец Игорь. — Какого пэштэса (хера)? А главное, зачем она вообще затевает такие игры, как... ну, придирки к сотрудникам ни с хрена под запись на камеру? А вот эти лесбийские замашки? Неужели она думает, что после её манипуляций и теребления вареника на камеру на ваши фотографии кто-то её всерьёз воспримет? Или она настолько глубоко в своём безумии, что не видит разницы между фантазией и реальностью? Между тем, что у неё в голове, и тем, что на самом деле? Может быть, она просто больна? И ей нужна не тюрьма, а психиатр? Или, может быть, она просто... одинока? Настолько, что готова на всё, лишь бы кто-то обратил на неё внимание. Хотя бы так. Хотя бы через страх. Хотя бы через ненависть.

У Игоря пропищало уведомление от ВКонтакте. Ему писала Полина Лесная. В сообщение было вложено селфи, на котором Полина, дерзко подняв голову и держа под мышкой какую-то папку, показывала средний палец в сторону кабинета Тепловой. На её лице было выражение, которое Игорь видел только раз — на одной фотографии с GameCon, где она стояла с гитарой, победив в каком-то конкурсе косплея. Тогда она тоже так смотрела — с вызовом, с гордостью, с ощущением, что она — лучшая. Подпись к фото гласила: «Игорюш, ты не поверишь, что я сделала...». Далее следовало голосовое сообщение на три минуты сорок пять секунд.

Радаев включил голосовое сообщение, и из динамика его телефона полился голос Полины, наполненный какой-то нежностью — той особенной, которая бывает, когда человек говорит с тем, кому доверяет больше, чем себе:

— Короче, Игорюш, слушай, что было. Я сегодня на обеде с Виталей Прудниковым, ну, моим ассистентом, разговаривала про музыку, тебя упоминали и твой подход. Тут через пять минут в кухню заходит Теплуха... И начинает орать на меня из-за того, что я с Виталей обедаю, а не с ней. Она начала пищать, мол, думала, что я лесбиянка, просто на основании того, что обо мне долго в музыкальной тусовке говорили, пока я не извинилась перед всеми. Но Игорюш, разве я похожа на «розовую»? Как только она начала орать на меня из-за того, что я выложила акустический вариант той песни, что в Push Start пела, говорить, что я не должна заниматься музыкой, я не стерпела. Пошла к ней в кабинет, пока она курить уходила, всё там перевернула, забрала свою папку, на стол Викин чего-то там налила... Кажется, той херни, которую Дима с кончой сравнил. И заявление об увольнении написала. Костя Соколов из бухгалтерии даже на дверь Викиного кабинета повесил табличку «Осторожно, психопатка». Игорюш, давай сейчас погуляем по Афанасьевской площади? Я очень хочу тебя обнять. За себя, за Лизу... И, если можно, поцеловать. По-настоящему. Я хочу передать тебе свой рок-драйв, смешанный с нежностью. Ты стал для меня всем, Игорюш.

— Ни фига себе сказочка... — удивлённо выдохнул Игорь, и его голос дрогнул — не от страха, а от той странной, щемящей гордости, которая бывает, когда кто-то, кого ты считал слабым, вдруг оказывается сильнее всех. — Полька-то молодец! Не ожидал. Честно. Знал, что она смелая, но чтобы так — с заявлением, с переворотом кабинета, с табличкой на дверь... Это уже не просто смелость. Это отчаянность. Это когда человеку уже нечего терять, кроме себя. И он выбирает себя. Не работу, не деньги, не статус. А себя. Настоящего. И плевать, что скажут. Плевать, что подумают. Плевать, кто там что про неё говорил раньше. Она сделала свой выбор. И этот выбор — свобода.

— Полька — огонь, — подтвердила Даша, и в её голосе прозвучало уважение. — Я с ней мало общалась, но то, что она сделала сегодня... Это достойно уважения. Она не просто уволилась. Она хлопнула дверью. Так, что стены задрожали. И, думаю, не только в её кабинете. По всему Минюсту эхо пошло. Я, когда услышала, сначала не поверила. А потом зашла в кабинет — и увидела. Там всё было перевёрнуто. Бумаги на полу, стол сдвинут, стул опрокинут. Как будто маленький ураган прошёлся. Или большая справедливость. И знаешь, что самое смешное? Вика потом пришла, увидела этот погром, и... ничего не сказала. Вообще. Просто развернулась и ушла. Как будто поняла, что проиграла. Как будто сдалась. Впервые в жизни.

— Игорь, ты с ней встретишься? — спросила Маша, и в её глазах читалось любопытство — не праздное, а сочувственное. Она смотрела на Игоря так, будто хотела сказать: «Я понимаю. Я тоже через это проходила. И знаю, как это важно — когда кто-то рядом». — Она, кажется, очень тебя ждёт. И я её понимаю. Когда ты в беде, а кто-то протягивает руку — ты запоминаешь это навсегда. И хочешь быть рядом. Чтобы отблагодарить. Или просто — чтобы не быть одной. Только вот... У тебя есть Алёна. Ты не боишься её потерять? Или ты уже решил? Я не хочу лезть в твои дела, Игорь, но... будь осторожен. Сердце — штука хрупкая. И его легко разбить. Своё — или чужое. Не торопись. Подумай. А потом уже решай.

— Что Алёна? В пизду Алёну! — махнул рукой Игорь. — Зачем мне пластмассовая актриса, когда есть живой драйв блогерши-музыкантши? Алёна для меня даже стриптиз не станцевала ни разу, хотя обещала. Я даже тогда, когда её тот режиссёр-оккультист пытал, Шадрин из Нижнего Новгорода, понял, что она никогда для меня не станцует. Да мы даже не трахались, что уж там! Тем более, я уже давно понял, что хочу драйв, а не пластмассу. Тем более, она сливает нас Теплухе. Я читал их переписку, и они там флиртуют между собой, а Теплуха предлагает Алёне стать её девушкой... Ты представляешь? Моя Алёна — и с этой сукой! За моей спиной! Пока я думал, что мы вместе, что мы команда, что мы — одно целое! А она... она просто ждала. Ждала, когда ей будет выгодно меня бросить. Или, может быть, когда я сам уйду, чтобы не мучиться. Какой же я был... слепой идиот.

Игорь открыл переписку с Алёной и записал ей голосовое сообщение. Голос его звучал ровно, без истерики, но в этой ровности было больше боли, чем в любом крике. Он говорил медленно, чеканя каждое слово, как приговор:

— Романенко, значит, так. Собираешь манатки прямо сейчас и УЁБЫВАЕШЬ НА ХУЙ обратно в Питер. Я больше не хочу жить с тобой. Не хочу просыпаться рядом с человеком, который предал меня. Не хочу смотреть в глаза тому, кто продался. Не хочу делить постель с той, кто для меня даже станцевать не может. Ты выбрала. Я выбрал. Всё кончено. Даже не пытайся вернуться. Пиздуй к своим родителям, которые поддержали известные события, проси их тебя принять, чтоб они выбили у тебя из головы эту дурь.

Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Рука его дрожала — не от страха, а от того, что он только что сделал. Отрезал. Перерубил канат, который связывал его с прошлым. И теперь осталось только будущее. И в этом будущем не было места Алёне. Вообще никакого. Он вдруг почувствовал пустоту — не ту, которая бывает после потери, а ту, которая бывает после освобождения. Когда ты сбрасываешь с плеч тяжёлый груз, который тащил годами, и вдруг понимаешь, как легко дышать. Как легко идти. Как легко жить. И в этой пустоте не было страха. Была только лёгкость. И надежда. И предвкушение того, что будет дальше.

— Игорь! Игорёк! — позвал Радаева Толян, вышедший с Анной погулять. Он бежал, тяжело дыша, и в его глазах был ужас — такой, какой бывает только тогда, когда случается что-то непоправимое. — Алёну зарезали!

Игорь замер. Мир вокруг перестал существовать. Он слышал только стук собственного сердца — гулкий, тяжёлый, как похоронный марш. А потом — голоса. Много голосов. Но все они казались далёкими, как будто доносились из другого измерения. Из другого времени. Из другой жизни, где он ещё не знал этого. Он вдруг подумал о том, что только что послал её. Что сказал «уёбывай». Что оборвал все связи. А теперь — она где-то лежит и, может быть, умирает. И он никогда не сможет сказать ей... Что? Что он её простил? Что он не хотел? Что он... Он не знал. Он вообще ничего не знал в этот момент. Только слышал стук сердца и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Что значит — зарезали? — переспросил он, и его голос прозвучал как чужой. — Когда? Где? Как? Кто? Она... она жива?

— Жива, — выдохнул Толян, подбегая ближе. — Но в больнице. В тяжёлом состоянии. Её нашёл охранник в подворотне у Минюста. Там... там было много крови. Скорая приехала через десять минут. Её увезли в реанимацию. Врачи говорят, что шансы есть, но... но она потеряла много крови. И ещё — она что-то шептала. Про тебя. Просила передать, что... что она не хотела. Что её заставили.

— Кто заставил? — Игорь схватил Толяна за плечи, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Даша видела только на старых фотографиях, с той войны, где он был героем. Только тогда этот огонь был направлен на врагов. А теперь — на того, кто посмел тронуть его... даже не его. Того, кто был когда-то рядом. — Кто, блядь?!

— Теплова, — тихо сказала Анна, подходя ближе и кладя руку Игорю на спину — не для того, чтобы успокоить, а чтобы дать понять: он не один. — Алёна перед операцией успела сказать медсестре: «Это Теплова. Это она меня... она хотела, чтобы я... чтобы я ушла. Чтобы я не мешала. Чтобы Игорь остался один». Медсестра записала. Полиция уже в курсе. Но Теплова исчезла. Никто не знает, где она. Дома её нет, телефон отключён, машина стоит во дворе. Как сквозь землю провалилась. Или её кто-то прячет. Или она сама... Но мы найдём. Обязательно найдём. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Она не сможет прятаться вечно. Такие, как она, не умеют прятаться. Они умеют только нападать. А когда нападать не на кого — они теряются. И становятся уязвимыми. Тогда их и берут.

— Ну уж нет, блядь, умерла так умерла, — отрезал Игорь, и в его голосе не было жалости. Была только холодная, выверенная решимость — такая, какая бывает у хирурга, который знает, что операция должна быть сделана, и сделана правильно. — Я не хочу эту предательницу даже видеть. Пусть подыхает, сука. Мне насрать. У меня теперь есть Полина. Толян, передай этой мэстэсы ичинбэ (тупой шлюхе), что она своего добилась. Хотела, чтобы я ушёл и дал ей потрахаться с Теплухой — вот, пожалуйста. Теперь даже встречаться пусть не предлагает после такого. Даш, пошли со мной? Я Полине скажу, что ты с нами, чтоб меня не херовило.

Он повернулся и пошёл. Быстро, почти бегом. Даша едва поспевала за ним, а Толян с Анной остались стоять, глядя им вслед. В голове у Игоря была только одна мысль: «Полина. Где Полина? С ней всё в порядке? Её не тронули? Теплова не добралась до неё?». Он достал телефон, набрал её номер. Трубку сняли после первого же гудка.

— Игорюш? — голос Полины был взволнованным, но живым. — Что случилось? Ты так быстро бежишь? Я слышу твоё дыхание. Ты в порядке? Ты не ранен? С тобой всё хорошо?

— Полина, стой на месте, — выдохнул Игорь. — Я сейчас приду. Не уходи никуда. Пожалуйста. Я... я должен тебя увидеть. Должен убедиться, что ты... что ты здесь. Что с тобой всё в порядке. Что Теплова... что она...

— Она не трогала меня, Игорюш, — тихо сказала Полина. — Я возле Push Start. Я в безопасности. Здесь Андрей, Лиза, Ира. Здесь наши. Никто сюда не сунется. Ты только... ты только приди. Пожалуйста. Я тебя очень жду.

* * *

— И вот, понимаешь, Полин, я читаю эту переписку, — рассказывал Игорь, идя за руку с Полиной по Афанасьевской площади, где уже зажигались фонари, а воздух наполнился тем особенным, предвечерним ароматом, который бывает только на юге — смесью цветущих олеандров, жареного лука и морской соли, доносившейся с набережной, — и охуеваю. Я думаю: «Ах ты сука!». Всё тело трясётся, блядь, как осиновый лист. В голове уже мысли о расправе и с Романенко, и с Теплухой. И вот я понял, Поль, что вот люблю-то я не её, потому что она пластмассовая. Люблю-то я ТЕБЯ, Полюш. Ты тот самый рок-драйв, который я искал в жизни. А Алёна... Она даже стриптиз для меня станцевать не может... Обещала — и не сделала. А я ждал. Год ждал. Два. Думал, что, может быть, она стесняется. Или не готова. А она просто... не хотела. Не для меня. Для кого-то другого. Может быть, для Тепловой. Кто знает? Я её больше не знаю. И знать не хочу.

Игорь чуть не заплакал. Слёзы подступили к горлу, но он сдержал их — не потому, что стеснялся, а потому, что не хотел, чтобы Полина видела его слабым. Хотя, наверное, в этот момент слабость была бы самым сильным, что он мог показать. Но он не умел. Он привык быть сильным. Всегда. Для всех.

Он вспомнил, как в детстве, когда отец учил его держать удар, он плакал, и отец говорил: «Игорь, мужчины не плачут». И он перестал. Научился сжимать зубы, глотать слёзы, делать вид, что ему всё равно. А теперь — теперь он понял, что отец был неправ. Мужчины плачут. И в этом нет ничего стыдного. Стыдно — не чувствовать. Стыдно — притворяться. Стыдно — бояться быть собой.

— Ну что ты, Игорюш? — Лесная погладила Радаева по голове, и в этом жесте было столько нежности, что Игорь почувствовал, как напряжение, которое копилось в нём годами, начинает понемногу отпускать. — Не плачь, пожалуйста. И подумай, так ли тебе нужна, как ты сам сказал, пластмассовая Алёна, когда есть я. Обещаю тебе, Игорюш, я тебя и поддержу, и даже станцую для тебя. Всё, что захочешь. Благодаря твоему обзору материала «Блёсток» я тебя и нашла, считай. И не хочу терять. Ты — лучший мужчина, которого я встречала. Даже мой бывший, Дима, вообще не дотягивает до твоего уровня. Когда ты меня принял, сказал, что я классная девчонка, я поняла, что за тебя стоит держаться.

Внезапно Полина притянула Игоря к себе и поцеловала его в губы. Поцелуй был долгим, нежным, каким-то удивительно правильным — как будто они целовались не в первый раз, а в сотый, и каждый раз открывали что-то новое. Игорь закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только её губы, её руки, её дыхание. И это чувство — странное, щемящее, которое он не мог назвать, но знал: это оно. То самое. Которого он ждал всю жизнь. И нашёл. Наконец-то нашёл.

— Поль... — шептал Игорь, задыхаясь, между поцелуями. — Поль, я люблю тебя... Слышишь? Люблю! Не Алёну, а тебя! Ты — та, кого я искал. Та, с кем хочу просыпаться по утрам. Та, ради кого хочу писать музыку. Та, ради кого я хочу вести свой канал. Та, кого хочу защищать. И с кем хочу смеяться. И плакать. И просто — жить. Ты для меня — как самый светлый аккорд на Musima Record 15. Ты согласна? Ты будешь со мной? Несмотря на всё это дерьмо, которое сейчас происходит? Несмотря на Теплову, на Алёну, на всё? Будешь?

Полина посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было сомнений. Только тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который наконец-то нашёл то, что искал. И не собирается это терять.

— Буду, — сказала она просто. — Буду, Игорюш. Всегда. Потому что ты — мой человек. Потому что с тобой я могу быть собой. Потому что ты не боишься моих трещин. И не пытаешься их замазать. А просто — принимаешь. Со всем, что есть. И я буду с тобой. В горе и в радости. В болезни и в здравии. В богатстве и в бедности. Пока смерть не разлучит нас. И даже после. Потому что такая любовь — она не кончается. Она просто... переходит в другую форму. Как энергия. Как музыка. Которая звучит даже тогда, когда никто не слушает.

— Спасибо, моя дорогая... — Игорь поднял голову и наконец зарыдал. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их, не стеснялся, не пытался казаться сильным. Потому что сейчас, в этот момент, он был просто человеком. Который любил. И которого любили. — Спасибо, Полиночка... За то, что ты есть... За то, что не бросила... Я не знаю, что бы я без тебя делал... Слушай, а пошли в Push Start, а? Там сейчас, наверное, наши собрались. Макс, Анька, Гром, Пузырь, Стич... Лариса с Алисой... Ира с Лизкой... Андрей там... Мы всё им расскажем. Про Теплову, про Алёну, про нас. И они поймут. Они всегда понимают. Потому что они — семья. Не по крови. По духу. По выбору. И я хочу, чтобы ты была частью этой семьи. Ты уже часть. Просто теперь — официально. Хочешь?

— Хочу, — улыбнулась Полина. — Очень хочу. Пойдём.

Они пошли по набережной, держась за руки, и огни Ипинбаса провожали их до самого антикафе. Где-то вдалеке слышалась музыка — та самая, которую они оба любили. И в этой музыке было обещание. Обещание того, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что Теплова будет найдена. Что Алёна выживет. Что справедливость восторжествует. И что любовь — настоящая, не пластмассовая — всегда побеждает. Даже когда кажется, что надежды нет. Даже когда мир рушится. Даже когда ты стоишь на коленях и не знаешь, как подняться. Потому что всегда есть кто-то, кто протянет руку. И скажет: «Вставай. Я с тобой».

Они подошли к двери Push Start, и Игорь на мгновение задержался, глядя на вывеску, которая светилась тёплым жёлтым светом. Потом толкнул дверь. Внутри играла музыка — негромкая, уютная, как будто их здесь ждали. И голоса — живые, настоящие, свои. И запах кофе и дерева. И это чувство — что ты дома. Что бы ни случилось завтра, сегодня ты здесь. С теми, кто тебе дорог. И это — главное.

— Ну что, команда, — сказал Игорь, входя в зал и чувствуя, как на него оборачиваются. — У нас есть что обсудить. Садитесь поудобнее. Разговор будет долгим.

— Что такое, Игорь? — спросил Андрей Захаров, отставляя в сторону кружку с недопитым чаем. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога. Андрей давно знал Игоря — достаточно давно, чтобы понимать: если Радаев пришёл с таким лицом, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее. Он видел это выражение однажды — в 2021-м, перед самым штурмом, когда Игорь понял, что они идут на смертельный риск, и назад дороги нет. Тогда он тоже так смотрел — спокойно, холодно, но где-то в глубине глаз тлел огонь, который мог в любой момент вспыхнуть пожаром. И сейчас этот огонь был. Может быть, даже сильнее, чем тогда. Андрей перевёл взгляд на Полину, которая стояла рядом с Игорем, прижимаясь к его плечу. Её лицо было бледным, но спокойным — как у человека, который принял решение и готов за него бороться. И это спокойствие, эта тихая уверенность передавались и Андрею. Что бы ни случилось, они справятся. Они всегда справлялись. — У тебя какое-то серьёзное лицо. Что-то с Тепловой? Или с Алёной? Ты выглядишь так, будто только что потерял что-то очень важное. Или кого-то.

— Алёна для меня мертва, — объявил Игорь. Голос его звучал глухо, как из-под земли. Он стоял посередине зала, и свет ламп падал на него сверху, делая его похожим на героя старых нуарных фильмов — таких же сломленных, таких же уставших, таких же одиноких, даже в окружении друзей. — Она повелась на Теплуху и сливала ей наши планы. Ты представляешь, Андрюх? Та, в которую я верил, к фильму с которой в девятнадцатом году музыку писал, та, которая на моей пасте в двадцатом рисовала сердечко кетчупом... Она повелась на игры Тепловой. У них в переписке был целый виртуальный секс, мало того! В подробностях... Всякие «я медленно снимаю с себя блузку» и прочие. Пиздец...

В зале повисла тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом. Лариса, сидевшая в углу с чашкой остывшего кофе, замерла, не донеся её до губ. Алиса, которая что-то быстро печатала в телефоне, подняла голову и посмотрела на Игоря с выражением, в котором смешались удивление и горечь. Макс, сидевший за столиком с гитарой на коленях, перестал перебирать струны — звук оборвался, как оборванная жизнь. Аня Лебедева, которая до этого шепталась о чём-то с Ильёй, замолчала на полуслове, и её лицо стало белым, как бумага. Илья Громов, который всегда казался невозмутимым, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Егор Пузырёв отодвинул синтезатор и встал, готовый к действию, хотя не знал, к какому именно. Кирилл Смирнов, всегда спокойный и рассудительный, отложил барабанные палочки и просто смотрел на Игоря и Полину, и в его взгляде была та тихая, молчаливая поддержка, которая иногда важнее любых слов. Даже Андрей, который думал, что его уже ничем не удивить после 2021 года, почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он вспомнил Алёну в те дни, когда они только приехали в Безбашмак — весёлую, жизнерадостную, с горящими глазами. И не мог поверить, что она способна на такое. Но Игорь не врал. Игорь никогда не врал. И это было самым страшным.

— Я это видела, — вдруг сказала Лариса дрожащим голосом. Она поставила чашку на стол, и кофе расплескался, оставляя тёмное пятно на скатерти, похожее на кляксу, которую невозможно оттереть. — Я свистнула её телефон, когда искала улики в её отсутствие. Думала, там будут только её личные данные. А нашла переписку с Алёной. Игорь, я не знала, что сказать тебе. Я думала, может быть, это ошибка. Что я неправильно поняла. Что это чья-то глупая шутка. Но потом я увидела даты. И поняла: это не шутка. Это было всерьёз. И продолжалось эти три дня. Пока ты спал рядом с ней, она писала Тепловой, что ты... скучный. Что ты не понимаешь её. Что ты не ценишь её. Что ты — просто ступенька. Я не знала, как тебе это сказать. Боялась, что ты мне не поверишь. Или что это сломает тебя. А сейчас... сейчас я понимаю, что молчала зря. Прости меня. Я должна была сказать раньше. Но я струсила. Как и многие здесь. Потому что боялись, что ты не выдержишь. А ты — выдержал. Ты всегда выдерживаешь.

— Ошибкой был факт рождения Романенко, — вставила Полина, не переставая наглаживать ещё не переставшего рыдать Игоря. Её голос звучал твёрдо, но в нём слышалась нежность — та особенная, которая бывает, когда человек говорит с тем, кому доверяет больше, чем себе. Она гладила его по голове, перебирала волосы, и в каждом её движении было столько заботы, что Андрей, смотревший на них, вдруг подумал: «Вот оно. Вот что значит — быть рядом. Не на словах, а на деле. Не когда хорошо, а когда больно». — Игорюш, ты не виноват. Ты верил в неё. Ты любил её. А она... она просто не умеет любить. Она умеет только изображать. Играть роль. Сначала — твоей подруги. Потом — жертвы. А теперь — предательницы. Это всё, на что она способна. Но ты — не она. Ты другой. Ты настоящий. И ты заслуживаешь настоящей любви. Не фальшивки. Не спектакля. А настоящей. Как та, которую я тебе предлагаю. Если ты, конечно, готов её принять. Со всеми моими трещинами, со всеми моими страхами, со всей моей... музыкой.

— В общем, я решил так: ну её на хуй, эту Шлюханенко, — отрезал Игорь, и в его голосе прозвучала та самая решимость, которую все знали по 2021-му. Решимость человека, который прошёл через огонь и воду и знает, что выживет — даже если сейчас кажется, что это не так. — Андрюх, шот «Ипинбасского светлого». Ноль-три. Кстати...

Радаев извлёк из рюкзака несколько снимков, которые распечатывал в копировальном центре. Фотографии были ещё тёплыми — он держал их в руках, и они пахли типографской краской и чем-то ещё, неуловимым, что напоминало ему о вчерашнем дне, когда он и Полина гуляли по набережной, смеялись, дурачились, и он ловил себя на мысли, что давно не чувствовал себя таким живым. На одной из фотографий Полина стояла на парапете, раскинув руки, и ветер развевал её волосы. На другой — она сидела на скамейке, прижимая к себе гитару, и улыбалась так, будто только что выиграла в лотерею. На третьей — они были вместе, и Игорь обнимал её за плечи, и оба смотрели в камеру с таким выражением, будто знали что-то, чего не знали другие.

— Это фотосет, который я Полине делал вчера. Пока с Дашей гуляли, распечатал. И я понял, что Полина — мой маяк в этом пиздеце. Моя рок-дива, моя муза. Когда я эти фотки печатал и подписывал, у меня возникла одна хитрая идея. Я читал про Теплову, что она любит оккультщину всякую. Так вот, я расписал это бывшей Викиной коллеге по сцене из театра «Зонтик», Дине Балакиной, и она через пятнадцать минут мне отписалась, что уже кое-что сделала дистанционно. Денег не потребовала. Она разбирается в таких штуках. И вот, у меня есть отчёт о последствиях. Она наговорила и написала.

Игорь открыл переписку с Диной Балакиной и включил голосовое сообщение. Из динамика полился голос — низкий, спокойный, чуть картавый, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с тем, что не поддаётся объяснению. Дина была из тех, кто верит, что мир не ограничивается тем, что мы можем увидеть и потрогать. И эта вера, помноженная на многолетнюю практику, делала её слова убедительными даже для скептиков. Андрей, который всегда относился к «магии» с лёгкой иронией, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от того, что в голосе Дины было что-то такое, что заставляло слушать и верить, даже если ты не хотел верить.

— В общем, я провела обряд, — вещала Дина. — И состоит он, говоря умным языком, из трёх этапов. Первый — выявление ауры. Второй — проникновение под корку души и нахождение демона. Третий — уничтожение. Я попробовала там почистить по фотографии, и вроде бы что-то получилось. Но я увидела, что где-то в корешке сидит огромный жук... Через несколько минут что-то произойдёт. Это удивит и тебя, и твоих друзей. Я не знаю, во что вы верите, Игорь. Я не знаю, считаете ли вы всё это ерундой. Но я видела многое. И я знаю: то, что не поддаётся логике, не перестаёт от этого существовать. Просто мы не умеем это объяснить. Пока не умеем.

В комнате вспыхнул, потух и снова загорелся свет. Лампы моргнули несколько раз, как будто что-то пробежало по проводам — невидимое, но ощутимое. Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился — по старой памяти, хотя никто в этом зале не был особенно религиозным. Аня Лебедева, которая выросла в семье старообрядцев и в детстве каждое воскресенье ходила в церковь, прошептала: «Господи, помилуй». Илья Громов, который всегда смеялся над «поповщиной», вдруг замолчал и побледнел. Егор Пузырёв, который обычно отпускал шуточки по любому поводу, стоял с открытым ртом и не мог вымолвить ни слова.

Раздались шаги — тяжёлые, уверенные, как у людей, которые знают, куда идут и зачем. На пороге помещения показались Быстыкханов, охранник Минюста Стёпа Катушкин и администраторша Наташа Крючкова. Они стояли в дверях, и их лица были бледными, как у людей, которые только что видели что-то, что не вписывается в их представление о мире. Быстыкханов держал в руке какой-то свёрток — чёрный, блестящий, похожий на свёрнутую в несколько раз клеёнку. Стёпа, здоровенный мужик с руками, которые могли согнуть кочергу, стоял, опираясь на стену, и его колени дрожали. Наташа, маленькая, юркая, с вечно встрёпанными волосами, прижимала к груди сумочку и смотрела куда-то в пол, как будто боялась поднять глаза.

— Игорь! Игорь! — обрадовавшись, кинулась на шею Радаеву Наташа. Она обняла его так крепко, как будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как всё странное, что происходило сегодня. — Мы задержали Теплову на Ложкинском мосту, на подъезде к вокзалу Ипинбас-Главный. У неё выпал нож. А там кровь твоей Алёны. Она пыталась сбежать, Игорь. Собрала чемодан, купила билет на поезд, думала, что уйдёт от ответа. Но мы её нашли. Стёпа её увидел первым — он как раз патрулировал мост, и она шла прямо на него, не глядя по сторонам. Как будто в трансе. Или как будто её кто-то вёл.

— Не надо употреблять имя этой ичинбэ в такой коннотации! — отрезал Игорь, отхлебнув пиво из кружки, поставленной Андреем. Пиво было горьким, холодным, и эта горечь сейчас казалась ему самой правдивой вещью в мире. — Она повелась на игры Тепловой, так что она не моя. Так что насрать. Спасибо Теплухе, блядь, за то, что она убила эту предательницу. И, видимо, за то, что та сама слилась в последний момент. Опа...

Игорь обратил внимание на уведомление от Telegram-канала «Инцидент Ипинбас». Он открыл его и начал читать вслух. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость — такая, когда уже нет сил ни на что, кроме констатации фактов.

— Пишут: «Задержана опасная преступница Виктория Теплова», — начал Игорь. — Далее: «Бывшая начальница процессуального отдела Министерства юстиции Ипинбасской области задержана сегодня вечером при попытке скрыться с места преступления. При ней обнаружен нож со следами крови. По предварительным данным, жертвой нападения стала актриса Алёна Романенко, находящаяся в настоящее время в реанимации в тяжёлом состоянии. Теплова подозревается также в шантаже, домогательствах к подчинённым и ряде других преступлений. Расследование продолжается». Про Алёну пишут, что в её телефоне нашли переписку с Теплухой, где та меня обсирала, кидала ей свои интимные фотки... И последнее сообщение: «Вика, прости, но я больше не могу»... Теплуха такая: «Что?». И там дальше... «Я не хочу предавать Игоря». Вот за это эта мразь её и пырнула! Но я Шлюханенко прощать не буду. Пусть, как я и сказал при Даше Семёновой, подыхает.

— Игорёк... Что ты такое говоришь? — раздался за спиной Быстыкханова голос Алёны. Она стояла в дверях, бледная, с перевязанной рукой, в какой-то чужой, слишком большой куртке, накинутой на плечи. Её глаза были красными, опухшими — она плакала, и плакала долго, судя по следам на щеках. — Вика... контролировала мой разум... Через магию. Она заставляла меня писать ей комплименты и прочее, играть в виртуальный секс... И сливать планы... Я не хотела, Игорь. Клянусь. Она говорила, что, если я не буду подчиняться, она убьёт тебя. Или меня. Или всех. Я испугалась. Я не знала, что делать. Мне казалось, что выхода нет. А потом... потом я поняла, что не могу больше. Что лучше умереть, чем жить так. И написала ей это сообщение. А она... она пришла с ножом...

— Аман Тимурович, уберите эту шлюху на хрен отсюда, — холодно произнёс Игорь. Он не смотрел на Алёну — он смотрел в стену, на плакат с каким-то старым фильмом, который висел там уже много лет. На плакате была изображена женщина в длинном платье, стоящая на краю обрыва, и надпись гласила: «Иногда, чтобы обрести свободу, нужно упасть». Игорь смотрел на эту женщину и думал о том, что он уже упал. И теперь — только вверх. — У меня теперь есть Полина Лесная, которая с сегодняшнего дня не является сотрудницей вашего ведомства. Процессуальный отдел проклят. Я знаю не понаслышке. Если бы Романенко пришла к вам, Теплова бы промыла ей мозги.

Он замолчал, тяжело дыша. Полина молчала, но её рука, лежащая на его плече, говорила больше, чем любые слова. Она сжимала его плечо — не сильно, но уверенно, как будто хотела сказать: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один». Игорь чувствовал это тепло, эту поддержку, и от этого боль становилась чуть меньше. Не исчезала — она вросла в него, стала частью его, как шрам, который никогда не заживёт до конца. Но он мог с ней жить. Теперь мог. Потому что знал: рядом есть тот, кто не предаст. Кто не продаст. Кто будет с ним — не за деньги, не за власть, не за страх. А просто — потому что выбрал. Потому что любит.

— Игорь, — тихо сказала Алёна, делая шаг вперёд, но Быстыкханов твёрдо взял её за локоть, останавливая. — Игорь, пожалуйста... Я не хотела... Она заставила меня... У неё были какие-то... какие-то способности... Она говорила, что если я не буду ей подчиняться, она убьёт тебя... Или меня... Или всех... Я испугалась... Я...

— ...стала такой же шлюхой, как Теплуха, с паразитом в голове, — закончил за Романенко Череп. — Я знаю про подобные штуки. Игорёк, рассказать? Это похоже на то аниме, обзор которого ты снимал. Помнишь, там был персонаж, в которого вселился демон, и он делал ужасные вещи, а потом оказалось, что демона можно изгнать, но человек всё равно остаётся с памятью о том, что сделал. И эта память — хуже любого наказания.

— Валяй, Макс, — кивнул Игорь.

— В общем, тот жук, про которого Дина говорит... Это пожиратель душ. Из жука потом вылупится что-то другое, её истинная сущность. Её сущность — крыса. Потому что она питается страхом и размножается в темноте. Теплова была не просто злой — она была одержимой. Этот жук сидел в ней с самого детства, наверное. Или вселился, когда она решила, что власть — это единственное, что имеет значение. И он питался её страхами — страхом одиночества, страхом быть никому не нужной, страхом, что её бросят. И чем больше она боялась, тем сильнее становился жук. И тем больше она причиняла боли другим. Замкнутый круг. Из которого она не могла вырваться. Потому что не знала, как. И не хотела знать. Ей было удобно с ним. Он давал ей силу. Или иллюзию силы. А когда иллюзия рухнула — жук сдох. И она осталась одна. Со своим страхом. Который теперь уже некому было пожирать.

— Истинная сущность Тепловой — крыса, — повторил Игорь, и в его голосе не было злорадства. Была только усталость. — Крыса, которая пожирает сама себя. И всех, кто рядом. Но теперь её клетка открыта. И она может бежать. Куда угодно. Но, думаю, она никуда не побежит. Потому что крысы, которые долго жили в клетке, боятся свободы. Она для них страшнее, чем любая опасность. Они предпочитают знакомую темноту незнакомому свету. Эта шваль хотела передать крысу Романенко. Хотя у неё и так внутри уже сидит паразит.

— Игорь, — Алёна сделала ещё один шаг, и Быстыкханов, вздохнув, отпустил её локоть. — Я знаю, что ты меня не простишь. Я знаю, что я сделала. Я знаю, что нет оправдания тому, что я... Но я хочу, чтобы ты знал: я любила тебя. По-настоящему. Не так, как Теплова — чтобы использовать. А так, как умею. Может быть, не очень хорошо. Может быть, не так, как надо. Но любила. И до сих пор люблю. И если ты когда-нибудь... если ты захочешь... я буду ждать. Всегда. Сколько понадобится. Потому что ты — лучшее, что было в моей жизни. И я не хочу терять это. Даже если уже потеряла.

— УЁБЫВАЙ НА ХУЙ ОТСЮДА, СУКА! — заорал Игорь. Его голос сорвался, и в этом крике было всё — и боль, и ярость, и отчаяние, и надежда, что она наконец-то уйдёт и оставит его в покое. — Ты для меня даже стриптиз не станцевала, а говоришь про какую-то любовь! Ты думаешь, я поверю в этот пиздёж? Особенно после того, как ты повелась на игры Теплухи? Зачем мне та, которая даже раздеться для меня не может? На кой хер? Ты такая же крыса, как она! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, РОМАНЕНКО!

— Игорь...

— Я люблю ПОЛИНУ ЛЕСНУЮ! — закричал Игорь, наконец глянув в глаза Алёне. — Её, а не тебя! Ты для меня даже станцевать стриптиз не можешь! А Полина даже стрип-пластикой владеет лучше тебя! Она искренняя, никогда не врёт, не манипулирует! Она может дать мне то, чего никогда не дадут ни ты, ни тебе подобные шлюхи!

Полыхнула вспышка зелёного света — яркая, неестественная, такая, что все на мгновение зажмурились. Прозвучал аккорд арфы — откуда-то сверху, как будто кто-то невидимый ударил по струнам. В голове Алёны открылось отверстие — прямо в воздухе, без крови, без боли, просто — разрыв в реальности, и из него выпал странный жук. Он был размером с большую монету, блестящий, с зелёным отливом, и его лапки дёргались в воздухе, как будто он пытался уцепиться за что-то, что уже исчезло. Он упал на пол и замер. Потом дёрнулся ещё раз. И затих навсегда.

— Шынгыс... А теперь что? — спросила Анна Трофимова, которая смотрела на всё это с выражением лица, в котором смешались ужас и любопытство. Она видела многое за всю свою жизнь — и войны, и революции, и смерти, — но такого не видела никогда. И не была уверена, что хочет видеть ещё.

— Чтобы вернуть часть души, забранную паразитом, нужно его уничтожить, — пояснил Игорь. — Сейчас я его развоплощу, хотя Романенко это не поможет. Андрюх, заведи All About Us «татушек». Внимание...

Андрей Захаров, не задавая лишних вопросов, подошёл к пульту и включил песню. Из динамиков полилась знакомая, щемящая мелодия — та самая, которую Полина слушала в детстве, когда впервые увидела клип «Тату» и подумала, что эта музыка — про неё. Про то, что она чувствует, но не может назвать. Про то, что ищет, но не может найти. И сейчас, под эту музыку, которая когда-то перевернула её жизнь, она смотрела на Игоря, который стоял над жуком и произносил какие-то странные слова на языке, которого она не понимала, и чувствовала, что всё встаёт на свои места. Что этот момент — не случайность, не совпадение, а часть чего-то большего. Часть её судьбы. Или их общей.

Радаев произнёс какую-то фразу на безбашмакском языке — на том самом диалекте, который он учил, когда готовился к операции 2021 года, думая, что эти слова никогда не пригодятся ему в мирной жизни. Сделал какое-то движение пальцем в воздухе — сложное, неловкое, как будто он не был уверен, что делает правильно, но делал, потому что кто-то должен был это сделать. И из жука обратно в Алёну переметнулось какое-то облако — белое, прозрачное, почти невидимое, но все его увидели. Оно впиталось в её грудь, и Алёна вздрогнула, как от удара током.

— Ни хера себе... — выдохнул Стёпа Катушкин, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Я такого раньше не видел. Даже в МВД, где я служил до Минюста, не видел. Только разве что в аниме или мультиках. Я думал, это всё выдумки. А оно, оказывается, взаправду. И жуки эти... и облака... и всё. Вот считай, Игорёк, ты удивил старшего лейтенанта МВД республики.

— А я вот не верю в тот пиздёж, который извергает из себя эта ичинбэ, — подняла голову Алиса. Она смотрела на Алёну с холодным презрением, и в её глазах не было ни капли сочувствия. — Если человек любит, он готов на всё. А Романенко даже целоваться с Игорем при нас стеснялась. Да что там, даже стриптиз не станцевала для Игоря. Ты же сам, Игорёк, помнишь, мне жаловался. А теперь, раз у тебя есть Полина, которая, видимо, готова для тебя на всё, я тебя искренне поздравляю, Игорёк. И не плачь, пожалуйста, всё хорошо. Мы тебя любим, Игорь... Очень-очень любим. Ты самый лучший человек, которого я знала. Не расстраивайся, Игорёк, всё наладится…

— Алис, спасибо... Мне это было нужно как никогда... — Игорь снова начал плакать. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Не мог. Не хотел. — Аман Тимурович, спасибо вам... Наташа, Стёпа... Уберите эту суку отсюда. Выкиньте в какую-нибудь мусорку. Поль...

Радаев повернул Полину к себе и поцеловал в губы. Поцелуй был долгим, нежным, каким-то отчаянным — как будто он хотел сказать: «Ты — моё спасение. Ты — мой свет. Не уходи. Никогда». Лицо Алёны исказилось. Она смотрела на них, и в её глазах была такая боль, что, казалось, она сейчас упадёт.

— Игорь, нет! — закричала она. — Ты же не всерьёз целуешься с ней?! Она же строила из себя лесбиянку, ты забыл?! Ты думаешь, я правда тебя не люблю?!

— Если бы ты действительно меня любила, ты бы станцевала для меня стриптиз, — отрезал Игорь, разорвав поцелуй, но не отстраняясь от Полины. — Когда любят, готовы на всё. А ты сливала наши планы Тепловой. Ты меня предала ради этой суки. Ты отправляла ей интимные фотографии, ты писала ей всякие гадости про меня... А теперь говоришь о любви?! Ты даже стриптиз для меня не станцевала!

Радаев повернулся к Лесной:

— Полиночка, солнышко, я уже заебался орать... Выскажи ей всё, что думаешь, чтобы поставить точку в этом дерьме. И про её предательство, и про стриптиз, и про эту шлюху Теплуху, и про всё... Я люблю тебя, моя рыжуля... Только тебя, понимаешь, Полюсь? Я не отдам тебя никому, даже если мне заплатят! Обосри её как-нибудь, у меня уже оскорбления закончились...

Полина медленно повернулась к Алёне. В её глазах не было злости. Было только презрение — холодное, спокойное, как у человека, который смотрит на таракана, заползшего на кухню, и решает, раздавить его или просто выбросить. Она откинула волосы назад и произнесла — медленно, чеканя каждое слово, как приговор:

— Слушай сюда, Романенко. Я скажу это один раз, и ты запомнишь это на всю оставшуюся жизнь. Ты — жалкое, ничтожное, пустое место. Ты даже не человек. Ты — функция. Ты — роль, которую ты играешь так плохо, что даже дешёвый театр не взял бы тебя на бис. Ты говоришь, что любила Игоря? Да ты не способна любить! Ты даже раздеться для него не можешь. Ты способна только изображать любовь, когда тебе это выгодно. А когда прижало — ты продалась. Ты продала его, продала себя, продала всё, что у тебя было. И теперь ты стоишь здесь, в этой пижаме, с перевязанной рукой, и ноешь о том, какая ты несчастная. Исчезни, Алёна. И не вздумай больше появляться здесь. Потому что, если я тебя увижу, я не буду кричать. Я не буду скандалить. Я просто подойду и дам тебе пощёчину. Такую, что ты полетишь обратно в Питер. Или в Москву. Или куда тебе ещё захочется. Мне всё равно. Просто, чтобы ты знала: Игорь теперь мой. И я не отдам его ни тебе, ни Тепловой, ни кому бы то ни было. Потому что он — мой человек. А ты —никто. И звать тебя никак.

Она замолчала. В комнате повисла тишина — такая, какой не было даже после того, как Игорь объявил о предательстве Алёны. Все смотрели на Полину, и в их глазах читалось уважение. Даже Быстыкханов, который видел многое, кивнул с одобрением. Даже Стёпа, который обычно не лез в чужие разборки, тихонько вздохнул и покачал головой.

Алёна стояла, не двигаясь. Её лицо было белым, как мел. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, как кости. Она развернулась и, шатаясь, пошла к выходу. Наташа и Стёпа молча последовали за ней, поддерживая её под локти.

Аман Тимурович задержался на пороге, обвёл взглядом комнату и тихо сказал:

— Игорь, ты молодец. Держись. Если что-то понадобится — звони. Я в долгу перед тобой за то, что ты помог нам раскрыть эту... эту заразу. И за Полину не переживай. Если она захочет вернуться — двери открыты. Но я понимаю, если не захочет. Такие, как она, не должны сидеть в кабинетах. Они должны быть на сцене. Или в студии, либо разрывать Интернет своими видео.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Игорь выдохнул. Долго, шумно, как будто выпускал из себя весь тот яд, который копился в нём последние дни. Он опустился на диван, и Полина села рядом, прижимаясь к нему плечом.

— Всё, — сказал он устало. — Конец. Больше никто не придёт. Ни Теплова, ни Романенко. Только мы. И этот пиздец, который мы должны теперь разгребать. Но это потом. Сейчас — просто посидим. Помолчим.

— Игорюш, — тихо спросила Полина, гладя Радаева по голове. Её пальцы перебирали его волосы, успокаивая, возвращая в реальность. — Ты хочешь услышать о том, почему я стала изображать лесбиянку? Я знаю, что обо мне говорили. И я знаю, что ты слышал эти разговоры. И, наверное, у тебя есть вопросы. Ты хочешь их задать? Я отвечу. Честно. Без прикрас. Потому что ты заслуживаешь правды.

Игорь поднял на неё глаза. В них была усталость, но была и любовь — та самая, которую он так долго искал и наконец нашёл.

— Хочу, — сказал он просто. — Рассказывай. Я слушаю.

— Когда мне было десять лет, мне одноклассница скинула ссылку на клип «Я сошла с ума» группы «Тату», — начала Полина. — Я прогрузилась образами Юли Волковой и Лены Катиной и подумала, что они правда лесбиянки. Я тогда была маленькой, глупой, не понимала, что такое шоу-бизнес, что такое постановка, что такое игра. Я думала, что, если они так красиво целуются на экране, то они точно любят друг друга. И я захотела быть такой же. Красивой. Свободной. Не такой, как все. Я начала подражать. Сначала в шутку. Потом — втянулась. Потом — поверила. Мне нравилось, что на меня обращают внимание. Что меня замечают. Что я не серая мышь, не тихая девочка из музыкальной школы, которую никто не видит. Я год ходила тенью за девочкой из параллельного класса, в которую влюбилась, пока Варя, вроде так её звали, не перевелась в другую школу. Где-то в шестнадцать я переехала из Владивостока в Москву. И юбку в клетку носила как дань образам «татушек» из клипа. И ещё… Тот флирт с Мариной Воловской, про который Макс тебе наверняка рассказывал, в 2022 после первого расставания с ним, был экспериментом, попыткой её поддержать после того продюсера Рюмина, игрой... Это была не любовь, Игорюш. Это была попытка быть нужной. Хотя бы кому-то. Хотя бы так. Хотя бы в роли. Я думала: если я буду такой, какой меня хотят видеть — может быть, меня полюбят? Может быть, перестанут бояться? Может быть, наконец-то примут? Я ошибалась. Глупо, по-детски. Но я была уверена, что поступаю правильно. Ведь когда ты ребёнок, тебе кажется, что взрослые всё знают. А потом ты вырастаешь и понимаешь: они тоже ничего не знают. Они просто лучше прячут свою неуверенность. И я прятала. Сначала за косплеем, потом за скандалами, потом за этой дурацкой «розовой» маской. Я думала: если я буду эпатажной, если я буду шокировать, меня заметят. Я не хотела быть серой. Я хотела быть яркой. И не заметила, как яркость стала фальшью.

Игорь молчал, но его рука, лежавшая на плече Полины, чуть сжалась — не в упрёк, не в осуждение, а в поддержку. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни тени того презрения, с которым он только что говорил с Алёной. Было только понимание. Потому что он и сам знал, что такое быть не тем, кем ты являешься на самом деле. Он вспомнил свои первые видео на YouTube, когда он пытался копировать Джеймса Рольфа — кривлялся, матерился, делал вид, что он «крутой обзорщик», каким его хотели видеть зрители. А потом понял: зрители чувствуют фальшь. Они не верят тому, кто играет роль. Они верят тому, кто просто — есть. И тогда он начал говорить своим голосом. И канал пошёл в гору. Не потому, что он стал круче, а потому, что он стал настоящим. И сейчас, глядя на Полину, он видел в ней ту же самую историю — только с другими декорациями. И от этого она стала ему ещё ближе.

— Полинусь... — наконец произнёс Радаев. — Спасибо, что открылась мне. Правда, спасибо... Вот что я тебе скажу: для меня ты и без игры яркая. Ты — самый яркий лучик в моей жизни. Я бы хотел играть с тобой в игры, обнимать и целовать тебя, смотреть, как ты танцуешь, слушать твою игру и пение, дурачиться, снимая забавные видюшки вместе... Я хочу любить тебя без условий, мой рыжик, похожий на Лену Катину, только более драйвовый. Я тоже тащился от «Тату», поэтому очень тебя понимаю. Давай я что-нибудь спою?

Полина вручила Игорю гитару, и он поднялся на сцену. Свет упал на него, делая его тень огромной, почти мифической. Он провёл пальцами по струнам, проверяя строй, и этот жест был таким привычным, что Полина на мгновение забыла, где они и что случилось. Только музыка. Только он. И она.

— Прежде чем я начну петь, я хочу передать привет бывшему продюсеру группы «Василисы Прекрасные» в духе моих любимых «татушек» Илье Коленвалову, который наверняка сейчас сидит здесь, в этом зале, — объявил Игорь. — Илья Сергеевич делает продакшн для би-поп-бэндов. Кто не знает, это направление би-поп, Безбашмак-поп. А также он делает продакшн для поп-рока, где нет эпатажа, какой был в начале творчества «Василис» с Олей Сметаниной и Линой Руденко. Илья Сергеевич, если вы здесь, скажите, пожалуйста, пару слов о том, как вам материал, который «Василисы» в настоящее время делают со мной.

Из дальнего угла поднялся невысокий плотный мужчина в очках и простой серой футболке. Он прошёл к сцене, и все обернулись на него. Илья Коленвалов был из тех людей, которые обычно остаются в тени — за кулисами, за пультами, за спинами тех, кто на сцене. Но сейчас он стоял перед всеми, и его лицо было серьёзным.

— Игорь Сергеевич, — сказал он, и голос его звучал глухо, но уверенно. — Материал, который вы делаете с «Василисами» — это лучшее, что с ними случалось за последние годы. Потому что вы не пытаетесь сделать из них то, чем они не являются. Вы помогаете им быть собой. А это — самое сложное, что есть в музыке. И в жизни. Спасибо вам за это. И за то, что вы сделали сегодня. Я не знаю, что там было с жуками и магией, но я видел, как изменились лица людей, когда вы сказали правду. А это дорогого стоит.

Игорь кивнул, улыбнулся краем губ и начал играть. Мелодия была простой, почти детской — как та, которую он написал много лет назад, ещё в Новосибирске, когда сидел на подоконнике своей комнаты и смотрел, как за окном падает снег. И тогда, и сейчас он думал об одном: о том, что любовь — это не сделка, не обмен, не игра. Это когда ты просто смотришь на человека и знаешь — он твой. И ты его. Без условий. Без гарантий. Без обещаний. Просто — есть. И этого достаточно.

Он запел — тихо, почти шёпотом, и голос его был таким чистым, что у Полины перехватило дыхание:

Ты не бойся темноты,

Я зажгу для тебя свет.

Ты не бойся высоты,

Я с тобой, и страха нет.

Ты не бойся своих снов —

В них я буду рядом спать.

Ты не бойся грубых слов,

Им меня не отобрать...

Полина слушала, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы. Но она не вытирала их. Потому что это были хорошие слёзы. Слёзы освобождения. Слёзы надежды. Слёзы любви — той самой, которая не предаёт. Которая не продаётся. Которая не боится темноты. И она знала: что бы ни случилось дальше — они справятся. Вместе. Потому что они — настоящие. И это — главное.

Игорь допел, и в зале снова повисла тишина. Но теперь это была другая тишина — не тяжёлая, не свинцовая, а светлая, очищающая. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и свежестью, и кажется, что можно начать всё сначала.

— Ну что, — сказал Игорь, возвращая гитару на подставку. — Кажется, мы это пережили. Все вместе. Спасибо вам. За то, что были рядом. За то, что не бросили. За то, что... что вы есть.

Он посмотрел на Полину, взял её за руку, и они вместе вышли из Push Start в ночной Ипинбас. Город спал, и только редкие фонари освещали пустые улицы. Но им не было страшно. Потому что они были вдвоём. И этого было достаточно.

— ...и где-то в куплете начинаются электронные барики, — рассказывал Игорь, идя с Полиной за руку по городу. Утро было тёплым, солнечным, таким, какими бывают только майские дни на юге, когда воздух уже прогрелся, но ещё не начал плавиться от жары. Город просыпался, и вместе с ним просыпались надежды — на то, что всё плохое осталось вчера. Улицы наполнялись голосами — продавцы раскладывали товар на уличных лотках, дети бежали в школу, старушки с авоськами неспешно шли к автобусной остановке. В этой обыденности было столько жизни, столько будущего, что Игорь вдруг почувствовал: всё правильно. Всё, что случилось, — было нужно. Чтобы они оказались здесь. Сейчас. Вместе. — Правда, там какой-то эффект телефонный, они приглушённо звучат. И сами барабаны не знаю, откуда. TR-909 какой-то был, что ли... Но я предположил, что это из лупов собрали. Больше всех TR-ки похожи, кстати. В припевах точно живьё под сатуратором. Я похожие находил в контактовских GetGood Drums. Под такой рокопопс только они подходят. И звук похож, кстати, на оригинал. Я не знаю, что за установку сессионники у них юзают, но она такая пробивная. Я ещё думал, что на студийке её эквалайзером вытаскивали, а то всего лишь ревер и сатуратор.

— А зачем электронные барабаны эквалайзером приглушать? — поинтересовалась Полина. Она шла рядом, держа Игоря под руку, и в её глазах было то спокойствие, которое появляется только тогда, когда знаешь — самое страшное позади. Она вспомнила, как ещё неделю назад боялась выходить из дома, как Теплова преследовала её даже в снах, как она просыпалась по ночам в холодном поту, не понимая, где реальность, а где кошмар. А теперь — идёт по солнечной улице, держит за руку человека, которого любит, и чувствует, как внутри неё разливается тепло — то самое, которое она думала, что потеряла навсегда. — Типа эффекта разговора по телефону? Это чьё решение — Галояна или Шаповалова?

— Галоян у них на первом альбоме по аранжам решал, — Игорь погладил Лесную по голове, и этот жест был таким естественным, что Полина на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь теплом его ладони. — Он тогда «татушкам» весь саунд сделал на «200 по встречной». Блин, иногда переслушиваю эти песни и плачу. Потому что это не просто музыка. Это целая эпоха. Это когда ты был маленьким и думал, что всё впереди. Что жизнь будет долгой, яркой, полной приключений. А потом вырос и понял: жизнь — она такая. И приключения в ней бывают не только весёлые. Но музыка остаётся. Она всегда остаётся. Даже когда всё рушится. Даже когда предают. Даже когда больно.

У Радаева пискнуло уведомление в телефоне. Он достал телефон из кармана, и его лицо озарила улыбка.

— Новости, Полюсь. «Актёр Тимофей Басманов...» Блин, не влазит в экран... Опа. «Актёр Тимофей Басманов сыграет роль Вячеслава Рязанова в ремейке «Семнадцатого запасного» Бориса Чеснокова». Бляха, это же главная роль! Поль, помнишь, я про этот фильм рассказывал? Это типа фантастики и криминала в постсоветском сеттинге про футболиста молодёжки. Борис Емельянович говорил, что, если бы снимал ремейк, то с современным качеством. Тут тебе и комбинированная съёмка, видимо, и всё на свете. Шынгыс... Я не думал, что Тимоха выползет из-под Теплухи и получит рекомендацию Чеснокову от Елизарова. Помнишь, я рассказывал, как мы его спасали? Как Денис отвлекал Теплову, а Лена Новикова выпустила его из кабинета? И вот — результат. Человек получил шанс. И он его не упустил. А ведь мог бы сломаться. Мог бы опустить руки. Мог бы решить, что мир против него. Но он не сломался. И теперь — главная роль. Это о многом говорит. Это говорит о том, что даже в самой тёмной ситуации можно найти свет. Даже когда кажется, что выхода нет — он есть. Просто надо его увидеть. И не бояться идти навстречу.

У Игоря зазвонил телефон. Звонила освобождённая по УДО Полина Романенко, которая после истории с Дмитрием Шадриным, случившейся в сентябре 2022, отрицала дальнейшую связь с ним. Игорь взял трубку, и на его лице появилось выражение, которое Полина Лесная не могла прочитать — смесь удивления, настороженности и какой-то странной, почти детской радости.

— Полина, ты чего звонишь? — спросил Игорь, затем прикрыл трубку рукой и шепнул Полине Лесной: — Поль, это Полина Романенко, старшая сестра Алёны. Была процессуалистом в фирме «Крылья Ники» у Вероники Рыбальченко в Санкт-Петербурге. На Большой Морской, может, знаешь, если была. В двадцатом познакомились, когда я решал для Алёны проблему с её врагами из НГУ. Хорошая женщина. Не то что её сестра. Вся в отца — спокойная, рассудительная, с холодной головой. И с горячим сердцем, но это она прячет. Боится, наверное, что кто-то воспользуется. Как Алёна воспользовалась.

— Игорь, привет! Я хотела бы извиниться. Мне очень стыдно за мою... бывшую сестру. Я узнала через своих друзей, что Алёна тебя предала. Я, кстати, тоже здесь, в Ипинбасе. Мама с папой оказались прорежимными. Я не знала, куда податься. Друзья посоветовали Ипинбас. Сказали, что здесь можно начать всё сначала. Что здесь живут нормальные люди. Которые не предают. Не продаются. Не сходят с ума от власти. Я приехала вчера. Увидела новости про Алёну... Игорь, я не знаю, что сказать. Я в шоке. Я знала, что она слабая. Что она всегда искала, на кого опереться. Сначала ты, потом Теплова... Но чтобы так... Чтобы нож... Чтобы предательство... Я не думала, что она способна на такое. Может быть, я её вообще не знала. Может быть, мы все её не знали.

— Полин, я тебя давно простил. И за того говнорежиссёра нижегородского. Я недавно узнал, что Саша, его дочь и моя подруга, получила роль у Никодима Шыктынбесова, брата поэта Азамата Шыктынбесова. Она в октябре 2022 уехала сюда, в Безбашмак. Мы виделись несколько раз. Сашка у меня научилась на гитаре играть. И кстати, я сдружился тут с одним классным человечком. Это бывший креативный консультант музыкальной тусовки Полина Лесная. Играла в группах «Ночные медведи», «Блёстки». Иногда сейчас работает с проектом «Скандал». И работала в Минюсте Ипинбасской области ассистентом процессуального отдела. Там с кадрами просто жопа, могу рассказать отдельно потом, если захочешь. И в целом там пиздец. Полин, приезжай в «Каморку» на Тихоновской, это метро Советская. У меня для тебя кое-что есть.

* * *

«Каморка» на Тихоновской встретила Игоря и Полину запахом свежесваренного кофе и тихой, почти неслышной музыкой, доносившейся из старых колонок, которые хозяин заведения — пожилой джазмен с седой бородой и вечно грустными глазами — принёс из дома. Говорили, что эти колонки помнили ещё 60-е, и в их звуке было что-то такое, что заставляло забыть о времени. Игорь и Полина заняли свой любимый столик в углу — у окна, откуда была видна вся улица, и заказали два капучино и круассаны. Последние были свежими, хрустящими, с маслянистой корочкой, которая таяла на языке. Игорь откусил кусочек и вдруг подумал: как давно он не ел просто так, не на бегу, не между делом, а с наслаждением? Может быть, с тех самых пор, когда они только приехали в Безбашмак, и всё казалось простым и понятным.

Они сидели молча, наслаждаясь тишиной и обществом друг друга. Игорь смотрел на Полину и думал о том, как быстро может измениться жизнь. Ещё месяц назад он был в Москве, снимал обзоры, спорил в комментариях с хейтерами, не знал, что такое настоящая любовь. А теперь — здесь, в Безбашмаке, с девушкой, которую полюбил так сильно, что готов был ради неё на всё. И это чувство — странное, щемящее, немного пугающее — наполняло его изнутри, делало сильнее, увереннее, спокойнее. Он вдруг понял, что больше не боится будущего. Что бы ни случилось — они справятся. Вместе. Он вспомнил, как два дня назад, когда он только узнал о предательстве Алёны, ему казалось, что мир рухнул. Что ничего уже не будет как прежде. Что он никогда не сможет доверять людям. А теперь — сидит с Полиной, пьёт кофе, и ему хорошо. Потому что Полина — настоящая. Потому что она — не играет. Потому что она — есть. И этого достаточно.

Через полчаса в дверях «Каморки» появилась Полина Романенко. Игорь сразу узнал её — те же тёмные волосы, те же карие глаза, тот же острый, цепкий взгляд, который она унаследовала от отца-географа. Но было в ней и что-то новое — какая-то усталость, какая-то глубокая, выстраданная мудрость, которой не было раньше. Она выглядела старше своих лет — не лицом, а глазами. В них читалось столько, сколько не прочитаешь в самой толстой книге. Она оглядела зал, увидела Игоря и Полину и, чуть замешкавшись, направилась к их столику. В её походке чувствовалась неуверенность — не от страха, а от того, что она не знала, как её примут. Будет ли Игорь рад? Или будет смотреть на неё как на «сестру той самой»? Она вздохнула и села на свободный стул.

— Полюсь, знакомься, это Романенко Полина Дмитриевна, процессуалист высшего уровня, — представил Игорь. — А это, Полин, моя спутница, Лесная Полина Александровна. Креативный продюсер, ну, бывший, музыкант, блогер и просто самый классный человечек. Через историю с группой «Боль поколений» и мой разбор материала её проекта «Блёстки» мы и познакомились. Я не стал в том ролике крыть херами вокал Полины, она сама знает о своих косяках. Правда. И петь она научилась.

Радаев извлёк из рюкзака пособие Торгашева «Гражданский процесс для чайников... и кофейников» в суперобложке и вручил Романенко-старшей. Книга была красочной, с ярким шрифтом и цветными закладками, которые Игорь вклеил сам — каждая на своей странице, с пометками от руки.

— Это пособие твоего любимца из СПбГУ, Полин, — произнёс Игорь. — Александр Валерьевич подарил, когда Шадрина замели. Прости меня, пожалуйста, за то, что тогда, в 2022, поддался тупому инстинкту и не отдал Алёну этому гондону. Надо было отдать. Может быть, тогда она бы поняла, что такое настоящая боль. Может быть, тогда она бы изменилась. А может быть, и нет. Но, по крайней мере, я не чувствовал бы себя сейчас... соучастником. Потому что, когда ты покрываешь того, кто слаб, ты не помогаешь ему. Ты помогаешь его слабости. А она, как раковая опухоль, разрастается. И в конце концов убивает всё живое. Я этого не понимал тогда. Понимаю сейчас. Вот это первое. Второе. По разбирательствам с Теплухой пришла малява тут на имя Полины по её заявлению. Фигурируют в данной маляве две статьи УК Безбашмака. Это 176 — Нарушение неприкосновенности частной жизни, а также 194, часть 3 — Сексуальные домогательства.

Далее Радаев вытащил конверт со штампом с логотипом Ипинбасской прокуратуры, после чего вскрыл его ногтем большого пальца и извлёк официальное письмо. Бумага была плотной, официальной, с водяными знаками — Игорь никогда не видел таких в России.

— Сейчас зачитаю как умею. Так... «Рэхтэс Полина Александр-кэзбэн!». Это «Уважаемая Полина Александровна!», — пояснил Радаев для Романенко-старшей. — Далее: «Кэс антыскыргын бэс выс апликасиясы мэс 19.05.2023...» — «В ответ на ваше заявление от 19 мая 2023 года»... Далее буду уже по-русски и в кратком изложении, язык сломаешь, на безбашмакском читая, да и от количества инфы охуеешь. Короче, в ответ на Полькино заявление сообщают следующую информацию. Теплова своими действиями себе наскребла на два пожизненных. Ей ещё пришили 94-ю УПК республики. А это... Мужчина, подскажете? — обратился Игорь к рядом сидящему мужчине в официальном костюме.

— Незаконное воздействие на психику, — с готовностью подсказал мужчина. Он отложил газету, которую читал до этого, и посмотрел на Игоря с интересом. — Естественно, с применением психотропных средств или аналогичных методов. Газеты наперебой жужжат про магию, что-то на уровне вуду. Даже та же «Старая газета» вчера статью выкатила. Пишут, что в кабинете Тепловой нашли какие-то амулеты, чёрные свечи, фотографии с проколами. Журналисты, конечно, любят сенсации, но в этот раз, кажется, не врут. Я сам видел, как из её кабинета выносили вещи. Чёрные мешки. И запах от них был... такой, что санитары в масках работали.

— Бынтыр, — кивнул Игорь. — В общем, Теплову теперь на должности сменила... Угадайте кто? Внимание, барабанная дробь... Татьяна Сергеевна Соболева. Та самая Таня, которая вытолкала её за дверь, когда та устроила скандал в кадровом отделе. Аман Тимурович лично утвердил её кандидатуру. Говорит: «Таня — человек честный, справедливый, не продажный. Такие нам и нужны». Так что теперь процессуальный отдел в надёжных руках. И, говорят, она уже начала наводить порядок. Первым делом уволила всех, кто покрывал Теплову. А у неё, Полюська помнит, было две пиздюшки на подсосе как минимум. Теперь они тоже ищут работу. Говорят, одна уехала в соседнюю область, другая — в Москву, к тётушке. Но с такой репутацией... Их никуда не возьмут. Ни в одно приличное место.

Полина Лесная слушала, и на её лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Не злорадная — скорее, удовлетворённая. Как у человека, который наконец-то дождался справедливости.

— А что с Алёной? — тихо спросила Полина Романенко. В её голосе слышалась боль — не за сестру, а за ту память, которую та разрушила своими поступками. — Что с ней будет? Её посадят? Или... Или она уже...

— Из больницы пришла новость, что она умерла. Ранение не залечить. Плюс паразит в её голове... Полин, ты не поверишь, что сотворил. Я МРТ видел. Жук сожрал примерно двадцать восемь процентов её мозга. Но смерть наступила не столько от атрофии мозга впоследствии, сколько от потери большого количества крови. Плюс какой-то умник сообразил пустить ей в прохераченную вену капельницу. Ну, умерла и умерла. По-фи-гу.

Игорь обратился к Романенко-старшей:

— Полин, ты как?

— Мне хорошо, Игорёк, — ответила Романенко с какой-то странной улыбкой. — Родители всегда любили только её, потому что она актриса, она звезда, она на пять лет моложе... А я была просто старшей сестрой, которая должна была помогать, подстраиваться, уступать. Я привыкла. Я думала, так и надо. Что я не заслуживаю любви, потому что не такая талантливая, не такая красивая, не такая... яркая. А потом я выросла и поняла: это не я не заслуживаю. Это они не умеют любить. Они умеют только выбирать. Выбирать того, кто удобнее.

— Полин, не надо. Ты красивая, умная женщина. Тебе только исполнилось 29 лет в марте, ты в самом расцвете, — начал осыпать Романенко-старшую комплиментами Игорь. — У тебя вся жизнь впереди. И ты встретишь того, кто будет любить тебя не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. Я в этом уверен. Помнишь, как тебя Стас твой любил? Я, кажется, знаю человека, которому ты понравишься. Его зовут Максим Череповский, он солист группы «Боль поколений». Могу познакомить. Да, ему только 23, но я уверен, он тебе тоже понравится. Макс крутой. Он и про музыку, и про жизнь. Он, как Джон Леннон, нотами не особо владеет, но слагает музню аки боженька. Не бойся, он не кусается. Ему, наоборот, нужен так называемый свет в окошке после Марины Воловской.

Полина Романенко покраснела — впервые за долгое время. Она откинула прядь волос и посмотрела на Игоря с благодарностью. Не за предложение — за то, что он думает о ней. За то, что она для него не «старшая сестра Алёны», а отдельный человек. Со своей судьбой. Со своими желаниями. Со своим правом на счастье.

— Игорь, ты... ты серьёзно? — спросила она тихо. — Ты правда думаешь, что я могу кому-то понравиться? После всего, что было? После того, как моя сестра... После того, как родители... После всей этой грязи?

— Можешь, Полин. На меня же впечатление произвела, когда нас Алёна познакомила, — ответил Игорь. — Конечно, я не знал, что Алёна окажется сукой. Не догадывался. Полин, она даже стриптиз для меня не могла станцевать, хотя обещала. И вообще... Я блогер и музыкант, она актриса. Совместимость нулевая. И я почти уверен, что она спуталась с Тепловой, потому что она лесбиянка, как и она. Полин, тебе Алёна не рассказывала, что целовалась со второкурсницей на третьем курсе? Полина Иващенко её звали. Она сейчас тут, в Ипинбасе, осваивается. Мы общаемся.

Полина Романенко задумалась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — или на воспоминание о чём-то, что она долго не хотела замечать. Она вспомнила, как однажды, несколько лет назад, застала Алёну за чтением какой-то странной книги — о женской любви, о запретных чувствах. Тогда она не придала этому значения. А теперь всё встало на свои места.

— Знаешь, Игорь, — сказала она, помолчав, — я, наверное, всегда это знала. Просто боялась себе признаться. Алёна всегда была... другой. Не как все. Она искала себя в театре, в кино, в ролях. А когда не находила — искала в людях. В тех, кто мог дать ей то, чего ей не хватало. Внимание. Заботу. Власть. Сначала ты давал ей любовь. Но любовь её не устраивала — потому что любовь не требует жертв. А ей нужно было, чтобы кто-то страдал. Чтобы кто-то был слабее. Чтобы она могла чувствовать себя сильной. И когда она нашла Теплову — нашла то, что искала. Только вот... Теплова оказалась сильнее. И Алёна стала не хищником, а жертвой. Как и все, кто попадал в её сети.

— В точку, — кивнул Игорь. — Ты очень точно описала эту историю. Мне жаль, что я в своё время повёлся на Алёну. Макс Рыбников мне позавчера писал, что сотрудничать с Алёной больше не будет, потому что она его на хуй послала. Представляешь? Она послала человека, который дал ей первую серьёзную роль в кино. Человека, который верил в неё, когда никто не верил. И вот так — просто взяла и послала. Потому что он стал ей неудобен. Потому что он напоминал ей о том, кем она была до того, как встретила Теплову. А она хотела забыть это. Стереть. Уничтожить. Как стирают старые фотографии, на которых ты выглядишь неидеально. Полин, так что насчёт знакомства с Максом Череповским?

Полина Романенко посмотрела на Игоря долгим, внимательным взглядом. Потом перевела глаза на Полину Лесную, которая сидела рядом, молчаливая и спокойная, и вдруг улыбнулась — той улыбкой, которая появляется, когда принимаешь решение.

— Знаешь, Игорь, — сказала она, — а давай. Пусть будет знакомство. Я уже устала бояться. Устала ждать. Устала думать, что я недостаточно хороша. Может быть, этот Макс Череповский — не принц на белом коне. Но, судя по тому, что ты о нём рассказываешь, он хотя бы настоящий. А это сейчас дорогого стоит.

— Отлично! — Игорь хлопнул в ладоши, и его лицо осветилось той самой мальчишеской радостью, которая так нравилась Полине Лесной. — Я ему позвоню сегодня же. Он сейчас как раз в Push Start репетирует с ребятами. Новый материал разучивают. Ты не представляешь, как он обрадуется. Он после Воловской ходил сам не свой. А тут — такая девушка! Красивая, умная, с юридическим образованием... Да он на стенку от счастья полезет!

— Игорь, не преувеличивай, — смутилась Романенко-старшая. — Я обычная.

— Нет, Полин, не обычная, — серьёзно сказал Игорь. — Таких, как ты, мало. Которые не ломаются. Которые идут дальше, даже когда больно. Которые не боятся начать всё сначала. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Я сам только что начал всё сначала. И это лучшее, что я сделал в своей жизни.

* * *

Уже днём Игорь и обе Полины были в Push Start. Солнце стояло высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, рисовали на полу причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны. В зале было прохладно, пахло кофе и деревом, и откуда-то из подсобки доносился голос Иры Клюквиной, которая что-то весело рассказывала Лизе Петренко про вчерашний концерт. Андрей Захаров стоял за стойкой, протирал бокалы и делал вид, что не слушает, но по тому, как он иногда замирал с тряпкой в руке, было понятно — слушает, и очень внимательно.

Макс Череповский сидел в углу с гитарой на коленях и что-то набрасывал в блокноте — новый текст, новую песню, новую жизнь. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, дремала Аня Лебедева — после ночной репетиции они все были как варёные, но счастливые. Илья Громов и Егор Пузырёв играли в шахматы за столиком у окна, и их тихие реплики — «рокировка», «шах», «ты куда смотришь?» — сливались в единый, уютный гул, похожий на жужжание пчёл в летнем саду.

Когда они вошли, Макс поднял голову, увидел незнакомую девушку и вопросительно посмотрел на Игоря. Тот подмигнул и кивнул на Полину Романенко — мол, та самая, о которой я тебе говорил.

— Макс, знакомься, — сказал Игорь, подводя Романенко-старшую к нему. — Это Полина. Полина Дмитриевна Романенко. Старшая сестра Алёны. Но она не такая. Она другая. Она хорошая. Поговорите. Полина, это Череп, это псевдоним такой. Зовут его Максим Степанович, если по имени-отчеству. Макс, можешь обнять Полину.

Макс отложил гитару, поднялся и посмотрел на Полину Романенко долгим, внимательным взглядом. В его глазах не было той настороженности, с которой он обычно встречал незнакомых людей. Было что-то другое — может быть, узнавание. Может быть, предчувствие. А может быть, просто усталость от одиночества, которую он так долго прятал за сценической бравадой.

— Приятно познакомиться, — произнёс Череп, обнимая Полину. — Вы... или ты... очень красивая девушка. Игорь много о тебе рассказывал. Говорил, что ты умная, сильная, что ты прошла через многое и не сломалась. Я таких, как ты, уважаю. Потому что сам знаю, что такое, когда мир рушится. Когда те, кому ты верил, оказываются... не теми, за кого себя выдавали. Когда ты остаёшься один и не знаешь, как дальше жить. Но ты — не сломалась. И это дорогого стоит. Я же... У меня максимально тупая биография. Я сын владельца сети магазинов игрушек «Череповский Тойз» Степана Васильевича Череповского. Моя мать, Людмила Ивановна, психолог. Я с гитарой с двенадцати лет, когда отец мне первую гитару подарил.

— Дай угадаю, Максим, это была какая-то обоссанная классика? — со смехом спросила Романенко-старшая, отвечая на объятие парня.

— Угу, — кивнул Череп. — Alice какая-то. Я не помню уже, потому что потом не расставался с Фендером, который CD-60, плюс Стратокастер постоянно таскаю. Музыка — моя стихия. С 2019 года наша «Боль поколений» существует. Да, были говнопериоды, но сейчас это прошло.

— Смотри, — шепнул Игорь Алисе Матвеевой, подойдя к столику у третьего окна, — как наш Макс на Полину Романенко смотрит. Как будто увидел то, что искал всю жизнь, и боится спугнуть. Я такого у него даже с Воловской не видел. Там была страсть, была игра, был азарт. А здесь — тишина. Спокойствие. Какая-то... домашняя радость, что ли. Будто он наконец-то нашёл место, где можно снять маску и просто быть собой.

— Игорь, ты гений сводничества, — усмехнулась Алиса, но в её голосе не было насмешки. — Смотри, как бы они нас потом не поблагодарили свадьбой.

— Полин, а хочешь, я тебя поцелую? — спросил Череп, с улыбкой глядя Романенко-старшей в глаза. — По-дружески. Просто чтобы отметить знакомство. Без всяких там... намёков. Если ты, конечно, не против. Я не хочу, чтобы ты думала, что я набиваюсь. Просто... ты мне нравишься. И я хочу, чтобы ты это знала.

Полина Романенко посмотрела на него. В её взгляде не было кокетства, не было игры. Были только удивление и какая-то тихая, спокойная радость.

— Давай, — сказала она. — В губы, если можно.

Череп наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо, как целуют старых друзей после долгой разлуки. Но в этом поцелуе было что-то большее, чем просто дружеский жест. Было обещание. Была надежда. Было то самое, с чего начинаются большие истории.

— Алис, а мы с Полюсей из «Каморки» тебе кое-что притащили, — Игорь достал из рюкзака бумажный пакет и протянул его Матвеевой. — Открывай. Это тебе от нас. Спасибо за то, что была рядом. За то, что не побоялась. За то, что помогла нам разобраться в этом пиздеце. За то, что ты есть. Ты — настоящий друг, Алиса. И мы тебя очень любим.

Алиса открыла пакет, запустила в него руку и извлекла на свет пачку печенья. Вместе с ней лежал стакан кофе и четвёртая редакция «Моей любимой мымры», выполненная лично Игорем, в суперобложке, нарисованной частично им, частично Полиной.

— Это вариант для издательства, Алис, — уточнил Игорь. — Без хуйни и говна, ближе к твоему стилю. Я уже относил вчера в «Акулу пера», пока с Дашей Семёновой гуляли, они одобряют. Запросили копию, а это оригинал.

Алиса взяла книгу в руки, провела пальцами по обложке, и на её глазах выступили слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда понимаешь, что твой труд оценён. Что твои слова нужны. Что ты не зря писала всё это ночами, когда за окном шумел город, а в голове роились образы, слова, судьбы. Она вспомнила, как начала писать эту книгу — в маленькой квартире на окраине Москвы, после того как её уволили из журнала. Тогда ей казалось, что жизнь кончена. А теперь — книга идёт в издательство. И это — только начало.

— Игорь, — прошептала она, — это... это лучший подарок. Спасибо. Спасибо тебе. И тебе, Полина. За то, что вы есть. За то, что вы верите в меня. За то, что вы... вы — моя семья. Не по крови. По духу. По выбору.

— Всегда пожалуйста, Алис, — улыбнулся Игорь. — Кстати, мы ещё новости принесли. Настя Соболева и Маша Карпухина больше не будут работать в Минюсте. Настя покинула должность, когда в Минюст приехала полиция на допрос Теплухи. Майор Руставели из Советского района такой: «Вай, дэвушка, пачиму уходите?», Настя такая: «Потому, Амиран Вахтангович, что эта Теплова меня заебала». Теперь будет работать барменом в игровом салоне «Аркада» под началом Миши Ступникова, который в дни освободительной операции был генералом повстанцев. А Маша будет работать здесь, в Push Start, под крылышком Андрюхи.

Он замолчал, обвёл взглядом зал, и на его лице появилась та самая улыбка — спокойная, уверенная, как у человека, который наконец-то знает, что будет дальше.

— Кажется, всё налаживается, — сказал он. — Все при деле. Все при своих. Все живы. Даже если не все — но те, кто заслужил жить. А остальные... остальные пусть остаются в прошлом. Там им и место.

— Игорёк, мне Быстыкханов звонит, — Полина дёрнула Радаева за рукав. — Отвечать?

— Дай я, Полюсь, — Игорь мягко принял у Лесной телефон. — Тэс, Аман Тимур-кэзбэн? (Да, Аман Тимурович?) Нет, Полина Александровна больше не будет работать в Минюсте. Да потому что при Тепловой ей было некомфортно. Согласитесь, кому будет нормально, когда начальник критикует его любимое дело? Проще было распустить процессуальный отдел, когда эта Теплова пришла. Стоп... КАКОЙ, БЛЯДЬ, ЕЩЁ ДВОЙНИК?! Она что, клонировать умеет?!

Игорь замер, прижав трубку к уху. Его лицо, ещё минуту назад такое спокойное, вдруг стало бледным, как мел. Полина Лесная, стоявшая рядом, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала это выражение — Игорь так смотрел только тогда, когда случалось что-то, что не вписывалось ни в какие рамки. Когда мир снова давал трещину, и из этой трещины выползало то, что должно было оставаться в кошмарах.

— Что значит — двойник? — переспросил Игорь в трубку, и голос его сел, превратившись в хрип. — Аман Тимурович, вы это серьёзно? Эта шэнтэс (пизда) КЛОНИРОВАЛА АЛЁНУ, БЛЯДЬ?! Ах, СЕБЯ? Чептэк куртэс... (Ёбаный сыр...) Так значит, настоящая Теплуха на самом деле добрая, просто клон её подменил?! Пиздец...

Он замолчал, слушая, что говорит Быстыкханов. В зале воцарилась тишина — такая же, как вчера, когда из головы Алёны выпал жук. Все замерли, глядя на Игоря, и никто не смел прервать этот разговор. Алиса замерла с книгой в руках. Макс перестал дышать. Полина Лесная сжала руку Игоря так сильно, что побелели костяшки.

— Да, — сказал наконец Игорь, и его голос звучал глухо, как из-под земли. — Да, я понял. Да, мы будем ждать. Спасибо, Аман Тимурович. За всё спасибо. И за эту новость... тоже спасибо. Хотя я не знаю, радоваться мне или плакать.

Он нажал отбой и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Полину Лесную, на Полину Романенко, на Алису, на Макса, на всех, кто был в зале, и медленно, с какой-то странной, отрешённой улыбкой произнёс:

— Ну что, команда. Кажется, наша операция «Теплова» выходит на финишную прямую. Но финиш этот будет... неожиданным. Оказывается, та Теплова, которую мы знали — не настоящая. Настоящая — добрая, милая, хорошая. А та, что творила всё это — её клон. Который она создала сама, сама того не желая. Не спрашивайте меня, как это возможно. Я сам ничего не понимаю. Но Аман Тимурович сказал, что настоящая Теплова уже едет сюда. Ларис, готовься знакомиться заново.

В зале повисла тишина. Такая, какой не было даже тогда, когда из головы Алёны выпал жук. Все смотрели на Игоря, и никто не знал, что сказать. Потому что это было за пределами понимания. За пределами реальности, в которой они жили последние дни.

— Игорь, — тихо спросила Лариса, и голос её дрожал, — ты уверен? Это не шутка? Не розыгрыш? Не какая-то очередная манипуляция?

— Уверен, — так же тихо ответил Игорь. — Аман Тимурович не стал бы врать. Да и зачем ему? Сказал, что настоящая Теплова уже в пути. Что она хочет всё объяснить. Что она... что она не имеет ничего против меня. Против нас. Против всех. Что она сама в шоке от того, что натворил её клон. Что она не знала. Не ведала. Что очнулась только тогда, когда клон уже... когда уже было поздно что-то менять.

— И что теперь? — спросила Алиса, и в её голосе слышалась усталость — такая, когда уже нет сил удивляться, только принимать всё как есть. — Мы будем с ней... разговаривать? Доверять ей? Или опять начнём копать, проверять, искать подвох?

— Будем разговаривать, — сказал Игорь. — Потому что, если мы не научимся разговаривать — мы никогда ничему не научимся. Если мы не дадим человеку шанс — мы сами превратимся в тех, кого осуждаем. Я устал от ненависти, Алис. Устал от войны. Устал от подозрений. Я хочу просто... жить. Играть на гитаре. Делать обзоры. Любить Полину. И чтобы никто больше не пытался это отнять. Если настоящая Теплова — не враг, я готов её принять. Если она захочет объясниться — я готов слушать. Если захочет помочь — я готов принять помощь. Потому что я устал быть один. И я не хочу, чтобы кто-то ещё чувствовал себя одиноким. Даже тот, кто когда-то причинил нам боль. Особенно тот.

— Ты слишком добрый, Игорь, — покачала головой Лариса, но в её голосе не было осуждения. Была только усталая, вымученная нежность. — Ты слишком быстро прощаешь. Слишком легко веришь. Слишком много надеешься на людей. Это опасно.

— Нет, Ларис, — Игорь покачал головой. — Опасно — не верить. Опасно — жить в страхе. Опасно — думать, что все вокруг враги, и строить стены вместо мостов. Я так жил. И это меня чуть не убило. Не физически — душевно. А теперь я хочу жить иначе. И я надеюсь, что настоящая Теплова — это шанс для всех нас. Шанс понять, что даже в самом тёмном человеке может быть свет. Просто мы его не видели. Или не хотели видеть.

Он замолчал, и в зале снова повисла тишина. Но теперь это была не та тяжёлая, гнетущая тишина, которая была вчера. Это была тишина ожидания. Тишина надежды. Тишина, в которой зарождается что-то новое — может быть, прощение. Может быть, понимание. А может быть, просто усталость от войны, которая наконец-то заканчивается.

— Ладно, — сказал наконец Игорь, встряхнув головой, как будто хотел прогнать остатки тяжёлых мыслей. — Хватит о грустном. У нас ещё куча дел. Макс, вы с ребятами готовы к концерту? Через неделю, на Афанасьевской площади, в честь Дня республики. Я слышал, организаторы уже билеты распродают.

— Готовы, — кивнул Череп, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который зажигался только на сцене. — Будет жарко. Мы новую программу подготовили. Песни о том, что даже когда всё плохо — надо верить в лучшее. Что даже когда предают — надо уметь прощать. Что даже когда больно — надо идти дальше. Ты придёшь?

— Ещё бы, — улыбнулся Игорь. — Я буду в первом ряду. С Полиной. И с фотоаппаратом. И с гитарой на всякий случай — вдруг ты забудешь аккорды, а я подскажу.

— Не забуду, — засмеялся Череп. — Я свои песни никогда не забываю. Это как дети — их не забывают, даже если они тебя не слушаются.

— Ну что, команда, — Игорь обвёл взглядом зал, и в его глазах загорелся тот самый свет, который все так любили — свет жизни, надежды, упрямой веры в то, что всё будет хорошо. — Кажется, у нас есть всё, чтобы начать новую жизнь. Новые песни. Новые друзья. Новые истории. И я хочу, чтобы вы все были частью этой истории. Потому что без вас она не имеет смысла. Спасибо вам. За то, что вы есть. За то, что не бросили. За то, что верили в меня, даже когда я сам в себя не верил. Я люблю вас. И я хочу, чтобы вы это знали.

Он замолчал, и на его глазах выступили слёзы — но теперь это были не слёзы боли, а слёзы благодарности. И все, кто был в этом зале, смотрели на него, и в их глазах тоже стояли слёзы. Потому что они знали — этот момент останется с ними навсегда. Как память о том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Даже когда кажется, что надежды нет — можно её создать. Просто взяв за руку того, кто рядом. И сказав: «Я с тобой. Мы справимся». И это будет правдой. Потому что вместе — они сила. Потому что вместе — они семья. Потому что вместе они могут всё.

Через несколько минут в дверях Push Start появилась Виктория Теплова. Но не та, которую все знали. Не та, которая ходила по коридорам Минюста с высокомерно вздёрнутым подбородком, щёлкала каблуками, как кнутом, и заставляла подчинённых вздрагивать от одного звука её голоса. Эта Теплова была другой — неуверенной, растерянной, с красными, опухшими от слёз глазами и дрожащими губами. На ней были простой серый свитер, джинсы и кроссовки — никаких намёков на былую роскошь, никаких брендов, никаких каблуков-убийц. Волосы, всегда уложенные в идеальную причёску, сейчас были собраны в небрежный, растрёпанный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, падающие на лицо. Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на собравшихся так, будто боялась, что её сейчас выгонят. Или ударят. Или, что хуже, просто не заметят. В её глазах читалось то, что Игорь видел только раз в жизни — у человека, который потерял всё и теперь не знает, за что хвататься. У человека, который стоит на краю пропасти и боится шагнуть вперёд, но понимает, что назад дороги нет.

Игорь, сидевший на диване в обнимку с Полиной Лесной, поднял голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он думал о том, как много раз эта женщина — или её клон — проходила мимо него на улице, чего он даже не замечал. А теперь она стоит здесь, перед ним, и её жизнь зависит от того, что он скажет. От того, сможет ли он простить. Или хотя бы попытаться понять. Он вспомнил, как в 2021-м, во время освободительной операции, он стоял перед выбором: стрелять или нет. Тогда он выстрелил. И не жалел. А сейчас не нужно стрелять. Нужно просто сказать несколько слов. И от этих слов зависит не жизнь, а душа. Чья-то чужая душа, которую пытались украсть. И которую можно вернуть. Он вспомнил, как его отец, отставной капитан армии СССР, говорил ему: «Игорь, самая большая сила не в том, чтобы убить врага, а в том, чтобы превратить его в друга. Потому что убить может каждый. А вот простить — нет. Прощение — это выбор. И он всегда труднее, чем месть». Тогда он не понимал. А теперь понял.

— Вика? — спросил он. — Присядь, пожалуйста. Андрей, принеси гостье кофе. С молоком. Двойным. И покрепче, ей сейчас нужно.

Теплова сделала несколько неуверенных шагов вперёд, потом остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Её руки дрожали, она сжимала их перед собой, переплетая пальцы, и этот жест был таким детским, таким беззащитным, что Полина Лесная, сидевшая рядом с Игорем, вдруг почувствовала что-то похожее на жалость. Не ту жалость, которая унижает, а ту, которая понимает. Потому что она сама когда-то стояла вот так — на пороге чужого мира, не зная, примут её или прогонят, и боялась сделать следующий шаг. Она вспомнила, как в первый раз пришла в Push Start вместе с Ларисой — с дрожащими коленями, с мыслью «а вдруг меня выгонят», с надеждой, что кто-то скажет: «Оставайся». И ей сказали. И она осталась. И теперь её очередь сказать это другой. Она посмотрела на Игоря, и он кивнул ей, мол, давай, ты можешь. И Полина, собравшись с духом, улыбнулась Тепловой. Не широко, не демонстративно, а так — уголками губ, чуть заметно. Но этого было достаточно.

— Спасибо, — прошептала Теплова, садясь на край стула, который пододвинул к ней Андрей. Она не откинулась на спинку, не расслабилась — сидела на самом краешке, как птица, готовая в любой момент взлететь. — Я... я не знаю, с чего начать. Я не знаю, поверите ли вы мне. Я не знаю, имею ли я право на то, чтобы вы меня слушали. Но я должна попытаться. Потому что, если я сейчас не скажу, я никогда себе этого не прощу.

— Начни с самого начала, — спокойно сказал Игорь. В его голосе не было той злости, которая была вчера, когда он кричал на Алёну. Была только усталость и какое-то странное, почти отстранённое любопытство. Он смотрел на эту женщину и пытался понять: где заканчивается жертва и начинается палач? И есть ли между ними вообще разница? Он вспомнил свои слова, сказанные когда-то Алисе: «В каждом злодее есть что-то человеческое. Просто иногда это что-то спрятано так глубоко, что кажется, будто его нет». И сейчас он видел это «что-то» в глазах Вики. И это было одновременно и страшно, и обнадёживающе. — Расскажи всё, как есть. Без утайки. Без оправданий. Просто факты. Мы сами решим, что с ними делать.

— Я... я увлеклась оккультизмом в университете ещё в Москве, — начала Теплова, и её голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Это было глупо, я знаю. Я была молодой, наивной, мне казалось, что я могу управлять миром с помощью магии. Что я могу заставить людей любить меня, бояться меня, слушаться меня. Я читала книги, которые сейчас сожгла бы своими руками. Я проводила ритуалы, о которых сейчас вспоминаю с ужасом. А потом... потом я решила, что могу создать идеальную версию себя. Ту, которая добьётся всего, о чём я мечтала. Ту, которая не будет бояться. Ту, которая сможет всё. Я думала, что это будет просто помощница. Вторая я. Но я ошиблась. Клон... он получился неправильным. В нём было всё моё худшее — мои страхи, мои комплексы, моя ненависть к себе. Всё, что я пыталась спрятать, всё, что я подавляла годами — вырвалось наружу и обрело форму. И эта форма оказалась сильнее меня.

— Ты хочешь сказать, что ты не управляла клоном? — спросила Лариса, и в её голосе слышался скепсис — не агрессивный, скорее осторожный. Она не верила — или не хотела верить. Слишком много боли причинила эта женщина. Слишком много слёз было пролито. И теперь — просто «я ошиблась»? Этого было мало. Этого не могло быть достаточно. Она вспомнила, как сама, будучи студенткой, попалась на удочку одного «гуру», который обещал ей «открыть третий глаз» и «научить управлять реальностью». Она тогда отдала ему почти все свои сбережения. А он исчез. И она долго не могла себе простить эту глупость. Но то были деньги. А здесь — человеческие судьбы. И это было несравнимо. — Что он действовал сам? Что ты не знала, что он творит?

— Я не знала, — Теплова покачала головой, и слёзы снова потекли по её щекам. Она не вытирала их — дала им течь, как будто эти слёзы были единственным доказательством её искренности. — Первое время я вообще не понимала, что происходит. Я думала, что это я хожу на работу, что это я разговариваю с людьми, что это я принимаю решения. Но потом я начала замечать странности. Я просыпалась в местах, где не помнила, как оказалась. Я находила записи в телефоне, которые не делала. Люди говорили мне о вещах, которых я не говорила. Я думала, что схожу с ума. А потом... потом я поняла. Я увидела её. В зеркале. Она смотрела на меня и улыбалась. И я поняла, что это не я. Что это кто-то другой. Кто занял моё место. Кто живёт моей жизнью. А я... я была заперта внутри. Как в темнице. И не могла выбраться.

— Вик, твоего клона замели в тюрячку. Я могу попросить Дину Балакину развоплотить клона, если необходимо, — Игорь положил Тепловой руку на плечо. — Или попробовать сам. Я вспомнил просто, как мой друг, Дима Новиков, в своё время прочитал какой-то скрипт и вызвал демона, которого победил... Уже не помню, как. Этот скрипт был вроде заклинания. Вик, давай сюда руку.

Радаев достал лист формата A4, приложил к нему руку Тепловой, затем схватил маркер и обвёл пятерню Вики. На готовый рисунок он приписал букву Т. Со стороны казалось, будто Игорь делает это не впервые, хотя на самом деле было как раз наоборот. Он вспомнил, как в детстве часто слышал о сектантах, которые проводили такие странные ритуалы, как «защита от сглаза», «отвод порчи», «чистка ауры». Тогда Игорь смеялся, считал это ерундой. А теперь сидел в антикафе в чужой стране, обводил руку женщины, которую ещё вчера считал врагом, и верил, что это может помочь. Странно, как меняется жизнь. Странно, во что начинаешь верить, когда теряешь всё.

— Приложи сюда руку. Я попробую восстановить по памяти то заклинание. Готова?

Теплова посмотрела на него долгим, испуганным взглядом. Она не знала, что будет дальше. Не знала, не причинит ли он ей боль. Не знала, не станет ли хуже. Но она кивнула. Потому что хуже уже не могло быть. Потому что она уже потеряла всё, что можно было потерять. И потому что в глазах Игоря она увидела то, чего не видела ни в чьих глазах уже много лет — не страх, не отвращение, не жалость, а просто... желание помочь. Без условий. Без гарантий. Просто — потому что он не умел проходить мимо.

— Я готова, — прошептала она, прикладывая пятерню к рисунку. — Делай что должен. Я не боюсь. Ну, почти. Только... только если что-то пойдёт не так... скажите Полине Лесной, что я... что я жалею. Что я никогда не хотела ей зла. Что я... что я просто... заблудилась. В темноте. И не знала, как выйти.

— Ладно, поехали. Микки Маус, Чип и Дейл, мне пишите на и-мейл, отзыв свой оставьте мне при сиреневой луне... С ними Леонид Агутин и его медведь Пафнутий, а в Америке он Тед... Клон, уйди, возьми свой вред!

Игорь произнёс эти слова — странные, нелепые, похожие на детскую считалочку, — и вдруг в комнате что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Лампы моргнули. Где-то далеко, за стеной, послышался глухой удар — будто что-то тяжёлое упало на пол. А потом из груди Тепловой вырвался свет — не яркий, не ослепительный, а какой-то тусклый, сероватый, похожий на свет старых ламп. Он поднялся вверх, к потолку, и растворился в воздухе, оставляя после себя едва уловимый запах озона и чего-то ещё — горького, терпкого, похожего на полынь.

Все замерли. Никто не дышал. Даже Андрей, который видел многое, застыл с тряпкой в руке. Аня Лебедева перекрестилась — по старой памяти, как в детстве, когда бабушка водила её в церковь. Илья Громов, который всегда смеялся над «поповщиной», стоял бледный, с открытым ртом. Егор Пузырёв, который обычно отпускал шуточки по любому поводу, молчал, и его лицо было серьёзным, как никогда.

— Ларис, подай зеркальце. Пусть Вика посмотрит на себя. Она... стала красивой.

Лариса, не задавая лишних вопросов, достала из сумочки небольшое круглое зеркальце в серебристой оправе и протянула его Тепловой. Та взяла его дрожащими руками и поднесла к лицу. И замерла. Потому что в зеркале на неё смотрела не та женщина, которая входила в эту дверь несколько минут назад. Не та, уставшая, опухшая, с красными глазами. А другая — с ясным, чистым взглядом, с лёгким румянцем на щеках, с губами, которые не дрожали, а слегка улыбались. Волосы, ещё минуту назад растрёпанные и тусклые, теперь блестели и мягко обрамляли лицо. И в глазах — в этих глазах, которые ещё недавно были полны ужаса и отчаяния, — теперь горел какой-то новый, тихий свет.

— Это... это я? — прошептала Теплова, не веря своим глазам. Она провела пальцами по щеке, как будто проверяя, не сон ли это. — Я... я не помню себя такой. Я не помню, когда в последний раз выглядела так. Может быть, в университете. Может быть, в детстве. Я... я не знаю...

— Вика, я не думал, что скажу это... — подал голос Стич, до этого задумавшийся над шахматной задачей, которую они с Громом не могли решить уже полчаса. — Вы очень красивая. Даже секси, я бы сказал. Давайте знакомиться? Я Смирнов Кирилл Дмитриевич, можно Кирилл, Кирюха, Кирюша, псевдоним на сцене — Стич. И снимите этот дебильный свитер, он вас уродует. А я уверен, у вас под ним кое-что поинтереснее.

— Вика, а как понимать переписку Алёны Романенко с кем-то, кто сто процентов вёл твою страницу ВКонтакте от твоего имени? — подал голос Андрей Захаров. — Из-за этой переписки с виртуальным сексом Игоря удар хватил. Он чуть не разъебал тут всё. Ты представляешь, что он пережил? Он верил ей. Он любил её. А она... она даже не попыталась объясниться. Просто сливала информацию.

— Это клон писал, — твёрдо ответила Теплова, и в её голосе впервые прозвучала уверенность — не та, надменная, которой она славилась, а другая, тихая, выстраданная. — Я не знаю, зачем ей это было нужно. Может быть, чтобы изолировать Игоря. Может быть, чтобы он не мешал. Может быть, просто потому, что она... она была злой. Она питалась страданиями других. И чем больше страданий она видела вокруг, тем сильнее становилась. Это был её наркотик. Её топливо. Без боли она слабела. И она делала всё, чтобы боль не кончалась.

— А я даже рад, что из Алёны вышел этот паразит и что она сдохла, — выдохнул Игорь. — По кой мне хер та, которая даже стриптиз для меня не танцевала? Тем более, она сама мне рассказывала, что, будучи студенткой третьего курса, сосалась со второкурсницей и лапала её. Полин, — обратился Радаев к Полине Романенко, — а ты веришь в то, что Алёна могла быть лесбиянкой, чисто вот даже на основании вот этого рассказа?

— Слушай, вот насчёт этого даже не знаю, Игорюш, — ответила Романенко-старшая, всё ещё сидевшая в обнимку с Максом. Она говорила тихо, но в её голосе слышалась усталая мудрость — та, которая приходит не с годами, а с пережитым. — Моя бывшая однокашница из СПбГУ, Аня Тимофеева, с которой мы, кстати, помирились после того казуса с «Крыльями Ники», когда она с Рыбальченко передо мной лесбиянок изобразили, после чего меня уволили, тоже так экспериментировала. Она здесь, в Ипинбасе, поёт, ведёт песенные стримы. Работает вроде баристой в «Каморке», где мы были. Она рассказывала, что в юности ей казалось, что так она будет интереснее, загадочнее, что так она привлечёт больше внимания. А потом выросла и поняла: это не ориентация, это была попытка найти себя. Или хотя бы показаться кому-то. Я думаю, с Алёной было то же самое. Она не знала, кто она. И искала в других. Сначала в тебе, Игорь. Потом в Вике. А когда не находила — злилась. И обвиняла всех вокруг. Кроме себя.

— Короче, из того, что я понял, Алёна не розовая, а ведомая и, судя по тому, что даже раздеться для Игорька не могла, ссыкуха, — хохотнул Череп, не выпуская Романенко-старшую из объятий. — А жаль. Мог бы быть нормальный человек. Но не сложилось. Сама выбрала свою дорожку. И доигралась. Теперь — или могила, или тюрьма. Третьего не дано.

Он снова чмокнул Полину в губы, но уже коротко — так, как целуют на прощание перед дальней дорогой, когда не знаешь, когда увидишься снова. И в этом поцелуе было что-то трогательное, почти детское.

— Полиночка... — сладко протянул он.

— Максик... — в тон Череповскому ответила Полина. — Ты классный, Макс. Виктория Ильинична, меня зовут Полина Дмитриевна Романенко, я была сестрой Алёны. Я могу вам дать несколько рекомендаций в плане одежды, а Алиса, — она кивнула на Матвееву, — вас приоденет. Снимите для начала этот свитер.

Теплова колебалась всего мгновение. Потом она стянула свитер через голову и осталась в простой белой майке, которая сидела на ней так, будто была сшита специально для неё. Её фигура оказалась стройной, даже изящной — совсем не такой, какой её представляли. Полина Лесная, сидевшая рядом с Игорем, вдруг поняла, что смотрит на Теплову и не чувствует ни страха, ни отвращения. Только удивление. Потому что под слоем грязи и зла, которые нанесла клон, оказался живой, настоящий человек. Такой же, как они. Со своими страхами. Со своей болью. Со своей надеждой.

— А заебись фигурка, — с усмешкой отметил Игорь. — Отвечаю. Вик, ты случайно для журнала какого-нибудь не снималась? Я знаю, ты в театре «Зонтик» играла, а в кинишке каком-нибудь не снималась? Моделькой не работала? Так, ещё один момент. Вика, закрой глаза.

Вика с готовностью зажмурилась. Игорь хлопнул в ладоши, после чего раздался короткий, гулкий звук, как будто заиграл синтезатор Муга. Игорь узнал звук: с такого начиналась увертюра из рок-оперы «Иисус Христос — Суперзвезда». Он вспомнил, как впервые услышал эту оперу в пятнадцать лет. Тогда она перевернула его представление о музыке, о театре, о жизни. И сейчас этот звук, прозвучавший в самый неожиданный момент, показался ему знаком свыше. Или просто случайностью. Но он предпочёл считать, что это знак.

— А теперь открой.

Вика открыла глаза и увидела у себя в руках большой букет цветов, к которому была прикреплена записка: «Любимой начальнице от Марии Карпухиной. Вика, я работаю с Андреем!». В букете, помимо роз, были любимые Тепловой пионы и другие цветы — полевые, с тонким, едва уловимым ароматом, напоминавшим о лете, о детстве, о чём-то чистом и светлом, что она, казалось, потеряла навсегда.

— Андрей Александрович, — обратилась Теплова к Захарову, — а ваша девушка что, из-за клона моего ушла из Минюста?

— Ыгы, — кивнул Андрей и позвал куда-то в сторону: — Зай, выйди! Посмотри на свою бывшую начальницу!

Из подсобки, нерешительно переступая с ноги на ногу, вышла Маша Карпухина. На ней был джинсовый комбинезон и простая белая футболка — никаких намёков на офисный дресс-код, никакой «брони», которую она носила в Минюсте, чтобы защититься от Тепловой-клона. Она была домашней, уютной, настоящей. И в её глазах не было страха. Были только любопытство и какая-то осторожная, ещё не окрепшая надежда. Она посмотрела на Вику, и в её взгляде было то, что нельзя подделать — узнавание. Не лица, а души.

— Пэштэс сын нын... (Ни хера себе...) — протянула Карпухина. — Вика, ты... Ты... У меня слов нет! Ты выглядишь... нормально! Как человек! Как живой человек! А не как... не как та, которую мы знали! Что с тобой случилось? Что с тобой сделали? Или кто?

— Злой клон, Маш, — пояснил Игорь. — Вика думала, что создаст вторую себя, чтобы справляться с работой, но клон наделал столько говна, что Вика думает, что ей от этого не отмыться. Ну не умею я ни хера объяснять нормально, как-то так. Какое-то нейронное программирование, видимо, пошло не так, вот клон и ебанулся.

— Маш, я не знаю, что сказать, — тихо произнесла Теплова, и её голос дрогнул. Она смотрела на Карпухину, и в её глазах читалось столько боли, что Маша невольно сделала шаг вперёд. — Я не знаю, сможешь ли ты меня простить. Я не знаю, захочешь ли ты меня видеть. Я не знаю, есть ли у меня право на твоё прощение. Но я хочу, чтобы ты знала: та, кто тебя обижала — не я. Это была не я. Это был кто-то другой. Кто выглядел как я. Кто говорил моим голосом. Но это была не я. Я... я была заперта. Я не могла ничего сделать. Я не могла остановить её. Я не могла защитить тебя. И это... это убивает меня больше всего.

— Вика, — Маша подошла к ней и, не спрашивая разрешения, обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают тех, кого боялись потерять, но не потеряли. — Я верю тебе. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, как это возможно. Но я верю. Потому что я вижу тебя сейчас. И я знаю — та, кто стояла напротив меня в кабинете, была не ты. У неё были другие глаза. Холодные. Мёртвые. А у тебя... у тебя живые. И это — главное.

— Машенька... — прошептала Теплова, и слёзы наконец-то прорвали плотину. Она плакала — громко, навзрыд, как плачут дети, когда им больно и они не знают, как это объяснить. И Маша держала её, гладила по спине, шептала что-то успокаивающее, и никто в этом зале не смел прервать этот момент. Потому что это было не просто примирение. Это было возвращение к жизни. Той, которую украли. Той, которую нужно было вернуть.

— Шынгыс, — выдохнула Анна Трофимова, вытирая глаза краем рукава. — Я такого даже в девятнадцатом веке не видела. А уж там, знаете ли, всякого хватало. И спиритические сеансы, и вызывание духов, и даже один граф, который пытался создать гомункула в подвале своего замка. Но чтобы клон... чтобы такой... Я не знаю, что и думать.

— Ань, а я тебе попроще скажу: тут думалки особо не надо, — приобнял её Толян. — Игорёк нам объяснит сейчас, насколько умеет, наверное. Да ведь, Игорёк?

— Ща, — Игорь секунду подумал, после чего продолжил: — Ань, Вика сама говорит, что хотела создать идеальную версию себя. Только что-то, видимо, пошло не так, и эта идеальная версия ебанулась и стала вести себя как клон Лосяша из «Смешариков». И хрен ведь перепрограммируешь. Вика, а почему ты не додумалась пойти к какому-нибудь знахарю или не нашла контрзаклинание, чтобы эта Анти-Вика унялась?

Теплова подняла на него заплаканные глаза. В них были благодарность и что-то ещё, похожее на удивление. Удивление от того, что он не отворачивается. Что не кричит. Что не обвиняет. Что просто спрашивает.

— Я пыталась, Игорь, — сказала она тихо. — Я пыталась много раз. Но каждый раз, когда я приближалась к кому-то, кто мог мне помочь, клон... она чувствовала это. И блокировала. Она была сильнее. У неё была вся моя тёмная сторона — вся моя злость, вся моя обида, вся моя ненависть. А у меня оставалась только слабость. И страх. И одиночество. Я не могла победить её. Я не знала как. Я думала, что умру в этой темнице. Что никогда не выберусь. А потом... потом вы появились. Вы все. И что-то сдвинулось. Я не знаю, что именно. Может быть, ваша вера. Может быть, ваша любовь. Может быть, просто надежда. Которая была сильнее её тьмы.

— Да, я понимаю, Вик, тебе удивительно, что я на тебя сейчас не ору, не крою тебя матом, не угрожаю оружием, — произнёс Игорь. — Да, я всего лишь сраный игровой блогер, музыкант, но понимаю, что оригинальную тебя от клона никто не мог отличить даже в Минюсте. Выходит, на хуй все слали твоего клона. И насчёт Алёны... Я не обижен. Даже благодарен твоему клону за то, что он зарезал её. У меня теперь есть Полина. И она, в отличие от Алёны, не пластмассовая актриска, а настоящий человечек. Кстати...

Радаев достал из рюкзака второй экземпляр «Моей любимой мымры» в четвёртой редакции и протянул книгу Тепловой. Книга была в красочной суперобложке, и золотые буквы поблёскивали в свете ламп и привлекали внимание. На первой странице он написал: «Вике с надеждой, что эта книга поможет ей вспомнить, кто она на самом деле. И что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. Твой Игорь».

— Моя редакция бестселлера Алисы Матвеевой, который сейчас планируется к выпуску под эгидой ипинбасского издательства «Акула пера», — объявил Игорь. — Это тебе, Вика. А того, кто тебе впаривал те книги по оккультизму и прочему, я лично, блядь, найду и покараю. Я его сдам в полицию. Вик, только скажи, в каком районе Ипинбаса ты живёшь?

— Я живу в Советском районе, на улице Станционной, — ответила Теплова, принимая книгу дрожащими руками. — Дом семнадцать, квартира сорок пять.

— Так ты моя соседка, Вик, я в сорок восьмой, — с улыбкой ответил Игорь. — Если сможешь восстановить в полиции перед Амираном Вахтанговичем Руставели и Виталей Боковым внешность того торгаша с книгами и прочей оккультной хернёй, мы его, суку, поймаем. Пойдём.

* * *

Примерно через час Игорь и Теплова были в отделе МВД по Советскому району Ипинбаса. Усатый грузин Амиран Руставели, увидев Радаева, приподнялся в кресле. Он был в форме, но его галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки была расстёгнута — рабочий день уже подходил к концу, и он не ожидал гостей. На столе перед ним стояла кружка с чаем и лежала папка с бумагами — теми самыми, которые он собирал по делу Тепловой. Он устал, и это было видно: под глазами грузина залегли тени, на щеке красовалась свежая царапина, будто он брился наспех. Но в его взгляде, когда он увидел Игоря, мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. Он помнил Игоря ещё по 2021-му — тогда Радаев приносил ему координаты позиций противника, и Руставели, глядя на этого молодого, но уже серьёзного не по годам парня, думал: «Вот бы моему сыну такого друга». Сын, к сожалению, вырос другим — уехал в Москву, занялся бизнесом, забыл про отца. А Игорь — не забыл. И за это Руставели его уважал.

— Генацвале... Щито такое, дарагой? — спросил майор.

— Батонэ Руставели, гамарджоба, — поздоровался Игорь. — Тут вот Виктория Теплова показания дать хочет, в смысле, помощи попросить. Насчёт того, кто продал ей книги по оккультизму. Того самого, кто надоумил её создать клона. Мы хотим найти этого человека. Потому что, если мы его не найдём — он продолжит. Будет продавать такие книги другим. Другие будут создавать клонов. И всё повторится. Снова. С другими людьми. С другими жертвами. Из-за клона Вики пострадала Алёна Романенко, моя... бывшая подруга. Клон её мало того, что против меня настраивал, так ещё и зарезал. Хотя на последнее мне по барабану, она всё равно меня не любила.

Руставели перевёл взгляд на Теплову, и в его глазах мелькнуло удивление. Он видел её на допросе — другую, надменную, холодную, с пустыми глазами. А сейчас перед ним сидела женщина, которая выглядела так, будто только что вышла из ада — и принесла этот ад с собой. Но в её глазах не было пустоты. Была боль. Было раскаяние. Была надежда. И Амиран Вахтангович, повидавший на своём веку многое, вдруг понял: она не врёт. Эту женщину нельзя было не узнать.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на стулья напротив. — Рассказывайте. Я слушаю. И постарайтесь ничего не упустить. Каждая деталь может быть важна. Даже та, которая кажется вам незначительной.

— Амиран Вахтангович, что у вас тут? — подал голос кудрявый сержант Виталий Павлович Боков, выглядывая из-за монитора, на котором что-то быстро печатал. — Что-то серьёзное?

— Да тут, бичо, целая мистика, слющай! — отозвался Руставели. — Игорь Сергеевич вон заявляет, что Виктория неудачно сделала клона, и он как с цепи сорвался, начал, извиняюсь за выражение, хуёвничать.

— Вик, я выйду. Если что, потом мне опиши того торгаша словами, я попробую зарисовать, — шепнул Тепловой Игорь. — Напиши мне. И спасибо, что ценишь мои обзоры. Мне Маша Карпухина рассказала, что ты настоящая очень любишь мой контент.

Он вышел в коридор, оставив Теплову наедине с майором. Прислонился к стене, достал телефон, но смотреть в него не стал. Вместо этого он закрыл глаза и просто слушал — как за дверью Вика рассказывает о том, что с ней случилось. Её голос был тихим, прерывистым, но в нём не было лжи. Игорь знал это — он научился слышать правду. За годы на YouTube, за годы общения с разными людьми, за годы, когда его обманывали, предавали, использовали. Он знал, как звучит ложь. И знал, как звучит правда. Сейчас он слышал правду. И от этого на душе становилось легче. Не потому, что всё было хорошо. А потому, что можно было двигаться дальше. Не оглядываясь. Не боясь. Просто жить.

За дверью послышались шаги, и Игорь открыл глаза. Из кабинета вышла Вика с красными глазами, но с прямой спиной. В руках она держала лист бумаги, на котором что-то было написано размашистым, нервным почерком, с нажимом, прорывающим бумагу.

— Игорь, — сказала она, — я описала его. Внешность, голос, привычки. Я вспомнила, где мы встретились. Это было на рынке, в павильоне с эзотерикой. Он сидел за столиком, читал какую-то старую книгу, и на меня посмотрел так, будто знал, что я приду. Он сказал: «Я ждал тебя, Виктория. Ты готова стать сильной. Ты готова изменить свою жизнь. Я помогу тебе. За небольшую плату». И я... я купилась. Как дура. Как последняя дура.

— Не вини себя, Вик, — Игорь положил руку ей на плечо. — Такое могло случиться с каждым. Ты просто хотела быть лучше. Сильнее. Счастливее. В этом нет ничего плохого. Плохо, что нашёлся тот, кто этим воспользовался. Но мы его найдём. Обещаю.

— Ты правда думаешь, что мы его найдём? — тихо спросила Теплова, поднимая на него глаза.

— Правда, — твёрдо сказал Игорь. — Потому что, если мы не найдём его, он продолжит. А мы не можем этого допустить. Ни я, ни ты, ни Амиран Вахтангович, ни кто-либо ещё. Мы должны остановить его. Чтобы никто больше не пострадал. Чтобы никто больше не создавал клонов, которые разрушают жизни. Чтобы никто больше не чувствовал себя так, как чувствовала себя ты. Запертой. Одинокой. Беспомощной.

Вдруг Радаева осенило:

— Сука, а я, кажется, знаю, про какой павильон с эзотерикой ты говоришь! Это на Центральном рынке павильон А12 был здесь. Ты здесь с 2021, видимо, а я помню, мне наши во время той операции кидали разные координаты, которые легко гуглились, поэтому и вспомнилось. Там даже вывеска англоязычная со словом MAGIC и всякими завитушками.

Игорь достал телефон и послал Андрею Захарову голосовое сообщение:

— Андрюх, поднимай бывших БЗНовцев, надо облаву на павильон А12 на Центральном рынке. Это, если что, Воронцовская, 18, по первому этажу левый сектор. Если увидите какого-то хера в рясе или балахоне, это тот хер, который Вике впаривал оккультные штуки. Выясните имя, фамилию, кто такой, и к нам, а мы его уже сдадим майору Руставели и сержанту Бокову.

Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Вику и увидел, как в её глазах загорается что-то, чего не было ещё несколько минут назад. Надежда. Та самая, которую она, наверное, уже похоронила. Та самая, без которой невозможно жить.

— Всё будет хорошо, Вик, — сказал он. — Не сразу. Не за один день. Но будет. Этому оккультному подонку пиздец.

* * *

Через час Игорь и Вика уже шли по Центральному рынку. Это был лабиринт из павильонов, прилавков, стеллажей и бесконечных рядов, где торговали всем — от свежих фруктов до старых книг, от домашнего текстиля до странных амулетов, которые, как уверяли продавцы, «приносят удачу». Воздух здесь был густым, тяжёлым — смесь запахов специй, кофе, старой бумаги и чего-то ещё, неуловимого, что напоминало о чём-то далёком, почти забытом. Может быть, о детстве. Может быть, о другой жизни.

Игорь шёл впереди, внимательно оглядываясь по сторонам. Вика держалась позади, на полшага, и в её глазах была такая смесь надежды и страха, что Радаев невольно замедлял шаг, чтобы она не отставала. Он знал, что для неё этот поход — не просто поиск. Это экзамен. Это проверка на то, сможет ли она встретиться с прошлым лицом к лицу. И не сломаться.

— Вон тот павильон, — тихо сказала Вика, указывая на угол левого сектора. — А12. Я помню эту вывеску. Она светилась в темноте. Фиолетовым. Я тогда подумала: «Как красиво». А теперь... теперь она мне кажется могильной.

Игорь присмотрелся. Павильон был небольшим, заставленным стеллажами с книгами, статуэтками, картами Таро и прочей эзотерической атрибутикой. Над входом висела вывеска с надписью «MAGIC» и стилизованным изображением пентаграммы. Но не обычной — пятиконечная звезда была вписана в круг, и на ней красовалась красная звезда с серпом и молотом. Игорь такого раньше не видел.

— Это что ещё за херня? — шепнул он Вике. — Красная звезда? Серп и молот? Он что, советскую магию практикует? Или это такой прикол?

— Не знаю, — так же тихо ответила Теплова. — Но я запомнила этот знак. Он был на всех его книгах. На каждой. Как клеймо. Как печать. Я думала, это просто символ. А теперь... теперь я понимаю, что это было что-то другое. Что-то более глубокое.

Они спрятались за углом, откуда был виден павильон, но сами оставались в тени. Игорь достал телефон, сделал несколько фотографий вывески и витрины, потом убрал его в карман.

— Ждём, — сказал он. — Андрей обещал прислать людей. Сказал, что двое бывших БЗНовцев уже в пути. Один — Степан Пчёлкин, снайпер, помнишь? А второй — Илья Воронов, связист. Оба из той же роты, что Олька Прыгунова была. Надёжные ребята. Если он здесь, они его возьмут.

Вика кивнула, не отрывая взгляда от павильона. Её дыхание было частым, поверхностным — она боялась. Боялась, что незнакомец узнает её. Боялась, что он снова начнёт говорить теми сладкими, манящими словами, которые когда-то заставили её поверить, что она может стать лучше. Боялась, что снова поддастся. Даже сейчас, после всего, что случилось. Потому что страх — он не уходит. Он живёт внутри. И ждёт своего часа.

— Смотри, — вдруг прошептал Игорь, дёргая её за рукав. — Он вышел.

Из глубины павильона появилась фигура в длинной тёмной рясе, подпоясанной верёвкой. Человек был невысоким, худым, с длинными седыми волосами, падающими на плечи, и остроконечной бородкой. Он двигался бесшумно, как тень, и его руки, бледные, почти прозрачные, перебирали что-то на стеллаже. Он напоминал персонажа старых готических романов — таинственного, опасного, непредсказуемого. Но в его глазах, когда он повернулся к выходу, Игорь увидел нечто другое. Не тайну. Не силу. А пустоту. Такую же, как у клона Тепловой. Холодную. Мёртвую. Беспощадную.

— Это он, — выдохнула Вика, и её голос дрожал. — Тот самый. Я узнала его походку. И эти руки... Я помню эти руки. Они протягивали мне книгу. И я взяла. Как дура.

— Тихо, — Игорь прижал палец к губам. — Смотри.

Незнакомец подошёл к стеллажу у входа и взял в руки книгу в чёрном переплёте. На обложке была та же пентаграмма — пятиконечная звезда, вписанная в круг, с красной звездой и серпом и молотом в центре. Он держал её так, будто это была святыня. Будто от неё зависела его жизнь. Или чья-то смерть.

Вдруг раздался пронзительный свисток, похожий на судейский, и из-за угла выскочили двое мужчин в гражданской одежде, но с выправкой военных. Один — коренастый, с короткой стрижкой и шрамом на щеке, второй — высокий, худощавый, с пронзительными голубыми глазами. Они двигались слаженно, как машина — видно было, что не раз бывали в таких переделках. Первый схватил незнакомца за руку, вырывая книгу, второй — за плечи, заламывая их за спину. Незнакомец даже не успел вскрикнуть, только тихо охнул, когда его прижали лицом к стеллажу.

— Степан Пчёлкин, — представился коренастый, показывая удостоверение. — Бывший старшина отряда БЗН. А это Илья Воронов. Мы имеем право производить задержание по запросу МВД. Вы задержаны по подозрению в распространении оккультной литературы, содержащей инструкции по созданию биологических копий человека — клонов. Ваши действия нанесли вред психическому здоровью гражданки Тепловой Виктории Ильиничны, а также стали косвенной причиной смерти гражданки Романенко Алёны Дмитриевны. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

— Попался, урод! — восхищённо шепнул Игорь Тепловой. — Я знал, что они сработают быстро!

Незнакомец не сопротивлялся. Он только поднял голову и посмотрел прямо на то место, где прятались Игорь и Вика. И улыбнулся. Той самой улыбкой — сладкой, манящей, пугающей. И Вика почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Он знал. Он всегда знал, что они здесь.

— Игорь, слушай, — вдруг сказала Теплова. — Я поняла. Я поняла, зачем ему нужен был клон. Не для того, чтобы я стала сильнее. Не для того, чтобы помочь мне. А для того, чтобы... чтобы создать двойника, который уничтожит всех, кто мне дорог. А потом... а потом уничтожит и меня. И займёт моё место. Он не хотел, чтобы я была счастлива. Он хотел, чтобы я страдала. Потому что мои страдания... они питали его. Как тот жук в голове Алёны. Он такой же. Паразит. Который живёт за счёт чужой боли. Он привил Алёне лесбийский ген, которого у неё не было никогда.

Игорь смотрел на неё, и в его глазах было не удивление, а понимание. Он знал. Он всегда знал, что за этим стоит не просто глупость, а злой умысел. Что кто-то использовал Вику, как использовал Алёну, как использовал многих. И этот кто-то — вот он, стоит в нескольких метрах, прижатый к стеллажу, и улыбается. Потому что даже сейчас, даже пойманный, он чувствует свою власть. Или думает, что чувствует.

— Ты права, Вик, — тихо сказал Игорь, сжимая её руку. — Ты абсолютно права. Но теперь ему конец. Потому что мы не позволим ему больше причинять боль. Ни тебе. Ни кому-либо ещё. Этот ублюдок ответит за Алёну, даже несмотря на то, что она для меня даже стриптиз не могла станцевать. И за тебя, и за страдания Маши, Полины, Лизы, других девушек в Минюсте.

Степан и Илья, не обращая внимания на улыбку задержанного, защёлкнули на его запястьях наручники и повели его к выходу. Незнакомец не сопротивлялся: он шёл спокойно, даже гордо, как будто не его только что взяли, а он сам пришёл сдаваться. И в этой гордости было что-то от безумия. Или от уверенности, что это не конец. Что он вернётся. Или что кто-то вернётся за ним.

Игорь и Вика вышли из укрытия. Теплова смотрела вслед удаляющейся фигуре в рясе, и её глаза были сухими. Она больше не плакала. Потому что поняла: слёзы — это то, чем он питается. И она не даст ему больше ни капли.

— Всё, — сказала она твёрдо. — Конец. Я больше не боюсь. Я больше не дам ему власти надо мной. Я больше не буду жертвой.

— Молодец, — Игорь обнял её за плечи. — А теперь пошли. Нас ждут. И у нас есть ещё куча дел. Нужно разобраться с документами, нужно дать показания, нужно... просто жить дальше. Без оглядки на прошлое. Без страха перед будущим. Просто жить.

Они пошли к выходу с рынка, и солнце, пробивающееся сквозь мутные стёкла крыши, падало на их плечи тёплым, живым светом. И в этом свете было обещание того, что всё будет хорошо.

Руставели и Боков приняли оккультиста в рясе из рук бойцов БЗН, Игоря и Вики и кое-как усадили его в камеру предварительного заключения в отделе. Камера была небольшой, размером три метра на три метра, с бетонными стенами, покрытыми слоем краски, которая уже начала отслаиваться, с решёткой на маленьком окне под потолком и с одним-единственным стулом, прикрученным к полу. Задержанный оккультист сидел на этом стуле, вжавшись в спинку, и его лицо было бледным, как мел. Он впервые в жизни оказался по ту сторону решётки — и это было для него страшнее любого ритуала, любой магии, любого вызова демонов, которые он когда-либо практиковал. Потому что магия — она про власть. А тюрьма — про её отсутствие. И это осознание ударило по нему сильнее, чем любой амулет, который он когда-либо создавал.

Как успел объяснить майору Руставели Игорь, этот тип, помимо создания злых клонов, мог насаждать ещё и гены, которых у человека изначально не было. И эта способность — или иллюзия способности — делала его особенно опасным. Потому что он вторгался в самую суть человека — в его природу, в его душу, в то, что делает человека собой. Он вспомнил, как в детстве отец говорил ему: «Сынок, есть вещи, которые нельзя трогать. Не потому, что они запретные, а потому, что они — не твои. Не тебе решать, кем кому быть». Тогда он не понял. А теперь понял. И ему стало страшно от того, сколько людей этот человек успел сломать до того, как его поймали.

— Вы не поверите, но он, видимо, дистанционно через клон Виктории Ильиничны передал моей бывшей подруге, Алёне Дмитриевне Романенко, лесбийский ген, — пояснил Игорь, когда Руставели попросил конкретики. — Я, конечно, был в шоке, но рад, что больше гражданки Романенко нет. Она всё равно, как я вам и сказал, меня не любила, раз даже стриптиз для меня не могла станцевать. Я ждал. Год ждал. Два. Думал, может быть, стесняется. Может быть, не готова. А она просто... не хотела. Не для меня. Для кого-то другого. Может быть, для клона. Может быть, для себя. Не знаю. И знать не хочу.

Радаев вдруг вспомнил, как в первые дни их знакомства, когда Игорь приезжал в Санкт-Петербург познакомиться по наводке Максима Рыбникова, Алёна обещала ему танец. «Игорёк, я для тебя так станцую, ты охренеешь», — говорила она, смеясь, запрокинув голову. И он верил. Ждал. Представлял, как это будет. А потом перестал ждать. Потому что понял: обещания, за которыми не стоят дела, — это просто слова. Пустые, красивые, ничего не значащие слова. Как актёрская игра. Как роль, которую она играла, а он — зритель, который поверил в спектакль. И когда занавес опустился, оказалось, что на сцене никого нет. Только декорации. И запах духов, который выветривается через несколько минут.

Он вспомнил, как однажды, придя к ней домой, увидел на столе фотографию в рамке — они вдвоём на фоне Эрмитажа. Алёна тогда сказала: «Этот день был самым счастливым в моей жизни». И он поверил. А теперь думал: а был ли он для неё счастливым? Или она просто играла роль счастливой? И он никогда не узнает ответа. Потому что она умерла. И забрала свои тайны с собой. А он остался с вопросами. И с пустотой. Которая постепенно заполнялась другим — Полиной, Викой, музыкой, новыми смыслами. И это было хорошо. Но боль — она не проходит. Она просто уходит вглубь. И ждёт своего часа.

— Вот же сука... — протянул Боков. — Моя Вероника для меня была даже на откровенные танцы готова. Ты представляешь, Игорь, мы с ней на третий день знакомства в клуб пошли, она меня за руку взяла и говорит: «Виталь, смотри, я для тебя станцую». И станцевала. Не стеснялась, не ломалась. Просто — делала то, что хотела. Потому что ей хотелось сделать мне приятно. Потому что она меня любила. А эта твоя... она что, вообще не понимала, что такое любовь?

Боков замолчал, и в его глазах мелькнула грусть — по Веронике, которая уехала в другой город полгода назад, когда получила повышение, и они теперь видятся раз в месяц, но каждый раз — как в первый. «Любовь — это когда ты готов на всё, — сказал он тогда Игорю, когда они сидели в Push Start, и Андрей Захаров принёс двойные гамбургеры. — Даже на стриптиз. Даже на то, чтобы выглядеть дураком. Даже на то, чтобы быть уязвимым». И Игорь тогда подумал: а он готов? Готов ли он на всё ради Алёны? И ответил себе: да. А она — нет. Она не была готова. Ни на что. И это знание было горьким — не потому, что он её потерял, а потому, что понял: её никогда и не было. Была только роль, которую он принял за правду. И жил он с этой иллюзией уже три года.

— Ну, Виталь, некоторых не понять, — усмехнулся Игорь. — Алёна просто любила ломаться, роли какие-то играть. Актриса, одно слово. Этот чептэксынды (членосос), — он указал на оккультиста, — просто её доломал через клон Вики. Кстати, Виталь, я пробил имя этого урода по его ебальнику через поиск по картинке... Ты охренеешь. Константин, сука, Горынин. Он же Змей Горыныч. Это погоняло такое. А я знаю его. И отца его. Это известный на всю республику деятель культуры Дмитрий Геннадьевич Горынин. Был первым секретарём президента Дудкина, царство небесное. Сын пошёл не в отца. Совсем не в отца. Отец — человек уважаемый, книги писал, лекции читал, театр основал. А сын — торгаш, который сначала пряностями торговал, потом амулетами, потом — душами. Или тем, что за них выдавал.

— Это что же, этот хер в обмотках банальный торгаш, который сначала пряностями торговал и был барахольщиком, и в итоге увлёкся этими оккультными вещами? Вай, слющай, это же... — Руставели замялся. — Это ж полная дэградация личности, дарагой! Мамой клянусь! Слющай, это мне напоминает девяностые. Я только приехал в Ипинбас из Грузии, конкрэтно из Тбилиси. Тогда на рынках таких было — мама не горюй! Они продавали всё — от носков до амулетов «от сглаза», от печенья до «магических кристаллов», и все, как один, говорили, что их товар — самый лучший. А потом всэ поисчезали. Кто в тюрьму попал, кто в бизнес ушёл, кто просто спился. А этот — нет. Этот нашёл новую нишу. Страх. И продавал его, как самый дорогой товар. И покупали. Всегда находились те, кто хотел купить. Потому что страх — это самый прибыльный товар в мире. Он никогда не выходит из моды, генацвале. И этот гад, — Руставели кивнул на Горынина, — понял это раньше других. И воспользовался. И теперь будет отвечать. По всей строгости.

— Так точно, Амиран Вахтангович, — ответил Игорь. — Я проверял. В Интернете информации достаточно. Такая вот ирония хуйни, извините. Даже ИП незаконно зарегистрировал. Он и налоги не платил — мы проверили. Вся его «магическая империя» держалась на страхе и на его магии. А без мании он — пустое место. Ни знаний, ни силы, ни даже приличной одежды.

— Я плачу налоги... — зашипел Горынин из своего угла, но его голос звучал жалко, как у нашкодившего ребёнка, который пытается оправдаться, но знает, что его не слушают. Он дёрнулся, попытался встать, но наручники, которыми он был пристёгнут к стулу, не пустили. Он дёрнулся ещё раз, потом замер, поняв бесполезность попыток.

— Заткнись, сука! — перебил оккультиста Радаев. — У тебя нет права слова ровно до момента, когда тебе его дадут. За Романенко, падаль, ты мне ответишь. Собственной башкой, сука, ответишь. Если я, падла, ещё раз узнаю, что ты кого-то корёжишь, я тебя убью на хуй. Понял? За такое пэстэ (говно), как ты, и отсидеть пару лет не жаль. Ты мне за Вику и моих подруг из Минюста областного ответишь. Я, блядь, колдун побаще тебя. Могу сделать так, что у тебя и лицензию твою, если она у тебя вообще есть, отберут. Таких, как ты, при Совке в ссылки с Гулагами отправляли. И правильно делали, потому что такие, как ты, — просто мусор.

Он повернулся к Руставели:

— Сейчас эта падла мне ответит за Алёну, хотя я и посчитал её предательницей. Обычно таких фуфлыжников раскалывают вот так.

Затем Радаев щёлкнул пальцами, и рядом с Горыниным материализовались двое мужчин в салатовых комбинезонах со стилизованным логотипом в виде перечёркнутого старика в рясе в красном кружке. Над логотипом красовалась надпись «OCCULTBUSTERS». Примерно на одном уровне с логотипом висели бейджики с именами Пётр и Евгений. Они стояли, скрестив руки на груди, и смотрели на Горынина с выражением, которое бывает у людей, видевших такое, от чего нормальный человек сошёл бы с ума. Пётр был смуглым, мускулистым, как культурист, блондином, а Евгений — худощавым брюнетом. Они двигались синхронно, как будто были частями одного организма — тренировка, которую они прошли в БЗН, давала о себе знать. Они не в первый раз участвовали в таких операциях и каждый раз видели одно и то же: за маской «великого мага» скрывается мелкий, жалкий человек, который боится собственной тени. И каждый раз им хотелось не столько наказать его, сколько просто... вымыть. Отмыть от той грязи, которой он облепил себя. Но грязь эта была внутри. И отмыть её мог только он сам. Но он не хотел.

— Ни хрена себе... Это же как Питер и Игон из «Охотников за привидениями»! — выдохнула Вика. Она смотрела на Петра и Евгения, и в её глазах было удивление, смешанное с надеждой. Если есть такие люди, значит, не всё потеряно. Значит, есть те, кто борется с этой тьмой. Кто не боится. Кто знает, что делать. И это знание грело её изнутри, как маленькая печка в холодную ночь.

— Это ещё не всё, Вик, — Игорь приобнял Теплову, прижимая её к себе. — Смотри.

Он взмахнул рукой, и рядом с Петром и Евгением материализовалась голограмма, точь-в-точь напоминающая Алёну. Она была облачена в традиционную для Алёны телесную блузку и чёрную юбку, в которых Романенко ходила в университет. Но лицо её было не живым — оно было похоже на восковую маску, слепленную неопытным скульптором. В глазах была пустота. В улыбке — фальшь. Игорь смотрел на эту голограмму и вдруг понял, что никогда не знал настоящую Алёну. Он знал только её образ — тот, который она сама создала и который так легко разрушился под натиском правды. Как карточный домик. Как песочный замок, который смывает первой же волной. И ему стало грустно — не по ней, а по тому времени, когда он верил в неё. Когда он думал, что они — команда. Когда он строил планы на будущее. А будущее оказалось фальшивкой. Как и она.

— Прощай, Шлюханенко, — с насмешкой произнёс Игорь. — Посмотри на своего создателя перед тем, как окончательно исчезнуть. Ты думала, что после твоей переписки с клоном Вики я всё ещё буду тебя любить? Хер тебе. Ты меня не любила, не танцевала для меня стриптиз, а я тебя ещё и любить должен? Нет, Шлюханенко. Со мной такие штучки не прокатят.

Он повернулся к Тепловой:

— Вик, а хочешь, я тебя поцелую? Это чтобы развеять ореол магии от того клона и очистить Алёну, пускай она уже... там, где должна быть, от того, что ей насаждал твой клон. Пускай Шлюханенко там побесится от того, что я, как она любила выражаться, братаюсь с врагом.

Вика посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В её глазах не было кокетства, не было игры. Была только благодарность и какая-то тихая, спокойная надежда. Она думала о том, как много этот человек сделал для неё. Как он поверил ей, когда никто не верил. Как он защитил её, когда она не могла защитить себя. И как он сейчас предлагает ей — не требует, не приказывает, а именно предлагает — поцелуй, который должен развеять то, что осталось от чужой, злой магии. И она поняла, что не боится. Что хочет этого. Что это правильно.

— Давай, — сказала она просто. — Если это поможет... если это очистит её... если это остановит его... я согласна.

Игорь обвил Вику руками и поцеловал в губы. Поцелуй был долгим, нежным, каким-то удивительно правильным, как будто они целовались не в первый раз, а в сотый, и каждый раз открывали что-то новое. Игорь закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только её губы, её руки, её дыхание. И это чувство — странное, щемящее, которое он не мог назвать, но знал: это не любовь. Это благодарность. Это надежда. Это начало чего-то нового. Того, что не имеет названия. Того, что просто есть. И этого достаточно.

Голограмма Алёны вспыхнула ярким, ослепительным светом — таким, что все на мгновение зажмурились. Потом свет погас, и голограмма исчезла, оставляя после себя только едва уловимый запах духов — тех самых, которыми Алёна пользовалась в университете. Тёплых, сладковатых, с нотками ванили и жасмина. Игорь открыл глаза и посмотрел на то место, где только что стояла голограмма. Там ничего не было. Только пустой, грязный пол камеры, на котором кто-то из предыдущих «постояльцев» выцарапал странный символ — глаз в треугольнике. Игорь смотрел на этот символ и думал о том, что всё когда-то заканчивается. И даже то, что казалось вечным, однажды исчезает. Остаётся только память. И запах духов, который выветривается через несколько минут. И что после всего, что случилось, останется только это — воспоминание о том, что было. И надежда на то, что будет.

— Что, съел, сука? — насмешливо сказал Радаев, повернувшись к Горынину. — Отсосал? Если ты хотел и Романенко клонировать, то ты обосрался. Жука ты в неё поселил через клон Вики, а вот с клонированием обосрался. Потому что такие, как Алёна, неклонируемы. Да, ты смог её контролировать, но она чиста душой, поэтому не захотела клонироваться. Ты думал, что можешь управлять всеми? Думал, что ты бог? А ты — никто. Ты — пустота. Ты — червь, который ползает в грязи и думает, что это небо. Но небо — оно высоко. Очень высоко. И тебе туда никогда не подняться. Полину ты клонировать не сможешь, потому что она моя. Вику клонировать я тебе не дам, потому что ТЫ СДОХНЕШЬ, СУКА!

Горынин сидел, вжавшись в стену, и смотрел на Игоря с ужасом. Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Он вдруг понял, что все его знания, все его ритуалы, вся его власть — ничто перед этим человеком. Потому что этот человек не боялся. Потому что этот человек прошёл через ад и вернулся. Потому что этот человек — настоящий. А он, Константин Горынин, — всего лишь подделка. Дешёвая копия настоящего мага. Который сам в себя поверил. И теперь расплачивается за эту веру. Он вспомнил, как отец говорил ему: «Константин, не играй с тем, чего не понимаешь. Это опасно. Это может уничтожить тебя». Он не послушал. И вот — уничтожен. Не магией, не демонами, не заклинаниями. А простым человеком. Который не побоялся сказать правду. И от этого осознания ему стало ещё страшнее.

— Игорь, — тихо сказала Вика, касаясь плеча Радаева. — Ты... ты был великолепен. Я никогда не видела, чтобы кто-то так... так стоял за правду. За людей. За жизнь. Спасибо тебе. За всё. За то, что не побоялся. За то, что не отступил. За то, что не дал ему сломать нас. Всех.

— Смотри, как у парней детекторы оккультной активности шкалят! — усмехнулся Руставели, наблюдающий за Петром и Евгением. — Ореола никакого нет, а они звенят.

И действительно, приборы, которые Пётр и Евгений принесли с собой, издавали пронзительный, назойливый звук — такой, от которого закладывало уши. Стрелки прыгали, лампочки мигали, как будто приборы сходили с ума. Или, наоборот, показывали правду. Которую никто не хотел видеть.

Пётр покрутил какой-то рычажок, и звук стал тише, но не исчез совсем — он превратился в низкое, глухое гудение, которое, казалось, шло не от приборов, а из самих стен. Из самой земли. Из самого воздуха.

— Потому, Амиран Вахтангович, что действие его магии ослабевает, — поднял палец Боков. — Виктория Ильинична, как только будете дома, наверняка увидите, что с ваших полок исчезла пара десятков книг и всяких безделушек. Вот так вроде как и растворяют магию. Галя! — позвал он. — Оформляй этого шарлатана.

Из-за стола, заставленного бумагами и папками, поднялась молодая женщина в форме — Галя, следователь по особым делам, которую Боков уважал за её умение «расколоть любого, даже стену». Она была невысокой, круглолицей, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели всё сразу. В её руках была стопка бланков и ручка, которую она привычно крутила в пальцах, не глядя. Она работала в МВД десять лет и видела всякое — и убийц, и насильников, и мошенников, и даже одного серийного маньяка, который держал в страхе весь район. Но такого, как Горынин, она ещё не видела. И надеялась, что не увидит больше никогда. Она посмотрела на него, и в её взгляде было не любопытство, а брезгливость — такая, какая бывает, когда видишь таракана, который выполз из щели и не торопится уползать обратно.

— Константин Дмитриевич Горынин, — произнесла она официальным тоном, садясь напротив оккультиста и раскладывая бумаги на столе. — Вы обвиняетесь в незаконной оккультной деятельности, повлёкшей тяжкие последствия, в том числе смерть гражданки Романенко Алёны Дмитриевны. Также вам инкриминируется создание биологического клона гражданки Тепловой Виктории Ильиничны без её согласия, что привело к нарушению её психического здоровья и дискредитации её репутации. Кроме того, вам вменяется распространение оккультной литературы, содержащей инструкции по созданию клонов и иных запрещённых материалов. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на адвоката. Вы имеете право на один телефонный звонок. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Галя подошла к Игорю и оглядела его с ног до головы. В её взгляде было что-то тёплое, почти материнское, хотя она была всего на пару лет старше Радаева. Она видела в нём не блогера, не «парня из Интернета», а просто человека, который не побоялся встать на сторону правды. И это вызывало у неё уважение — то, которое она редко испытывала к кому-либо. Потому что в её работе слишком часто приходилось сталкиваться с теми, кто врал, кто выкручивался, кто пытался обмануть систему. А Игорь не врал. И это было видно невооружённым глазом.

— Ефремова Галина Васильевна, можно просто Галя. Твоя подписчица, Игорёк, — с улыбкой сказала Галя. — Виталя с Амираном Вахтанговичем про тебя только хорошее говорят. Говорят, ты настоящий. Не как некоторые. Я твои обзоры смотрю, особенно тот, где ты Cyberpunk 2077 разнёс. Ты тогда сказал: «Если разработчики не уважают игроков, то и игроки не будут уважать их». Я тогда подумала: вот человек, который понимает, что такое ответственность. И теперь вижу — не ошиблась. Спасибо тебе за то, что ты делаешь. И за то, что ты есть.

— Да ладно тебе, Галь, — пожимая руку Ефремовой, ответил Игорь. — Я просто делаю то, что люблю. А спасаю я тех, кто этого заслуживает. Да, сначала я к Вике относился холодно из-за клона, который, видимо, и Тимофея Басманова третировал, но вижу, что оригинал намного мягче и интереснее, что ли. Сейчас я для тебя разгадаю этого хмыря, как детскую загадку. Поехали?

Боков, Руставели и Ефремова синхронно кивнули. Игорь выставил руку ладонью вперёд и начал:

— Итак, Горынин Константин Дмитриевич, родился 14 июля 1988 года. Для 1988 года знатно обородел. Знак зодиака — Рак. Магией и оккультными вещами начал интересоваться с середины нулевых. Тогда ещё жил в Москве. Впервые пересёкся с Викой в апреле 2020, активно маячить в её жизни начал с 2022, что делает и до сих пор. Отец постоянно в детстве ему говорил, что не надо играть с тем, чего не понимаешь, а этот хмырь его ослушался. Самая известная его авантюра — клоны-лесбиянки. А также он ещё в университете сделал лесбиянками двух своих однокурсниц.

— Как это — сделал лесбиянками? — перебила Галя, и в её голосе прозвучало недоверие. — Это же не генетика. Ориентация — это не то, что можно «передать» или «насадить». Это часть личности. Часть души. Разве можно её изменить магией?

— Галь, в том-то и дело, что он не менял, — пояснил Игорь. — Он подавлял. Он внушал девушкам, что они должны испытывать влечение к женщинам, потому что мужчины — зло, потому что мужчины — насильники, потому что только женщины могут понять женщин. Он играл на их страхах, на их комплексах, на их боли. Он делал их удобными для себя. Управляемыми. Он создавал из них... придатки. Части своего плана. И они даже не понимали, что с ними происходит. Думали, что это их собственный выбор. А это был не выбор. Это была манипуляция. Тонкая, изощрённая, почти незаметная. Но от этого — не менее страшная. Он не менял их природу — он просто заставлял её молчать. Затыкал ей рот. А когда замолкает природа, просыпается страх. И страхом можно управлять. Как марионеткой. Как куклой. Как он управлял всеми этими девушками.

— Я знаю это, — тихо сказала Вика. — Я чувствовала. Иногда, когда клон брал надо мной верх, я думала: «Почему я? Почему я чувствую то, чего не должна чувствовать? Почему я хочу того, чего не должна хотеть?». А потом я поняла: это не я. Это он. Он влез в мою голову. Он поселил там свои мысли, свои желания, свои страхи. И заставил меня думать, что это мои. Я ненавидела себя. Я думала, что схожу с ума. А это был просто... паразит. Который питался моей душой. Как тот жук в голове Алёны. Только более умный. Более хитрый. Более... опасный.

— Вика права, — кивнул Игорь. — Этот тип — мастер манипуляции. Он не просто торгует оккультными безделушками. Он торгует страхами. Он продаёт людям иллюзию контроля над своей жизнью. А на деле — лишает их этого контроля. Делает их зависимыми. От себя. От своих ритуалов. От своих книг. Он создаёт культ. Не вокруг себя — он не настолько глуп. А вокруг идеи. Идеи, что можно стать сильнее, если отказаться от себя. От своей воли. От своей свободы. И люди верят. Потому что страшно. Потому что больно. Потому что хочется, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо. Я знаю, как». И он говорит. А потом забирает душу. Не всю. Часть. По кусочку. Каждый раз по чуть-чуть. И человек не замечает, как становится пустым. Как перестаёт чувствовать. Как перестаёт быть собой.

Радаев сомкнул и разомкнул ладонь. Горынина метнуло сначала влево, потом вправо, после чего вернуло в прежнее положение. Прямо в руки Игорю полетело что-то блестящее и круглое.

— Эта штука называется... Как же это по-безбашмакски... Байгэныз жахтыз амулетызгыр, амулет бесконечной силы, — пояснил Игорь для глядящей на амулет Вики. — Он давал Горынину возможность управлять клонами на расстоянии. Без него он никто. Просто старый хрыч в рясе, который торгует фальшивыми амулетами на рынке. А с ним он думал, что бог. Но боги не прячутся. Боги не боятся. А он боялся. Всю жизнь боялся. Боялся, что отец не одобрит. Боялся, что его разоблачат. Боялся, что он — никто. И эта боязнь съедала его изнутри. Пока не осталась только пустота. И желание власти. Любой ценой. И сейчас я сделаю этот амулет обычной дурацкой побрякушкой.

Радаев положил амулет на стол перед Руставели и, приложив к нему пятерню, произнёс:

— Микки Маус, Чип и Дейл, мне пишите на и-мейл, отзыв свой оставьте мне при сиреневой луне... С ними Леонид Агутин и его медведь Пафнутий, а в Америке он Тед... Все живут, не зная бед. Амулет вы отключите, в безделушку превратите!

Амулет вспыхнул ярким, ослепительным светом — таким, что все зажмурились. Потом свет погас, и амулет, который ещё секунду назад сиял таинственной силой, сжался до размеров колечка, в которое и превратился.

Заиграла тихая, лёгкая музыка, и Игорь произнёс:

— Всё, Горынин, игры кончились. Это дурацкое колечко я уничтожу. Точно так же, как уничтожил 650 чесноковцев на той освободительной операции. А, нет, лучше вот как поступим. Галь, это тебе. Сохрани его на память. Это мой тебе подарок как подруге.

Галя взяла колечко, поднесла к глазам, повертела его. Потом посмотрела на Игоря, и в её взгляде было что-то тёплое, почти материнское.

— Спасибо, Игорёк, — сказала она. — Я сохраню его. Как напоминание о том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Как напоминание о том, что есть люди, которые не боятся бороться за правду. Как напоминание о тебе. О том, что ты есть. И что мы не одни.

Она убрала колечко в карман и вернулась к столу, где лежали бумаги. Горынин сидел, понурив голову, и не поднимал глаз. Он знал — всё кончено. Его власть рухнула. Его амулет уничтожен. Его клоны разоблачены. Он больше не мог причинять боль. И это было самым страшным наказанием — не тюрьма, не ссылка, не смерть. А просто — беспомощность. Осознание того, что он — никто. И что он всегда был никем. Просто не знал этого. Или не хотел знать. Он поднял глаза и посмотрел на Игоря. В его взгляде не было ненависти — была только пустота. Такая же, как в глазах его клонов. Такая же, как в глазах тех, кого он уничтожил. И от этого взгляда Игорю стало не страшно, а грустно. Потому что он понял: перед ним не злодей. Перед ним — пустота. Которой когда-то был человек. И которую уже не заполнить ничем.

— Викуль, пошли, солнышко, — Игорь взял Вику под руку. — Тебе нельзя оставаться одной сейчас. Кстати, я знаю, что у Горынина есть дочь. Мы вроде как знакомы. Настя зовут. Москвичка, на юрфаке МГУ училась. В кино снимается. Я смотрел фильмы с ней, и она во много раз круче Алёны. И выступала против отца всегда. Живёт здесь, в Ипинбасе. Наша с тобой соседка по этажу, между прочим, в сорок шестой квартире живёт. Она красивая, светлая и умная. Работает администратором в юридической фирме «Фемида кыргын», «Весы Фемиды» то бишь. У меня возникла идея, связанная с ней. Но для этого нам снова понадобятся Лариса и Алиса.

Они вышли из отдела МВД на свежий воздух. Вечерний Ипинбас встретил их запахом олеандров и далёкой музыкой, доносящейся из какого-то кафе на соседней улице. Игорь глубоко вздохнул и почувствовал, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать.

— Игорь, — тихо сказала Вика, глядя на огни города, которые зажигались один за другим, как обещания новой жизни. — А как ты думаешь... она захочет с нами общаться? Настя? После всего, что сделал её отец? После того, как он причинил столько боли? Она не будет... не будет винить меня? Или тебя? Или всех нас?

— Не будет, — твёрдо сказал Игорь. — Потому что она не он. Она другая. Она светлая. Я видел её. Говорил с ней. Она ненавидит то, что делает её отец. Она пыталась его остановить. Писала заявления в полицию, обращалась к адвокатам, даже к журналистам ходила. Но её никто не слушал. Потому что он — «уважаемый человек», сын «уважаемого человека». А она — просто девушка, которая хочет, чтобы справедливость восторжествовала. И теперь — она не одна. Теперь у неё есть мы. И мы поможем ей. Потому что она заслуживает помощи. Как и ты. Как и все, кто пострадал от этого урода.

— Ты правда думаешь, что она... что она захочет? — Вика подняла на него глаза, и в них была та самая надежда, которая, казалось, уже умерла, но теперь воскресала, как весенний цветок после долгой зимы. — Захочет видеть меня? Говорить со мной? Дружить? После того, что её отец сделал с моей жизнью?

— Захочет, — Игорь сжал её руку. — Потому что она умнее своего отца. И добрее. И потому что она знает: ты не виновата. Ты — жертва, как и она. Как и многие. А жертвы должны держаться вместе. Иначе победит тот, кто их разделил. А мы не можем этого допустить. Правда?

— Правда, — прошептала Вика, и впервые за долгое время она улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которую она надевала, как маску, а настоящей — светлой, живой, почти детской. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много нужно сил, чтобы после всего, что с ней случилось, улыбаться. И как много нужно веры — в людей, в себя, в то, что завтра будет лучше, чем вчера. И он радовался, что у неё эта вера есть. Что она не сломалась. Что она — жива. И что он смог помочь ей остаться живой. Не физически — душевно. А это, наверное, важнее.

— Тогда пошли, — сказал он, увлекая её за собой в сторону Афанасьевской площади, где в витринах Push Start уже горел тёплый жёлтый свет. — Нас ждут. И у нас есть ещё много дел. Много разговоров. Много песен. Много жизни. И мы не можем тратить время на тех, кто хочет её отнять. Мы должны жить. Для себя. Для тех, кто рядом. Для тех, кто верит в нас. И не оглядываться. Никогда. Обещаешь?

— Обещаю, — сказала Вика, и её голос звучал твёрдо, как никогда. — Обещаю, Игорь. Спасибо тебе. За всё.

Они пошли в сторону Push Start, и вечерний Ипинбас провожал их тихим шумом улиц, далёкой музыкой и запахом свободы. Тем, который они так долго искали. И наконец нашли. Не в книгах по оккультизму, не в магических ритуалах, не в клонах и амулетах. А в себе. В тех, кто рядом. В тех, кто не предаёт. В тех, кто любит. По-настоящему. Без фальши. Без условий. Без страха.

На следующий день в строгий, наполненный тихим, размеренным гулом деловой активности вестибюль юридической фирмы «Весы Фемиды» на улице Никулина вошли Алиса Матвеева и Лариса Баринова.

Алиса, как всегда, была безупречна: на ней были белоснежная блузка и туфли на среднем каблуке — не убийцы, как у Тепловой-клона, а удобные, позволяющие быстро передвигаться по городу. Её волосы были собраны в низкий, строгий пучок, из которого выбивалась всего одна, тщательно продуманная небрежная прядь. Она выглядела как дорогая, но не крикливая картина — та, которую хочется рассматривать вблизи, замечая детали, ускользающие при первом взгляде. В её облике чувствовалась та самая «дорогая простота», о которой пишут в глянцевых журналах, но которую редко встречают в реальной жизни. Алиса знала: сегодняшняя встреча — не просто знакомство. Это разведка боем. И от того, как она себя покажет, зависит, откроется ли Настя или спрячется за привычной маской послушной дочери.

Лариса не отставала, но выбрала иную тактику — более мягкую, более «домашнюю», если это слово вообще применимо к ней. На ней был свободный кардиган цвета слоновой кости, под которым угадывалась простая, но качественная хлопковая рубашка, и длинная юбка в пол, которая при каждом шаге создавала эффект парения. Волосы она распустила, и они падали на плечи лёгкими, чуть вьющимися волнами, обрамляя лицо. Она выглядела как девушка, которая пришла не «производить впечатление», а просто быть. И в этой «простоте» была своя, особая сила. Лариса знала: иногда именно тот, кто не пытается казаться важным, вызывает больше всего доверия. Особенно у тех, кто устал от важности. Особенно у тех, кто всю жизнь прожил в тени чужого величия и теперь не знает, как выбраться на свет.

Когда девушки вошли в вестибюль, первым человеком, попавшим под обаяние их образов, стала Настя Горынина. Она сидела за стойкой администратора, перебирая какие-то бумаги, но на самом деле её мысли были далеко — там, где отец, которого арестовали, где его тёмные дела, где та жизнь, которую она никогда не выбирала, но которая выбрала её. Ей было двадцать пять, но она чувствовала себя на все пятьдесят — уставшей, выгоревшей, опустошённой. Каждое утро она вставала с мыслью: «Зачем? Зачем всё это? Зачем я здесь?». И каждый вечер засыпала с той же мыслью. Никто не знал, что она плачет по ночам. Никто не знал, что она боится собственной тени. Никто не знал, что внутри неё живёт страх — такой огромный, что, казалось, он вот-вот разорвёт её на части.

В этот момент Настя переписывалась с Надей Федотовой из процессуального отдела. Надя была её подругой ещё с университета — они вместе учились на юрфаке МГУ, вместе пережили первую сессию, первую влюблённость, первое разочарование в людях. А потом судьба развела их: Надя осталась в Москве, устроилась в какую-то крупную фирму, а Настя уехала в Ипинбас, чтобы быть ближе к отцу. Не потому, что хотела. А потому, что чувствовала: если она не будет рядом, никто не остановит его. Никто не скажет ему «нет». Никто не попытается спасти тех, кто попадёт в его сети. И она осталась. И каждый день смотрела, как он всё глубже погружается в эту тьму. И каждый день чувствовала себя беспомощной. Как сейчас, когда её пальцы зависли над экраном телефона, а в голове крутились слова, которые она хотела написать, но не могла: «Надь, я не знаю, что делать. Он опять... он опять кого-то нашёл. Я чувствую. Я всегда это чувствую. Но я не могу его остановить. Я не знаю, как». Вместо этого она написала: «Всё нормально. Просто устала». И отправила. Потому что говорить правду было слишком страшно.

Первой к девушке подошла Лариса. Её взгляд, обычно скользящий мимо людей, как мимо предметов интерьера, на этот раз остановился на Насте, затем пробежал по бейджику с надписью «Горынина А.К., администратор» и милой фотографией Насти, и в нём не было привычной отстранённости. В нём было что-то другое — тепло, почти материнское, хотя Лариса была всего на несколько лет старше. Она смотрела на Настю и видела не «дочь врага», не «потенциальную союзницу», не «объект для манипуляции». Она видела человека. Уставшего. Напуганного. Одинокого. Такого же, какой она сама была когда-то, до того, как встретила Игоря и Алису.

— Привет, милая, — голос Ларисы прозвучал низко, мелодично, как контральто в тихой комнате, заставляя обычное приветствие звучать как интимное обращение. — Отлично выглядишь. Прямо сияешь изнутри. И рубашка очень милая. Этот цвет тебе невероятно идёт, подчёркивает теплоту кожи и глазок. Знаешь, есть девушки, которые носят одежду. А есть те, кого одежда носит. Ты — из первых. Всё на тебе сидит так, будто сшито специально. Даже эта простая рубашка — она твоя. Ты её не надеваешь — ты её проживаешь.

Настя подняла глаза. В её взгляде мелькнуло удивление — не испуг, а именно удивление от того, что кто-то, кого она видит первый раз в жизни, говорит с ней так, будто они давние подруги. Будто она знает её. Будто она понимает. И в этом «будто» было что-то такое, от чего у Насти перехватило дыхание. Она вдруг вспомнила, как в детстве, когда ей было страшно, мама говорила: «Настя, не бойся. Всегда найдётся кто-то, кто протянет тебе руку. Ты просто должна её увидеть». Она тогда думала, что мама говорит о Боге. А теперь поняла: мама говорила о людях. О тех, кто не проходит мимо. О тех, кто замечает. О тех, кто готов протянуть руку, даже если эта рука не сулит ничего, кроме правды.

— Спасибо... — ответила она, и её голос прозвучал чуть хрипловато, как будто она давно не разговаривала. — Вы... вы ко мне? Или по какому-то вопросу? Я администратор, могу записать вас на приём к любому юристу. Если вы, конечно, не знаете, к кому именно. У нас здесь хорошие специалисты. Особенно Светлана Александровна Карпухина — она ведёт самые сложные дела. Если у вас что-то серьёзное, лучше к ней.

— Можно увидеть начальника процессуального отдела Светлану Александровну Карпухину, золотце? — присоединилась к Бариновой Алиса. — Мы знакомые её младшей сестры. Нам нужно обсудить кое-что… очень деликатное. И, знаешь, — она понизила голос до шёпота, который был слышен только Горыниной, создавая иллюзию исключительной близости, кокона доверия посреди безликого пространства, — если захочешь присоединиться к нашему маленькому женскому кружку, двери открыты. Ты производишь впечатление человека, который заслуживает знать правду и быть среди тех, кто её отстаивает. Кто устал от фальши. Кто устал притворяться. Кто устал бояться. Мы все когда-то были такими. И мы перестали. И ты перестанешь. Я в этом уверена.

— А как вас представить Светлане Александровне? — спросила Настя, и в её глазах загорелось любопытство — то самое, которое появляется, когда чувствуешь, что за обычным визитом скрывается нечто большее. Она уже поняла, что эти женщины пришли не за юридической консультацией. Они пришли за чем-то другим. И это «другое» имело к ней отношение. Она не знала, радоваться этому или бояться. Но знала: отступать поздно. Она уже сделала выбор — просто взяв трубку. И теперь оставалось только идти вперёд. Как в тумане. Не видя дороги. Но чувствуя, что кто-то держит за руку. — Вы… вы очень яркие. И наряды… потрясающие. Я таких в жизни не видела, — вырвалось у неё, и она тут же покраснела, но не от стыда, а от внезапной смелости. Смелости, которой она не знала за собой. Смелости, которая проснулась в ней от одного только присутствия этих женщин.

— Алиса Дмитриевна Матвеева, малышка, — пропела Алиса, плавным движением поправляя блузку. — Но для такой очаровательной и милой хозяйки этого царства бумаг и правил — просто Алиса. А это Лариса Вадимовна Баринова.

— Но можно просто Лариса, котёнок, — игриво подмигнула Лариса, и её палец нежно коснулся тыльной стороны ладони Насти. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Настя почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от страха, а от того, что кто-то коснулся её просто так, без причины, без намёка, без скрытого смысла. Просто потому, что захотел. — Не стесняйся, пожалуйста, это не идёт такой очаровашке, как ты. Ты слишком красивая, чтобы стесняться. Слишком светлая, чтобы прятаться. Слишком живая, чтобы бояться.

— Присядьте, пожалуйста, — спокойно сказала Горынина. — Сейчас напишу Свете.

Она тут же запустила пальцы под полочку стойки, на клавиатуру компьютера, и напечатала Карпухиной-старшей: «Свет, тут к тебе гостьи. Знакомые Маши, твоей сестры. Через сколько сможешь принять?». После этого она перешла в переписку с Игорем Радаевым и скинула ему какую-то фотографию из папки «Для друзей» с рабочего стола компьютера. На ней был блондин в чём-то белом на синей рубашке, в джинсах и модных кроссовках. К фотографии Настя приписала: «Игорёк, это Митя, ну, Дима Рудин, мой бывший парень. Он сейчас с какой-то гламурной фифой, блондинкой, тусит, потому что отец вбил ему в голову, что якобы я лесбиянка, своими приёмчиками». Ей было больно писать эти слова. Не потому, что она скучала по Мите — нет, он давно стал чужим. А потому, что она скучала по себе. По той Насте, которая умела верить. Которая не боялась любить. Которая не ждала предательства от каждого нового человека.

Ответ от Игоря пришёл почти мгновенно. Настя прочитала его и невольно улыбнулась — той самой улыбкой, которая появляется, когда понимаешь, что тебя не только услышали, но и поняли. И приняли. Такую, какая ты есть. Со всей твоей болью, со всеми твоими страхами, со всеми твоими секретами.

«Настюх, чё за фифа? Я, кажется, по телеку какую-то блондинку видел, тоже москвичка. Шоу «Небожители» вела, Ксения... Соколова, что ли? На Собчак смахивает. Я у Митьки фотку с ней давеча видел. Не пара она ему», — написал Радаев. Через пару минут прилетело ещё одно сообщение от него: «Вот Митька повёлся на вертихвостку из телека, как придурок. Значит, не ценил и не любил. А я люблю тебя, Настюш. Как подругу, но люблю. Ты классная. Ты яркая. Ты настоящая. Не дай никому заставить тебя сомневаться в этом. Особенно себе. Ты — самая красивая девочка в Ипинбасе, я это знаю точно. И если когда-нибудь захочешь поговорить — я рядом. Всегда. Днём и ночью. В дождь и в солнце. Просто позвони. Я приду».

Настя перечитала сообщение дважды. Потом убрала телефон в карман и подняла глаза на Ларису и Алису. В её взгляде было что-то новое — какая-то решимость, которой не было минуту назад. Она вдруг поняла, что не одна. Что есть люди, которые знают правду. Которые на её стороне. Которые не судят. И которые пришли, чтобы помочь. Она не знала, как именно, но чувствовала — это начало. Начало чего-то нового. Того, что она давно ждала, но боялась назвать. Того, что она считала невозможным. Того, что она похоронила глубоко внутри, чтобы не мучиться. А теперь — оно воскресало. Как весенний цветок после долгой зимы. Как надежда.

— Света сказала, что может принять вас через десять минут, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Пока вы ждёте, могу предложить вам кофе. У нас тут неподалёку есть автомат. Кофе, правда, не очень, но лучше, чем ничего. Или воды. Или чая. Я могу сбегать в столовую, там получше. Если хотите, конечно.

— Не надо, зайка, — с улыбкой мотнула головой Алиса. — Лучше просто поболтай с нами эти десять минут. Расскажи о себе. Что ты любишь? Чем увлекаешься? Что тебя радует? Что тебя вдохновляет? Я хочу знать не администратора Горынину. Я хочу знать Настю. Ту, которая прячется за этой стойкой. Ту, которая улыбается, когда никто не видит. Ту, которая плачет по ночам, но никогда не жалуется. Расскажи мне о ней. Пожалуйста.

Настя помедлила мгновение, словно собираясь с духом, потом кивнула и села на стул, стоявший рядом с её рабочим местом — не за стойку, а рядом, так, чтобы быть на равных. Это был жест, который Алиса оценила: Настя не пряталась за барьером, не отгораживалась, а выходила на контакт. Как будто говорила: «Я с вами. Я готова слушать. Я готова говорить. Я готова доверять». Она села, поправила юбку, откинула волосы назад — и в этом жесте было что-то такое, от чего у Алисы защипало в носу. Потому что она узнала этот жест. Это был жест человека, который решился. Который сделал выбор. Который сказал: «Хватит. Дальше — только вперёд».

— Алис, я в туалетик схожу? — шепнула Лариса на ухо Матвеевой.

— Давай, — кивнула писательница, и Лариса, плавно поднявшись, направилась к двери с табличкой «WC», оставляя Алису наедине с Настей. Перед выходом она обернулась, посмотрела на Настю долгим, тёплым взглядом и улыбнулась — той улыбкой, которая говорила: «Всё будет хорошо. Я вернусь. Мы вместе. Ты не одна».

— Настя, — тихо начала Алиса, когда они остались вдвоём, и её голос стал мягче, почти интимным, как у исповедницы, которая говорит с тем, кому доверяет тайну. — Я знаю, кто твой отец. И я знаю, что он сделал. Не смотри так, я не враг. Я пришла не судить. Я пришла помочь. Потому что я знаю, что ты не такая, как он. Я чувствую это. И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Мы с Ларисой, Игорь, Вика, другие — мы все прошли через то, что он нам сделал. И мы выжили. И мы хотим, чтобы и ты выжила. Чтобы ты не сломалась. Чтобы ты не позволила ему победить. Ты готова говорить об этом? Ты готова рассказать, что ты знаешь? Что ты видела? Что ты чувствовала?

Настя смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах боролись страх и надежда. Страх — перед тем, что если она начнёт говорить, то не сможет остановиться. Что все эти годы молчания вырвутся наружу одним мощным потоком, и её захлестнёт. И надежда — на то, что кто-то наконец-то её услышит. Кто-то, кто не скажет: «Ты преувеличиваешь», «Он же твой отец», «Не выноси сор из избы». Кто-то, кто просто примет её правду. Какой бы она ни была. Кто-то, кто не отвернётся. Кто-то, кто останется. Даже когда будет страшно. Даже когда будет больно. Даже когда захочется всё бросить и убежать.

— Я знаю, — наконец сказала она, и её голос дрогнул. — Я знаю всё. С самого детства. Я видела, как он меняется. Как из доброго, заботливого отца он превращается в... в этого. В того, кто командует клонами, кто манипулирует людьми, кто... кто продаёт их страхи. Я видела книги, которые он приносил домой. Я слышала разговоры, которые он вёл по ночам, думая, что я сплю. Я находила амулеты в его кабинете, когда убиралась в его отсутствие. Я даже не знаю, что и думать... Мои показания против него в полиции принимали, но ничего с его делом не делали. Говорили: «Нет доказательств», «Недостаточно улик», «Вы же его дочь, вы можете ошибаться». А я не ошибалась. Я знала. Я всегда знала. Но никто не слушал. Никто не верил. И я перестала говорить. Перестала пытаться. Перестала надеяться. И замолчала. На много лет.

— Настюш, не надо думать об этом. Всё у тебя будет хорошо, — нежно погладила Горынину по голове Алиса. Её пальцы перебирали волосы Насти, успокаивая, возвращая в реальность, в которой не было места страху. Только здесь и сейчас. Только тепло её рук. Только тишина, в которой можно было наконец-то выдохнуть. — У меня для тебя кое-что есть в знак нашей новой дружбы.

Она достала из сумочки небольшой свёрток, перевязанный белой ленточкой, и протянула его Насте. Свёрток был лёгким, почти невесомым, и от него пахло чем-то сладким, цветочным — как от дорогого крема или духов. Настя взяла его дрожащими руками, развязала ленточку и развернула бумагу. Внутри оказалась небольшая книга в тёмно-синем переплёте — «Моя любимая мымра», четвёртая редакция, с дарственной надписью от Алисы: «Насте — с надеждой, что однажды ты сможешь простить себя за то, в чём не виновата. И за то, в чём виновата — тоже. Потому что прощение — это не про других. Это про нас. Твоя Алиса».

— Это... это мне? — прошептала Настя, не веря своим глазам. Она провела пальцами по обложке, чувствуя под пальцами мягкую, дорогую кожу. Запах новой книги — типографской краски, бумаги, чего-то ещё, неуловимого — наполнил её ноздри, и этот запах был запахом новой жизни. Той, которая только начиналась. — Но я... я не заслужила... я ничего не сделала... я просто...

— Ты просто самая красивая девочка, которую я встречала, — закончила за неё Матвеева. — Просто знай это. Ты не игрушка для своего отца, ты не просто администратор в юридической фирме. Ты красавица, Настенька. И ты имеешь право на счастье. На любовь. На жизнь, в которой не будет страха. И мы поможем тебе это всё получить. Обещаю. Не я одна — мы все. Игорь, Лариса, Вика, Полина, Макс, Андрей — все, кто прошёл через это. Все, кто знает, что такое тьма. И все, кто нашёл в себе силы выйти на свет. Мы с тобой. Всегда. Что бы ни случилось.

Настя прижала книгу к груди, и на её глазах выступили слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда получаешь то, о чём даже не смела мечтать. Она вдруг почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Что-то, что она заморозила много лет назад, чтобы не чувствовать боли. И это «что-то» оказалось её душой. Которая всё это время была жива. Просто спала. И теперь просыпалась. От тепла чужих рук. От добрых слов. От надежды, которая оказалась сильнее страха.

— Спасибо, — прошептала она, и голос её дрожал. — Спасибо тебе, Алиса. Я не знаю, что сказать... Я не знаю, как благодарить... Я просто...

— Ничего не говори, — Алиса обняла её, и в этом объятии было столько тепла, что Настя наконец-то позволила себе заплакать — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, давая им течь. — Просто прими тот факт, что тебя поддерживает твоя любимая писательница.

Настя обняла Алису в ответ, и они сидели так примерно пять минут. В голове каждой роились только самые радужные мысли: о том, что всё будет хорошо, о том, что когда-нибудь вся эта мистика закончится, и Настя снова сможет спокойно жить, работать, общаться с друзьями и заниматься тем, что любит. О том, что страх — это не навсегда. Что тьма не вечна. Что всегда есть те, кто протянет руку. Нужно просто не бояться её взять.

— Алиса... — нежно прошептала Настя, прерывая молчание.

— Да, малышка? — игриво отозвалась Матвеева.

— А можно я тебя... можно я тебя поцелую? — Настя подняла на неё глаза, и в них было что-то такое, от чего у Алисы перехватило дыхание. Не кокетство, не игра, не намёк. А просто — благодарность. Чистая, искренняя, как у ребёнка, который хочет обнять того, кто его спас. — По-дружески. Просто... просто чтобы ты знала, как я... как я ценю то, что ты для меня сделала. Даже не знаю, что именно ты сделала, но я чувствую — это важно. Ты важна. Для меня. Спасибо.

Алиса посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая появляется, когда понимаешь, что твои слова, твои жесты, твоё время были потрачены не зря. Что ты смог достучаться. Что ты смог помочь. Что ты смог сделать чью-то жизнь чуть светлее. И это — главное. Это — ради чего стоит жить.

— Давай, — сказала она, и Настя, чуть наклонившись, поцеловала её в щёку. Лёгко, почти невесомо, как целуют старых друзей после долгой разлуки. Но в этом поцелуе было что-то большее, чем просто дружеский жест. Было обещание. Была надежда. Было то самое, с чего начинаются большие истории.

В этот момент из туалета вернулась Лариса. Она увидела их — обнимающихся, с мокрыми от слёз глазами, — и ничего не сказала. Просто подошла и обняла обеих, прижимая к себе, как самых близких людей. И это объятие было неловким, тёплым, каким-то удивительно правильным. Как будто они знали друг друга всю жизнь. Как будто не было ни страха, ни боли, ни предательства. Была только любовь. Та самая, которая не предаёт. Которая не продаётся. Которая не боится темноты.

— Алис, пошли? — спросила Баринова. — Настюша, можешь пойти с нами.

Настя колебалась всего мгновение. Потом кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и поднялась со стула. Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Что-то сдвигается, освобождая место для нового. Для того, что не боится. Для того, что верит. Для того, что надеется. Она вдруг подумала: а что, если это и есть тот самый момент, который она ждала всю жизнь? Момент, когда можно перестать бояться и начать жить? Не для кого-то, а для себя? Не оглядываясь на отца, на его манипуляции, на его страх, который он передал ей, как наследство? Она не знала. Но хотела узнать. И была готова рискнуть.

— Пойдёмте, — сказала она, и в её голосе не было страха. Была только решимость — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что отступать некуда. Что позади — только прошлое. А впереди — будущее. И ты сама выбираешь, каким ему быть.

Она взяла Алису и Ларису под руки, и они втроём направились к лифту, который вёл на третий этаж, где располагался кабинет Светланы Карпухиной. В лифте они молчали, но это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним. Как будто они были не просто знакомыми, а старыми друзьями, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Настя смотрела на своё отражение в зеркальной стене лифта и видела там не ту, кем была ещё час назад — испуганную, загнанную в угол, с потухшими глазами. Она видела другую — с ясным взглядом, с лёгким румянцем на щеках, с улыбкой, которая ещё не родилась, но уже обещала что-то тёплое.

* * *

Уже на третьем этаже Алиса и Лариса зашли в кабинет. Пока шёл какой-то разговор, Настя, видимо, приняв в голове какое-то решение, достала телефон, включила фронтальную камеру и посмотрела на себя. Затем ресепшенистка приняла соблазнительную позу, лёгким движением руки распустила волосы и начала дерзко расстёгивать пуговки на рубашке, обнажая цветастую маечку под ней.

Она смотрела на своё отражение в экране телефона и не узнавала себя. Та, что смотрела на неё оттуда, была другой — смелой, свободной, уверенной. У неё не было страха в глазах. Не было той вечной тревоги, которая поселилась в ней с тех пор, как отец начал свои тёмные игры. У неё была улыбка. Настоящая, живая, почти вызывающая. Настя сделала несколько селфи — сначала осторожно, пробуя, потом всё смелее, откровеннее, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. Она не знала, зачем она это делает. Может быть, чтобы запомнить этот момент. Может быть, чтобы доказать себе, что она — жива. Что она — не игрушка. Что она — не функция. Что она — личность. Которая имеет право на то, чтобы её видели. Такой, какая она есть. Без страха. Без оглядки. Без отца, который всегда говорил ей, что она «должна быть скромнее», «не выставлять себя напоказ», «не привлекать лишнего внимания». А она больше не хотела быть скромной. Она хотела быть собой. И это было важнее любых советов.

Она выбрала лучшее фото и отправила его Игорю с подписью: «Игорёк, смотри, какая я стала. Спасибо тебе за то, что поверил в меня. За то, что не побоялся. За то, что сказал, что я красивая. Ты не представляешь, как много это для меня значит. Я никогда не слышала этого от мужчин. Никогда. Ты первый, кто сказал мне это просто так. Без намёков. Без ожиданий. Без условий. Спасибо тебе. Я тебя очень люблю. Как друга. Как брата. Как человека, который спас меня. Даже не зная, как именно. Ты мой брат по духу, по правде, по жизни. И я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Обещаю».

Ответ пришёл через минуту: «Настюх, ты бомба. Правда. Очень сексуально. Я тоже тебя люблю, как сестричку».

Настя улыбнулась и отправила Игорю сердечко и поцелуйчик. Тот ответил: «Тоже тебя целую, сестрюнь!».

Затем Настя поправила юбку и вошла в кабинет.

— Свет, можно? — спросила она с порога. — Наши уважаемые гостьи меня пригласили поучаствовать.

— Проходи, Настюш, — кивнула Карпухина-старшая. — А мы с Алисой и Ларисой успели немного познакомиться и перейти на «ты». Они мне нравятся. В них есть что-то настоящее. Не то что в некоторых, кто приходит сюда с фальшивыми улыбками и пустыми глазами. Они — живые. И это подкупает.

— Это взаимно, Светик, — с улыбкой сказала Алиса. — С тобой тоже очень приятно общаться. Бля!...

Последнее слово Матвеева выкрикнула, потому что почувствовала, как у неё кольнуло в виске. В глазах всё поплыло, и Алисе показалось, что рядом с ней материализовался клон Алёны Романенко, сжимающий в руке какой-то кристалл. Она хотела закричать, но не могла — голос пропал, как будто кто-то сжал её горло невидимой рукой. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги, и она увидела, как клон Алёны улыбается — той самой улыбкой, которую она видела на фотографиях, когда Игорь показывал ей их совместные снимки. Только тогда эта улыбка казалась искренней. А теперь — она была пустой. Мёртвой. Как у куклы. Как у манекена в витрине, за которым никто не наблюдает. В воздухе повисло напряжение — то самое, которое бывает перед грозой, когда небо становится фиолетовым, а тишина — звенящей. Кристалл в руке клона замерцал тёмно-фиолетовым светом, пульсируя в такт сердцебиению Алисы, и этот свет был холодным, липким, как чужие руки, которые лезут в душу. Клон сделал шаг вперёд, и на полу не осталось следов — только пустота, только холод, только тьма, которая сгущалась с каждым её движением.

— Что с тобой, Алиса? — встревожилась Настя, подбегая к Матвеевой и поддерживая её за локоть. — Тебе плохо? Тебе вызвать врача? Что случилось? Ты побледнела, как мел!

— Клон... — прохрипела Алиса, показывая рукой в угол комнаты. — Там... там клон... Алёны... с кристаллом... Он... он пытается... сделать что-то... с нами... со мной... с вами...

— Ебать-копать... — выдохнула Настя. — Ну, сейчас у меня кто-то получит по своим оккультным щам!

Горынина щёлкнула пальцами, и в кабинете материализовались Пётр и Евгений из OCCULTBUSTERS. Они появились из ниоткуда — сначала лёгкое мерцание в воздухе, как от нагретого асфальта в летний день, потом два силуэта, которые обретали плотность, цвет, жизнь. Пётр был уже с включённым детектором, Евгений держал наготове свой жезл. Они не задавали лишних вопросов — они знали своё дело. И знали, что каждая секунда на счету.

— Добрый день. Пётр Дмитриевич Венков, — представился Пётр. — А это Евгений Александрович Слесарев. Мы — команда OCCULTBUSTERS. Что у вас тут?

— Там клон Алёны Романенко... — прохрипела Алиса. — С кристаллом... Он пытается... что-то сделать... Настя, Света... берегитесь... Он не должен до вас дотронуться... не должен...

Пётр и Евгений переглянулись. В их глазах не было страха — была только холодная, профессиональная решимость. Пётр достал из кармана комбинезона небольшой прибор, похожий на детектор металла, и направил его в угол комнаты. Прибор запищал — пронзительно, громко, как будто предупреждал об опасности. Евгений, не мешкая, выхватил из-за пояса что-то похожее на небольшой жезл с мигающим на конце красным огоньком. Они действовали синхронно, как будто были частями одного организма — тренировка, которую они прошли в БЗН, давала о себе знать. Они не в первый раз участвовали в таких операциях и каждый раз видели одно и то же: за маской «великого мага» скрывается мелкий, жалкий человек, который боится собственной тени. И его клоны — такие же жалкие, такие же пустые, такие же мёртвые внутри.

— Вижу, — сказал Пётр, всматриваясь в показания прибора. — Энергетический след. Свежий. Клон был здесь не более пяти минут назад. И кристалл — да, мощный. Такой, который может влиять на сознание на расстоянии. Настя, ты уверена, что хочешь участвовать? Это может быть опасно. Не физически — психически. Кристалл такого типа воздействует на эмоции, на память, на то, что человек считает своей личностью. Он может заставить тебя усомниться в себе. В своей реальности. В том, что ты знаешь о себе. Он может украсть у тебя воспоминания. Или подменить их. Ты готова к этому?

— Уверена, — твёрдо сказала Настя, и в её голосе не было колебаний. Она смотрела на то место, где, по словам Алисы, только что стоял клон, и чувствовала, как внутри неё поднимается злость. Не на клон — на отца. На то, что он продолжает. На то, что даже за решёткой, даже без амулета, он всё ещё может причинять боль. — Он не будет больше контролировать мою жизнь. Никто не будет. Хватит. Я сказала «хватит», и я это сделаю. Не ради мести. Ради свободы. Ради того, чтобы наконец-то вздохнуть полной грудью. Не боясь, что кто-то отравит воздух.

— Тогда держись рядом, — кивнул Евгений. — И не подходи к кристаллу, если мы его найдём. Он может быть заражён. Тем же, чем был заражён клон. Или хуже. Мы не знаем, что твой отец успел в него вложить. Но знаем, что это небезопасно. Даже для нас. Даже с нашей защитой.

Пётр и Евгений начали обыскивать кабинет, водя приборами по стенам, по полу, по потолку. Приборы пищали то громче, то тише, и по этому писку можно было понять, где искать. Настя, Алиса, Лариса и Светлана стояли в стороне, не мешая, но и не прячась. Они смотрели, как профессионалы делают свою работу, и чувствовали, что этот момент — не просто поиск кристалла. Это момент истины. Момент, когда они наконец-то смогут закрыть эту главу. Ту, в которой были страх, боль, предательство. И открыть новую. Ту, в которой будет только свет. И надежда. И жизнь.

— Есть! — крикнул Пётр, останавливаясь у книжного шкафа. — Здесь. За папками. Евгений, подсвети.

Евгений подошёл и направил жезл на указанное место. Красный огонёк замигал быстрее, а потом вспыхнул ярко-красным, почти ослепительным. Пётр осторожно раздвинул папки и достал небольшой кристалл — тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с мерцающими внутри искрами. Он был тёплым на ощупь — Петр чувствовал это даже через перчатку. И от него исходил слабый, едва уловимый запах — тот самый, который Алиса почувствовала в кабинете. Запах страха. Или, может быть, смерти. Или того, что между ними — той самой тьмы, которая не имеет названия, но которую чувствуешь кожей, когда она рядом.

— Вот он, — сказал Пётр, показывая кристалл остальным. — Судя по всему, Горынин создал его ещё до ареста. И активировал дистанционно. Через клон. Хотел, чтобы кристалл воздействовал на вас. На всех, кто помог посадить его. На Алису, на Ларису, на Вику, на Игоря... На Настю, на Свету... На всех, кто был на его пути. Но теперь — всё. Кристалл будет уничтожен.

— Как? — спросила Алиса, и в её голосе слышалась надежда — та самая, которая, казалось, уже умерла, но теперь воскресала, как весенний цветок после долгой зимы. — Как вы его уничтожите?

— Обычным молотком, — усмехнулся Евгений. — Магия — она только до первого удара. А после — просто осколки. Которые можно смести и забыть. Как и того, кто их создал. Анастасия Константиновна, доверяю сделать это вам.

Настя посмотрела на кристалл, потом на Петра, потом на Евгения. В её глазах не было страха. Была только решимость. Она протянула руку, и Пётр, помедлив мгновение, вложил кристалл в её ладонь. Он был тёплым — слишком тёплым для камня. И вибрировал. Как будто умолял о пощаде. Но Настя не слушала. Она сжала его в кулаке и почувствовала, как вибрация усиливается, как кристалл пытается сопротивляться, влиять на неё, заставлять её передумать. В её голове зазвучали голоса — отца, который говорил: «Не смей, Настя. Ты не имеешь права. Я твой отец». Матери, которая шептала: «Осторожнее, дочка. Ты можешь пострадать». Даже Митя — тот самый, бывший — вдруг сказал: «Ты слабая. Ты не справишься. Отдай кристалл им. Пусть они делают свою работу». Но Настя не слушала. Она знала — это не её голоса. Это голоса страха. Которые кристалл использует, чтобы выжить. Она сжала зубы и сделала шаг к столу Светланы.

Она подошла к столу Светланы, взяла с него тяжёлую бронзовую статуэтку — Фемиду с весами, — затем замахнулась...

— Получай, сука! — выкрикнула Настя и со всей силы наотмашь ударила по кристаллу.

Кристалл разлетелся на тысячу осколков. Они сверкнули в воздухе, как маленькие звёзды, и упали на пол, рассыпаясь серебристой пылью. От них пошёл дым — едкий, с горьким привкусом, как от сожжённой бумаги. И в этом дыму Алисе почудились чьи-то лица — те, кого Горынин уничтожил, те, кого он сделал своими марионетками, те, кто так и не смог вырваться. Они смотрели на неё — не осуждающе, а с благодарностью. Как будто говорили: «Спасибо. Ты освободила нас». Алиса зажмурилась, а когда открыла глаза — дым рассеялся. Осталась только тишина. И запах свободы. Тот самый, который она так долго искала. И наконец нашла.

— Mission accomplished! — произнёс восьмибитный голос откуда-то сверху, и в этом голосе было что-то торжественное, почти библейское. Как будто невидимый диктор подводил итог долгой и трудной битве и объявлял победителей.

* * *

Тем временем в Push Start царила своя, особая атмосфера. День клонился к вечеру, и в зале зажглись мягкие, тёплые лампы, которые превращали антикафе в уютное убежище от внешнего мира. Игорь сидел на диване в обнимку с Полиной Лесной, положив голову ей на плечо. Полина перебирала его волосы, и этот жест был таким уютным, таким домашним, что Игорь чувствовал, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает понемногу отпускать. Он закрыл глаза и слушал, как за окном шумит вечерний Ипинбас — далёкие голоса, смех, музыка. И в этом шуме было что-то успокаивающее. Как будто город говорил ему: «Ты дома. Ты в безопасности. Всё позади».

— Игорюш, — тихо сказала Полина, — а ты не хочешь... ну, не знаю... проверить? Вдруг там что-то осталось? Вдруг она ещё... где-то есть?

— Что проверить, Полюсь? — Игорь поднял на неё глаза, и в них была усталость, но не было страха. — Алёну? Она умерла. Я видел документы. Я разговаривал с врачом. Её нет. Физически. А душа... душа её давно умерла. Ещё до того, как её тело перестало дышать. Может быть, тогда, когда она решила, что власть важнее любви. Или когда она выбрала Теплову-клона вместо меня. Или когда она... не знаю. Но я не хочу о ней думать. Не хочу вспоминать. Не хочу знать, есть ли она где-то ещё. Для меня она мертва. Давно. И я хочу, чтобы ты поняла это. Пожалуйста.

— Я понимаю, — Полина поцеловала его в макушку. — Но, может быть, тебе станет легче, если ты убедишься? Если ты сам увидишь, что её нет? Не в новостях, не в документах, а... просто. Везде. В Интернете, в базах, в памяти людей? Может быть, это поможет тебе закрыть эту главу. Окончательно. Бесповоротно.

Игорь помолчал. Потом, не говоря ни слова, достал телефон и открыл браузер. Полина смотрела на экран, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее — не от страха, а от предчувствия. Она знала, что этот момент важен. Что он может стать точкой невозврата. Тем рубежом, после которого уже нельзя будет оглядываться. Только вперёд.

Игорь ввёл в поисковую строку: «Алёна Романенко актриса». Нажал «Поиск». Результаты появились почти мгновенно. Но это были не те результаты, которые он ожидал увидеть ещё неделю назад. Не было страницы в Википедии, которую он сам когда-то правил, добавляя фильмографию. Не было ссылок на новости о её съёмках. Не было фотографий с красных дорожек и фестивалей. Был только один результат — короткое уведомление на сайте Гильдии актёров Ипинбаса: «Романенко Алёна Дмитриевна, 23.04.1999 г.р., исключена из реестра актёров республики».

Игорь открыл Википедию. Ввёл «Алёна Романенко». Страница не загрузилась — система выдала сообщение: «Страница не найдена. Возможно, она была удалена или перемещена». Он проверил историю правок — страница была удалена администраторами три дня назад. Причина: «Удаление страницы несуществующего человека». Игорь усмехнулся.

— Вот такие пироги, — повернулся Радаев к Полине Романенко. — Полин, что скажешь?

Полина Романенко, которая всё это время сидела в обнимку с Черепом, положив голову ему на плечо, вдруг замерла. Её лицо, ещё минуту назад такое спокойное, почти отрешённое, вдруг изменилось. В глазах появилось что-то, чего никто из присутствующих не видел раньше. Не горе, не облегчение, а странная, почти пугающая смесь. Она смотрела на экран телефона Игоря, на сообщение «Удаление страницы несуществующего человека», и в её взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. Она медленно выпрямилась, отстранилась от Макса, который удивлённо посмотрел на неё, и тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Несуществующего человека... Вот как. Вот как они это назвали. Несуществующего.

Она замолчала, и в этой тишине было что-то тяжёлое, давящее. Игорь, Полина Лесная, Макс, Андрей, все, кто был в зале, смотрели на неё, не решаясь прервать молчание. Потому что понимали: сейчас происходит что-то важное. Что-то, что нельзя прерывать. Что-то, что должно случиться.

— Знаешь, Игорь, — наконец сказала Романенко-старшая глухим голосом, — я всю жизнь была для родителей «несуществующим человеком». Они видели только её. Только Алёну. Она была звездой, она была смыслом, она была всем. А я... я была просто старшей сестрой. Которая должна была помогать, подстраиваться, уступать. Которая не имела права на свои желания, на свои мечты, на свою жизнь. Потому что Алёна была важнее. Всегда. А теперь... теперь она умерла. И они... они даже не позвонили мне. Не спросили, как я. Не сказали, что любят. Они просто... исчезли. Как будто меня никогда не было. Как будто я — тоже «несуществующий человек».

— Звезда, блядь... Пизда! — засмеялась Полина Лесная. — Она в нашем Игорьке не видела парня, не видела друга, а видела только игрушку для манипуляций. И ты для своих предков была не дочь ни хуя, а функция. Помощница. Прислуга. Которая всегда под рукой, но которую никогда не замечают. Пока ты нужна — ты есть. Как только перестаёшь быть нужной — ты исчезаешь. Как будто тебя и не было. Это больно. Я знаю. Я сама через это прошла. Но знаешь что? Мы не обязаны быть для них существующими. Мы можем существовать для себя. Для тех, кто нас видит. Для тех, кто нас ценит. Для тех, кто нас любит. Настоящих.

В этот момент дверь Push Start открылась, и на пороге появился Максим Рыбников — тот самый режиссёр, который когда-то снимал Алёну в фильме «Девушка-судьба», который дал ей первую серьёзную роль, который верил в неё, когда никто не верил. Он был высоким, плотным, с усталыми, но живыми глазами, в которых читалось столько, сколько не вычитаешь в самых толстых книгах. На нём был простой серый свитер, джинсы и старые, разношенные кроссовки — он не любил официальность, не любил, когда его называли «мэтром», не любил, когда перед ним заискивали. Он был из тех режиссёров, которые сами носят камеру, сами монтируют, сами пишут музыку, если не хватает бюджета на композитора. И в этой простоте была сила. Потому что он делал кино не для денег, а для души. И за это его уважали даже те, кто не смотрел его фильмов.

— Максим Сергеевич, проходите, — кивнула Лиза Петренко из-за стойки. — Рада вас видеть.

— Игорёк, — сказал Рыбников глухим голосом. — Я хочу кое-что рассказать. Про Алёну. Про то, что было после октября 2022. Ты должен это знать.

Игорь поднял голову. В его глазах было удивление — Рыбников, как он знал, когда получил от Максима информацию о редко появлялся в Push Start, предпочитая работать дома или в маленькой студии на окраине Ипинбаса, где никто не мешал. И если он пришёл, значит, случилось что-то важное. Что-то, что нельзя было сказать по телефону. Что-то, что требовало присутствия.

— Садись, Макс, — сказал Игорь, освобождая место на диване. — Рассказывай. Мы слушаем.

Рыбников сел, тяжело опустившись на диван, как будто нёс на плечах многопудовую ношу. Он обвёл взглядом зал, посмотрел на Полину Романенко, на Полину Лесную, на Макса Череповского, на остальных, и в его взгляде было что-то, что заставило всех замереть. Потому что в этом взгляде была боль. Такая, которую не скроешь, не спрячешь, не притворишься, что её нет.

— В октябре 2022 года, — начал Рыбников, и его голос дрожал, — я предложил Алёне новую роль. Главную роль в фильме «Чайка над городом». Это был мой проект, который я вынашивал пять лет. Пять лет, Игорь. С 2017 года! Я переписывал сценарий, менял операторов, искал деньги, отказывался от компромиссов. И наконец нашёл инвестора. Человека, который поверил в меня. И я подумал: «Вот она, Алёна. Это её роль. Она создана для неё». Я позвонил ей, пригласил на встречу, рассказал о проекте. Она слушала, улыбалась, кивала. А потом... потом сказала: «Макс, я подумаю. Ты не против, если я дам ответ через пару дней?». Я сказал: «Конечно, Алёна. Думай. Я подожду». Я ждал. День, два, три, неделю. Потом позвонил сам. Она не взяла трубку. Написал сообщение — не ответила. Приехал к ней домой — дверь не открыла. А через месяц я узнал, что она подписала контракт с другим режиссёром. С тем самым Шадриным из Нижнего Новгорода, который потом её... ну, вы знаете. Она выбрала его. Потому что он обещал ей больше денег. Больше славы. Больше экранного времени. И раскрыть её внутреннюю, блядь, Леди Икс. Игорёк знает, о чём я, пояснит, если попросите. Потому что она не верила в мой проект. Потому что она не верила в меня. Или потому, что она просто... продалась.

Рыбников замолчал, и в этой тишине было что-то тяжёлое, давящее. Игорь смотрел на него, и в его глазах была не злость, а понимание. Потому что он сам прошёл через то же самое. Через предательство. Через ложь. Через пустоту, которую оставляют после себя люди, которым ты верил.

— Я пытался с ней поговорить после того, как Шадрина арестовали, — продолжил Рыбников. — Думал, может быть, она одумается. Может быть, захочет вернуться. Я пришёл к ней, сел напротив, посмотрел в глаза и сказал: «Алёна, я готов забыть всё, что было. Я готов дать тебе второй шанс. Не потому, что ты талантливая. Потому что я знаю: ты можешь быть лучше. Ты можешь быть настоящей. Если захочешь». А она... она посмотрела на меня и сказала: «Макс, отвали. Ты мне не нужен. Твой фильм — говно. Твоя вера в меня — говно. Ты сам — говно. Иди на хуй». И закрыла дверь перед моим носом. Я стоял в парадной, смотрел на эту закрытую дверь и думал: «Как? Как она могла? Я же дал ей всё. Я вытащил её из безвестности. Я поверил в неё, когда никто не верил. Я... я любил её. Не как женщину. Как актрису. Как душу. Которая умела чувствовать. А она... она растоптала эту любовь. Как ненужную вещь. Как мусор».

— Макс, — тихо сказал Игорь, положив руку на плечо Рыбникова. — Я знаю, что ты чувствуешь. Потому что я чувствовал то же самое. Когда узнал, что она сливает наши планы Тепловой-клону. Когда понял, что она никогда меня не любила. Что я был для неё просто... ступенькой. Трамплином. Средством. Она использовала меня, чтобы подняться. А когда поднялась — пнула. Как и тебя. Как и многих. Но знаешь что? Это не наша вина. Это её выбор. Она выбрала быть такой. И мы не можем изменить это. Мы можем только принять. И идти дальше.

— Я знаю, Игорь, — Рыбников поднял на Радаева глаза, и в них были слёзы — не от слабости, а от той странной, щемящей боли, которая бывает, когда прощаешься с тем, что когда-то было дорого. — Я знаю. Но мне всё равно больно. Потому что я видел её другой. Я видел ту Алёну, которая могла бы быть. Которая смеялась на съёмочной площадке, когда мы дурачились между дублями. Которая плакала над сценарием, когда читала финальную сцену. Которая говорила: «Макс, спасибо тебе за то, что ты есть. Ты изменил мою жизнь». А потом... потом эта Алёна исчезла. И осталась только пустая оболочка. Которая играла роль. Которая лгала. Которая предавала. И я не знаю, когда это случилось. Может быть, когда она встретила Теплову-клона. Может быть, когда отец Насти Горыниной начал свои тёмные игры. Может быть, она всегда была такой. Просто я не хотел этого видеть.

— Не вини себя, Макс, — сказала Полина Лесная, подходя к нему и садясь рядом. — Ты не мог знать. Никто не мог. Она была хорошей актрисой. Может быть, даже слишком хорошей. Она играла роль, а мы верили. Это не наша вина. Это её выбор. И мы не можем нести ответственность за чужой выбор. Мы можем нести ответственность только за свой.

— Спасибо, Полина, — Рыбников вытер глаза рукавом. — Спасибо тебе. И вам всем. За то, что вы есть. За то, что не боитесь говорить правду. За то, что не боитесь быть собой. Я, наверное, никогда не смогу забыть ту Алёну, которую я знал. Ту, которая была настоящей. Но я могу простить себя за то, что не смог её спасти. Потому что нельзя спасти того, кто не хочет спасаться. И я могу идти дальше. Снимать кино. Делать то, что люблю. Жить. И вы тоже. Идите дальше. Не оглядывайтесь. Не жалейте. Не бойтесь. Потому что жизнь — она одна. И она слишком коротка, чтобы тратить её на тех, кто не ценит.

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Но теперь это была другая тишина — не тяжёлая, не свинцовая, а светлая, очищающая. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и свежестью, и кажется, что можно начать всё сначала.

— Ну что, команда, — сказал Игорь, обводя взглядом зал. — Кажется, мы пережили ещё один удар. И остались живы. Не сломались. Не отступили. Значит, мы сильнее, чем думаем. Сильнее, чем они. Сильнее, чем любые тёмные силы. И мы пойдём дальше. Вместе. Потому что вместе — мы сила. Потому что вместе — мы семья. Потому что вместе — мы можем всё.

Он поднял кружку с чаем, и все, кто был в зале, подняли свои кружки. Чокнулись. Улыбнулись. И выдохнули. Потому что знали: самое страшное позади. А впереди — только жизнь. Которую они заслужили. Которую они отвоевали. Которую они не отдадут никому. Никогда.

Вся следующая неделя с 22 по 29 мая прошла для всех как один миг. И началась она с того, что группа «Боль поколений» при содействии Игоря Радаева и Полины Лесной успешно дала мини-концерт в честь Дня республики по мотивам рок-оперы «Иисус Христос — Суперзвезда» в поэтическом переводе Игоря. Концерт прошёл на открытой площадке у Дворца культуры «Алтын Тон», где собралось несколько сотен человек — от студентов в кожаных куртках до пожилых пар в выцветших, но начищенных до блеска туфлях.

Игорь стоял за кулисами, сжимая в руке микрофонную стойку, и смотрел на море голов, на поднятые руки, на горящие глаза. «Мы справились, — подумал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы сделали это. Не для денег, не для славы, а потому что могли». Он вспомнил, как пять лет назад, сидя во дворе НГПУ, набрасывал первые строчки перевода на клочке бумаги, думая: «Кому это нужно? Кто это будет читать?». А теперь эти строчки звучали со сцены, и люди подпевали, и в их голосах была та самая искренность, которую нельзя купить, нельзя подделать, нельзя срежиссировать. Она либо есть, либо её нет. И сегодня она была. И эта искренность, этот восторг зрителей, это чувство, что он сделал что-то по-настоящему важное, стоили больше, чем любые слова, сказанные когда-либо Алёной. Он вдруг понял, что всё, что он делал последние годы — переводы, музыку, обзоры, — он делал не для неё, а для себя. И для этих людей. Для тех, кто смотрит на него с надеждой. И этого было достаточно.

Концерт понравился всем, кто там был, и Игорь получил много комплиментов как лингвист. Люди подходили к нему после выступления, жали руку, говорили: «Вы настоящий талант», «Как вы смогли так точно передать смысл, сохранив при этом ритм и рифму?», «Это лучше оригинала!». Игорь смущённо улыбался, благодарил, но в глубине души знал: это не его заслуга. Это заслуга тех, кто был рядом. Тех, кто верил в него. Тех, кто не дал сломаться. Макса Череповского, который вложил в музыку всю свою боль и надежду. Полину Лесную, которая пела так, что у зрителей слёзы наворачивались на глаза. Андрея Захарова, который организовал всё технически, несмотря на то, что аппаратура отказывала в последний момент, а он, как заправский маг, заставлял её работать простым прикосновением рук.

Остатки клонов, сделанных Константином Горыниным, успешно развоплотили благодаря уничтожению носителей оных. Процесс был не быстрым и не лёгким — каждый клон требовал отдельного подхода, отдельного ритуала, отдельного «прощания». Пётр и Евгений из OCCULTBUSTERS работали без выходных, переезжая из одного конца города в другой, собирая осколки того, что когда-то было людьми, но превратилось в пустые оболочки.

Игорь помогал им, как мог — носил тяжёлые ящики с оборудованием, участвовал в одном из ритуалов, когда Пётр сказал: «Игорь, у тебя есть дар. Ты можешь помогать нам. Если захочешь». Игорь хотел. Не потому, что ему нравилась магия — он до сих пор не до конца верил в неё, несмотря на всё, что видел. А потому, что он хотел помочь. Хотел, чтобы эта история наконец-то закончилась. Чтобы никто больше не пострадал. Чтобы те, кто выжил, могли спать спокойно, не боясь, что их разбудят чужие голоса в голове.

Уже ближе к 29 мая Радаев получил рапорт от Петра Венкова в виде голосового сообщения:

— Игорь Сергеевич, по поводу Алёны Романенко. Та Алёна, которую вы недавно развоплотили, была копией. Оригиналу Горынин и клон-Вика удалили извилину, отвечающую за любовь к вам. Оригинал после развоплощения клона тоже стёрся.

Игорь слушал это сообщение, сидя на диване в Push Start, и смотрел в одну точку на стене, где висела афиша их концерта. В голове было пусто. Не больно, не обидно, не горько. Пусто. Как в той квартире, где они когда-то жили с Алёной вместе, когда он верил, что это навсегда. Он вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни злости, ни сожаления, ни даже любопытства. Только усталость. И странное облегчение — как после того, как вытаскиваешь занозу, которая сидела в тебе годами, и наконец-то можешь дышать полной грудью.

— Спасибо, Пётр Дмитриевич, — ответил Игорь в голосовом сообщении, — но мне на неё, простите, насрать. Она меня при жизни заебала на десятки лет вперёд тем, что не танцевала для меня стриптиз, хотя обещала. Ну и хрен с ней, у меня теперь есть человек, который для меня это сделает точно.

Он отправил сообщение, убрал телефон в карман и закрыл глаза. В голове всплыли слова Полины Лесной, сказанные ею в тот вечер, когда они сидели на набережной и смотрели на луну: «Игорь, ты заслуживаешь не той, кто обещает, а той, кто делает. Не той, кто играет роль, а той, кто живёт. Не той, кто врёт, а той, кто говорит правду. Даже если эта правда — «я тебя не люблю». Это лучше, чем ложь». Он тогда не понял. А теперь понял. И ему стало легче.

* * *

Вечером 29 мая, когда Игорь выходил гулять, на лестничной площадке он пересёкся с Настей Горыниной. Она стояла у своей двери, прижимая к груди какой-то пакет, и смотрела в окно, за которым медленно угасал закат, разливая по небу полосы оранжевого и багряного. В этом свете её волосы казались огненными, а лицо — почти прозрачным, как у фарфоровой куклы. Игорь замер на секунду, любуясь ею — не как мужчина женщиной, а как художник картиной. В ней было что-то неземное, что-то от старых фотографий, которые он видел у Анны Трофимовой, — та же чистота, та же светлая грусть, та же надежда, которая не умерла, несмотря ни на что.

— Настюш, привет, — Радаев с готовностью обнял Настю. — Как ты, моя маленькая? Я вот начитался всякого про этот цирк с конями, то есть с клонами, теперь постоянно сравниваю с любимыми книгами, которые у Алисы читал и которые ей редактировал. Даже рад, что твоего псевдопапашку замели. Кстати, я тут статейку вчера нашёл. Про тебя. Про фильмы с тобой. Я помню, ты с моей подружкой снималась, Полиной Шевцовой из Новосибирска.

Он открыл в телефоне статью с заголовком: «Анастасия Горынина: Актриса из Москвы с сибирской душой покоряет Безбашмак».

— Тебя здесь сравнивали с Алёной Романенко, говорили, что ты на три головы выше неё в плане игры и прочего, — пробегаясь по статье, стал пересказывать Радаев. — И по красоте тебя выше неё ставят. Вчера слышал, как парень с девушкой у кинотеатра «Факел кыздыр», ну, «Синий факел», про тебя говорили, дескать, «Что там та Романенко? Настя Горынина на три башки выше! И красотка, и талант, и всё на свете». И они правы, сестричка. Я всегда тобой на экране восхищался. В последнем фильме с тобой моя музыка звучит, кстати. Это этот, как же его... «Ход принцессы». Первоначально моя музыка, которую туда взяли, должна была звучать в «Чайке над городом» Максима Рыбникова, где Алёна играла. Но она, как сука последняя, всё запорола, послав Макса на три буквы. А теперь эта музыка твоя. Вся до последнего арпеджио, до последнего легато. Судьба, Настюх. Судьба.

Настя слушала, и на её губах появлялась та самая улыбка, которую Игорь полюбил в её фильмах — немного грустная, немного загадочная, но такая живая, что хотелось смотреть на неё бесконечно. Она вдруг подумала: а что, если судьба действительно существует? Что, если все эти годы, все эти фильмы, все эти встречи — не случайность, а путь? Путь, который вёл её сюда, к этому моменту, к этому человеку, к этому разговору? Она не знала. Но хотела верить.

Затем Игорь достал из рюкзака какой-то компакт-диск. На диске красовалась фотография брюнетки с короткой стрижкой под мальчика и длинноволосой рыжей девушки. Они были в школьной форме, которая бывает только у японских школьниц из аниме, и держались за руки. На обложке было написано: «ВАСИЛИСЫ ПРЕКРАСНЫЕ. 150 по попутной».

— Это лимитированный тираж альбома «150 по попутной» группы «Василисы Прекрасные», — вертя диск в руках, стал комментировать Игорь. — Половину материала здесь написал Артур Шагинян, мой знакомый, остальное Илья Сергеевич Коленвалов в содружестве с кем-то там, уже и не помню имён. Диск, кстати, с автографами Оли Сметаниной и Лины Руденко. При записи одной из песен Оля дооралась до того, что голос сорвала и все последние концерты хрипела. Коленвалов её заставлял орать почти с расщепом, за что потом извинялся сильно. Оля с Линой, кстати, сейчас друг от друга дистанцировались и формально под эгидой «Василис Прекрасных» ничего больше не делают. Последний альбом им делал я, потом Лина мне сказала: «Игорь, Оля меня заебала, я хочу от неё дистанцироваться». Там, короче, лютая история, если интересно, могу рассказать.

— Расскажи, — попросила Настя, принимая диск и рассматривая автографы. Она провела пальцем по чёрным чернилам, чувствуя под подушечкой лёгкую шероховатость бумаги. — Я люблю такие истории. Про то, как люди ссорятся, мирятся, расходятся, сходятся... Это же жизнь. Настоящая. Не придуманная. Не как в тех сценариях, которые мне присылают продюсеры, где всё всегда заканчивается хэппи-эндом. А как на самом деле — с болью, с ошибками, с надеждой, которая иногда умирает, а иногда — нет. И знаешь, что самое интересное? Чаще всего надежда умирает не от ударов судьбы, а от предательства тех, кому ты верил. Тех, кто был рядом. Тех, кого ты считал своими.

— Ну, короче, по словам Артура Шагиняна, Коленвалов по специальности детский и подростковый психиатр. Году в 2009 девчонки познакомились, потому что пели в одном ансамбле столичном детском. В 2010 выстрелил первый клип, которого я уже не помню толком, но, как мне позже, спустя пару-тройку лет, Лина рассказывала часто в переписке, концепция проекта — почти копия «татушек». Они с Олей не играли в лесбийскую пару, как «татушки», а решили переиначить концепцию Ильи Сергеевича. Артур им писал аранжировки на трекере типа FastTracker 2, как Галоян «татушкам», потом что-то озвучивал софтовыми синтами, что-то вставляли трекерное. В частности, в песне «Зеркала» звучит инструмент AnalogString трекерный кое-где. И вот, смотри: они должны были играть в лесбиянок, как «татушки», а в итоге всё было круче. Они просто играли в «подружек» из аниме. И, короче, Насть, смотри.

Игорь развернул буклет, который прилагался к диску. Там были фотографии — старые, чуть выцветшие, снятые на плёнку. Оля и Лина, ещё совсем девчонки, обнимаются на фоне осеннего парка. Оля и Лина в гримёрке, одна поправляет другой волосы. Оля и Лина на сцене, их лица освещены софитами, а в глазах — тот самый огонь, который бывает только у тех, кто верит в то, что делает.

— Шагинян в интервью, отрывок из которого к этому переизданию прилагается, рассказывал, что три раза покидал группу, когда Коленвалов, пардон, охуел и зажал ему отчисления за аранжировки. Он забирал комп, вытаскивал хард, говорил: «Всё, Илья, пока». Но Коленвалов умел залазить в башку, манипулировать. Году к 2014 Илье Сергеевичу стыдно стало. Уже году к 2022 Артур через Лину узнал, что та с Олей посралась из-за поддержки сама знаешь каких событий. Линка сейчас здесь, в Ипинбасе. Ольку же просто на лезвие нанизал разочаровавшийся фанат где-то в Печатниках. У Олега Кармунина в онлайн-интервью Лина раскрыла потом много фактов интересных и про закулисье, и про всякое говно. Тот, кто после ухода девчонок от Коленвалова исполнял обязанности продюсера, заставлял Олю во время одной из песен на каком-то концерте... дрочить. Просто запустить руку в джинсы и дрочить. Как там этого звали-то... Какой-то Андрей Семёнович Чугункин. Это было... Ща... Обзорщики чешут, году в 2019 в клубе «16 Тонн». Олька дрочила, конечно. Линке было неприятно, кринжово. Вот это издание альбома содержит те же треки, что и оригинал, с инструменталом, который я с одобрения Артура ремейкнул.

Настя слушала, и её лицо становилось всё серьёзнее. Она смотрела на фотографии в буклете — на улыбающихся Олю и Лину, которые ещё не знали, что их ждёт впереди, — и думала о том, как легко разрушить то, что строилось годами. Как одно слово, один поступок, один выбор может перечеркнуть всё. И как трудно потом начинать сначала. Она вспомнила себя — как она начинала сначала после того, как отец разрушил её отношения с Митей. Как она училась доверять людям, зная, что любой из них может оказаться марионеткой. Как она искала ту самую, настоящую жизнь, в которой нет места лжи и предательству. И нашла. Здесь. В этом городе. С этими людьми.

— Лина сейчас занимается каким-то проектом? — поинтересовалась Настя, возвращая диск в футляр и пряча его в сумку. Ей хотелось сохранить этот подарок — не как вещь, а как память. О том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Даже после самого страшного предательства можно начать сначала. Даже когда кажется, что сил больше нет — они есть. Просто нужно время. И люди, которые верят в тебя.

— Ыгы, — кивнул Игорь. — Сольным. Работает со мной, Настюш. Без Ольки ей кайфово. В разных там интервьюшках последних и у блогеров так полоскали тему того, что Лина Олю ненавидеть с 2020 стала... Просто из-за того, что Олька прогибалась под Чугункина и его извращенские хотелки. А у Лины границы были, рамки там, хуямки. Она знала, что, если не скажет «Андрюш, иди на хуй», Чугункин с неё не слезет. Лине, кстати, нравится ремейк «150 по попутной» в моём исполнении. Олькин голос, правда, тоже заменить пришлось. Перепела Маша Правдина из группы «Жесть» Юрика Шпаликова, это мой друг, гитарный преподаватель с канала TrashGuitarist.

Игорь развернул следующий буклет. В нём были расписаны все данные по синтезаторам и ПО, использованному в оригинале и ремейке: от FastTracker 2 и сэмплов оттуда до супер-пилы из какого-то синтезатора Roland и драм-машины Akai серии S. Он водил пальцем по строчкам, объясняя Насте, что есть что, и в его голосе чувствовалась та самая страсть, которую она так любила в нём — страсть к деталям, к звуку, к тому, чтобы всё было правильно.

— Вот тут технические сведения про звук Артура и про мой. К трекерам и софтовым синтам я добавил ещё и эмуляции модулей роландовских, драмки акаевские. Гитару живую кое-где записал. Артуру тоже обновлённый инструментал нравится. Если буду ещё ремейки делать, вместо Оли будет петь вокалоид какой-нибудь. В общем, этот диск — это моя дань тебе, сестрёночка. Мой подарок. Символ моей этой... Сука, не знаю даже правильного слова... Короче, дружески-родственной привязанности, во. Я обожаю тебя, сестрёныч. И за роли, и за видосики твои, которые ты мне кидаешь. Со съёмок там, ссылки на длинные ролики на канале. Ну, и за всю тебя. Ты — мой самый родной человечек во всём этом пиздеце. Кстати...

Радаев задумался.

— Есть в «Ходе принцессы» отсылка к «Красоте по-американски» интересная, ты в той сцене прикольно смотрелась.

Настя улыбнулась, вспомнив ту сцену. Она играла девушку, которая впервые в жизни осознаёт свою силу — не над другими, а над собой. Ту, которая перестаёт бояться и начинает жить. Это была не просто роль. Это был её манифест. Её обещание самой себе. Она вспомнила, как стояла перед зеркалом в пустой комнате, и оператор шептал: «Настя, смотри на себя. Не играй. Просто смотри. Видишь? Ты красивая. Ты живая. Ты — это ты. И этого достаточно». И она смотрела. И видела. В первый раз в жизни.

— Помню, — тихо сказала она. — Там, где я смотрю в зеркало и понимаю, что красива. Не потому, что кто-то сказал, а потому, что я сама это вижу. В первый раз в жизни. Знаешь, Игорь, до этого я всегда думала, что красота — это то, что другие видят в тебе. А потом поняла: красота — это то, что ты видишь в себе. Когда перестаёшь бояться. Когда принимаешь себя. Когда разрешаешь себе быть. Это сложно. Очень сложно. Но это того стоит.

— А я только подтверждаю твою красоту, сестрюш, — Игорь нежно поцеловал Горынину в шею. — И нежность. И весь твой скрытый секс. Слушай, Насть... А хочешь, я тебе помогу отомстить твоему Митьке? Устроить ему несколько пакостей? Я даже знаю, как. Вот у тебя есть здесь какая-нибудь красивая знакомая? Я вот просто начитался, что Ксюшка, Митькина новая, ну, та светская львица, блин, вроде как би или лесбиянка. Мало ли, чё в прессе чешут. И вот представь. Представь его ахуй, когда он, специалист по спецэффектам для кино, увидит, что его Ксюша целуется или, ещё хлеще, трахается с симпатичной девушкой! А вообще был в моей голове сценарий в духе игры «Как достать соседа». Я даже кое-что вчера зарисовывал, арт на схожую тему. Он у меня на превьюшке одного из роликов про бытовуху красуется. Ролик тогда назывался так: «О самом грязном». Помнишь, про соседей? Короче, сестрюнь. Вот скажи, на каких девчонок может повестись эта фифа? Если что, можно встречу устроить в Push Start или «Каморке», поиграть в наблюдателей или сводников. Или свидетелей: я свидетель со стороны, так сказать, невесты, а ты... Ну, ты поняла, малышка. Только определи поди, кто в нашей парочке есть кто. Какой тебе вариант места встречи нравится?

Пару секунд подумав, Игорь добавил:

— Знаешь, Насть, почему я вдруг решился на такую помощь тебе? Ты моя любимая сестрёнка, пусть и не по крови, я тебя люблю, причём очень сильно, вот и захотел помочь. Не потому, что мне нужна месть. Не потому, что я злой. А потому, что я хочу, чтобы ты улыбалась. Чтобы ты знала: есть люди, которые на твоей стороне. Которые не предадут. Которые будут рядом, что бы ни случилось. И я — один из них. Самый преданный. Самый любящий. Самый родной. Ты для меня — семья, Настюх. Та, которую я выбираю сам. Не по крови, а по духу. И это важнее.

— Игорюш... Братик... А ты научишь меня целоваться по-настоящему? — вдруг спросила Настя, сладко вздыхая в объятиях Радаева. Её глаза блестели — не от кокетства, а от того странного, щемящего чувства, когда понимаешь, что можешь быть собой. Уязвимой. Настоящей. Не играть роль, не притворяться, не бояться, что тебя осудят. А просто быть.

— Конечно, Настюш. Ты же моя любимая сестричка, — ответил Игорь. — Вот давай я тебя на пробу чмокну, а ты ответишь, как умеешь.

Игорь повернул голову Насти и поцеловал её в губы. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было что-то такое, от чего у Насти перехватило дыхание. Не страсть, не желание, а что-то другое — нежность, принятие, обещание. Как будто он говорил ей: «Ты не одна. Я с тобой. Всегда». Та ответила смело, не боясь, как будто целовалась всю жизнь. И в этом ответе было столько благодарности, что Игорь почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Умничка, — погладил Горынину по голове Игорь. — Итак, вернёмся к нашим баранам, в смысле, нашим изменщикам. Всё ради моего сестрёныча. Так, твоего придурка вроде полностью Рудин Дмитрий Александрович звать? Я знаю, он в соседней республике, Кыргбекистан, бывает. Раньше снимался там у режиссёра Дементия Ананасова. Дементий Алексеевич мужик нормальный. У него был где-то разбор «Небожителей», ему Ксюшка не вкатывает. Он весь выпуск говорил, что она, как ведущая, полное бревно. «Это вот как в России грёбаный «Дом-2», только про реальных селебрити и в сто раз хуже!» — говорил он. Плюс я лично с Ксюшей этой общался, она в общении приятная, но гламур внешний неприятен. Хотя сисечки у неё ничего. Я знаю, что девчонки, падкие на других девчонок, очень любят тискать друг другу сисечки при объятиях и поцелуях. Это, говорят, очень заводит. Как думаешь, от чьих ручек Ксю потечёт?

— Слушай, я вспомнила про Ксюшкиного бывшего спонсора... Николай какой-то, Клименко, что ли... Вечно с битой ходил бейсбольной. Он её променял на её подружку, Стеллу... Фамилию её не помню, — включилась в нить истории Горынина. — А ещё... У меня есть подруга, большая фанатка других Ксюшиных проектов. Лена Ерофеева. Она очень любит Ксюшу, собственно, на этом и сыграем. Ленка — она такая... Она умеет быть нежной, когда надо. И страстной, когда надо. И вообще она хорошая. Настоящая. Не как эти... гламурные куклы.

Она замолчала, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Игорь видел у неё в фильмах — когда её героиня придумывала что-то хитрое, смелое, почти безумное. Игорь улыбнулся — он узнал этот взгляд. Это был взгляд человека, который решился. Который сказал: «Хватит быть жертвой. Теперь я — охотник». И в этом была не жестокость, а сила. Та самая, которая рождается из боли, из страха, из унижения, когда понимаешь, что больше не хочешь страдать. Когда выбираешь не месть, а свободу. И это — самое сильное, что может быть.

— Ерофеева? — переспросил Игорь, хмыкнув. — Это не та ли Лена, которая, когда видела фото Ксюши с её Коляном, вечно сокрушалась в духе «Почему он, а не я?! На его месте должна быть я!»? Вот, кстати, видел я отрывок из какого-то блога, в котором было видео, где Лена приехала на съёмочную площадку «Небожителей» и втайне от операторов сосалась с Соколовой. Ксюша чуть ли не раздевалась там перед ней, говорили. По крайней мере, судя по расстёгиванию кофточки, была готова раздеться. Кто-то снимал тогда на скрытый телефон продолжение. Они там чуть ли не трахались. У Ксю то ли вибратор был при себе, то ли фаллоимитатор как минимум двойной... В общем, Ленка, судя по её обширному, блин, портфолио, в любовь играть явно умеет. В том году, я читал, она успешно охмурила Вику Крупнову, новую пассию Толика Беспалова, бывшего Кристины Папиной из Питера, бывшей коллеги Алёны по съёмкам, чтобы ей помочь.

— А, Кристина Папина — это та актриса, похожая на Лену Темникову из «Серебра»? — догадалась Настя. — Или на Аглаю Шиловскую, не помню... Читала эту историю. Ленка молодец. Короче, если они уединятся в випе и снимут свой тет-а-тет на видео, будет вдвойне бомба. И название какое-нибудь типичное для порнушных сайтов. Я даже представляю, как это будет. Обнимашки, поцелуйчики, раздевашки... Ксюша на всякие тусичи не берёт Митьку с собой, кстати. Что, кстати, играет на руку.

— Значит, завтра Ксюша по-любому явится в Push Start, — поднял палец Игорь. — Она здесь, в Ипинбасе, после поддержки её бывшим продюсером известных событий. Митька твой от неё вроде сначала страдал, они бывшие соседи по дачному посёлку в Подмосковье, Тихие Зори вроде. Так вот, он ей сначала пакости в отместку за шум делал, а теперь они мутят... Бля, офигеть парадоксы! Так вот, Ксюша любит непафосные, простенькие места, видимо. И Ленку, видимо, тоже. Сценарий пишет сам себя. Красота, блин! О, смотри, Ленка хочет, чтобы я её нормально с Ксюшей познакомил, а то, говорит, вечно нормально пообщаться не дают. Пишет: «Игорь, а можно устроить нам с Ксенией Александровной полноценное общение? Как ни уединимся, вечно мешают». И со мной они тоже пообщаться хотят. Моя внутренняя Татьяна Тарасова уже тянется к табличке 6.0, бляха. Пошли гулять?

— Пошли, — кивнула Настя, пряча диск в сумку и беря Игоря под руку. — Только давай не в парк. А то везде парочки, смотрят умильно, а у меня от умильных взглядов мурашки, как от отцовских амулетов. Лучше к набережной. Там ветер, простор и никто не будет спрашивать, почему мы смеёмся как ненормальные.

Они вышли из подъезда, и вечерний Ипинбас накрыл их с головой — тёплый, пахнущий олеандром и жареным луком, с далёкой музыкой, доносящейся из открытых окон. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, какие бури только что отгремели в его стенах. Игорь любил это чувство — быть частью этой жизни, но при этом стоять чуть в стороне, наблюдая, как она течёт. Как река. Как время. Как музыка, которая звучит в каждом из нас, даже когда мы не слышим её.

Они шли по тихой улочке, где фонари горели редко, а из-за заборов доносился собачий лай. Игорь смотрел на Настю — на её профиль, на волосы, которые ветер трепал и бросал ей в лицо, на лёгкую, едва заметную улыбку, которая не сходила с её губ. И думал о том, как много значат такие моменты. Не героические поступки, не громкие речи, не спасение мира. А просто прогулка с человеком, который понимает тебя без слов. Который не требует, не давит, не ждёт. Который просто есть рядом. И этого достаточно.

— Насть, а ты не боишься? — спросил он, когда они свернули на набережную, и впереди открылась вода — тёмная, почти чёрная, с серебристой дорожкой от луны. — Ну, всей этой нашей авантюры с Ксюшей и Ленкой? Если Митька узнает, он же… он же может…

— Что? — Настя подняла на него глаза, и в них не было страха. Была только усталая решимость — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что самое страшное уже позади. — Ударить? Он не посмеет. Он слишком дорожит своей репутацией «правильного парня». Опозорить? Он уже опозорил меня, когда повёлся на сказки отца. Что ещё он может сделать? Сказать, что я плохая актриса? Врут. Сказать, что я некрасивая? Тоже врут. Остальное мне уже не важно, Игорёк. Он для меня пустое место. Просто обидно, что он поверил не мне, а тому, кто хотел меня уничтожить. И не потому, что я его любила. А потому, что он мог быть другим. Но выбрал не ту сторону. Выбрал удобную ложь вместо неудобной правды. И это, наверное, самое грустное. Не потеря любви, а потеря надежды. Надежды на то, что он — лучше. Что он — не такой, как все. Что он — настоящий.

Игорь сжал её руку крепче. Он понимал это чувство — когда тебя предаёт не враг, а тот, кого ты считал своим. Когда ложь оказывается сильнее правды не потому, что она убедительнее, а потому, что люди хотят в неё верить. Он вспомнил, как Алёна — та, настоящая, или та, которую он считал настоящей, — смотрела на него пустыми глазами, когда он просил её объяснить, почему она сливает информацию клону Тепловой. Она тогда сказала: «Ты просто не понимаешь, что такое власть». А он понял. Он понял, что власть для неё была важнее любви. Важнее честности. Важнее его. И это знание, может быть, и было самым страшным — не то, что она его предала, а то, что она выбрала предательство осознанно. И он ничего не мог с этим сделать. Только принять. И отпустить.

Они вышли к парапету. Вода в реке была тёмной, почти чёрной, только луна оставляла на ней серебристую дорожку, которая дрожала и таяла, как надежда. Настя остановилась, оперлась на локти и посмотрела вдаль, туда, где огни города сливались в одну сплошную линию.

— Игорь, — тихо сказала она, не оборачиваясь, — а ты когда-нибудь жалел? О том, что не уехал раньше? О том, что верил ей? О том, что…

— Каждый день, — честно ответил Игорь, вставая рядом и тоже глядя на воду. — Каждый день, Настя. Но потом я понял: жалеть — это не значит жить прошлым. Это значит учиться на ошибках. И не повторять их. Я верил Алёне, потому что хотел верить. Потому что она умела создавать иллюзию. А я, как дурак, принимал иллюзию за реальность. Но теперь… теперь я знаю разницу. И ты знаешь. Мы оба знаем.

Настя повернулась к нему, и в её глазах блестели слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда встречаешь человека, который понимает тебя без слов. Который не осуждает, не учит, не даёт советы, а просто принимает. Такую, какая ты есть. Со всей твоей болью, со всеми твоими страхами, со всеми твоими секретами.

— Спасибо тебе, братик, — прошептала она. — За то, что ты есть. За то, что не боишься. За то, что… что я могу быть собой рядом с тобой. Не играть роль, не притворяться, не бояться, что меня осудят. А просто — быть. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Ты — первый человек, с которым я могу молчать. И это молчание не давит. Оно — как… как одеяло. Тёплое. Уютное. Безопасное.

— Всегда пожалуйста, сестрюнь. Я люблю тебя, — Игорь обнял её, прижав к себе, и они стояли так, глядя на воду, на луну, на огни, и чувствовали, как время замедляется, как уходят страхи, как остаётся только тепло и тишина. И в этой тишине было обещание. Обещание того, что завтра будет новый день. Что в нём будут новые встречи, новые песни, новые истории. И что они пройдут через всё это вместе. Не потому, что должны. А потому, что хотят. Потому что выбрали друг друга. Потому что стали семьёй. Не по крови, а по духу. А это — важнее. Это — навсегда.

Они стояли на набережной, обнявшись, и вечерний Ипинбас шумел вокруг, не мешая, не вторгаясь, а просто — существуя. Как фон. Как декорация. Как напоминание о том, что жизнь продолжается. Что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. Что даже после самой страшной бури наступает тишина. И что в этой тишине можно услышать самое главное — не голоса прошлого, не шёпот страха, не крики боли. А тихий, едва уловимый звук собственного сердца, которое бьётся ровно и спокойно. Которое говорит: «Ты жив. Ты дышишь. Ты здесь. И это — уже победа».

— Насть, — тихо сказал Игорь, не отпуская Горынину, — а знаешь, что самое красивое в тебе?

— Что? — спросила она, не поднимая головы.

— Не лицо. Не фигура. Не волосы. А то, как ты смотришь на мир. С надеждой. Даже когда больно. Как ты улыбаешься. Даже когда хочется плакать. Как ты держишься. Даже когда внутри всё рушится. Это — настоящая красота, Настюх. Не та, которую показывают по телевизору. Не та, которую рисуют на обложках глянца. А та, которая идёт изнутри. Которую не купить, не продать, не подделать. Она либо есть, либо её нет. И у тебя она есть. И это — главное.

Настя молчала. Но её пальцы сжали его руку чуть сильнее. И этого было достаточно.

На следующий день где-то в половине третьего по ипинбасскому времени Игорь привёл Настю Горынину в Push Start. Дневной свет, проникающий сквозь витражные окна, заливал зал мягким золотистым свечением, которое делало пространство ещё более уютным, почти нереальным. Игорь любил это время — когда антикафе просыпалось после утренней тишины, когда появлялись первые посетители, когда Андрей начинал свою привычную возню за стойкой, а Лиза раскладывала по столикам маленькие вазочки с печеньем. В этом ритуале было что-то успокаивающее, напоминающее о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Он вспомнил, как впервые попал сюда — тогда, в апреле 2019 года, на игровой конференции, где они с Андреем только познакомились. Тогда зал выглядел иначе — меньше, темнее, с другой мебелью, но дух был тот же: уют, безопасность, ощущение, что ты не один. И сейчас, когда он входил сюда с Настей, он чувствовал то же самое. Только сильнее. Потому что теперь он входил не один. И не просто с подругой. А с тем, кто стал ему почти сестрой.

— Настюш, познакомься, пожалуйста. Это Захаров Андрей Александрович, можно просто Андрей, — представил Игорь Захарова. — Мой давний товарищ, администратор этого места. Андрей, это Горынина Анастасия Константиновна, либо просто Настя. Актриса, администратор в «Весах Фемиды» и отличная подруга. Мы с ней соседи по лестничной площадке, кстати. И, как оказалось, у нас гораздо больше общего, чем просто этаж.

— Нэптэк, Андрей Александр-кэзбэн (Здравствуйте, Андрей Александрович), — Настя сделала реверанс — лёгкий, изящный, как в старом фильме, где героини умели кланяться так, что это выглядело не смешно, а красиво. — Приятно познакомиться. А мне кажется, или я где-то уже видела этот зал? А, Игорюш?

— Ыгы, — кивнул Игорь, открывая фотоальбом ВКонтакте. — На моих древних фотографиях от 2019 года, это с конференции игровой здесь. 13 апреля 2019. Андрей только начинал здесь работать, мы и познакомились. Здесь выступают разные слои населения, когда камерные концерты делают. И селебрити, и ноунеймы. Насть, падай.

Он указал на мягкий диванчик, и Настя с лёгкостью на него опустилась, поджав под себя ногу. Этот жест делал её похожей на девушку из старых голливудских фильмов, где героини умели быть одновременно утончёнными и простыми. Игорь смотрел на неё и думал о том, как мало нужно человеку для счастья. Всего лишь место, где тебя принимают. И люди, которые не судят. Он вспомнил, как в первые дни после переезда в Безбашмак ему казалось, что он никогда не сможет привыкнуть к этому городу, к этим людям, к этой жизни. А теперь… теперь он не представлял себя без неё. Без этого зала. Без Андрея, который всегда готов помочь. Без Полины, которая умеет слушать. Без Насти, которая смотрит на него с таким доверием, что у него сердце замирает.

— Сейчас Лиза напиточки принесёт, — Игорь сел рядом и обнял Настю за плечи. — Мне сегодня с утра Ксюша Соколова всю личку, кстати, забомбила. Рассказывала про свежий выпуск видеоблога своего, ещё про что-то. Про продюсера бывшего рассказывала, обосрала его всячески. Я загуглил биографию этого Алексея Орешкина, и там пиздец. В двух словах... Орешкин, блядь, рейтингодрочер. Как только Ксюша уходила в писательство или ещё что-то, этот козёл на неё наседал и требовал, как на ёбаном конвейере, сниматься в «Небожителях» до талого. Хотя мне, конечно, её не жаль. Если начала в таком говне сниматься, то уже не вылезешь. Дай Бог нездоровья. Так, Настюш, расслабься. Собака представляет: «Как достать соседа» в серии...

— «Сделал гадость — сердцу радость», — подсказала явно осведомлённая в чём-то Полина Романенко, которая сидела за соседним столиком с кружкой зелёного чая и смотрела на Игоря и Настю с той особенной улыбкой, которая бывает у людей, знающих о жизни больше, чем хотят показывать. — Посмотрим на комедию, которая вокруг этого Рудина разыгрываться будет. Я в курсе про все его штучки, мы в МГУ вместе на маге юрфака учились. Знаешь, Настя, я его сразу невзлюбила. Есть такие люди — вроде бы и улыбаются, и слова правильные говорят, а внутри — пустота. Или хуже — холод. Он всегда смотрел на тебя как на функцию. «Ты — моя девушка», «ты — моя поддержка», «ты — моя…» Никогда — «ты». Просто «ты». Без притяжательных местоимений. И я тогда ещё подумала: «Бедная девушка, которая с ним свяжется». И вот, видимо, этой девушкой оказалась ты. Прости, что не предупредила. Я тогда не знала, что вы вместе. А когда узнала — было уже поздно. Но знаешь, что я поняла за эти годы? Люди, которые смотрят на других как на функции, никогда не бывают счастливы. Потому что счастье — это когда ты видишь человека. А не его роль.

— Ничего страшного, Полина Дмитриевна, — с улыбкой кивнула Настя. — У меня теперь благодаря Игорю стоит мудак-фильтр. Он меня вчера прогрузил. Я теперь счастлива. Игорь научил меня не бояться ничего. Он сказал: «Настя, ты имеешь право быть счастливой. Не за что-то. А просто так. Потому что ты живая. Потому что ты есть». И я поверила. В первый раз в жизни. Не родителям, не подругам, не Митьке. А ему. Потому что он — настоящий. Я это чувствую.

Она посмотрела на Игоря, и в её взгляде было столько тепла, что у него на секунду перехватило дыхание. Он вдруг подумал о том, как мало ему нужно было для счастья вчера — всего лишь знать, что Настя улыбается. Не играет, не притворяется, не надевает маску. А просто — улыбается. И этого было достаточно. И сейчас, когда она сидела рядом, прижавшись к нему, и пила колу через трубочку, он чувствовал, что все его вчерашние тревоги, все сомнения, вся боль от предательства Алёны — всё это отступало, уходило на второй план, становилось неважным. Потому что было то, что важнее. То, ради чего стоило жить.

— Так, один штрих, — поднял палец Игорь. Он открыл чат с Леной Ерофеевой и записал ей короткое голосовое сообщение: — Лен, когда придёшь, Андрей тебе напиточек подаст, и ты во вторую випку поднимайся. Это зона такая типа балкончика с диванчиком. Располагайся. Я тебе закусочку принесу, чтоб не было скучно ждать. Ксюша просила передать, что любит тебя и скучает. И виртуально целует тебя.

Он отправил сообщение и улыбнулся, представив, как Лена сейчас, наверное, краснеет, читая эти слова. Он знал Лену уже несколько лет — ещё с тех пор, когда она работала помощницей режиссёра на съёмках одного из фильмов, где он писал музыку. Она была тихой, незаметной, но в её глазах всегда горел тот самый огонь, который бывает у людей, которые умеют ждать. И дождались. Сегодняшний вечер был для неё — возможностью не просто отомстить, а быть собой. И Игорь понимал это, потому что сам прошёл через то же самое. Он помнил, как ждал, что Алёна наконец-то скажет правду, снимет маску, перестанет играть. И не дождался. А Лена — дождётся. Потому что Ксюша — другая. Потому что Ксюша — настоящая, несмотря на особенности характера. И потому что Лена заслуживает счастья. Больше, чем кто-либо.

Он перевёл взгляд на экранчик над столиком, где светилась схема зала с подсвеченными секторами.

— Та зона, Насть, про которую я говорю, это шестой сектор, — Игорь указал на уголок схемы на экранчике. — Типа как в Москве в «Урбане» было. Я там за Серёжей Ковалёвым, двоюродным братом Черепа, нашего Макса из «Боли поколений», и его дочкой сидел. Катюха Ковалёва здесь на второй курс психологички в ИГУ пойдёт. Они с Серёгой уехали сюда, потому что Алёна, жена Серёжкина, поддержала сама знаешь какие события, и Серёжка подал на развод. Катя моя фанатка. По моим роликам многому научилась, что и помогло ей первую сессию на пятаки закрыть автоматами. Девчонке сегодня девятнадцать стукнуло. Мы в пятый сектор випки с тобой пойдём, если хочешь. Это угловой. Особо не палимся, играем роли свидетелей. Ксюша на самом деле не особо Митьку и любит, судя по тому, что ни в одном последнем интервью про него ни слова, поэтому сто процентов предложит Лене снять то, как они развлекаются, на видео, чтоб потроллить его. Она авантюрная девушка. Я это понял, когда она в прошлом году на какой-то вечеринке в костюме панды танцевала стриптиз. Тогда все охренели. А она просто смеялась и говорила: «Жизнь — это игра. Играйте, пока можете». И знаешь, Насть, я думаю, она права. Мы слишком часто воспринимаем себя слишком серьёзно. А жизнь — она проходит. И если не играть, пока можешь, потом будет поздно.

Они с Горыниной взялись за руки, подхватили стаканчики колы с трубочками и направились в пятый сектор VIP-зоны на втором этаже. Игорь указал на стульчик у высокого стола, который Настя тут же подвинула и крутанула, как ребёнок, который впервые видит вращающийся стул и не может удержаться, чтобы не покрутиться.

— Прикольно, слушай, — Настя расплылась в улыбке, в которой было столько детской радости, что Игорь почувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Капитан, вижу Лену.

— Аналогично, — Игорь, приложив руки к глазам на манер бинокля, глянул вниз. — Взяла яичного цвета коктейль. Поднимается. Волосики-то как распустила! Смотри-ка... Она сегодня особенно красивая. Знаешь, Насть, когда девушка счастлива, она становится красивой. Даже если не накрашена, даже если волосы растрёпаны, даже если под глазами круги. Счастье — оно изнутри светится. И Лена сегодня светится. Я это вижу. И Ксюша, надеюсь, тоже увидит.

Он помолчал, глядя вслед Лене, и добавил:

— Знаешь, я ведь не просто так всё это затеял. Не только чтобы Митьку проучить. А чтобы Лена наконец-то поверила в себя. Чтобы она поняла: она имеет право на счастье. Не завтра, не когда-нибудь, а сейчас. Сегодня. В этом зале. С этой девушкой. Потому что если не сейчас — то когда? Мы слишком часто откладываем жизнь на потом. А потом не наступает. Наступает только сейчас. И если мы пропускаем его — мы пропускаем всё.

* * *

Поднявшись в шестой сектор VIP-зоны, Лена Ерофеева поставила напиток на столик и приняла соблазнительную позу на диванчике. Она откинулась на спинку, вытянув ноги, и провела рукой по волосам, поправляя их — жест, который был одновременно естественным и вызывающим, как будто она говорила: «Я здесь. Я готова. Жду». На ней были лёгкие шортики цвета фуксии и розовая рубашка с яркими пуговками. Лена знала, как она выглядит. И знала, что это работает. Она вообще многое знала о том, как влиять на людей — отец, который был психологом, научил её читать жесты, улавливать настроения, чувствовать, чего хочет другой человек, ещё до того, как он сам это осознает. И сегодня эти знания должны были пригодиться как никогда.

Она посмотрела на свой коктейль — «Малиновый поцелуй», заказанный специально для Ксюши, — и подумала о том, как много времени прошло с их последней встречи. Три месяца. Три месяца, полных сомнений, страха, надежды. Три месяца, в течение которых она перечитывала их переписку, пересматривала старые фотографии, прокручивала в голове каждое сказанное слово. И каждый раз задавала себе один и тот же вопрос: «А что, если это не взаимно? Что, если она просто играет? Что, если я для неё — очередной эпизод?». Но сегодня, когда она получила приглашение, когда увидела сообщение Игоря, она поняла: больше нельзя сомневаться. Нужно рискнуть. Нужно сделать шаг. Даже если страшно. Даже если можно упасть. Потому что лучше упасть, чем всю жизнь стоять на месте и жалеть о том, что не попробовала. Она вспомнила, как отец говорил ей: «Лена, самый большой риск — это не рисковать. Тот, кто не рискует, не живёт. Он просто существует». И она больше не хотела существовать. Она хотела жить.

Спустя несколько минут появилась Ксюша Соколова. Она была одета в кофточку с застёжкой, под которой была белая футболка с какой-то простенькой надписью, и синюю юбочку с моментально расстёгивающейся пуговкой. Лена заметила эту пуговку сразу — и поняла, что это не случайно. Ксюша готовилась к этому вечеру так же, как и она. Может быть, даже тщательнее. И от этого знания у Лены закружилась голова.

— Привет, любимая моя, — Ксюша крепко обняла Ерофееву. — Я очень скучала. Рада тебя видеть.

— Привет, зайка, — Лена обняла Соколову в ответ и погладила по спине. — Садись, пожалуйста. Я заказала нам коктейли. Твой любимый — «Малиновый поцелуй». Помнишь, ты говорила, что он напоминает тебе о лете в Крыму, когда тебе было восемнадцать и ты впервые почувствовала себя свободной? Я запомнила. Я запомнила всё, что ты говорила. Каждое слово. Потому что для меня это важно. Потому что ты важна.

Ксюша села рядом, и Лена сразу же взяла её за руку. Их пальцы переплелись, и Ксюша почувствовала, как по телу пробежала тёплая волна — не от коктейля, а от этого простого, такого интимного прикосновения. Она вдруг подумала о том, как редко кто-то держал её за руку просто так. Не для фото, не для камеры, не для публики. А просто — потому что хотел. Потому что чувствовал. Потому что она была не «Ксенией Александровной Соколовой, телеведущей», а просто Ксюшей. Девушкой, которая боится темноты, которая плачет над глупыми фильмами, которая хочет, чтобы её любили. Не за что-то, а просто так. И сейчас, когда Лена сжимала её пальцы, она чувствовала, что это возможно. Что есть кто-то, кто видит её настоящую. И не отворачивается.

— За нас, мой зайчонок, — Ксюша подняла стакан со своим коктейлем малинового цвета. Лёд звонко стукнул о стекло, и в этом звуке было что-то праздничное, почти новогоднее — как будто они отмечали не встречу, а что-то большее. Начало новой жизни. Или конец старой. Она не знала. И не хотела знать. Она хотела только чувствовать — этот вкус, это тепло, это присутствие. Хотя бы сейчас. Хотя бы минуту. — За нашу любовь и свободу.

— За нас, — Лена чокнулась с ней и сделала глоток, не отрывая взгляда от её глаз. В этих глазах было столько, что она не могла выразить словами. Благодарность. Надежда. И что-то ещё — тёмное, опасное, почти запретное, что она прятала глубоко внутри, но что сейчас, в этом полумраке, в этом уютном коконе VIP-зоны, вырывалось наружу. — За тебя в первую очередь.

Они обнялись крепче и о чём-то увлечённо зашептались с придыханием. Лена что-то говорила на ухо Ксюше, и та смеялась — тихо, заливисто, как девчонка, которой только что сказали, что она самая красивая на свете. Её голос, обычно такой уверенный, почти властный, сейчас звучал мягко, почти по-детски. И в этой мягкости было что-то такое, от чего у Лены замирало сердце. Она вдруг поняла, что Ксюша — не кукла, не марионетка, не «гламурная фифа», как называли её в жёлтой прессе. Она — человек. Который устал. Который хочет любви. Который боится одиночества. И который сейчас, в этот момент, доверяет ей свою душу. И это доверие было страшнее и прекраснее любого коктейля, любой ласки, любого обещания.

— Зай... — с каким-то щемящим придыханием произнесла Ксюша. — Слушай, а ты не против, если я чуть-чуть разденусь для тебя?

Лена замерла. Её сердце пропустило удар, потом забилось чаще, как у колибри. Она смотрела на Ксюшу, на её раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на чуть приоткрытые губы, и чувствовала, как по телу разливается жар. Не от коктейля — от предвкушения. От того, что сейчас произойдёт. От того, что Ксюша не просто играет — она действительно хочет. И Лена хочет. Они обе хотят. И это — самое главное.

— Не против, — ответила она хрипло, почти шепча. — Раздевайся, любовь моя. Я хочу видеть тебя. Всю. Каждый сантиметр. Каждый секрет. Который ты прячешь от мира. Покажи мне себя. Настоящую. Без масок. Без фальши. Просто — тебя.

Ксюша достала свой телефон и открыла приложение видеозаписи.

— Держи телефончик и снимай меня... — простонала Соколова, протягивая Лене телефон. Затем она встала, поставила стакан и расстегнула на кофте застёжку, танцуя под звучащую музыку. Трек был лёгким джазовым и задавал настроение — это была медленная, тягучая композиция с хрипловатым мужским вокалом, который, казалось, рассказывал историю о любви, о потере, о надежде. Ксюша двигалась в такт, и каждое её движение было пластичным, текучим, как вода. Она расстегнула кофту, потом, не снимая её, провела руками по плечам, по груди, по бёдрам. Потом сняла кофту и, держась за спинку дивана, продолжила танец, медленно покачивая бёдрами. Футболка обтягивала её фигуру, и Лена видела, как под тканью угадывается каждый изгиб. Свет, падающий из окна, выхватывал её силуэт, делая его почти нереальным — как в старом кино, где героини танцевали не для зрителей, а для себя. Для той единственной, кто смотрел на них с любовью.

Лена снимала, не отрывая глаз от происходящего. Её рука дрожала, но она старалась держать телефон ровно, чтобы видео получилось качественным. Она начала тихо постанывать, глядя на Соколову, и в этом стоне было столько желания, столько страсти, что Ксюша почувствовала, как её тело отвечает на этот звук. Она провела рукой по животу, по бедру, задержалась на пуговице юбки, но не расстегнула её — только поиграла с ней, дразня, обещая. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, и в этом образе было что-то от старых фотографий Мэрилин Монро — та же уязвимость, та же сила, та же готовность отдать себя всю, без остатка.

Ксюша послала в камеру воздушный поцелуй и приняла телефон обратно. Её пальцы коснулись пальцев Лены, и это прикосновение было как разряд тока — короткий, но такой сильный, что обе вздрогнули.

— А теперь я тебя... — прошептала она, и в её голосе было столько нежности, что у Лены перехватило дыхание. — Теперь твоя очередь. Я хочу видеть тебя. Всю. Каждый сантиметр. Каждый секрет, который ты прячешь. Ты готова?

Лена начала медленно расстёгивать рубашку, задерживая пальцы на каждой пуговице чуть дольше, чем было нужно. Она двигалась плавно и соблазнительно — не специально, а потому что так вело её тело, потому что она чувствовала музыку каждой клеткой, потому что Ксюша смотрела на неё так, будто она была единственным человеком в мире, который имел значение.

Она расстегнула последнюю пуговицу и, чуть повернувшись, позволила рубашке соскользнуть с плеч. Под ней была простая чёрная майка, но в том, как она её носила — небрежно, с вызовом, с той особенной грацией, которая бывает только у тех, кто не боится своего тела, — было что-то завораживающее.

— Да-а-а... — протянула восхищённая Ксюша, когда Лена начала поигрывать с майкой, которую снимать явно не собиралась. — Покажи мне свою попочку... Повернись, зайка моя. Не стесняйся. Любимых людей не стесняются…

Лена, чуть повернувшись, оголила ягодицу, поигрывая с резинкой шортиков. Жест был провокационным, почти наглым, но в нём было столько жизни, столько дерзости, что Ксюша не могла оторвать взгляд. Она смотрела на Лену и чувствовала, как внутри неё разгорается огонь — не тот, который сжигает, а тот, который согревает. Который говорит: «Это правильно. Это то, что нужно. Это — жизнь». Она вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствует себя живой. Не куклой, не марионеткой, не функцией. А человеком. Который хочет. Который может. Который не боится.

— А теперь иди ко мне, — позвала Ксюша, протягивая руки. — Иди, моя сладкая. Я хочу обнять тебя. Я хочу почувствовать тебя. Я хочу запомнить этот момент навсегда.

Лена подошла, и они слились в объятиях, не разрывая поцелуя. Камера на телефоне, который Ксюша держала в руке, продолжала снимать — дрожащий кадр, смазанные движения, отражения в маленьком экране. Но это не имело значения. Важно было только то, что происходило между ними. Важны были губы, которые не могли насытиться друг другом. Важны были руки, которые скользили по спинам, по плечам, по бёдрам. Важно было дыхание — частое, прерывистое, почти паническое. Важны были звуки — тихие стоны, которые вырывались из горла, когда язык касался шеи, когда зубы прикусывали мочку уха, когда ладонь ложилась на грудь.

Ксюша мягко, но настойчиво потянула Лену за руку к дивану. Они опустились на мягкие подушки, и Ксюша нависла над Леной, опираясь на локти. Её волосы упали вперёд и коснулись лица Лены, и Лена почувствовала их запах — какой-то цветочный, сладкий, почти приторный, но не приторный, а манящий. Она закрыла глаза и позволила этому запаху наполнить её, как наполняют лёгкие свежим воздухом после долгого пребывания в душной комнате.

— Снимай майку, — прошептала Ксюша, и её пальцы уже тянулись к краю ткани.

Лена послушно подняла руки, и Ксюша стянула майку через голову, обнажая её грудь. Лена была красива — не той фотомодельной красотой, а настоящей, живой, с родинками на плечах, с лёгкой рыжинкой в волосах, с глазами, которые сейчас смотрели на Ксюшу с таким обожанием, что у той закружилась голова. Ксюша замерла на мгновение, глядя на неё, и в этом взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. «Ты — моя. Ты — самое прекрасное, что есть в моей жизни. Ты — то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Ты — моё счастье. Моё чудо. Моя Лена».

— Боже... — выдохнула Ксюша, наклоняясь и целуя Лену в шею, спускаясь к ключицам, к груди. Её губы были горячими, влажными, и каждый поцелуй был как маленький взрыв, разрывающий тишину. Лена выгнулась, застонала, запустив пальцы в волосы Ксюши. Она чувствовала, как её тело отвечает на каждое прикосновение, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже. Она хотела этого. Она хотела, чтобы Ксюша продолжала. Чтобы целовала её всю, без остатка. Чтобы не останавливалась никогда.

Ксюша не торопилась. Она ласкала Лену медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение, каждый звук, который вырывался из горла Лены. Она целовала её грудь, обводила языком соски, и Лена стонала всё громче, её тело извивалось под Ксюшей, как змея. Ксюша чувствовала, как сердце Лены колотится где-то под рёбрами, как её кожа покрывается мурашками, как её пальцы вцепляются в её плечи, оставляя красные полосы. И это знание — что она делает это с Леной, что она дарит ей это наслаждение — было слаще любого коктейля, любой похвалы, любого признания.

— Раздевайся, — прошептала Лена, пытаясь стянуть с Ксюши футболку. — Я хочу видеть тебя. Всю. Сними всё. Покажи мне себя. Без остатка. Я хочу запомнить тебя такой. Навсегда.

Ксюша поднялась, стянула футболку через голову и расстегнула юбку. Та упала на пол, и Ксюша осталась в одних трусиках — кружевных, полупрозрачных, таких, что Лена не могла оторвать взгляд. Ксюша была прекрасна — её тело было идеальным, но не пластиковым, а живым, с изгибами, с мягкостью, с той особенной грацией, которая бывает только у женщин, которые знают себе цену. Она стояла перед Леной, освещённая мягким светом, и в этом образе было что-то от древних богинь — тех, которым поклонялись, которых боялись, которых любили. Но Ксюша не была богиней. Она была просто женщиной. Которая хотела любви. Которая хотела быть желанной. Которая хотела, чтобы её видели. И Лена видела её. Всю. Без остатка.

— Иди сюда, — позвала Лена, протягивая руки, и Ксюша опустилась на диван рядом с ней, прижимаясь всем телом.

Их губы снова встретились, и этот поцелуй был глубже, страстнее, чем предыдущий. Лена провела рукой по спине Ксюши, спустилась ниже, сжала её ягодицу, и Ксюша застонала прямо в губы Лены. Она чувствовала, как её тело отвечает на каждое прикосновение, как внутри неё разгорается огонь, который невозможно потушить. И она не хотела его тушить. Она хотела гореть. Вместе с Леной. До конца. До последней искры.

— Ксюшенька… Я хочу... — прошептала Лена, отрываясь от поцелуя. — Я хочу тебя... сейчас... Прямо сейчас. Не могу больше ждать. Я ждала три месяца. Три долгих месяца. Каждый день, каждую ночь. Я думала о тебе. О твоих губах. О твоих руках. О твоём голосе. Я хочу тебя. Всю. Без остатка. Пожалуйста.

— Да, — ответила Ксюша, и её голос дрожал. — Да, да, да... Возьми меня. Я твоя. Вся. Навсегда.

Лена перевернулась, оказавшись сверху, и её руки заскользили по телу Ксюши, изучая каждый сантиметр, каждый изгиб. Она целовала её живот, её бёдра, её внутреннюю сторону ног, и Ксюша извивалась под ней, хватая ртом воздух. Лена чувствовала, как её тело дрожит, как мышцы напрягаются, как дыхание становится всё чаще. И она знала, что Ксюша близко. Что ещё немного — и она кончит. И Лена хотела этого. Хотела, чтобы Ксюша кончила. Чтобы закричала. Чтобы сломалась. Чтобы отдалась ей без остатка.

— Пожалуйста... — простонала Ксюша. — Пожалуйста, любимая, не останавливайся... Я сейчас... я сейчас... не останавливайся, пожалуйста...

Лена не останавливалась. Она опустилась ниже, и её губы коснулись самого сокровенного места Ксюши через тонкое кружево. Ксюша вскрикнула, выгнувшись дугой, и Лена почувствовала, как её тело дрожит. Она провела языком по ткани, чувствуя вкус Ксюши, её запах, её желание. И это было самым интимным, самым прекрасным, что она когда-либо испытывала.

— Сними их, — прошептала Ксюша. — Сними их, пожалуйста... Сними их, дорогая... Я хочу чувствовать тебя. Без ткани. Без преград. Без ничего. Только ты и я. Только наши тела. Только наша любовь.

Лена медленно, не торопясь, стянула с Ксюши трусики, и они упали на пол рядом с юбкой и футболкой. Теперь Ксюша была полностью обнажена перед ней — и в этом было что-то такое, от чего у Лены перехватило дыхание. Не от вида тела — а от доверия. От того, что Ксюша позволила ей это. От того, что она была здесь, сейчас, беззащитная, настоящая. Лена смотрела на неё и думала о том, как много нужно сил, чтобы быть такой уязвимой. И как много нужно любви, чтобы принять эту уязвимость. И она принимала. Всю. Без остатка.

Лена наклонилась и поцеловала Ксюшу в губы, а её рука скользнула между её ног. Ксюша вскрикнула — громко, отчаянно, и её тело выгнулось навстречу. Лена чувствовала, какая Ксюша влажная, горячая, готовая, и это знание пьянило её больше любого коктейля. Она чувствовала, как её пальцы скользят по нежной коже, как Ксюша вздрагивает от каждого прикосновения, как её дыхание становится всё чаще. Ксюша вскрикнула — громко, отчаянно, и её тело выгнулось навстречу. Лена ускорила темп, и Ксюша закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь, не боясь, что кто-то услышит.

— Ты моя, — прошептала Лена, и её пальцы начали медленный, ритмичный танец. — Только моя. Сегодня. Завтра. Всегда. Никому тебя не отдам. Никогда. Ты — моя. Моя Ксюша. Моя девочка. Моя любовь.

Ксюша не могла говорить — только стонать, хватать ртом воздух, вцепляться в плечи Лены, оставляя на них красные полосы. Лена ускорила темп, и Ксюша закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь, не боясь, что кто-то услышит.

— Да! — кричала она. — Да, да, да, пожалуйста, не останавливайся, я сейчас, я сейчас... Лена, Лена, Лена... Я люблю тебя... Я так тебя люблю...

И она кончила — с криком, с дрожью, со слезами на глазах. Её тело содрогалось в объятиях Лены, и Лена держала её, не отпуская, целуя её волосы, её лоб, её мокрые щёки. Ксюша плакала — не от боли, не от грусти, а от того, что впервые за долгое время она чувствовала себя живой. Не куклой, не марионеткой, не функцией. А человеком. Который хочет. Который может. Который не боится.

— Тише, тише, — шептала Лена. — Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо.

Ксюша всхлипывала, прижимаясь к Лене, и Лена чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с сердцем Ксюши. Она думала о том, как много лет она ждала этого момента. Как много раз она представляла его в своих мечтах. И как реальность превзошла все её ожидания. Потому что в мечтах не было слёз. Не было дрожи. Не было этого ощущения, что ты — часть кого-то другого, что вы — одно целое. А здесь — было. Всё. И даже больше.

— Теперь моя очередь, — прошептала Ксюша, когда её дыхание выровнялось. Она перевернулась, оказавшись сверху, и её глаза горели. — Теперь я хочу тебя. Я хочу сделать тебя счастливой. Я хочу, чтобы ты кончила так же, как я. Я хочу, чтобы ты кричала. Я хочу, чтобы ты плакала. Я хочу, чтобы ты чувствовала то же, что чувствую я. Позволишь?

— Да, — прошептала Лена, и её голос дрожал. — Да, Ксюша. Я твоя. Вся. Навсегда.

Ксюша наклонилась и поцеловала Лену в губы, а её рука скользнула между её ног, нащупывая влажную ткань шортиков. Она расстегнула их, и Лена приподняла бёдра, позволяя Ксюше стянуть их. Потом Ксюша сняла с неё трусики, и теперь они обе были обнажены — и в этом не было ничего постыдного, ничего запретного. Только красота. Только нежность. Только любовь.

Ксюша опустилась на Лену, и их тела слились в едином движении. Она целовала Лену в губы, в шею, в грудь, а её пальцы ласкали Лену с той же нежностью, с тем же ритмом, который Лена задала минуту назад. Лена стонала, извивалась, вцеплялась в плечи Ксюши, и её тело отвечало на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на каждое движение. Ксюша чувствовала, как Лена близка, как её тело напрягается, как дыхание становится всё чаще. И она ускорила темп, желая, чтобы Лена кончила. Чтобы закричала. Чтобы сломалась. Чтобы отдалась ей без остатка.

— Ты такая красивая, — прошептала Ксюша. — Ты даже не представляешь, как ты красива. Твои глаза. Твои губы. Твои волосы. Твоя кожа. Всё в тебе прекрасно. Всё. Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Ты — моя жизнь. Моё счастье. Моё всё.

Лена стонала, извивалась, вцеплялась в плечи Ксюши, и её тело отвечало на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на каждое движение. Она чувствовала, как внутри неё разгорается огонь, как напряжение растёт, как каждая клеточка тела кричит: «Сейчас, сейчас, сейчас!».

— Я сейчас, — прошептала она. — Я сейчас... Ксюша, я... я...

— Давай, — ответила Ксюша. — Давай, моя хорошая. Я с тобой. Я держу тебя. Я не отпущу. Никогда. Кончай, любимая. Кончай для меня.

Лена кончила — с криком, с дрожью, со слезами на глазах. И Ксюша держала её, не отпуская, целуя её волосы, её лоб, её мокрые щёки. Они лежали в обнимку на диване, и их тела всё ещё дрожали от пережитого. Ксюша провела рукой по волосам Лены, убирая выбившуюся прядь, и её глаза были влажными — не от слёз, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда находишь то, что искал всю жизнь, но боялся назвать.

— Я люблю тебя, — прошептала Ксюша, и в этом шёпоте было столько, сколько нельзя было выразить словами. — Я люблю тебя, Лена. Спасибо тебе. За этот день. За этот момент. За то, что ты есть. Ты — моё чудо. Моя награда. Моя жизнь.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Лена, и её голос дрожал. — Я люблю тебя, Ксюша. И я никогда тебя не брошу. Никогда. Обещаю. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Я всегда буду с тобой. Всегда.

— Это было... невероятно, — прошептала Ксюша. — Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Ты… ты волшебница. Хочу ещё. Завтра. И послезавтра. И всегда. Каждый день. Каждую ночь. Всю жизнь. Ты согласна?

— Согласна, — улыбнулась Лена, и в её улыбке было столько счастья, что Ксюша почувствовала, как её сердце наполняется теплом. — Согласна на всё. На любые условия. На любые риски. На любую жизнь. Лишь бы с тобой.

* * *

Спустя несколько минут тишины Игорь и Настя услышали из шестого сектора стоны и скрип дивана. Звуки намекали на то, что ситуация принимает пикантный оборот.

— Насть, кажется, шоу выходит на второй уровень, — Игорь глянул в направлении шестого сектора. — У Ксюши что-то синенькое там мелькнуло. Продолговатое... Смазка, что ль, какая? Бляха... Я не знаю, удивляться мне или нет, но они, похоже, снимают на видео то, как они занимаются сексом. Это... это уже не просто месть. Это искусство. Современное искусство. В жанре «реалити». Или порно. Я ещё не решил. Но определённо — это что-то новое. Что-то, чего я не ожидал. И что меня, если честно, немного пугает. И одновременно восхищает. Потому что они не боятся. Они делают то, что хотят. И им плевать, что подумают другие. Это ли не свобода?

Настя засмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания, но в этом смехе было столько облегчения, столько радости, что Игорь почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он вдруг понял, что ради этого момента стоило всё затевать — не ради мести, не ради справедливости, а ради этой улыбки. Ради того, чтобы Настя снова могла смеяться. Чтобы она забыла о боли, о предательстве, о страхе. Чтобы она просто была счастлива — хотя бы здесь, хотя бы сейчас, хотя бы на несколько минут.

— Игорь, — прошептала Настя, прижимаясь к нему и пряча лицо у него на плече. — Это... это безумие. Но мне нравится. Мне очень нравится. Спасибо тебе. За то, что ты это сделал. За то, что ты рядом. За то, что ты — это ты. Я никогда не забуду этот день. Никогда. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Ты вернул мне веру. В людей. В себя. В то, что справедливость существует. Что добро побеждает зло. Что любовь — она есть. И что она — самая сильная магия. Сильнее любого кристалла. Сильнее любого отца. Сильнее любого страха.

— Всегда пожалуйста, сестрюнь, — Игорь поцеловал её в макушку, чувствуя, как пахнут её волосы — чем-то сладким, цветочным, напоминающим о лете, о счастье, о чём-то светлом, что было у него в детстве и что он давно потерял, но теперь, кажется, начал находить заново. — Это только начало. Дальше будет веселее. Обещаю. Мы ещё не раз посмеёмся над этим. Будем вспоминать и удивляться, как мы могли. И благодарить судьбу за то, что она свела нас. Всех. В этом городе. В этом зале. В этот день.

Из шестого сектора продолжали доноситься приглушённые звуки — стоны, шёпот, скрип дивана. Игорь представил, что сейчас там происходит, и усмехнулся. Он подумал о Дмитрии, который, наверное, сидит где-то в своей квартире, смотрит телевизор и даже не подозревает, что его мир рушится. Что его Ксюша сейчас не с ним. Что она с другой. Что она снимает это на видео. И что завтра, возможно, это видео увидит весь мир. Или, по крайней мере, те, кому оно предназначено. И это было справедливо. Не жестоко — справедливо. Потому что ложь должна быть наказана. Потому что предательство не должно оставаться безнаказанным. Потому что правда — она всегда побеждает. Рано или поздно. Сегодня — рано. И это — самое сладкое.

Игорь прислушался и услышал приглушённое хихиканье двух девушек с придыханием.

— Мне кажется, Ленка кончила, — хохотнула Настя, глядя на сосредоточенное лицо Радаева и тоже прислушиваясь. — Что там Ксюшка шепчет?

— Что-то вроде... «Леночка, дорогая, это было..» — Игорь замолчал, вслушиваясь в приглушённые, прерывистые звуки, доносящиеся из-за перегородки. Голос Ксюши был низким, почти мурлыкающим, с той особенной интонацией, которая бывает только после… ну, после. — «…невероятно. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Ты… ты волшебница. Хочу ещё...». Чептэк-рыныстэк... (Ебать-колотить...) Я не ожидал, что это случится, но мне это определённо нравится. Насть, ты только представь лицо Митьки, когда он это увидит. Если, конечно, увидит. Хотя Ксюша, судя по всему, сделает всё, чтобы он увидел. Она — мстительная. Я это в ней всегда чувствовал. Просто она умеет прятать. До поры до времени. Ну что, абсолютный рекорд: семнадцать минут ровно. Девственности Ксюшу лишила, видимо, Лена. Митька не смог, похоже, ни разу. Так, они к нам идут. Со мной пообщаться хотят, видимо. Бляха, я сегодня нарасхват...

К столику подошли хихикающие о чём-то между собой Ксюша и Лена.

— Привет, — отсалютовал коктейлем Радаев. — Ксения Александровна, знакомься, это Настя Горынина. Она смотрела твои проекты, кроме «Небожителей», и думает, что у тебя есть какая-то природная харизма.

Ксюша повернулась к Насте, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление, любопытство, узнавание. Она смотрела на Настю долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде не было ни кокетства, ни игры, а было что-то другое — интерес. Настоящий, живой интерес к человеку, которого она видит в первый раз. И это было неожиданно — для Насти, для Игоря, для самой Ксюши, которая привыкла, что люди интересуются ею, а не она — ими.

— Приятно познакомиться, Настя, — Ксюша протянула руку, и Настя пожала её. — Игорь много о тебе рассказывал. Говорил, что ты талантливая актриса. И я вижу — не ошибался. В тебе есть что-то... особенное. Не знаю, как объяснить. Какая-то искра. Как у людей, которые умеют быть собой. Это редкость. Цени это. Не дай никому погасить эту искру. Она — твоя сила. Твоя магия. Твоя жизнь.

— Спасибо, — Настя улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти домашнее. — Я тоже много о тебе слышала. Игорь говорил, что ты не такая, как кажешься. Что за гламурной обложкой скрывается настоящая, живая девушка. И теперь я вижу — он был прав. Ты — настоящая. Это... это приятно. В нашем мире, где все играют роли, встретить настоящего человека — это как глоток свежего воздуха. Как вода в пустыне. Как свет в темноте.

— Ой, Насть, не начинай, — засмеялась Ксюша, но в её смехе не было фальши. — Я такая, какая есть. Иногда хорошая, иногда не очень. Но я устала притворяться. Устала быть «той самой Ксюшей Соколовой» из телевизора. Хочу быть просто Ксюшей. Которая любит коктейли, танцы и... и Лену, — она взяла Ерофееву за руку, и в этом жесте было столько нежности, что Настя почувствовала, как у неё защипало в носу. — Надеюсь, мы подружимся. Мне кажется, нам есть о чём поговорить. О жизни. О любви. О том, как не бояться быть собой. О том, как найти своё счастье. И как его удержать.

— Обязательно подружимся, — кивнула Настя. — Я тоже так думаю.

Они сели за столик — вчетвером, как старые друзья, хотя видели друг друга первый раз в жизни. И в этом было что-то удивительное, почти магическое — как будто судьба наконец-то свела тех, кто должен был встретиться. Игорь смотрел на них — на Настю, которая улыбалась, на Ксюшу, которая держала за руку Лену, на Лену, которая смотрела на Ксюшу с таким обожанием, что у него самого защемило сердце, — и чувствовал, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать.

— Ну что, — сказал Игорь, поднимая свой стакан с колой, — за новую дружбу? За то, чтобы всё было хорошо? За то, чтобы правда побеждала? И за то, чтобы у каждого из нас было то самое, ради чего стоит просыпаться по утрам?

— За новую дружбу! — поддержали девушки, и их стаканы звонко стукнулись о его.

Игорь сделал глоток и посмотрел на Настю. Она смотрела на него, и в её глазах была благодарность — такая глубокая, такая искренняя, что он почувствовал, как к горлу подступает ком. Он вдруг понял, что всё, что он делал — спасение Вики, уничтожение клонов, этот странный план мести — всё это было не зря. Ради этого момента. Ради того, чтобы Настя могла улыбаться. Чтобы она знала: она не одна. Что есть люди, которые на её стороне. Которые не предадут. Которые будут рядом, что бы ни случилось. И он — один из них. Самый преданный. Самый любящий. Самый родной.

— Насть, — тихо сказал он, наклоняясь к уху Горыниной, — ты только посмотри на них. На Ксюшу и Лену. Они счастливы. По-настоящему. Не притворно. И это — главное. Не месть, не справедливость, не доказательства. А просто — счастье. Которое они нашли друг в друге. Которое мы помогли им найти. И это, наверное, и есть самая лучшая месть. Не сделать больно, а помочь найти то, что делает счастливым. Даже если это счастье — не с тем, кого ты ждал. И не так, как ты планировал. Но оно — настоящее. Оно — живое. Оно — их. И это — прекрасно.

Настя посмотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не один. Что есть кто-то, кто думает о тебе. Кто заботится. Кто любит. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты.

— Спасибо тебе, братик, — прошептала она. — За всё. За этот день. За этот план. За то, что ты есть. Я никогда не забуду этого. Никогда.

— И я никогда не забуду, — ответил Игорь, обнимая её. — Потому что это — наша история. Наша с тобой. И она только начинается.

Они сидели вчетвером за маленьким столиком, пили коктейли, смеялись, говорили о пустяках и о важном, и казалось, что весь мир замер, чтобы дать им этот момент. Момент тишины. Момент покоя. Момент счастья. И в этом моменте было всё — прошлое, которое отпускало, настоящее, которое наполняло, и будущее, которое обещало. И это было прекрасно.

Когда Ксюша Соколова и Лена Ерофеева покинули Push Start, Игорь сбросил секундомер на телефоне, который остановил, когда услышал, как кончает Лена, до нуля. Примерно в ту же секунду он получил сообщение от Ксюши, и оно было голосовым. Он нажал на воспроизведение, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое — явное удовлетворение от того, что всё получилось. Особенно Игоря радовало то счастье, которое он смог подарить. Даже если это счастье было таким… нестандартным.

— Честно, Игорёк, я не представляла, что в жизни такое бывает, что селебрити трахается с поклонницей, — хихикая, говорила Соколова. — Я даже обалдела. Семнадцать минут полёта, блин... Я в шоке. И, кажется, я теперь не девственница, даже несмотря на то, что там ничего не порвано. А Рудин так не трахает... Да он вообще не трахает. Понимаешь, вообще. То ли у него хер маленький, то ли он не хочет меня... А может, он вообще гей? Я ждала качественного секса, а мне в ответ — хер на палочке. А вот то, что было с Леной... Это, как я и сказала, я вообще не представляла. Лена волшебница. Слушай, Игорь... А можно почаще такие встречи? Мне понравилось с тобой общаться. И Настя классная. Кстати, я наше с Леной видео опубликовала кое-где. У Митьки сгорела жопа. Он стал писать, что ему стыдно, что он уверен, что это всё не по-настоящему. Ну конечно, блин! Я просто сказала Ленке, что люблю её, чисто в пылу страсти. В порнухе про чувства по-настоящему не орут. Я орала чисто от удовольствия.

— О как! — хохотнула Настя. — Значит, оргазм не симулированный? Не знаю, как ты, Игорёк, но моя внутренняя Татьяна Тарасова ставит 6.0. И вообще, я думаю, что это был не просто секс. Это было что-то большее. Освобождение. И для Ксюши, и для Лены. Они обе были в клетках — каждая в своей. Ксюша — в клетке гламура, фальши, ожиданий. Лена — в клетке страха, неуверенности, запретов. И сегодня они разбили эти клетки. Вместе. И это прекрасно. Знаешь, Игорь, я смотрела на них и думала: а ведь мы все такие. У каждого своя клетка. Свои прутья. Свои ключи, которые мы прячем, боимся использовать. А надо просто взять и открыть. И выйти. На свет. К другим. К себе. И не бояться, что за порогом — пустота. Потому что за порогом — жизнь. Настоящая. Та, которую мы сами выбираем.

— Полюсь? — Игорь повернулся к примостившейся рядом Полине Лесной. — Ты как? Я тут кое-что рассказать хочу. Артур Шагинян, бывший аранжировщик «Василис Прекрасных», мне писал вчера вечером про полупросравшиеся исходники альбома «Не уходи». Пиздец, вроде же всё на харде хранил, я же помню, он видеодемонстрацию присылал, и в папках видно исходники было. Ремейки делать хочет, как было со «150 по попутной». Он пишет, что исходники второго альбома — это была его душа, его кровь, его пот. А теперь они рассыпаются. Как песок сквозь пальцы. Как время. Как память. И он не хочет их терять. Он хочет их спасти. Как когда-то мы спасли друг друга. Как спасли Вику. Как спасли Настю. Как сейчас спасаем Ксюшу. Это ведь тоже ремейк. Только не песни, а жизни. Переписываем старые треки, убираем фальшь, добавляем искренность. И надеемся, что новый звук лучше старого. Что он настоящий.

— А Илья Сергеевич? — Лесная подняла глаза и прижалась к Игорю. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась та самая профессиональная хватка, которую она приобрела за годы работы с музыкой. — У него же что-то в вавках было, нет? И голоса Оли и Лины, и инструментал, и прочее. Ты же мультитреки показывал как-то. Кстати, ты ремейк «150 по попутной» кому первому отправлял — Ольке или Линке? Я просто знаю, что для тебя это было важно. Не просто техническая работа, а что-то личное. Как послание. Как прощание. Как надежда.

— Лине, её папе Серёже, маме Ире, — ответил Игорь. — Тем, кого уважаю и люблю, всегда первым всё кидаю. Лина поразилась, что из говнокачества получилось, как она выразилась, улахвянное звучание. Даже голос Маши Правдиной вместо Олиного ей вкатил. И вообще про опыт в проекте она писала... Ща... «Я рада, что мы со Сметаниной не играли в лесбиянок, как нам предлагали», — писала. Концепция подруг из аниме ей больше нравилась, потому и развивали. Алёна Шкипер, текстовик, после первого альбома слилась, когда Илья Сергеевич начал какую-то дичь творить, за которую неоднократно извинялся официально. А что касается исходников второго альбома... Так я ж их вроде сохранял, когда Артур мне в качестве референсов присылал их, я помню. Мы с девчонками работали над альбомом так шестым-седьмым, и я использовал как референсы те исходники, с них звучание снимал. Так что ремейк получится сто пудов. Голос Лины оставлю, голос Оли заменю на вокалоида или на перепевку Маши Правдиной. Инструменты обновлю. И знаешь, Полюсь, я думаю, что это будет правильно. Не потому, что я хочу стереть Олю. А потому, что я хочу дать новую жизнь этим песням. Без той боли, которая была с ними связана. Без тех воспоминаний, которые тянут назад. Чистое, светлое, обновлённое звучание. Как и мы все сейчас. Как и этот город. Как и наша жизнь.

Он замолчал, и в его глазах было что-то далёкое, почти мечтательное. Полина смотрела на него и думала о том, как много этот человек сделал для музыки — не для славы, не для денег, а просто потому, что не мог иначе. Потому что музыка была для него не работой, а жизнью. Потому что он умел слышать то, что другие пропускали мимо ушей. И потому что он умел делать из хаоса гармонию. Как сейчас. Как всегда. Она вспомнила, как сама когда-то бросила музыку — испугалась, что не получится, что недостаточно талантлива, что не впишется. А Игорь не боялся. Он просто делал. И учил её делать. Не оглядываясь на мнение других. Не спрашивая разрешения. Просто — творил. И это было главным уроком, который она от него получила.

Когда они спустились вниз, Радаев выудил из рюкзака ещё один компакт-диск с копией ремейка альбома «150 по попутной». Обложка диска была такой же, как и у оригинального издания, но корешок диска был золотым. Игорь повертел диск в руках, любуясь тем, как свет играет на золотой поверхности — как на солнце, как на надежде, как на чём-то, что не тускнеет со временем.

— Андрюх, лови! — Игорь кинул диск Захарову, стоявшему за стойкой и ждавшему, когда остынет кофе. Диск пролетел по воздуху, сверкнув серебристой поверхностью, и Андрей поймал его одним ловким движением — привычным, отточенным, как у человека, который ловил не только диски, но и пули. — Это на твой день рождения, тебе сегодня тридцать два, насколько я помню. Из лимитированного тиража дисочек. Да, трекерный звук, однако вытащил по качеству как смог, да и дописки софтовых синтов вытянул. Настя уже оценила, ей понравилось. Да, сестрёныч?

— Да, милый, — с улыбкой кивнула Настя, прижимаясь к Игорю с другой стороны. — Ты обошёлся с этой музыкой так, как она того требовала. С любовью. С уважением. С пониманием того, что за ней стоит. Не просто ноты и ритмы. А жизнь. Люди. Их надежды и разочарования. Их взлёты и падения. Их любовь и боль. И ты сохранил это всё. В каждой ноте. В каждом аккорде. В каждом звуке. Спасибо тебе.

— Вот это лучшая рецензия, — Игорь погладил Горынину по волосам и добавил уже ей на ушко: — Я люблю тебя, мой дорогой сестрёныч. Очень-очень сильно. Ты у меня самая лучшая и красивая. И самая любимая, конечно же. Я никогда тебя не отпущу, Настюш. Никуда, ни в чьи грязные руки. Ты же мой сестрёныч, моя малышка. Моя миниатюрная принцесса. Ты — мой свет в этом тёмном мире. Моя надежда. Моя семья. Та, которую я выбрал сам. И которую никогда не предам. Обещаю.

— Игорёк, а кто щас занимается «Небожителями»? Не Орешкин? — подал голос Егор Пузырёв, который задумчиво уписывал за обе щеки блинчик с чем-то приятно пахнущим. Он жевал медленно, смакуя, и в этом жесте было что-то от его сценического образа — спокойного, уверенного, знающего себе цену.— А то я часто в Москве где-то с сентября-октября 2022 слышал какую-то фамилию на букву Н. И вроде звучит знакомо, а вроде и думаю, кто такой, блядь, где я мог его слышать. Мне Ленка говорила, что там какой-то продюсер из Питера пришёл, вроде нормальный, но я фамилию забыл. А сегодня вспомнил, когда вы про Ксюшу говорили. Так кто? Не томи.

— Нежданов какой-то... — почти задумчиво ответил Игорь. — Из Санкт-Петербурга мужик. В отличие от Орешкина, он ни ведущих, ни участников не домогается. Орешкин, я слышал, в последний раз домогался Ксюшиной соведущей, Карины Бородицкой. В итоге Карина ему соврала, что она лесбиянка, и он отцепился. А чего Ксюша не соврала, что она лесбиянка, когда этот Орешкин к ней начал шары катить, я не пойму. Просто вот Орешкину что ни скажи, он начнёт сомневаться. Он из тех, кто верит только в то, что хочет видеть. А хочет он видеть грязь. Потому что в грязи ему комфортно. Потому что грязь оправдывает его собственную. Как мой батя говорил: «Игорь, есть люди, которые ищут в других то, что ненавидят в себе. Они не могут жить иначе. Им нужны враги. Им нужны грешники. Им нужно, чтобы кто-то был хуже. Тогда они могут чувствовать себя… не такими уж плохими». Орешкин из таких. И Нежданов — из других. Я его по интервью знаю. Он говорит: «Шоу должно быть интересным. Но не за счёт унижения участников. Не за счёт их боли. А за счёт их таланта. За счёт их историй. За счёт их жизни». И это — другой подход. Человеческий. Настоящий. Жаль, что таких мало. Очень мало. Но они есть. И это даёт надежду.

Игорь замолчал, вспоминая, как сам когда-то сталкивался с такими людьми — теми, кто ищет в других то, что ненавидит в себе. Теми, кто проецирует свои страхи, свои комплексы, свои пороки на окружающих. Он научился их узнавать. И научился их избегать. Потому что с ними нельзя было строить ничего настоящего. Только иллюзии. Которые рано или поздно рушатся. Как карточный домик. Как песочный замок. Как всё, что построено на лжи.

* * *

В это время Ксюша Соколова вернулась домой, в квартиру номер сорок два дома номер шестнадцать на Васильевской улице. Рудина дома не было. Она прошла в спальню, достала из сумочки двойной фаллоимитатор — тот самый синий, продолговатый предмет, как его называли Игорь и Настя, — и спрятала его в шкаф. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда возвращаешься домой после чего-то важного и понимаешь, что этот дом уже не тот. И ты уже не та. И всё, что было раньше, осталось где-то там, за дверью, которую ты закрыла. И больше никогда не откроешь.

Затем она выудила несколько нарядов и, снимая себя на телефон, начала их мерить. В ход пошла её любимая чёрная кожаная куртка, затем жёлто-чёрная полосатая кофточка... Ксюша то раздевалась, то одевалась в новый наряд, крутилась перед камерой, как модель, как девушка, которая впервые в жизни примеряет не одежду, а себя. Настоящую. Ту, которую прятала под слоями глянца, фальши, чужих ожиданий. Она смотрела на своё отражение в экране телефона и не узнавала себя. Та, кто смотрела на неё оттуда, была другой — свободной, счастливой, живой. У неё не было страха в глазах. Не было той вечной тревоги, которая поселилась в ней с тех пор, как она стала «Ксенией Александровной Соколовой, телеведущей». У неё была улыбка. Настоящая, живая, почти вызывающая. Ксюша улыбнулась своему отражению и подумала: «Вот она я. Наконец-то. После стольких лет. Я нашла себя. Не в мужчине, не в работе, не в деньгах. А в себе. В Лене. В этом дне. В этом моменте».

Получившееся видео она сначала отправила Карине Бородицкой, потом Игорю. В сообщении для Радаева она подписала: «Игорёк, какой наряд лучше?».

Ответ пришёл через пару минут: «Ксюш, вот если отбросить тот факт, что я не шарю в моде, я скажу, что ты охуенна во всём, что наденешь. Особенно вот это красное платьице супер. Надевай почаще».

Ксюша перечитала сообщение несколько раз, потом улыбнулась и отправила Радаеву сердечко. Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя — на растрёпанные волосы, на чуть припухшие губы, на лёгкий румянец на щеках — и вдруг поняла, что впервые за долгое время ей нравится то, что она видит. Не потому, что она красиво одета. Не потому, что у неё идеальный макияж. А потому, что она — счастлива. По-настоящему. Не притворно. И это счастье светилось изнутри, делая её прекрасной. Прекраснее, чем любой наряд. Любая причёска. Любой макияж.

Она провела пальцем по стеклу, обводя своё отражение, и прошептала:

— Ты справилась, Ксюшенька. Ты вырвалась. Не оглядывайся. Никогда. Только вперёд. С новыми друзьями.

Затем Соколова набрала Игорю: «Спасибо тебе, зайчик. Мне был нужен нормальный мужской взгляд, как никогда».

Игорь прочитал сообщение и улыбнулся. Он сидел на диване, прижимая к себе Настю, и чувствовал, как его сердце наполняется теплом — не от коктейля, не от похвалы, а от того, что он смог сделать чью-то жизнь чуть лучше. Чуть светлее. Чуть счастливее.

— Вот, блин, даёт! Жизнь надо прожить так, чтобы малознакомая телеведущая тебя зайчиком назвала, — сказал Радаев, отрывая от губ трубочку из стакана колы. — Смотри-ка, пишет, что Рудин дома. Молчит, аки рыба. Не орёт, посуду не бьёт. Только вот сказал: «Сука ты, Соколова!», больше ничего. Щас, блядь, ага. Думали, он заткнётся? Нет, через час сто пудов истерить начнёт. Такие, как он, не умеют проигрывать молча. Им нужно, чтобы все знали, какие они несчастные жертвы. Им нужно, чтобы мир вращался вокруг них. А когда мир перестаёт вращаться — они ломаются. И это зрелище не для слабонервных.

Спустя пару минут Ксюша прислала Игорю видео. На стоп-кадре была видна часть полицейской формы, спина Рудина.

— А вот это интересно. Насть, Поль, смотрите, что мне Ксю прислала! Щас поглядим.

Игорь запустил видео. На экране было видно, как Рудин, бледный, с трясущимися руками, стоит посреди комнаты, а перед ним — двое полицейских. Один из них, тот, что помоложе, держал в руках какой-то документ. Второй, постарше, с усталыми, но внимательными глазами, смотрел на Рудина с выражением, которое бывает у людей, видевших такое, от чего нормальный человек сошёл бы с ума. Им было не впервой. Им было всё равно. Они просто делали свою работу.

— Рудин Дмитрий Александрович? — спросил голос полицейского. — Сержант главного управления МВД республики Безбашмак Боков Виталий Павлович. Вы обвиняетесь в клевете на гражданку Горынину Анастасию Константиновну, а также на гражданку Соколову Ксению Александровну. А также поступила информация о вашем сотрудничестве с опасным преступником Горыниным Константином Дмитриевичем. Ваша девушка, Ксения Александровна Соколова, написала на вас заявление по статье 176 УК республики Безбашмак за нарушение неприкосновенности частной жизни.

— Вы с ума сошли? Какое нарушение?! — завопил Рудин. Его голос сорвался на фальцет, и в этом крике было столько отчаяния, столько страха, что даже полицейский на мгновение замер. — Какая, на хуй, клевета?! Что Ксюха, что Настька — они реально лесбиянки! Причём поехавшие! Особенно Ксюха! Да вы видели видео, где она трахается с какой-то...

— Ложные обвинения, — перебил Диму Боков. го голос был спокойным, ровным, как у человека, который привык иметь дело с истериками и знает, что лучший способ их остановить — не поддаваться. — Да и даже если бы Ксения Александровна была лесбиянкой, что вам с того? Если бы Анастасия Константиновна была лесбиянкой, что вам с того? Но они не являются оными. И вы это знаете. Вы знаете, что наговариваете на них. Вы знаете, что пытаетесь обелить себя за их счёт. И это — не просто клевета. Это — подлость. Которая, поверьте, ещё аукнется. В суде. В общественном мнении. В вашей собственной совести. Если она у вас, конечно, есть.

На видео послышался шум борьбы, затем голос Рудина, уже не такой уверенный:

—Пустите! Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Я всё расскажу! Вы ещё пожалеете!

Потом раздался звук захлопывающейся двери, и видео оборвалось.

— Боков — молодец, — сказал Игорь, убирая телефон. — Красиво его отшил. А ведь правда: если бы Ксюша была лесбиянкой, что с того? Если бы Настя была лесбиянкой, что с того? Это не преступление. Это не порок. Это не болезнь. Это — просто часть жизни. Часть того, кто ты есть. И никто не вправе тебя за это осуждать. А уж тем более — использовать как оружие против тебя. Но такие, как Рудин, всегда лезут туда, где пахнет жареным. Потому что им нужна грязь. Им нужны скелеты в шкафах. Им нужно, чтобы другие были хуже, чем они. Тогда они могут чувствовать себя... не такими уж плохими. Но это — иллюзия. Которая разбивается при первом же столкновении с реальностью.

Настя молчала, но её пальцы сжали руку Игоря. Она думала о том, как несколько лет назад, когда они только начинали встречаться с Митей, он казался ей другим — добрым, заботливым, понимающим. Она не замечала тогда, что за этой маской скрывается пустота. Что его «доброта» была лишь способом получить то, что он хотел. Что его «забота» была лишь формой контроля. Что его «понимание» было лишь умением подстраиваться под её желания, чтобы потом использовать их против неё. Она не замечала. Потому что не хотела замечать. Потому что боялась остаться одна. Потому что думала, что любовь — это когда терпишь, прощаешь, закрываешь глаза. А теперь знала: любовь — это когда видишь. Настоящего человека. Настоящие чувства. Настоящую жизнь. Без масок. Без фальши. Без страха. Она вспомнила, как в день, когда они расстались, Митя сказал ей: «Ты никогда не найдёшь никого лучше меня». А она нашла. Не мужчину — себя. И это было лучше, чем любой мужчина. Любая любовь. Любое обещание.

— Ну что, пиздец, да, ублюдку? — к ребятам подошёл Толян в обнимку с Анной Трофимовой. — Мы с Аней самую вкуснятину пропустили. Гуляли по Игнатьевскому парку в Западном. Там колесо обозрения — ну чисто Сокольники или в Новосибе на набережной на Речном вокзале! Мы там, Игорёк, Ксюшку Соколову, ну, ведущую «Небожителей», встретили с полчасика назад. Радостная такая. Сфотографировались с ней, она тебе привет передавала. Говорила, что хочет ещё общаться. Дружбу предлагает. Сказала, что ты — настоящий. Что таких, как ты, мало. И что она горда, что познакомилась с тобой. И ещё сказала: «Передайте Игорю, что он — лучший. Лучший из всех, кого я встречала. Лучший друг. Лучший человек. Лучший».

— Ну что ж, я только за, — с улыбкой кивнул Игорь. — С ведущей реалити, которое Лида Ретро, ну, Лида Васильева, в своих реакциях называет приятным кринжем, я ещё не дружил. Но почему бы и нет? Жизнь — она такая. Никогда не знаешь, с кем сведёт. С кем подружишься. Кого полюбишь. И иногда самые неожиданные встречи оказываются самыми важными. Самыми нужными. Самыми настоящими. Вот, например, кто бы мог подумать, что я подружусь с дочерью того самого Горынина, который хотел меня уничтожить? А вот — подружился. И она стала мне ближе, чем родная сестра. Потому что родство — это не кровь. Это выбор. Это доверие. Это любовь.

В дверях показалась высокая шатенка лет двадцати восьми с подтянутой фигурой в розовом топике с пуговками и зелёных шортах. Она стояла на пороге, оглядывая зал с любопытством и лёгкой робостью — как человек, который впервые пришёл в незнакомое место и не знает, чего ожидать. Её глаза были внимательными, цепкими — такими, которые всё замечают и ничего не упускают. В её облике было что-то от Насти — та же порода, та же стать, тот же взгляд, который говорит: «Я не боюсь. Я справлюсь. Я — сильная». Но в отличие от Насти, в ней не было грусти. Была только решимость. И ещё — какая-то странная, почти материнская нежность, которая чувствовалась в том, как она смотрела на Игоря — не как на мужчину, а как на человека, которого нужно защитить. Или, может быть, поблагодарить.

— Игоря Радаева можно? — спросила она. — Я Надя, старшая сестра этого придурка Митьки Рудина. Игорь, я бы хотела с тобой познакомиться, если ты не против.

Игорь поднял голову и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что человек пришёл с миром. Не с войной. Не с претензиями. Не с требованиями. А просто с желанием быть услышанным. И, может быть, понять.

— Не против, — сказал он, вставая и протягивая руку. — Проходи, Надя. Присаживайся. Рассказывай, с чем пожаловала. Только предупреждаю: если ты пришла защищать братца — тебе не сюда. Если пришла понять — милости просим. А если пришла просто познакомиться — тем более. У нас тут все свои. Все, кто хочет быть своим. И кто готов быть честным. Хотя бы с самим собой.

— Я большая поклонница твоих обзоров, Игорь, — начала Надя, садясь на диван напротив. Её голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который привык говорить правду, даже когда это больно. — Когда ты сделал серию обзоров «Небожителей», я на твой канал просто подсела. Мне нравится Ксюша Соколова на экране, мы дружим и сотрудничаем с ней. А когда я узнала, что Дима эксплуатирует и её, и Настюшу Горынину, меня чуть удар не хватил. Я просто убить его хотела. А тут мне коллега передала, что его замели. Я сначала не поверила. Думала, шутка. Потом увидела видео. И поняла — это правда. Свершилось. Наконец-то. Я ждала этого момента годы. Годы, Игорь. С тех пор, как поняла, что мой брат — не человек, а... не знаю, как сказать помягче... паразит. Который питается чужими жизнями. Чужими страхами. Чужими надеждами. И мне было стыдно. Стыдно, что он — моя кровь. Что у нас одна фамилия. Что люди смотрят на меня и думают: «Такая же, как он». А я — не такая. Совсем не такая. Я — другая. Я хочу, чтобы ты это знал. Я пришла не за тем, чтобы оправдываться. А чтобы сказать спасибо. За то, что ты сделал то, что я не смогла. Остановил его. Показал ему, кто он есть на самом деле. Пусть даже через боль. Пусть даже через скандал. Это было нужно. Это было правильно. И я благодарна тебе. От всего сердца. И я бы хотела с тобой дружить. Не так, как твоя Алёна, а по-настоящему. Без фальши. Без игр. Без ожиданий. Просто — быть рядом. Поддерживать. Помогать. Если ты позволишь. Если захочешь.

Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы — не от слабости, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда встречаешь человека, который понимает тебя без слов. Который не осуждает, не учит, не даёт советы, а просто принимает. Такую, какая ты есть. Со всей твоей болью, со всеми твоими страхами, со всеми твоими секретами.

Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе эту боль. Как много людей стыдятся за тех, кто им не чужой по крови, но чужой по духу. Как много людей боятся говорить правду, потому что правда может разрушить семью, карьеру, репутацию. Но Надя не боялась. Она пришла. Она сказала. И это дорогого стоило.

— Надя, — тихо сказал Игорь, — спасибо тебе за эти слова. Они много для меня значат. И знаешь... Я тоже хочу с тобой дружить. По-настоящему. Потому что ты — не твой брат. И никогда им не была. И не будешь. Ты — другая. Ты — светлая. Ты — настоящая. И я рад, что ты пришла. Очень рад. Добро пожаловать в нашу компанию. Добро пожаловать в Push Start. Добро пожаловать домой. И не надо про Алёну, пожалуйста. Она не достойна того, чтобы её вообще упоминали. Она дрянь. И шлюха. А я уже достаточно натерпелся от шлюх. Я устал. Я хочу покоя. Я хочу мира. Я хочу тишины. И я хочу, чтобы рядом были те, кто не предаст. Не продаст. Не использует. Как ты. Как Настя. Как Полина. Как все, кто сейчас в этом зале. Вы — моя семья. Моя настоящая семья. Та, которую я выбрал сам. И которую никогда не променяю ни на что. Никогда.

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Но это была другая тишина — не тяжёлая, не свинцовая, а светлая, очищающая. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и свежестью, и кажется, что можно начать всё сначала. И Надя, глядя на Игоря, чувствовала, как её сердце наполняется теплом. Она вдруг поняла, что пришла сюда не зря. Что она нашла то, что искала — не месть, не справедливость, а просто — место, где её принимают. Такую, какая она есть. Без условий. Без ожиданий. Без страха. И это было дороже любых слов. Любых обещаний. Любых надежд.

— Спасибо, Игорь, — прошептала она, и в её голосе дрожала благодарность. — Спасибо тебе. За этот день. За знакомство. Я никогда не забуду этого. Никогда.

— И я никогда не забуду, — ответил Игорь, обнимая Надю. — Потому что это — наша история. Наша с тобой. И она только начинается.

Он обвёл взглядом зал — Настю, прижавшуюся к нему, Полину, сидящую рядом, Толяна с Анной, Андрея за стойкой, Лизу с Ирой, которые что-то переставляли в подсобке, — и почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот вечер, когда старые друзья снова рядом и когда впереди — целая жизнь, полная музыки, песен и надежды. И он знал, что это счастье — не случайность. Не подарок судьбы. А результат. Результат выбора, который они сделали. Каждый из них. Когда сказали «нет» страху. Когда сказали «да» правде. Когда выбрали свободу. И они будут беречь это счастье. Потому что оно общее для них. И потому что второго шанса не будет. Второго шанса не будет никогда. Только этот. Только сейчас. Только здесь. И они не упустят его. Никогда.

Надя потянулась за стаканом с колой, отхлебнула через трубочку и выдохнула. Она сидела, прижавшись к Игорю, и чувствовала, как его тепло разливается по её телу, согревая, успокаивая, давая силы. Она вдруг подумала о том, как много лет ей не хватало этого простого человеческого тепла — не объятий ради галочки, не поцелуев ради приличия, а настоящего, живого, которое чувствуешь каждой клеткой. И сейчас, когда Игорь обнимал её, она понимала, что нашла то, что искала. Не просто любовь в романтическом смысле, а нечто большее. Принятие, понимание, дом. Место, где не нужно играть роль, надевать маску, бояться, что тебя осудят. Где ты можешь быть просто собой — уставшей, сомневающейся, живой. И это чувство было таким непривычным и таким желанным, что у неё перехватило дыхание. Она вспомнила, как в детстве, когда отец уходил от матери, она стояла у окна и смотрела на улицу, думая: «Почему они не могут быть как раньше? Почему всё меняется?». А теперь поняла: всё меняется, чтобы стать лучше. Просто не сразу. И не всегда так, как мы ожидаем.

— Вот правду говорила про нашу семью моя однокашница по МГУ, Маша Перова: есть Рудины нормальные, а есть... — начала Надя, но не договорила — её голос дрогнул, и она сделала ещё глоток, чтобы скрыть волнение. Она редко говорила о семье, о брате, о том, как ей было стыдно за него. Слишком много боли, слишком много унижений, слишком много слёз, пролитых в подушку по ночам, она пережила. Но сейчас, в этом зале, среди этих людей, она чувствовала, что может говорить. Что её услышат, не осудят, поймут. Она вспомнила, как в детстве Митя был другим — весёлым, заботливым, любящим. А потом что-то сломалось. Или, может быть, он всегда был таким, просто научился прятать. И она, как и многие, верила в маску, потому что не хотела видеть правду. Потому что правда была слишком страшной. Потому что правда означала, что её брат, её кровь, её детство — всё это была ложь. И она не была готова это принять. До сегодняшнего дня.

— ...анальные, — со смехом закончил за Рудину Игорь. — Пардон, гусар не смог промолчать. Я вашего папу, Надь, знаю. Дядь Саша, Александр Юрьевич, друг и коллега дяди Серёжи Руденко, Сергея Васильевича то бишь, папы Лины из «Василис Прекрасных». Они в группе «Бархан» играли. Дядя Саша на гитаре, дядя Серёжа на басу. И я знаю, был конфликт там с солистом, Василием Птицыным. Что-то там, кажется, по поводу авторства и прочего. Но это другая история. Там вообще всё сложно — деньги, амбиции, женщины. Как везде. Как всегда. Люди ссорятся из-за того, что не могут поделить то, что на самом деле не принадлежит никому. Искусство, слава, любовь. А потом умирают, и всё остаётся. Как мусор. Как хлам. Как пустота. Я помню, как дядя Саша рассказывал мне эту историю, когда мы сидели на кухне и пили чай. Он тогда сказал: «Игорь, запомни: в творчестве нет места жадности. Ты либо творишь, либо торгуешь. Выбери что-то одно, иначе сожрёшь себя». Я тогда не до конца понял. А теперь понимаю. Алёна выбрала торговать. И себя сожрала. И меня чуть не сожрала, мразь такая.

— Да-да-да, из-за прав разосрались, — кивнула Настя. — Извини, Надь, мы тебя сбиваем. Херню любим нести просто. У нас такая компания — если не шутить, то можно сойти с ума от всего, что мы пережили. А шутки — они спасают. Как бронежилет. Как друг. Как любовь. Помнишь, Игорь, когда мы с тобой в первый раз встретились на лестничной площадке, ты сказал: «Настюх, жизнь — это чёрная комедия. Если не смеяться, придётся плакать. А плакать я уже устал». И я тогда подумала: вот человек, который понимает. Который прошёл через то же, что и я, и не сломался. А я сломалась. Но он помог мне собрать себя заново. По кусочкам. По воспоминаниям. По надеждам. Как пазл, который сначала кажется бессмысленным, а потом вдруг складывается в картину. И ты смотришь на неё и думаешь: «Боже, как я мог этого не видеть?». А не видел, потому что боялся. Потому что страшно смотреть правде в глаза. Но когда набираешься смелости, становится легче. Намного. Как сейчас.

— Да ладно, ничего, — Надя приобняла Игоря. — Ты, Игорёк, знаешь по видосикам, что я выкладывала, что я танцую и занималась гимнастикой. А Димка мне вменял, что я, мол, шлюха, что ко мне инструктор на танцах пристаёт. Однажды, когда я подруге по телефону жаловалась, что не могу найти парня, он вошёл и гаркнул прямо в телефон: «Да Надька просто лесбиянка, вот и не может парня найти!». Я ему по башке дала три раза романом Тамары Устиновой «Альфа и Омега», чтоб поумнел немножечко. Мне стыдно, что я считала это существо, этого умственного инвалида своим братом и вообще человеком. Стыдно, что я молчала. Стыдно, что не остановила его раньше. Что не сказала: «Дима, ты болен. Тебе нужна помощь». Потому что он болен. Болен своей злостью. Болен своей завистью. Болен своей пустотой. И эту болезнь не вылечить романами Устиновой. И даже уголовным кодексом. Только временем. И осознанием. Которое, может быть, никогда не наступит. Я смотрела на него в тот вечер, когда его увозили, и в его глазах не было раскаяния. Была только злоба. И обида. И непонимание, почему мир против него. А мир не против. Мир просто показал ему зеркало. А он не узнал себя. Потому что привык видеть другого. Того, кого придумал. Того, кто не существует.

В зал антикафе вошли Амиран Руставели и Виталий Боков с какими-то папками. Амиран Вахтангович был в своём неизменном костюме, а Боков — в форме, но без галстука, расстегнув верхнюю пуговицу на кителе, что придавало ему почти домашний вид. Они выглядели уставшими, но довольными, как люди, которые только что закрыли важное дело и могут наконец-то выдохнуть. Игорь заметил, как Боков зевнул, прикрыв рот ладонью, и подумал: сколько же они сегодня не спали? Сколько дел переделали? Сколько людей допросили? Сколько бумаг подписали? И всё ради того, чтобы такие, как Рудин, Горынин, Орешкин, не могли больше причинять боль. Ради того, чтобы такие, как Настя, Ксюша, Лена, могли спать спокойно. И это была не просто работа. Это было призвание. Которое он уважал. Которое ценил. Которое, может быть, сам когда-то выбрал бы, если бы не музыка.

— Гамарджоба, генацвале, — отдал честь Руставели. — Игорь Сергеевич, у нас к тэбэ разговор. Ты будешь приятно удивлён, дарагой. В общем, слющай. Помнишь Дарью Юрьевну Семёнову из Минюста? Ну, Дашу, с которой ты на концерт нэдавно ходил? Так вот, она стала новым начальником процессуального отдела. Виктория Теплова ушла из Минюста. А тебе передали вот.

Амиран Вахтангович достал из папки какой-то конверт и вручил Радаеву. Игорь раскрыл его и извлёк оттуда сложенную вдвое фотографию. На ней была Вика, но не та, которую он знал по рассказам его знакомых из Минюста, с вечно собранными волосами и строгим взглядом, а другая — с распущенными волосами, в лёгком платье, с улыбкой, которая была такой искренней, такой светлой, что у Игоря перехватило дыхание. Она стояла на фоне заката, и солнце золотило её волосы, делая их похожими на нимб. Игорь смотрел на фотографию и думал о том, как мало мы знаем о людях, которых встречаем каждый день, как много они прячут за масками, как редко мы видим их настоящими. А Вика была настоящей. Он вдруг понял, что никогда не видел её такой — спокойной, счастливой, свободной. И от этого знания у него защемило сердце, потому что он хотел, чтобы она всегда была такой. Не только на фото, но и в жизни. Он вспомнил, как впервые увидел её на фото в соцсетях — напряжённую, собранную, с холодными глазами. И подумал: «Ещё одна». А она оказалась другой. Просто очень уставшей. И очень одинокой. Как и он сам. И он помог ей. И она помогла ему. Не словами, не делами, а просто существованием. Знанием, что есть кто-то, кто понимает, не осуждает, принимает.

— Ни хера себе... Вика такая красивая тут... — выдохнул Радаев. — А на обороте надпись: «Игорьку от Викули. Спасибо за всё! Я тебя люблю!». Чептэк сен галво... (Ебать того в голову...) И ниже: «Ты был прав насчёт процессуального отдела. Это место в нашем ведомстве проклято. И насчёт Алёны ты был прав». Сука, вот последнее меня добило. Я прекрасно знал, что эта тварь Шлюханенко... прости, Полин, это не про тебя... Не способна не то что на стриптиз для дорогого человека, а на банальное понимание и принятие! Ой, чептэк тырды... Ещё одно напоминание об Алёне, и я прямо тут с собой покончу, блядь. Я же просил, сука, НИКОГДА больше об этой шалаве не напоминать! Мне на хуй не была нужна эта сука. Я мог послать на хуй Макса Рыбникова, когда он мне предлагал с ней познакомиться ещё в начале работы с «Девушкой-судьбой». Я мог сказать: «Блядь, Макс, иди на хуй со своей Алёной Романенко! Нельзя было кого-нибудь менее глянцевого на эту роль взять? Почему Алиса такую дрянь утвердила на роль Карины Климовой?». Но я зассал и не сказал. Не хотел, чтобы Макс обиделся. А надо было. Надо было сказать. Надо было послать. И тогда, может быть, не было бы всей этой боли. Не было бы этих трёх лет иллюзий. Не было бы пустоты, которую я пытался заполнить чем угодно — работой, музыкой, обзорами, новыми знакомствами. А она заполнялась только одним. Осознанием, что меня обманывали. Долго, жестоко и цинично разводили, как мошенники в колл-центрах разводят пенсионеров и доверчивых граждан.

Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком, но не от боли, а от злости на себя за то, что верил, на Алёну за то, что обманывала, на весь этот дурацкий мир, где правду так легко принять за ложь, а ложь — за правду. Он сжал фотографию в руке, но не сильно — боялся помять. Потому что Вика заслуживала лучшего. И он хотел, чтобы она знала: он её любит. Не как Алёну — с претензией, с ожиданием, с условиями. А просто потому, что она есть. Потому что она — свет. Потому что она — надежда. Он вспомнил, как однажды, когда они сидели в этом же зале, Вика сказала ему: «Игорь, ты — первый человек, который увидел во мне не начальницу, не «ту самую Теплову», а просто женщину. Уставшую. Напуганную. Одинокую. Спасибо тебе за это. Я никогда не забуду». И он тогда подумал: а кто увидел его? Кто сказал ему, что он не просто «Игорян Обзорщик», а человек? Кто? Алёна? Нет. Вика? Нет. Настя? Полина? Они. Все они, кроме Алёны. И он был благодарен им за это больше, чем они могли себе представить.

— Игорь, Вика... попросила дополнительно передать тебе информацию, — Боков опустился на корточки перед Игорем. — Там вся правда про Алёну. Она, как ты и думал, лесбиянка. По крайней мере, она так думала. Она скрывала свои шуры-муры с девушками от дяди Димы и тёти Веры, ну, её родителей. Дмитрия Ивановича и Веры Васильевны, ты их знаешь. А парней она использовала как прикрытие своей предполагаемой ориентации. Про то, что она на третьем курсе юрфака СПбГУ целовалась и чуть ли не занималась сексом со второкурсницей Полиной Иващенко, ты знаешь. Но это была не любовь, Игорь. Это был поиск себя. Она искала, кто она. И не нашла. Так и умерла, не зная, кем была на самом деле.

Игорь слушал и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Не от ревности — от понимания. Он вдруг вспомнил, как Алёна смотрела на него — не с любовью, а с какой-то странной отстранённостью, как будто видела не его, а кого-то другого. Или как будто не видела никого. Как будто он был не человеком, а функцией, мужчиной, который должен был подтвердить её «нормальность», её принадлежность к тому, что общество считает правильным. И он был этой функцией. Год. Два. Три. А она даже не подозревала, что он чувствует. Что он живой. Что он не игрушка. Что он Игорь. Со своими страхами, со своей болью, со своей надеждой. И ему стало горько, но не от того, что Алёна оказалась лесбиянкой, а от того, что она использовала его как прикрытие, щит, вещь. И что он позволил это, потому что был слеп. Потому что хотел верить. Потому что боялся правды, которая оказалась не такой страшной, как он думал. Просто другой. Он вспомнил, как однажды, когда они гуляли по набережной в Санкт-Петербурге, Алёна вдруг спросила: «Игорь, а ты когда-нибудь сомневался в себе?». Он тогда удивился: «Конечно. Все сомневаются». А она сказала: «А я нет. Я знаю, кто я». И он поверил. А она не знала. Ничего. И это была самая главная ложь. Не та, которую она говорила ему, а та, которую она говорила себе.

— Виталь, ты знаешь, что я ничего не имею против таких отношений, — начал Игорь. — Но почему она это от меня скрывала? Зачем тогда было обещать станцевать для меня стриптиз? Я вот, кстати, вообще не верю, что она лесбиянка. Что бисексуалка, это может быть. Насчёт Полины Иващенко... Мы общаемся, дружим. Полинка обещалась в Ипинбас на неделе приехать. По поводу Алёны после того, как Алёна ушла из СПбГУ, мы переписывались. Полина моя давняя фанатка. Она играла с Алёной, но не воспринимала игру всерьёз. Она говорила мне: «Игорь, Алёна не знает, чего хочет. Она мечется. Она ищет себя в других, потому что боится заглянуть внутрь. Не трать на неё время. Она не оценит». А я не слушал. Думал, она ревнует. А она просто видела то, чего не хотел видеть я.

Он замолчал, задумавшись. В его голове крутились мысли, которые он раньше старался не допускать. Мысли о том, что Алёна, возможно, сама не знала, кто она. Что она металась между желанием быть собой и страхом быть отвергнутой. Что её обещание станцевать стриптиз было не обещанием, а попыткой доказать себе, что она «нормальная». Что она может хотеть мужчину. Что она может быть с мужчиной. Что она не та, кем боялась быть. И это знание не оправдывало её. Но оно объясняло всё. Не ложь, а страх. Не предательство, а отчаяние. И Игорю стало легче. Не потому, что он простил, а потому, что понял, что не он был причиной её холодности, что не он был недостаточно хорош, а у неё были завышены ожидания, что всё это время Алёна воевала не с ним, а с собой, и проигрывала. И он, сам того не зная, был не солдатом в этой войне, а заложником, которого использовали как живой щит. И теперь, когда щит убрали, он наконец-то мог видеть, дышать и жить без страха, что в него попадут, потому что война кончилась, он сдался, и его отпустили на все четыре стороны.

— Вот знаете, если бы Алёна могла видеть, как мы с Полиной или Настей мило смотримся вместе... — продолжил Игорь. — Я думаю, её бы Кондратий хватил. Если я признаюсь в том, чего она не ожидала, я думаю, призрак этой шлюхи уйдёт. Так вот. Я люблю Полину Лесную. Я люблю Настю Горынину, Вику Теплову. Лизу Никулину, Дашу Семёнову, Наташу Крючкову, Таню Соболеву. Не могу определиться, кого больше. Настя — мой сестрёныч, Полина — моя рыжуля, моя муза, моя Кортни Лав. Даша — моя ходячая энциклопедия филармонии и театра. А Алёна — просто шлюха. Мэстэсы, пыстыкэсы ичинбэ (Тупая, ебанутая шлюха). И как актриса она говно. Полнейшее. Я не знаю, на что я в ней повёлся. Вот честно... Настя лучше неё. Потому что она не транслирует актёрство в реальную жизнь. Полина Лесная лучше неё, потому что она не боится быть собой. Надя лучше неё. Потому что она не побоялась сказать правду. И я, даже если почти не знаю Надю, уже люблю её. Надь, извини, если напугал. Просто ты... ну, очень красивая и приятная девушка. И в тебе есть что-то, чего не было в Алёне. Жизнь. Настоящая. Не выдуманная.

Игорь говорил и чувствовал, как с него спадает тяжесть. Как будто он вытаскивал из себя занозу, которая сидела годами, и наконец-то мог дышать полной грудью. Он вспомнил, как в первые дни после прощания с Алёной путём развоплощения голограммы ему казалось, что мир рухнул, что он никогда не сможет любить и доверять. А теперь он сидел в окружении людей, которых любил, которые любили его, и понимал: мир не рухнул. Он просто изменился. И в этом новом мире не было места для тех, кто врёт, кто предаёт, кто использует. Был только свет. И надежда. И любовь. Настоящая. Та, которую он заслужил. Он вдруг подумал: а что, если бы он не приехал в Безбашмак? Если бы остался в России, продолжал бы страдать из-за Алёны, злиться на систему, на людей, на себя? Где бы он был сейчас? В какой квартире? С кем? Он не знал. Но знал, что не было бы этого момента. Этого тепла. Этой семьи, которую он нашёл. И он был благодарен судьбе за каждый шаг, который привёл его сюда. Даже за самые больные. Даже за самые трудные. Потому что они были нужны. Чтобы он стал тем, кто он есть. Чтобы он нашёл то, что искал. Чтобы он полюбил тех, кого полюбил.

— К слову… — Игорь достал из рюкзака маленькую брошюру, которую брал неподалёку от кинотеатра «Забор» на улице Ковалевского у какой-то миловидной девушки. На брошюре была изображена Полина Шевцова — его давняя подруга, с которой они начинали свой творческий путь ещё в Новосибирске. Русоволосая, подтянутая красавица Полина была в облегающем скафандре, похожем на те, которые носили персонажи сериала «Стар Трек», и с тиарой на голове. Игорь смотрел на фотографию и улыбался — не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая появлялась, когда он вспоминал старые добрые времена, когда всё было проще, чище, наивнее. Он вспомнил, как они с Полиной сидели в маленькой студии и записывали первые треки для неё, как спорили о звуке, о словах, о жизни. Как она говорила: «Игорь, ты слишком серьёзный. Расслабься. Музыка — это игра. Играй». И он учился. Учился не бояться ошибок. Учился радоваться процессу, а не только результату. Учился быть собой. И Полина помогла ему в этом, как никто другой.

— Надя... Или ты, Насть, или Полина... Сходим в «Забор»? — предложил Игорь. — Там новый фильм с Полиной Шевцовой в главной роли будет. Называется «Звёздная принцесса». А чё мелочиться, пошли вчетвером? Полюська тоже будет. Она с Дашей, сестрой своей, из Новосибирска уехали сюда и живут. Я обожаю Полину с самого начала нашей дружбы и сотрудничества в плане творчества. Вот блин, надо было мне с Полиной так носиться, как с Алёной носился... Полина — она другая. Она не играет. Она живёт. Каждую роль, каждую песню, каждую ноту. И в ней нет фальши. Ни капли. Поэтому, наверное, я её и люблю. Как подругу. Как коллегу по творчеству. Как человека, с которым можно молчать и чувствовать, что тебя понимают. Как сестру. Как семью. Как всё, что я искал и нашёл.

— Кстати, Игорь... — вставила Полина Романенко, которая всё это время листала свой ежедневник. — Раз тут разговор о предполагаемой ориентации Алёны зашёл, я хочу кое-что рассказать. Я вспомнила, как Аня Тимофеева, моя однокашница по СПбГУ, тоже экспериментировала, думая, что, скорее всего, она лесбиянка. Мы из-за её приставаний ко мне поссорились, потом помирились. Недавно виделись, я рассказала про Алёну, и она, ты представь... Она много накопала по нашей теме. Алёна, насмотревшись фильмов типа «Представь нас вместе», «Шпионки. Группа поддержки» и «Неисправимые», а также явно прогрузившись клипом «татушек» на песню «Я сошла с ума», в котором, как ты помнишь, Юля Волкова и Лена Катина косплеили школьниц-лесбиянок и целовались под дождём на виду у кучи народу, тоже думала, что она лесбиянка, и всю жизнь это несла в себе. Не вини себя, Игорь. Тут виновато только восприятие Алёны. Она в детстве и подростковом возрасте просто думала, что это всё по-настоящему, вот и стала такой. Я, как её старшая сестра, вдоль и поперёк её изучила и знаю её как облупленную. Я даже запретить ей не могла смотреть фильмы с лесбиянками, потому что знала, что она меня возненавидит. Она была как наркоман — ей нужно было больше, больше, больше. Новые фильмы, новые образы, новые ощущения. А когда реальность не совпадала с картинкой, она ломалась и искала виноватых. Но, как писал Григорий Остер в книжке «Вредные советы»… Начиная в неудаче виноватого искать, опасайся слишком близко приближаться к зеркалам.

Игорь слушал Полину и думал о том, как легко человек может потерять себя. Как легко принять чужую жизнь за свою. Как легко поверить, что ты — не тот, кто ты есть, а тот, кем тебя научили быть. Он вспомнил, как сам в детстве смотрел фильмы, где герои были сильными, смелыми, непобедимыми, и думал: «Почему я не такой? Почему я боюсь? Почему я сомневаюсь?». А потом вырос и понял: сила не в отсутствии страха, а в умении идти вперёд, несмотря на него. Смелость не в отсутствии сомнений, а в умении делать выбор, даже когда не уверен. А непобедимость — это миф. Все мы уязвимы. Все мы можем быть ранены. И только принимая это, мы становимся по-настоящему сильными. Алёна не приняла. Она спряталась за маской, и эта маска приросла к лицу. И она забыла, кто она на самом деле. Или никогда не знала.

— Надюш, — шепнул Игорь на ухо Наде, которую не переставал обнимать, — а у тебя такие подруги когда-либо были? Ну, и лесбанутые, и просто ёбнутые. Поделись со мной этим, малышка.

Он легонько поцеловал Рудину в шею и положил голову ей на плечо. Надя тихонько хихикнула и чмокнула Игоря в макушку. Ей было тепло и спокойно рядом с ним. Как будто она знала его всю жизнь. Как будто не было ни страха, ни боли, ни предательства. Была только любовь. Та самая, которая не предаёт. Которая не продаётся. Которая не боится темноты. Она закрыла глаза и представила, как они с Игорем идут по улице, взявшись за руки, и солнце светит им в лица, и ветер играет с волосами, и всё вокруг кажется таким простым, таким правильным, таким настоящим. И она поняла, что это не сон, а реальность, которую она выбрала и в которой она останется навсегда.

— Были, милый, — ответила Надя с лёгкой улыбкой. — Были. Одна, Лена Савельева, вообще чуть не угробила себя, когда поняла, что её девушка ей изменяет с парнем. Она тогда напилась таблеток, еле откачали. Потом долго лечилась, психотерапия, антидепрессанты. Сейчас, слава богу, нормально. Замуж вышла, двое детей. А её бывшая... та до сих пор одна. И знаешь, я иногда думаю: может быть, это наказание? Не за ориентацию — за ложь. За то, что она обманывала Лену. За то, что играла с её чувствами. За то, что использовала её. Как Алёна использовала тебя. Как Димка использовал Настю. Как многие используют других. И получают по заслугам. Рано или поздно. Всегда.

Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы. Не от грусти — от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не один. Что есть кто-то, кто думает о тебе. Кто заботится. Кто любит. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. И вдруг она вспомнила, как несколько лет назад, когда она только начинала свою карьеру, ей казалось, что она никому не нужна, что она одна в этом мире, что никто не придёт на помощь. А теперь она сидела в объятиях человека, который стал ей ближе, чем родной брат, и понимала: она ошиблась. Мир не чёрно-белый. В нём есть цвет и люди, которые видят этот цвет и готовы делиться им всегда, даже если ты их не просишь. Она вспомнила, как в детстве, когда она боялась темноты, мама говорила: «Надя, зажги свет. И темнота уйдёт». Она зажигала. И темнота уходила. А потом она выросла и забыла этот совет. А теперь вспомнила и поняла: свет — это не лампочка. Это люди, которые рядом, которые любят и не дают погаснуть.

— Надюш, ты хорошая, — шепнул Игорь, обнимая Надю крепче. — Даже очень. Жаль, что я не встретил тебя раньше, чем познакомился с Алёной. Я бы, наверное, не страдал, как сука, из-за невыполненного ей обещания. Я бы не плакал, когда понял, что Алёну захватил этот ебучий жук-пожиратель душ. Я бы не гуглил видео со стриптизом, сублимируя то, что Алёна мне не смогла или не захотела дать. Да, я помню, что Полина мне обещала станцевать для меня. Но хотелось-то мне увидеть, как для меня танцует Алёна. А теперь, слава Богу, Алёны больше нет, и я готов смотреть на танец в исполнении кого угодно.

Он говорил и чувствовал, как внутри него что-то разжимается. Как будто он прощался не с Алёной, а с иллюзией. С той картинкой, которую он сам себе нарисовал. С тем миром, которого не существовало. И на смену этому миру приходил другой — настоящий, живой, с его болью и радостью, с его потерями и находками, с его любовью, которая не требует обещаний, а просто есть. Потому что любовь — это не сделка. Это не «ты мне — я тебе». Это дар. Который нельзя заслужить, но можно получить. Просто так. Потому что ты — это ты. И он получил этот дар. От Насти, от Полины, от Вики, от Нади, от всех, кто был рядом. И он не хотел его терять ни за что и никогда.

Надя внезапно наклонилась к Игорю и поцеловала его в губы. Поцелуй был неожиданным для него, для неё и всех, кто сидел рядом, но в нём не было ни страсти, ни вызова, ни желания что-то доказать. В нём были только благодарность, нежность и обещание. Надя как будто говорила Игорю: «Ты не один. Я с тобой. Мы справимся». Игорь замер на секунду, чувствуя тепло её губ, запах её духов — какой-то цветочный, нежный, почти невесомый. Потом закрыл глаза и ответил на поцелуй — легко, почти невесомо, как целуют сестру, как целуют друга, как целуют того, кто стал родным не по крови, а по духу.

— Я тоже тебя люблю, Игорюш, — прошептала Рудина на ухо Радаеву. — Ты дал мне то, чего не мог дать мне Дима, чего не дал мне мой бывший парень, Слава. Тебя даже целовать приятно. Не знаю, почему. Наверное, потому что ты мой кумир. Потому что ты не боишься быть собой. Потому что ты умеешь любить. По-настоящему. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. И я благодарна судьбе, что она свела нас. Даже если поздно. Даже если не так, как я мечтала. Даже если это не любовь, а дружба. Мне всё равно. Потому что ты — лучшее, что случилось со мной за последние годы. Спасибо тебе. За этот день. За этот вечер. За этот поцелуй. Я никогда не забуду.

— Да ладно, не за что, Надюш, — улыбнулся Игорь. — Я дал тебе это, потому что знал, что ты этого заслуживаешь. Так что насчёт кино вчетвером?

Он перевёл взгляд на Полину Лесную, которая сидела рядом и смотрела на него с той особенной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё будет хорошо. Он посмотрел на Настю, которая прижималась к нему с другой стороны, на Толяна с Анной, которые обнимались на соседнем диване, на Андрея за стойкой, который разливал кофе и улыбался, на Лизу с Ирой, которые что-то переставляли на полочках, на Полину Романенко, которая смотрела на него с благодарностью, на Надю, которая прижималась к нему и тихо дышала в плечо. И вдруг понял: это и есть счастье. Не когда ты один, а когда ты — часть чего-то большего. Часть семьи. Часть команды. Часть жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

— А давай сходим, — ответила Надя, и её голос звучал твёрдо, как у человека, который принял решение. — И не только в кино. Мы теперь будем часто видеться. Я хочу быть частью вашей компании. Вашей семьи. Если вы примете меня. Я буду стараться. Я буду учиться. Я буду… просто быть рядом. Потому что вы — настоящие. Потому что с вами я могу быть собой. Потому что вы — моё спасение. Моя надежда. Моя новая жизнь. И я не хочу её потерять. Никогда. Обещаю.

— Примем, — сказал Игорь, и в его голосе было столько тепла, что Надя почувствовала, как её сердце наполняется светом. — Ты уже часть. С этого момента. С этого дня. С этого поцелуя. Ты — наша. И мы — твои. Навсегда. Потому что семья — это не кровь. Это выбор. И мы выбрали тебя. Как ты выбрала нас.

Он обнял Надю крепче, и они сидели так, глядя на вечерний Ипинбас за окном, на огни, которые зажигались в домах, на людей, которые спешили по своим делам, не зная, что здесь, в этом маленьком антикафе, только что родилось что-то новое. И это новое было прекрасным. Оно было живым. Оно было настоящим. И оно будет жить. Долго. Счастливо. Навсегда.

— Знаешь, Надь, — тихо сказал Игорь, — я думал, что после Алёны я никогда не смогу никому доверять. Думал, что она убила во мне эту способность. А теперь смотрю на вас и понимаю: нет. Не убила. Просто спрятала. Глубоко. Так глубоко, что я сам не мог найти. А вы нашли. Вы все. И вернули мне. Спасибо вам. За это. За всё. За жизнь.

Надя ничего не ответила, а только прижалась к нему крепче. И этого было достаточно. Потому что иногда молчание говорит громче слов. Потому что иногда объятия теплее любых обещаний. Потому что иногда просто быть рядом — это и есть самое главное. Самое нужное. Самое настоящее. И они были рядом. Все. В этот вечер. В этом городе. В этой жизни. Которая, наконец, стала их собственной. Не чужой, не навязанной, не выдуманной, а настоящей. Как они сами. Как их любовь. Как их надежда, которая, вопреки всему, не умерла, а только окрепла и расцвела. Как цветы на окне. Как звёзды на небе. Как счастье в сердце, которое наконец нашло свой дом.

Вечером, где-то около семи часов, Игорь, Полина Лесная, Надя и Настя вышли из кинотеатра «Забор» с яркими впечатлениями от фильма. Игорь и Надя, хоть и целовались всю середину фильма, оценили оный очень высоко. Фильм «Звёздная принцесса» оказался именно тем, чего они ждали — красивая картинка, хороший сценарий, отличная игра актёров радовали глаз и ухо, и Полина Шевцова в главной роли была великолепна. Игорь ещё в начале фильма подумал: «Вот бы Алёна так играла. Вот бы она так жила. Но нет. Алёна играла роль, а Полина живёт. И это чувствуется. Каждой клеткой. Каждым взглядом. Каждым движением». Он вспомнил, как однажды, когда они с Алёной смотрели один из фильмов с ней, он поймал себя на мысли, что не верит ей. Не верит ни одному слову, ни одному жесту, ни одному взгляду. А сегодня, глядя на Полину Шевцову на экране, он верил. Каждой секунде. Каждой эмоции. Каждой слезинке, которая скатывалась по её щеке. И это было странно — верить актрисе, которую он знал лично, и не верить той, с кем прожил три года. Но правда, как известно, познаётся в сравнении.

Вся четвёрка шла за руки по пересечению Штабной и Цветочной улиц, наслаждаясь тёплым вечерним воздухом. Город жил своей обычной жизнью — где-то играла музыка, где-то смеялись дети, где-то спорили продавцы с покупателями, а над всем этим витал запах олеандров и свободы. Игорь любил этот запах. Он напоминал ему о том, что они выбрали правильный путь. Что не зря уехали. Что здесь, в этом городе, они могут быть собой. Без оглядки. Без страха. Без фальши. Он вспомнил, как в первые дни после переезда ему казалось, что он никогда не привыкнет к этому запаху — слишком резкому, слишком навязчивому, слишком чужому. А теперь он не представлял без него жизни. Как без воздуха. Как без музыки. Как без любви.

— Надюш, а ты чего вообще ко мне присосалась на тридцать седьмой минуте фильма? — с улыбкой спросил Игорь, глядя Рудиной в глаза. — Я, конечно, не против поцеловаться, но не весь же фильм сосаться сидеть. Тем более, Полина ругалась бы. Ох, еб…

Он еле увернулся от аниматора в ростовой кукле штурмовика, который чуть его не задел. Штурмовик, пошатываясь, прошёл мимо, и Игорь проводил его взглядом, усмехнувшись. «Вот она, эмиграция, — подумал он. — Даже штурмовики здесь другие. Не злые. Просто немного пьяные. И, наверное, счастливые. Потому что могут быть собой. Даже в таком дурацком костюме. Даже под такой дурацкой маской. Потому что маска — это не всегда ложь. Иногда это игра. А игра — это жизнь. Настоящая. Невыдуманная».

— Не могу тебя не целовать, Игорюш, — тоже улыбаясь, ответила Надя. — Ты очень вкусный. И пахнешь вкусно. И руки у тебя тёплые. И глаза… знаешь, когда ты смотришь на меня, я чувствую, что я — не просто женщина. Я — что-то большее. Я — вселенная. Которая вращается вокруг тебя. И это не страшно. Это приятно. Потому что ты — центр, который держит. Который не даёт разлететься. Я думала, что после Димы я никогда не смогу никому доверять. А с тобой — могу. Потому что ты не врёшь. Потому что ты не играешь. Потому что ты — настоящий. И это дорогого стоит.

В кармане Радаева пропищал телефон. Он достал его и увидел голосовое сообщение ВКонтакте от Полины Иващенко. Сердце пропустило удар — не от страха, а от предвкушения. Он не видел Полину почти два года с тех пор, как они пообщались в последний раз, и до её отъезда из Санкт-Петербурга. Они переписывались, созванивались, но живого общения не хватало. Не хватало её голоса, её смеха, её глаз, которые умели смотреть так, что забывалось всё на свете. И вот она здесь. В этом городе. Практически в двух шагах от него. Он вдруг вспомнил, как в день их последней встречи она стояла на перроне, махала ему рукой и кричала: «Игорь, приезжай! Мы обязательно увидимся! Я буду ждать!». И он обещал. И не приехал. Потому что думал, что успеется. Потому что был дураком. А теперь время пришло. И он не хотел его упускать.

— Игорюш, привет, это Поля, — вещала Иващенко. — Та самая, которая тебя любит из-за Алёны. Просто Алёна, когда училась в СПбГУ, включала твою музыку, показывала твои видео… Когда ты приезжал в Питер впервые в 2020-м по просьбе Максима Рыбникова, я тебя в кафе «Международное» на Рубинштейна видела. Ты был с Алёной и, видимо, какими-то своими друзьями из Новосибирска. Я сейчас на Штабной возле клуба «Аргон» с Катей Морозовой и Дашей Корнеевой, своими одногруппницами. Они тоже в Ипинбас уехали, когда их родители стали им навязывать патриотические взгляды. В «Аргоне» сегодня был ретро-вечер. И я подумала, что ты бы оценил это место. Игорюш, ты мне очень нравишься. Не так, как Алёне, не с дурацкими манипуляциями и прочим. Поучи меня, пожалуйста, безбашмакскому, если будет возможность и время. И спасибо, что помог мне с дипломом по уголовному праву в прошлом году, а то Арзамасцев меня заебал с правками в тех местах, где они были не нужны. Да, я помню, ты лингвист, а не юрист, но твоя помощь была бесценна. Максим Васильевич пытался что-то подтасовывать, чтобы занизить мне оценку, но комиссия его уделала и поставила мне пятёрку.

Игорь слушал, и с каждым словом его брови поднимались выше. Он вспомнил тот день в «Международном», то, как Полина сидела за соседним столиком, как украдкой бросала на него взгляды, как покраснела, когда он поймал её взгляд. Он тогда подумал: «Какая милая девушка. Жаль, что она подруга Алёны». А теперь понял: не жаль. Ни капли. Потому что Полина была не «подругой Алёны». Она была Полиной. И этого было достаточно. Он вспомнил, как в тот день она подошла к нему, когда Алёна вышла на минуту, и сказала: «Игорь, ты замечательный. Не дай ей сломать тебя». Он тогда не понял. А теперь понял. Она знала. Знала, что Алёна — ложь. Знала, что он страдает. Знала, что ему нужна помощь. И предложила её. А он не принял. Потому что был слеп. Потому что хотел верить в иллюзию. Потому что боялся правды. Но теперь он был готов. И он хотел сказать ей спасибо. За всё. За те слова. За ту веру. За то, что она ждала.

— Ух, чептэк тын мухтып… (Ух, ебать твою налево…) — выдохнул Радаев. — Полинка Иващенко нарисовалась. Вспомнишь солнце, вот и лучик. Полюсь, помнишь, я про неё рассказывал? Мы продолжаем дружить, несмотря на Алёну и вообще на всё говно, что пережили. Она на первом курсе, в 2018 году, была участницей одного из сезонов «Небожителей», именно через неё я с Ксюшей знаком. По-моему, это шестнадцатый сезон был. После семнадцатого Полина ушла в кино. Алёна настроила против Полины её первого и единственного парня, Витю Сухова. Ну, праправнука того самого Фёдора Сухова, красноармейца, который араба по имени Саид в пустыне спас и из чайника отпаивал. В Средней Азии это было. Короче, Алёна ему напела, что Полина положила глаз на Таню, его сестру. И он, дебил, повёлся. Ладно, хер с ней, с Алёной. В «Аргоне» сегодня латыши какие-то поют, говорят. Группа The Thunders. Там моя подруга на вокале, Наташа Егорова. Из Риги ребята. Поют и на русском, и на латышском, и на английском. Наташа — она особенная. У неё голос такой, что, когда она поёт, забываешь, где ты, кто ты, какой год на календаре. Она поёт так, как будто рассказывает историю своей жизни. И не важно, на каком языке. Потому что боль — она везде одинаковая. И надежда — тоже. И любовь — она не знает границ. Как музыка. Как свобода. Как мы.

Четвёрка прошла дальше по улице, свернула налево и остановилась у неоновой вывески с надписью «Аргон». У входа Игорь заметил трёх девушек: одна из них была беловолосая с волосами до плеч, в белой рубашке и синей юбке, вторая — кудрявая с русыми волосами в зелёной кофточке, а третья — шатенка с короткой стрижкой в такой же белой рубашке и синих джинсах. Они стояли в обнимку и о чём-то оживлённо шептались. В свете неоновых огней они казались героинями старого фильма — красивыми, немного таинственными, немного печальными. Игорь замер на секунду, любуясь этой картиной. «Вот она, жизнь, — подумал он. — Не в Интернете, не на экране, а здесь. Рядом. Живая. Настоящая. С её запахами, звуками, прикосновениями. С её болью и радостью. С её надеждой и отчаянием. И я — часть этого. Мы все — часть. И это прекрасно».

— Девчонки, блондинка — это Полина, — пояснил Игорь своим спутницам, после чего крикнул: — Поль!

Полина обернулась. Её лицо осветилось узнаванием, и она, отпустив подруг, побежала к Игорю. Бежала она легко, как будто не было этих лет разлуки, как будто они виделись вчера, как будто ничего не случилось. Игорь раскрыл объятия, и она влетела в них, как влетают в дом после долгой разлуки — с криком, со смехом, со слезами на глазах. Он почувствовал, как её тело дрожит, как сердце колотится где-то под рёбрами, и понял: она ждала. Как и он. Может быть, даже больше. Потому что он был занят Алёной, каналом и музыкой, переездом, а у неё, кроме надежды, ничего не было. Надежды, которая, вопреки всему, не умерла. Он вдруг вспомнил, как в детстве, когда он терял что-то важное, мама говорила: «Игорь, не переживай. Всё, что потеряно, обязательно вернётся. В другом виде. В другое время. Но вернётся». Он не верил. А теперь верил. Потому что Полина вернулась. И он не хотел терять её снова.

— Игорь! — закричала Полина, обнимая Радаева так крепко, что он едва мог дышать. — Боже, как я рада тебя видеть! Ты не представляешь! Ты даже не представляешь! Я так долго ждала этой встречи! Столько хотела тебе рассказать! Столько спросить! Ты изменился. Но в хорошую сторону. Ты стал… светлее. Спокойнее. Увереннее. Как будто сбросил какой-то груз. Я права?

— Да, Полюсик, — кивнул Игорь, чувствуя, как тепло Иващенко разливается по его телу, согревая, успокаивая, давая силы. — Я сбросил с себя Алёну. Я вытащил у неё из головы паразита-пожирателя душ. Это жук такой. Там, короче, оккультная история. С клонами связанная. Но исход такой: она сдохла. И я не жалею. Я даже рад, потому что я её ненавидел. С самого начала нашего общения и дружбы. Столько крови она мне выпила, эта шлюха… Но честно, из вас двоих мне всегда больше нравилась ты. И любил я тебя. И люблю до сих пор. Просто потому, что ты не шлюха, в отличие от Алёны, и не притворялась, не играешь лесбиянку и не даёшь обещания, которые потом не выполняешь. Мне стыдно, что я повёлся на шлюху и псевдо-лесбиянку, которая насмотрелась фильмов про лесбиянок и настолько прогрузилась клипом «Тату», что потом не могла отделаться от мысли о том, что она якобы лесбиянка. Мне стыдно, что я повёлся на ту, которая даже банально стриптиз для меня не могла станцевать. Я узнал о фальшивом лесбиянстве Алёны вчера от майора из управления МВД по Советскому району Ипинбаса, Амирана Вахтанговича Руставели, и его подчинённого, сержанта Виталия Павловича Бокова. Я никогда её не любил, Полюсь, даже когда говорил ей, что люблю. Я тоже с ней играл. Я её использовал, потому что догадывался, что она дрянь. Я планировал её трахнуть и кинуть, а потом выставить её последней шлюхой, пиаря её как давалку за деньги во всех группах Питера в соцсетях, или зарезать, что успешно сделали до меня. Я жалею, что не послал Макса Рыбникова на хуй, когда он предлагал мне познакомиться со Шлюханенко. Я хотел сказать Максу, что она пластмассовая, что Алиса Матвеева утвердила на роль Карины Климовой в «Девушке-судьбе» ебаное говно. Я хотел предложить Максу Полину Шевцову, Машу Никифорову… Да хоть тебя, знай я тебя на момент 2019-го, когда общался с Максом насчёт подбора актёров и музыки. Имя Алёны стёрто из Интернета, пропали все её соцсети, даже канал на Ютубе. И страницы на КиноПоиске и Википедии тоже исчезли. Единственное, за что я благодарен Шлюханенко, так это за то, что она нас познакомила, моя дорогая и самая любимая Полюсечка.

Полина слушала, и её глаза наполнялись слезами — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда слышишь то, о чём мечтал, но боялся поверить. Она вдруг поняла, что все эти годы она не ошибалась. Что Игорь действительно был другим. Что он действительно не любил Алёну. Что он действительно ждал её. И что теперь, когда всё встало на свои места, они могут быть вместе. По-настоящему. Без фальши. Без игр. Без страха. Она вспомнила, как в день их первой встречи в «Международном» она подумала: «Вот он. Тот самый. Тот, кого я искала». И не ошиблась. Потому что сердце редко ошибается. Ошибается ум. Который всё анализирует, сравнивает, сомневается. А сердце просто чувствует. И её сердце чувствовало его. Всегда. Даже когда он был с Алёной. Даже когда они не виделись. Даже когда казалось, что надежды нет. Она почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Что-то, что она заморозила много лет назад, чтобы не чувствовать боли. И это «что-то» оказалось её душой. Которая всё это время была жива. Просто спала. И теперь просыпалась. От тепла его слов. От искренности его признания. От любви, которая, наконец, нашла выход.

— Игорь… — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты… ты правда это всё думал? Правда? Ты правда никогда её не любил? Ты правда… правда любил меня? Все эти годы? Даже когда не видел? Даже когда не знал, где я? Даже когда думал, что я забыла тебя? Я не забыла. Я не могла забыть. Я пыталась. Я встречалась с другими. Я пыталась убедить себя, что ты — не тот, что я придумала тебя, что настоящий ты — другой. А потом я поняла: нет. Не придумала. Ты настоящий. Ты такой, каким я тебя запомнила. И даже лучше. Потому что время не испортило тебя. Оно сделало тебя сильнее. Мудрее. Подлиннее. Спасибо тебе. За эти слова. За эту правду. Я ждала её три года. Три долгих года. И теперь я могу… я могу наконец-то выдохнуть. Потому что я знаю: я не одна. Мои чувства — не безумие. Они — правда. Настоящая. Живая. И ты — часть этой правды. Самая главная часть.

Радаев внезапно приподнял Полину и подхватил на руки, как невесту. Иващенко повисла на шее Игоря, не разжимая объятий. Она чувствовала, как бьётся его сердце, и её сердце отвечало ему тем же ритмом. «Мы — одно целое, — подумала она. — Всегда были. Просто не знали. Или боялись признаться. А теперь не боимся. Потому что время пришло. И потому что мы оба это заслужили». Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте — в тепле его тела, в запахе его духов, в звуке его голоса, который шептал ей что-то нежное, успокаивающее, важное. И ей казалось, что они парят над землёй, над городом, над всей этой суетой, которая осталась где-то далеко внизу. А здесь, в этом полёте, была только любовь. Чистая, светлая, бесконечная.

— Я чувствую, у тебя ножки устали, — с какой-то заботой в голосе сказал Игорь. — Давай мы зайдём, ты приляжешь, а я рядом посижу. Тебе принести что-нибудь? Что принести моей любимой девочке? Я тебе ножки помассирую, если хочешь. Всё, что угодно, Полюсик. Для моей любимой девочки ничего не жалко. Что хочет попить мой сладенький Полюсик?

— Кофе, — ответила Полина дрожащим от счастья голосом. — Кофе с корицей. И с пенкой. Как в тот раз, в «Международном», когда мы с тобой впервые поговорили. Помнишь? Ты заказал мне капучино, и я спросила: «Почему с корицей?». А ты сказал: «Потому что корица — это тепло. А тебе нужно тепло. Ты холодная. Не снаружи, а внутри. И я хочу тебя согреть». И ты согрел. Ты согрел меня тогда. И согреваешь сейчас. Спасибо тебе, Игорь. За всё. За этот день. За этот вечер. За эту встречу. Я никогда не забуду.

— Не за что, Полюсенька, — Игорь чмокнул Иващенко в губы. — Девки, идём. Я в випку с Дашей, Полиной и Катей. Полина хочет полежать. А ты, Полин, бери Настю и Надю и иди к бару. Если кто-то странный появится или, что ещё хуже, Алёна восстанет из мёртвых, свистите. Просто я знаю, что некоторые антиоккультные ритуалы не всегда проходят гладко. Если труп оживает и материализуется, значит, жди настоящего Сектора Газа. Как пел Юра Хой, «серебряные пули скорее заряжай, осиновые колья быстрее доставай». Катюш, Дашуль, идём.

Катя и Даша, страхуя Игоря со спины, последовали за ним. Замыкали строй Настя, Надя и Полина Лесная. Они вошли в клуб, и их сразу накрыла атмосфера — полумрак, неоновые огни, запах духов и дыма, звуки музыки, которые доносились из зала, где уже играли The Thunders. Наташа Егорова, высокая шатенка с длинными волосами и низким, хрипловатым голосом, пела что-то на латышском, и в этом пении было столько тоски, столько надежды, столько любви, что Игорь на секунду замер, забыв, куда идёт. Он вспомнил, как в детстве мама пела ему колыбельные на украинском, и он не понимал слов, но чувствовал каждую ноту, каждую паузу, каждое дыхание. Так же и сейчас — не понимая языка, он чувствовал. И это было важнее слов. Потому что музыка — это язык души. А душа не знает границ. Она говорит на одном языке со всеми. На языке любви. На языке боли. На языке надежды.

— Девчат, это «Белые розы» на латышском, — пояснил Игорь. — Артур Иванов, барабанщик, переводил. Он говорил: «Наташа, ты не представляешь, как это звучит на нашем языке. Слова другие, а боль та же. Надежда та же. Любовь та же. Потому что музыка — она не знает границ. Она везде. Она для всех. Она — наша общая». И он прав. Музыка — она как воздух. Её не видно, но без неё нельзя дышать. А когда дышишь — забываешь, где твоя страна, где чужая, где своё, где чужое. Остаётся только чувство. Чистое, незамутнённое, настоящее.

Игорь с Полиной на руках, Даша и Катя поднялись в VIP-зону и прошли к синим диванчикам. Игорь заботливо положил Полину на диванчик, снял с неё туфли, сел рядом и начал массировать ей ступни одной рукой, другой обнимая за плечо Дашу. Полина, чувствуя ступнями пальцы Игоря, начала тихо постанывать от удовольствия. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте — в тепле его рук, в музыке, доносящейся из зала, в запахе его духов, который она помнила ещё по тому дню в «Международном». Ей казалось, что она парит. Что нет ни тела, ни времени, ни пространства. Есть только ощущение. Ощущение счастья, которое она не испытывала никогда. Или очень давно, в другой жизни, когда была ребёнком и верила, что всё будет хорошо. А потом перестала верить. А теперь снова верила. Потому что Игорь вернул ей эту веру. Не словами — делами. Не обещаниями — присутствием. Просто тем, что был рядом. И не уходил.

— О да… Да, Игорёк… — стонала Иващенко. — Это… это невероятно… Твои руки… они как… как музыка… как та самая песня, которую я искала всю жизнь… Нежнее… сильнее… я хочу чувствовать тебя… каждую секунду… каждое движение… Боже, как же хорошо… Я не хочу, чтобы это заканчивалось… Никогда… Пусть этот момент длится вечность… Пусть мы застынем в нём… как на фотографии… как во сне… как в мечте, которая стала реальностью…

— Тише, тише, Полюсик, — шепнул Игорь, наклоняясь к её уху. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Отдыхай. Я никуда не уйду. Я буду рядом. Всегда. Обещаю.

Он приподнялся, и его лицо вдруг озарила какая-то странная улыбка — не та, которой он улыбался Алёне, не та, которой он улыбался на камеру, а та, настоящая, которая появлялась, когда он чувствовал, что всё правильно. Что он на своём месте. Что он с теми, с кем должен быть. И что он наконец-то может дышать полной грудью. Он вдруг подумал о том, как много лет он искал это чувство. Как много раз он ошибался, принимая за него что-то другое — страсть, привычку, жалость, страх одиночества. А теперь нашёл. И не хотел терять. Никогда.

— Девчонки, слушайте, у меня, кажется, мыслительный процесс запустился. Помнишь, Кать, я тебе рассказывал, что гуглил всех режиссёров, у которых Алёна снималась? Была одна странная режиссёрша, которая и насадила, видимо, Алёне лесбиянство, усиливая её детские и подростковые фантазии. Имя не помню. На букву Н, кажется… Полюсь, напомнишь? У меня просто, кажется, план есть. Если эта режиссёрша повёрнута на лесбиянстве, против которого я, напомню, ничего не имею, то её можно задушить игрой в это самое лесбиянство.

— Наталья Юрьевна Неверова, — вспомнила Иващенко. — Она прогрузилась фильмом «Покажи мне любовь», я слышала… Ну, тот шведский фильм про школьниц, с которого концепцию лесбийского имиджа «Тату» Елена Кипер слизала. Неверова была уверена, что все женщины — бисексуалки по природе, просто не все это осознают. Она говорила: «В каждой женщине живёт лесбиянка. Нужно только помочь ей выйти наружу». И она «помогала». Своим актрисам. На съёмочной площадке. В гримёрках. На закрытых показах. Она считала, что делает доброе дело. А на самом деле ломала людей. Как Алёну. Которая не была лесбиянкой, но под влиянием Неверовой и фильмов, которые та заставляла её смотреть, начала думать, что она — лесбиянка. И эта мысль засела в ней. Как вирус. Как рак. Как проклятие. И убила её. Не сразу, но убила. Неверова — убийца. Не с пистолетом, не с ножом, а со своей «правдой», которую она считала единственно верной. И знаешь, Игорь, я думаю, что Неверова не остановится. Она найдёт новых Алён. Новых девочек, которые будут смотреть на неё с восхищением и верить каждому слову. И будет делать с ними то же самое. Пока кто-то не остановит её. И этот кто-то — мы. Потому что мы знаем правду. Потому что мы видели, к чему приводит ложь. Потому что мы не можем молчать. Не имеем права.

Игорь слушал Полину и чувствовал, как внутри него закипает злость. Не та, слепая, что толкает на глупости, а холодная, расчётливая, которая помогает думать, анализировать, планировать. Он вдруг понял, что Неверова — это та же Алёна, только в другом возрасте, с другим опытом, с другой властью. Та же манипуляция. То же навязывание. То же нежелание видеть, что другие могут быть другими. Что их правда может отличаться от её правды. Что мир не чёрно-белый. И он решил, что с этим нужно что-то делать. Не ради мести — ради справедливости. Ради тех, кого Неверова сломала. Ради Алёны, которая, может быть, могла бы стать другой, если бы не её влияние. Ради всех, кто ещё не сломан. И кто ещё может быть спасён. Он вспомнил, как в детстве отец говорил ему: «Игорь, если видишь несправедливость, не молчи. Молчание делает тебя соучастником». Тогда он не всегда следовал этому совету. А теперь — будет. Потому что он вырос. Потому что он понял цену молчания. Потому что он видел, к чему оно приводит. К смерти. К пустоте. К одиночеству. И он не хотел, чтобы кто-то ещё прошёл через это.

— Наталья Юрьевна, значит, — задумчиво протянул Игорь. — Что ж, Наталья Юрьевна, мы ещё встретимся. Я уверен. В этом городе. В этой жизни. И тогда посмотрим, кто кого. Посмотрим, чья правда сильнее. Посмотрим, кто умеет не только говорить, но и слушать. Я этой Наташе такое покажу… Я ей так покажу, она охренеет… Катюш, принеси кофе, о котором Полина просила.

Радаев достал телефон и отправил в Telegram-чат с Толяном, Анной Трофимовой и остальными эмодзи сирены, а затем сообщение: «Внимание всем! Есть информация по поводу того, кто дополнительно насаждал Алёне лесбиянство! Завтра в одиннадцать собираемся в Push Start, я приведу Полину Иващенко и её подруг и всё расскажу».

Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Полину, которая лежала на диване с закрытыми глазами и тихо дышала, на Дашу, которая прижималась к нему плечом, на Катю, которая уже бежала к бару за кофе, и вдруг понял, что этот вечер — не просто встреча старых друзей. Это начало новой главы. Главы, в которой будет место и правде, и справедливости, и, возможно, даже любви. Той самой, которую он искал. Которую наконец нашёл. И которую не отдаст никому. Он вдруг подумал о том, как много людей собралось вокруг него за последние месяцы. Как много тех, кто стал ему близким. Как много тех, кто готов поддержать, помочь, защитить. И он был благодарен судьбе за каждого из них. За Настю, за Полину Лесную, за Надю, за Вику, за Толяна, за всех. Потому что без них он был бы один. А с ними — он был частью чего-то большего. Частью семьи. Частью команды. Частью жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

— Полюсь, — тихо сказал он, наклоняясь к Иващенко. — А ты знаешь, что я люблю тебя? Не так, как любил Алёну — с претензией, с ожиданием, с условиями. А просто так. Потому что ты есть. Потому что ты — свет. Потому что ты — надежда. И я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Где бы я ни был. Я приду. Потому что ты моя. Моя девочка. Моя Полина. Моя любовь. Моя «та самая». Та, которую я искал. Та, которую я нашёл. Та, которую никогда не отпущу.

Полина открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. Благодарность. Нежность. Обещание. И что-то ещё — тёмное, глубокое, почти запретное, что она прятала глубоко внутри, но что сейчас, в этом полумраке, в этом уютном коконе VIP-зоны, вырывалось наружу. Она вдруг поняла, что ждала этого момента всю жизнь. Ждала, не зная, чего ждёт. А теперь знала — его. Его слов. Его рук. Его любви. И она не хотела терять это. Никогда. Она вспомнила, как в детстве, когда она боялась темноты, мама говорила: «Полина, зажги свет. И темнота уйдёт». Она зажигала. И темнота уходила. А потом выросла и забыла этот совет. А теперь вспомнила. И поняла: свет — это не лампочка. Это люди. Которые рядом. Которые любят. Которые не дают погаснуть. И Игорь был её светом. Самым ярким. Самым тёплым. Самым нужным. И она не хотела, чтобы он гас. Никогда.

— Я знаю, Игорь, — прошептала она. — Я всегда знала. И я тоже тебя люблю. Несмотря на всё. Несмотря на Алёну, на расстояния, на время. Я люблю тебя. И буду любить всегда. Обещаю. Ты — моё чудо. Моё спасение. Моя жизнь. И я никому тебя не отдам. Никогда. Даже если придётся бороться. Даже если придётся ждать. Даже если придётся пройти через ад. Я пройду. Потому что ты — мой рай. И я хочу быть в нём. Всегда. Навсегда.

Она притянула его к себе и поцеловала в губы — нежно, долго, со вкусом, с памятью, с обещанием. Игорь ответил на поцелуй, и в этом поцелуе было всё — прошлое, которое отпускало, настоящее, которое наполняло, и будущее, которое обещало. Даша и Катя, сидевшие рядом, переглянулись и улыбнулись. Они знали, что этот момент — не просто кадр из чужой жизни. Это часть их общей истории. Истории, в которой есть место и любви, и дружбе, и надежде. Истории, которая продолжается. Прямо сейчас. В этом клубе. В этом городе. В этой жизни. Которая, наконец, стала их собственной. Не чужой, не навязанной, не выдуманной, а настоящей. Как они сами. Как их любовь. Как их надежда, которая, вопреки всему, не умерла, а только окрепла и расцвела. Как цветы на окне. Как звёзды на небе. Как счастье в сердце, которое наконец нашло свой дом. И Игорь, глядя на Полину, на её сияющие глаза, на её счастливую улыбку, на её доверие, которое она дарила ему без остатка, понял: он не ошибся. Он наконец-то там, где должен быть. С теми, с кем должен быть. И он не променяет это ни на что. Никогда. Потому что это — его жизнь. Его любовь. Его счастье. Которое он заслужил. Которое он отвоевал. Которое он не отдаст никому.

На следующий день Игорь и Полина Лесная, встретив Полину Иващенко, Дашу и Катю, отправились в Push Start. Утро в Ипинбасе было особенным — солнце только начинало подниматься над крышами, заливая улицы мягким золотистым светом, который делал город похожим на декорацию к старому фильму. Игорь любил это время — когда город ещё не проснулся до конца, когда на улицах мало людей, когда можно идти и ни о чём не думать, просто чувствовать, как воздух наполняется теплом, а сердце — надеждой. В Москве, Новосибирске, а ранее — в родном городе Игоря, Белово, утро было не таким, как в Ипинбасе, пролетало мгновенно, а здесь темп времени был нормальным. Он вспомнил, как в детстве, когда они с родителями жили в Белово, он просыпался очень рано, потому что отцу, на тот момент охраннику на каком-то ЧОП, названия которого Игорь уже даже не помнил, нужно было на сутки, и город казался серым, усталым, заспанным. А здесь, в Ипинбасе, утро было другим — ярким, звонким, обещающим. Как будто сам город говорил: «День будет хорошим. Не бойся. Живи». И он учился жить. По-новому. По-настоящему. Без оглядки на прошлое, которое, наконец, отпускало.

Он шёл по улице, вдыхал этот особенный, ни на что не похожий запах свободы, и думал о том, как много изменилось за последние дни. Ещё недавно он просыпался с тяжестью в груди, с мыслью о том, что Алёна снова что-то натворила, снова обманула, снова предала. А теперь он просыпался и думал о Полине. О Насте. О Наде. О Вике. О тех, кто был рядом. О тех, кто не предавал. О тех, кто был настоящим. И это чувство — лёгкости, свободы, надежды — было таким новым, таким непривычным, что он боялся ему поверить. Но он верил. Потому что это было реально. Потому что это происходило с ним. Потому что он этого заслужил. После всего, что пережил, после всех слёз, после всех разочарований — он заслужил счастье. И он его принял. Без страха. Без сомнений. Без оглядки. Он посмотрел на девушек, которые шли рядом, и подумал: «Вот оно — моё утро. Вот они — мои люди. Вот она — моя жизнь. И я не променяю её ни на что».

— Так, девочки, Наташа Неверова — почти ровесница нашего Максима Рыбникова, ей недавно тридцать стукнуло, ему тридцать два, — вещал Игорь по дороге. — В настоящее время пока залегла на дно, ничего не снимает. Видимо, поддержки потенциальных проектов нет. Уж не знаю, в каком плане затыки — в финансовом, свинансовом или ещё каком, но вот так. В тридцать выглядит на восемнадцать-девятнадцать. Практически идеальная мишень. Она старается отстраняться от режиссуры, а сама занимается другим творчеством. Я вспомнил, как она мне в камерной обстановке ещё в Новосибирске давала интервью. Мы сидели в «Кофемолке» на Красном проспекте, я её спрашивал про кино, какие у неё любимые фильмы, ну, и так далее. На моём канале был полуторачасовой выпуск с ней, я его выкладывал 26 июня 2019 года. Там было и про Лукаса Мудиссона, и про разных других режиссёров из сферы экшн-фильмов, и ещё много чего. Мне понравилось общение, конечно. Она коренная сибирячка, но с какого-то момента в 2017-18 жила в Питере, потом в Москве, потом в Минске, теперь здесь, в Ипинбасе. Ради подкаста со мной она приехала из Питера. Если не считать бзиков, то вполне нормальная дама. Даже с тем, что её бывшие актрисы её активно полощут в соцсетях, называя шлюхой, маньячкой и так далее. Мы учились на ИЕСЭН в НГПУ вместе до момента, когда она уехала в Питер, а потом я на ФИЯ перевёлся. Я лично знал Марину Васину, танцовщицу из «Неона» в Питере и актрису. Марину 17 апреля сего года порезал поехавший фанат на Васильевском острове, когда она ехала... куда-то там, в общем, я не углублялся. Говорили, что это из-за связи с Неверовой, короче. Она у неё снималась, но не в лесбийском проекте. Обычная мелодрамка просто. Вот просто мем, блядь: 2020-22 — снимаешься у Натальи Неверовой в обычных мелодрамах, 2023 — тебе прилетает пером в бочину, ну, или куда там, за то, что связалась с Неверовой. Марина жива, правда, потеряла много крови, но ей перелили. И Марина говорит о Неверовой как о продолжателе дела Дмитрия Шадрина, того нижегородского говнорежиссёра, про которого я тебе писал осенью 2022, Полюсик. Шадрин был повёрнут на эстетике тела, раскрытии внутренней сущности девушек. Я хотел защитить Алёну от его влияния, когда он её похитил и всячески её истязал, эксплуатируя её образ Леди Икс. Защитил, а итог? Да херовый итог, блядь! Ладно, девчат... Запизделся я что-то.

Последние три фразы Игорь произнёс уже со смехом, который подхватили обе Полины и Даша. Игорь вдруг подумал о том, как много он говорит в последнее время. Как будто навёрстывает упущенное. Как будто все эти годы, когда он молчал, терпел, сдерживался, копилось внутри, и теперь это всё вырывалось наружу. Но это было не страшно. Потому что его слушали. Потому что ему верили. Потому что он был среди своих. И он мог быть собой. Без масок. Без фильтров. Без страха сказать лишнее. Потому что лишнего не было. Была только правда. Иногда горькая, иногда смешная, иногда страшная. Но правда. Которую он наконец-то научился говорить. И которую другие наконец-то научились слышать. Он вспомнил, как в детстве, когда он говорил правду, взрослые часто не верили. Говорили: «Ты выдумываешь», «Тебе показалось», «Не будь таким серьёзным». И он научился молчать. А потом разучился говорить. И только сейчас, спустя годы, снова учился. И это было трудно. Но это того стоило. Он посмотрел на девушек, которые шли рядом и внимательно слушали, и подумал: «Вот они — те, кто слышит. Те, кто верит. Те, кто не предаст. И ради них стоит говорить. Ради них стоит быть собой. Ради них стоит жить».

— Короче, — продолжил Игорь, — я узнал, что Наташа по образованию юрист ещё, метит на место начальника процессуального отдела Минюста. Она примазалась к Даше Семёновой. Даша держит дистанцию, пока сделала её замом. И мне вспомнилось, как Лариса Баринова, которую вы, девчонки, — он повернулся к Полине Иващенко, Даше и Кате, — узнаете лично сегодня, вела игру с Викой Тепловой-клоном. Это была игра в обольщение. И сейчас Лариса повторит этот трюк. Это её коронный приём. Я уверен в Ларисе, ей такие фокусы по плечу. Как говорил прапрадед Вити Сухова, «Восток — дело тонкое». Моё дополнение: а Безбашмак ещё тоньше. И мы тонкой игрой заставим нашу Гюльчатай открыть личико. Вы же помните, да, чем закончилась история, когда Петруха, подчинённый прапрадеда Вити, первого и единственного парня нашей Полюськи Иващенко, Фёдора Ивановича Сухова, втюрился в Гюльчатай? Петрухе дали пизды братцы Гюльчатай, и он съебался в горы, оставив бедную в одиночестве, ну, не совсем, а под ярмом Абдуллы. Я всё предусмотрел, и у нас есть дублёр. Очень и очень похожий на Ларису внешне и голосом. Аутентичность будет стопроцентной. Это ваша, девчули, любимая Алиса Матвеева. У неё гора костюмов, париков и прочего. Неверова не знает, кто она такая, так что игра определённо будет интересной. Алиса не только пишет книги, но и отметилась в своё время в озвучке и играла в студенческом театре в МГУ. Так что отыграет на сто процентов. Она умеет быть разной — и нежной, и дерзкой, и загадочной, и откровенной. И это именно то, что нужно, чтобы сбить с толку Неверову. Она будет гадать: кто же перед ней? Лариса или кто-то другой? И пока она будет гадать, мы будем действовать.

— Игорюнь, это на какую-то партитуру похоже, — хихикнула Полина Иващенко. — Целой рок-оперы прямо. И даже что-то типа истории про леди Макбет, но с перевоплощениями и двойниками. Только у Шекспира всё кончилось плохо. А у нас, надеюсь, будет хэппи-энд. Потому что мы — не леди Макбет. Мы — другие. Мы — команда. Мы — семья. И у нас есть то, чего не было у неё — любовь. Настоящая. Не выдуманная. Не купленная. Не выпрошенная. А просто подаренная. И это наше главное оружие. Знаешь, я вчера перечитывала «Макбета» перед сном, и подумала: а ведь леди Макбет была одинока. Даже когда была с мужем. Потому что он был частью её плана, а не частью её жизни. А у нас всё по-другому. Мы — друг для друга. Не для плана, не для выгоды, а для жизни. И это — наша сила.

— А я сочинял такое для театра, — улыбнулся Игорь. — По моему либретто ставили что-то по мотивам «Белых цыпочек». Ну, и вообще мне самому этот план напоминает «Ловушку для родителей». Короче, будет лютое показательное выступление. В общем, вы поняли, Алиса будет дублировать Ларису. Если бы вы знали об Алисином таланте пародистки... Она и Ренату Литвинову может изобразить, и Лайзу Миннелли, и кого бы то ни было. Плюс тот факт, что у неё первое образование психологическое, играет нам на руку. И на ногу тоже. К слову, я ещё вспомнил одну актрису, которая идеально подходила на роль Карины Климовой в «Девушке-судьбе». Её звали Алина Иваненко. Идеальный контраст с глянцем Алёны. Идеальное следование сценарию, без импровизаций и прочего. В оригинале она не сыграла, потому что Алёна про неё наплела, что якобы Алина в порнухе снималась, но в ремейке сыграет. Ремейк спонсирует отец нашей Наташи, Юрий Константинович Неверов. Он глава какого-то там фонда, я забыл уже. Он же выступал как меценат хоккейного клуба «Сибирь» в девяностых. И мою музыку из оригинала используют заново, плюс вставят один мой кавер в одну сцену. Песни Алёны, «Пустота» и «Мультики», в ремейке звучать не будут, а вместо них возьмут песни Алины. Это как вычистить из разума сущность в виде гномика, короче. И в основном это всё мы делаем из любви к чистому искусству, получается. И, Полюсь, я знаю, что Наташа пыталась охмурить и тебя, так что эту операцию я затеял ещё и из любви к тебе. Как я тебе и сказал вчера, я любил тебя с самого начала, даже больше, чем Алёну. Больше, чем всех своих бывших девушек вместе взятых.

— Игорюш, а ты после того подкаста Наташу на второе интервью не звал? — поинтересовалась Катя Морозова. — Просто у неё ближе к концу выпуска такое лицо было на видео, как будто она хочет продолжения банкета. Такие глазки хищные. Знаешь, я смотрела тот выпуск, и у меня мурашки по коже были. Не от страха, а от того, что она смотрела на тебя как на добычу. Не как на собеседника, не как на интересного человека, а как на то, что можно... как бы помягче... присвоить. Я тогда ещё подумала: «Бедный Игорь. Он даже не понимает, во что ввязывается». А теперь вижу — понимал. И не испугался. И это круто. Ты не из тех, кто отступает перед опасностью. Ты из тех, кто идёт вперёд, даже когда страшно. И это — настоящая смелость. Не отсутствие страха, а умение действовать, несмотря на него.

— Нет, Катюш, — честно ответил Игорь. — Не было ни времени, ни настроения. Да и что ещё обсуждать во втором подкасте, когда мы уже всё, что могли, обсосали? И мы, если ты помнишь, после того выпуска даже сфотографировались вместе, я в свою группу ВКонтакте фотку выкладывал. Мы там обнимались, Наташа очень тёплая и красивая. Я хер опишу нормально свои ощущения от объятий с ней, но, короче, мне понравилось её обнимать. Она нежная очень. Она ещё, открою секрет, меня даже поцеловать порывалась. Так Алёна на меня потом в личке налетела с претензиями, что якобы я ей изменяю, хотя мы и вовсе не были с Алёной в отношениях никогда. И вот недавно, до того, как сдохнуть, она мне разнос устроила из-за того, что я фотку с Полиной Лесной на аватарку поставил. Угрожала, что убьёт меня. Ну, я закономерно послал её на хуй, обозвал шлюхой, пожелал ей сдохнуть и заблокировал везде. Знаешь, Кать, есть люди, которые после расставания остаются в памяти как урок. А есть те, которые остаются как боль. Алёна была болью. Долгой, ноющей, которая не проходила. А потом я понял: эта боль не из-за неё. Из-за меня. Из-за того, что я позволял ей делать со мной то, что она хотела. Из-за того, что я не умел говорить «нет». Из-за того, что я боялся одиночества больше, чем лжи. А теперь — не боюсь. Потому что я знаю: одиночество — это не отсутствие людей рядом. Это отсутствие себя. А я себя нашёл. И мне не страшно.

У Игоря коротко провибрировал телефон. Он достал его и увидел уведомление о сообщении от Алисы Матвеевой в Telegram.

— Алиса фотку какую-то прислала, — сказал он, повернувшись к Полине Иващенко, Даше и Кате. — Я даже линзы ей посоветовал подобрать, чтоб уж точно сойти за Ларису в моменты, когда дублировать её надо. Я назвал этот спектакль условно «Две стороны одной Ларисы». И идеальный контраст: Лариса — это сдержанность и кокетство, а Алиса — это чистый драйв и секс. Наташа не поймёт даже, как у одного, как она будет думать, человека может быть такой характер. Как вам замес из простого кокетства и откровенного соблазнения? Если с двойником не прокатит, я скорректирую план. К слову, Юрий Константинович очень осуждает то, что творит Наташа. Он мужик консервативный, сам известный режиссёр. Такие практики, которые его дочь использует, он не одобряет. Я с ним как-то разговаривал на эту тему, он сказал: «Игорь, я не понимаю, как моя дочь могла пойти по этому пути. Я её учил ценить людей, а она их использует. Я её учил любить, а она манипулирует. Я не знаю, где я ошибся». И мне было его жаль. Очень жаль. Потому что он хороший человек. Просто не смог уберечь свою дочь от того, что было сильнее его любви. И теперь расплачивается за это. Как и многие. Как и мы все. Он смотрит на неё и не узнаёт. Смотрит и думает: «Где та маленькая девочка, которая рисовала цветы и мечтала стать художником? Где та девушка, которая писала стихи и играла на гитаре? Где та актриса, которая выходила на сцену и забывала обо всём на свете?». А её нет. Осталась только оболочка. Красивая, талантливая, но пустая. И он не знает, как её спасти. А мы знаем. И мы попробуем. Даже если не получится. Даже если будет больно. Даже если придётся пожертвовать чем-то. Потому что нельзя сдаваться. Нельзя отступать. Нельзя молчать.

Как только Игорь и девушки зашли в Push Start, Радаев тут же направился к стойке, за которой Андрея сменяла Ира Клюквина.

— Ир, а где Андрей? — спросил Игорь. — Эспрессо-лайт для девчонок. А мне сока. Апельсинового.

— Андрей уехал с Машей на две недели, — ответила Ира, вытаскивая гранёный стакан. — У Машиной группы, в которой она играет, тур, Андрей её сопровождает. Они сейчас в Кыргбекистане, завтра в Алматы, потом в Ташкент, в Баку, в Стамбул. Я за них рада. Они давно хотели куда-нибудь выбраться. Вдвоём. Подальше от всех этих драм. Чтобы просто быть. Без клонов, без магии, без оккультизма. Только музыка и любовь. Как у нас всех должно быть. Как у нас, надеюсь, будет. Знаешь, Игорь, я смотрю на них и думаю: а ведь мы все этого заслуживаем. Просто быть. Не бороться, не спасать, не рисковать. А просто — жить. Любить. Смеяться. Просыпаться утром и знать, что день будет хорошим. Что никто не умрёт. Что никто не предаст. Что всё — хорошо. Это — счастье. Настоящее. Не выдуманное. И я хочу, чтобы у нас всех оно было. Когда-нибудь. Скоро. Очень скоро.

Из VIP-зоны спустились Алиса и Лариса, поправляя друг другу одинаковые красные рубашки. Они выглядели как две капли воды — одинаковые причёски, одинаковые улыбки, одинаковые жесты. Игорь на секунду замер, пытаясь понять, кто есть кто, и не смог. Это было то, что нужно. Идеальное слияние. Как в старом фильме про близнецов, где никто не мог их отличить. Только здесь близнецами были не сёстры по крови, а сёстры по духу. По любви. По общей цели. Игорь смотрел на них и думал о том, как много они сделали для него. Как много раз они рисковали. Как много раз они помогали, не спрашивая ничего взамен. И он был благодарен им. Больше, чем мог выразить. Он вспомнил, как впервые встретил Ларису — тогда, у ларька с шаурмой, когда она стояла в красном платье, похожая на Аду Вонг, и заговорил с ней о книгах Полозковой. Он тогда подумал: «Эта женщина — загадка». И не ошибся. Лариса была загадкой. Которую он разгадывал до сих пор. И каждый раз находил что-то новое. Что-то удивительное. Что-то прекрасное. А Алису он знал дольше — с тех пор, как прочитал её первую книгу и понял, что это его человек. И теперь они стояли перед ним — две женщины, две подруги, две воительницы, готовые к бою. И он был счастлив, что они на его стороне.

— Игорь, смотри, — Алиса покрутилась, демонстрируя Игорю образ. — Что скажешь? Нормально?

— Заебись, — поднял большой палец Игорь. — Лариса лучший стилист. Вы неотличимы. Я сам не могу понять, где ты, а где Лариса. Это успех. Это то, что нужно. Неверова будет в замешательстве. Она не сможет понять, кто перед ней. И это замешательство — наше преимущество. Пока она будет думать, мы будем действовать. Как в шахматах. Как в дзюдо. Используем её силу против неё же. Её желание — против неё. Её страсть — против неё. Её уверенность — против неё. Она думает, что она — охотник. А она — добыча. Просто не знает этого. И не узнает, пока не станет поздно. А когда узнает — будет уже неважно. Потому что мы успеем. Мы всегда успеваем. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. Потому что мы — те, кто не сдаётся.

Лариса нежно обняла Алису и потянулась к её уху с явным намерением что-то ей шепнуть. Её пальцы скользнули по плечу Алисы, задержались на воротнике рубашки, чуть потянули ткань вниз, открывая шею. Она действовала медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох, который вырывался у Алисы. Лариса знала: тело Алисы — это инструмент, на котором она умела играть, как на самой чувствительной скрипке. Каждое её прикосновение было точным, выверенным, но при этом таким нежным, что у Алисы захватывало дух.

Лариса провела кончиками пальцев по ключице Алисы, чуть задержалась на ямочке между ключицами, и Алиса почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от холода, а от предвкушения, от того особенного волнения, которое бывает перед важным спектаклем, когда ты уже всё знаешь, но не знаешь, как это примет зритель. Алиса тихо, почти неслышно вздохнула, но Лариса услышала. Она всегда слышала. Она чувствовала каждое движение, каждое изменение дыхания, каждую перемену настроения. И сейчас она чувствовала, что Алиса готова. Готова к игре. Готова к риску. Готова к тому, чтобы стать кем-то другим, оставаясь собой. Лариса улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё идёт по плану. Что она контролирует ситуацию. Что она — главная. Но сегодня главными были они обе. И это было даже интереснее.

— Что, детка? — глянула на Баринову писательница, и в её голосе зазвучали те самые нотки, которые делали её неузнаваемой для посторонних — низкие, бархатные, с лёгкой хрипотцой. — Так, давай я приподниму паричок... Всё. Говори, лапуль. Ласкай моё ушко. Я вся внимание.

Алиса легко приподняла парик, и Лариса, не переставая обнимать и ласкать писательницу, что-то нежно и страстно прошептала ей на ушко. Её голос был низким, бархатным, почти мурлыкающим, и каждое слово, произнесённое этим голосом, было как маленький электрический разряд, пробегающий по коже. Она говорила так, что Алиса чувствовала себя не инструментом в чужой игре, а соавтором, партнёром, любимой.

Алиса кивнула и медленным, соблазнительным движением расстегнула несколько пуговиц на рубашке, приоткрывая простенькую, но милую розовую маечку с радужным сердечком с буквой S. Делала она это так красиво и эротично, что Лариса невольно тихонько ахнула. Этот жест был одновременно невинным и вызывающим, как будто Алиса говорила: «Я — девочка. Но не та, которую можно обидеть. Я — сильная. Я — смелая. Я — та, кто может всё». И в этом была её сила. Не в показной сексуальности, а в умении быть разной. Меняться, но оставаться собой. Быть уязвимой, но не сломленной. Быть нежной, но не слабой. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много он узнал о ней за эти годы. Как много раз она удивляла его. Как много раз она показывала ему, что человек — это не один образ, а целая галерея. И каждый образ — настоящий. Просто в разное время. В разных обстоятельствах. С разными людьми. И это не ложь. Это жизнь.

— Просто идеально, детка, — кокетливо шепнула писательнице Лариса, поигрывая с её рубашкой и нежно целуя Алису в приоткрытую шею. — Ты сейчас у меня такая сладкая, как карамелька с корицей. Так бы тебя и съела сейчас полностью, малышка. Но перед этим просто распробовала бы тебя на вкус, если ты не против, конечно, Алис. Ты же не против? И да, наша с тобой обожаемая и горячо любимая Наташенька точно влюбится в твою испепеляющую сексуальность, моя зайка. Теперь давай пробовать сочинять ей любовное письмо. Всё должно быть максимально аутентично, правда, родная?

— Конечно, не против, детка, — в тон Бариновой шепнула Алиса, нежно целуя её в щёку. — Пробуй меня всю, дорогая. Только оставь хоть кусочек для нашей красавицы Наташеньки. Иначе она обидится из-за того, что мы её обделили вниманием.

— О, а вот с письмом давайте помогу, — щёлкнул пальцами Игорь. Он достал из рюкзака лист формата A4 и новенькую вечную чернильную ручку с автоматически восполняющимся стержнем. — Письмо передадим через Дашу Семёнову или кого-нибудь из секретарей. Алис, давай ты, у тебя почерк очень красивый. Поехали.

Алиса села за столик, поправила лист бумаги, щёлкнула ручкой и начала писать. Её пальцы двигались плавно, уверенно, как у человека, который делал это тысячи раз. Игорь диктовал, и каждое слово ложилось на бумагу красивым, каллиграфическим почерком — с завитушками, с нажимом, с душой:

— «Привет, моя дорогая, нежная и прекрасная Наташенька! Мы с тобой очень давно не переписывались и не виделись. Я уже очень-очень соскучилась по своей самой любимой и красивой девочке на свете. Помнишь, ты мне недавно прислала очень милое голосовое сообщение, где просила меня о встрече?». Молодец. Кстати, ручечку можешь оставить себе, это сувенирная. Дарю, Алис. Она с гравировочкой. Блин, мы щас как запорожцы, которые писали письмо турецкому султану! Дальше...

Игорь на секунду задумался, подбирая слова. Потом продолжил, и его голос стал мягче, почти нежным — таким, каким он говорил только с самыми близкими:

— «Я бы хотела увидеться вживую ещё раз, поболтать о творчестве или просто погулять. Мне так не хватает твоего голоса, твоего смеха, твоих глаз, которые умеют смотреть так, что забываешь обо всём на свете. Ты — как музыка, Наташенька. Как та самая песня, которую слушаешь на повторе и не можешь остановиться. Как тот самый фильм, который пересматриваешь десятки раз и каждый раз находишь что-то новое. Ты — особенная. Ты — единственная. Ты — та, кого я искала. И нашла. Не потеряйся снова, пожалуйста. Я не переживу второй раз. Целую в губки и нежно-нежно обнимаю!».

Алиса писала, и каждое её движение было наполнено смыслом. Она не просто копировала слова — она вкладывала в них чувство. Как будто это письмо было не для Неверовой, а для кого-то настоящего. Для того, кого она любила. Кого ждала. Кого боялась потерять. И в этом была магия — не в словах, а в том, как они были написаны. Как дышали. Как жили. Как заставляли верить. Даже если это была игра. Даже если это был обман. Даже если это было опасно. Потому что искусство — оно всегда немного обман. Но обман, который говорит правду. Которая важнее любой реальности. Которая спасает. Которая лечит. Которая дарит надежду.

— Бля, а как подписать-то, я даже хуй знает, — Игорь почесал затылок, задумавшись. — Короче, «Твоя самая любимая на свете девочка». Имя не будем называть, подразним, как стриптизёрша или танцовщица. Всё, молодец. Конвертик...

Игорь протянул Алисе конверт, и та аккуратно сложила письмо, вложила в конверт, после чего запечатала его стикером «Люблю». На конверте она написала: «Наташеньке Неверовой. Лично в её нежные ручки». Почерк был каллиграфическим, почти старомодным — с завитушками, с нажимом, с душой. Игорь смотрел на эти буквы и думал о том, что каждое письмо — это маленькое послание в бутылке. Ты бросаешь его в море жизни и не знаешь, доплывёт ли, прочитают ли, поймут ли. Но ты бросаешь. Потому что надежда сильнее страха. Потому что любовь сильнее безразличия. Потому что правда сильнее лжи. И потому что без этого никак. Он вспомнил, как в детстве, когда был влюблён в бывшую одноклассницу, которая потом уехала, они писали друг другу письма. Настоящие, бумажные, с марками и конвертами. И он ждал этих писем, как чуда. А теперь письма заменили сообщения в мессенджерах. Быстро, удобно, без души. Но Алиса вернула душу. Своим почерком. Своими завитушками. Своим стикером «Люблю» на конверте. И это было прекрасно.

— Вот это по-нашему! И романтично, и... блин, какое ещё описательное наречие подобрать? — Игорь замялся. — Короче, красиво. Алис, помнишь, у тебя был ещё фотосет в духе фильма «Покажи мне любовь»? Или в духе клипа на песню «Я сошла с ума», который я, наверное, уже заебал упоминать в разговорах, фотки были? Помнишь, ты рассказывала, что ещё в подростковом возрасте, когда от «татушек» фанатела, постриглась коротко, как Юля? Короче, если у тебя есть фотос в стиле клипа «Я сошла с ума», давай ещё фотку какую-нибудь добавим к письмецу. В той самой школьной форме. Тупо белая рубашка, клетчатая юбка, белые гольфы. Это будет наш козырь. Неверова прогружена этим клипом, она на него в интервью ссылалась. Она сказала: «Это был прорыв. Девушки, которые целуются под дождём, и им плевать, что думают другие. Это и есть настоящая свобода». Она хочет эту свободу. Для себя. Для других. Для своих актрис. И мы дадим ей иллюзию этой свободы. А потом покажем, что свобода — это не только целоваться с кем попало. Это ещё и отвечать за свои поступки. И за чужие тоже. Это — нести ответственность. За себя. За других. За тех, кого ты впустил в свою жизнь. И за тех, кого ты из неё вычеркнул. Свобода — это не «хочу — делаю». Свобода — это «я выбираю, и я отвечаю за свой выбор». И Неверова не понимает этого. Она думает, что свобода — это вседозволенность. А это не так. И мы ей это покажем. Обязательно.

Алиса улыбнулась и кивнула. Она полезла в сумочку и начала там копаться в поисках фотографии. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много она сделала для них всех. Как много раз она рисковала. Как много раз она помогала, не спрашивая ничего взамен. И он был благодарен ей. Больше, чем мог выразить. Он вспомнил, как впервые прочитал её книгу «Моя любимая мымра» в самой первой редакции от 2018 года и подумал: «Вот человек, который понимает. Который знает, что такое боль. И что такое надежда». А потом познакомился с ней лично и понял: он не ошибся. Она была именно такой. Настоящей. Живой. Смелой. И он гордился тем, что она — его лучшая подруга. Что она — часть его жизни. Что она — здесь, сейчас, с ними, и готова на всё ради общего дела. Он вспомнил, как однажды, когда ему было особенно плохо после очередного скандала с Алёной по переписке, она приехала к нему из Москвы в три часа ночи по Новосибирску на машине своего папы Дмитрия Александровича, привезла пиццу и сказала: «Игорь, не парься. Всё будет хорошо. Я с тобой. И никуда не уйду». И он поверил. Потому что она никогда не врала. Потому что она всегда была рядом. Потому что она была Алисой. И этого было достаточно.

— Вот, — сказала Алиса, показывая Игорю фотографию. — Это то, что нужно?

На фото была Алиса — ещё четырнадцатилетняя на момент 2010 года, с короткими тёмными волосами, в белой рубашке, клетчатой юбке и белых гольфах. Она стояла на фоне серой стены, и её взгляд был вызывающим, почти дерзким. В руке она держала школьный портфель, а на губах застыла та самая улыбка, которая делала её похожей на Юлю Волкову из клипа.

Игорь смотрел на фото и улыбался. Не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая появлялась, когда он видел что-то по-настоящему красивое. Не нарисованное, не срежиссированное, а живое. Настоящее. Алисино. Он вдруг подумал о том, как много лет прошло с того момента. Как много изменилось. Как много людей пришло и ушло. А Алиса осталась. И он был благодарен ей за это. За верность. За дружбу. За любовь. Которая не требует ничего взамен. Которая просто есть. Которая греет. Которая спасает. Которая делает его лучше. Сильнее. Настоящее. Он посмотрел на фотографию ещё раз и подумал: «Вот она, та самая девочка, которая не боялась быть собой. Которая не боялась, что её осудят. Которая не боялась, что её не поймут. Она просто была. И это — главное». И он хотел, чтобы Неверова увидела эту девочку. Увидела и поняла, что настоящая свобода — не в том, чтобы целоваться с кем попало под дождём. А в том, чтобы оставаться собой. В любой ситуации. В любом возрасте. В любой стране. И чтобы никто не мог тебя сломать. Никто и никогда.

— Идеально, — сказал он. — Добавляй к письму. И да поможет нам Бог. Или кто там наверху. Потому что без него нам не справиться. Слишком сильный враг. Слишком умный. Слишком хитрый. Но и мы не лыком шиты. У нас есть правда. У нас есть любовь. У нас есть мы. И это — наше оружие. Самое сильное. Самое надёжное. Самое верное. И мы победим. Потому что не можем проиграть. Не имеем права. За нами — те, кто пострадал. За нами — те, кто верит. За нами — те, кто ждёт справедливости. И мы не подведём. Никогда. И точка.

Пока Лариса и Алиса обсуждали план, Игорь и Полина Иващенко, получив от Максима Рыбникова сообщение с приглашением посмотреть на съёмки ремейка «Девушки-судьбы», отправились к павильону на Щелкунова, 17. Дорога была недолгой — около пятнадцати минут на такси, но для Игоря эти минуты пролетели как одно мгновение. Он сидел на заднем сиденье, сжимая руку Полины, и смотрел в окно на проплывающие мимо улицы Ипинбаса — на дома, которые уже стали родными, на деревья, которые цвели так буйно, как не цвели ни в Москве, ни в Новосибирске, на людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что сегодня здесь, в этом городе, происходит нечто важное. Нечто, что может изменить жизнь нескольких человек. Или, может быть, многих. Он вспомнил, как несколько лет назад, когда он только начинал работать над музыкой к оригинальному фильму, он читал сценарий Лены Соколовой, хорошей приятельницы Максима, и сердце его колотилось от предвкушения. Тогда всё было впереди. И Алёна была жива. И мир казался проще. А теперь мир стал сложнее, но и настоящее. Как будто он смотрел на него не сквозь розовые очки, а открытыми глазами. И это было страшно. И прекрасно. И он не хотел закрывать их снова.

— Поль, готова посмотреть на Алину Иваненко? — спросил Игорь, обнимая Иващенко. — Я хочу увидеть, как она играет ту сцену с Олей Шевцовой в ресторане, когда Карина и Оля обсуждают то, что Сергей после разрыва звонил Карине. В роли Ольги Аня Казанцева. Это будет не просто сцена. Это будет момент истины. Покажет, кто есть кто. Кто — актриса, а кто — просто красивая картинка. Я жду этого. Как экзамена. Как приговора. Как надежды.

— Готова, Игорюш, — ответила Полина, и в её голосе слышалось волнение — не то, которое бывает перед экзаменом или важной встречей, а то, которое бывает перед чем-то по-настоящему значимым, что может изменить твою жизнь. Она смотрела на Игоря и думала о том, как много он для неё сделал. Как много раз он помогал ей, когда она не просила. Как много раз он был рядом, когда другие отворачивались. И она хотела быть достойной его доверия. Хотела быть той, кто не подведёт. Не предаст. Не обманет. Как Алёна. Как многие. Она вспомнила, как в день их первой встречи в «Международном» она смотрела на Игоря и думала: «Вот он. Тот, кого я искала. Тот, кто поймёт. Тот, кто не бросит». И не ошиблась. Потому что он был именно таким. И оставался таким. Несмотря на всё. Несмотря на Алёну, на расстояния, на время. И она была благодарна ему за это. Больше, чем могла выразить. Она сжала его руку крепче, и он ответил ей тем же, и это говорило больше, чем любые слова.

Такси остановилось у высокого серого здания с большими воротами и вывеской «Ипинбасфильм». Игорь расплатился с водителем — молодым парнем, который всю дорогу слушал какую-то зажигательную безбашмакскую музыку и подпевал, не стесняясь пассажиров, — и они с Полиной вышли из машины. Воздух здесь был другим — не таким, как в центре, а более прохладным, с примесью каких-то химических запахов, которые всегда сопровождают киносъёмки: грим, клей, краска, что-то ещё, неуловимое, но узнаваемое. Игорь любил этот запах. Он напоминал ему о том времени, когда он сам был частью этого мира — писал музыку для фильмов, общался с режиссёрами, актёрами, операторами, спорил о звуке, о свете, о монтаже. А потом Алёна вытеснила всё это. Своими капризами, своими требованиями, своими манипуляциями. И он почти забыл, как это — быть не «Игорем — романтическим интересом Алёны», а просто Игорем. Композитором. Музыкантом. Человеком, который умеет слышать то, что другие не слышат. И сейчас, стоя перед павильоном, он чувствовал, как это возвращается. Как будто он снова становился собой. Тем, кем был до неё. Тем, кем хотел быть. Тем, кем должен был остаться. И он был благодарен Полине за то, что она помогла ему это вспомнить. Не словами — просто тем, что была рядом.

— Игорь! Полина! — из ворот выбежал Максим Рыбников, сияющий, как ребёнок, которому подарили новую игрушку. Он был в своей обычной одежде — джинсы, футболка, кеды, — но выглядел как-то особенно счастливым, почти праздничным. — Вы пришли! Я так рад! Проходите, проходите, сейчас как раз будет та сцена. Алина уже в гримёрке, Аня тоже. Я хочу, чтобы вы посмотрели. Это будет нечто! Я чувствую! У меня мурашки по коже, когда я думаю об этом. Как будто перед премьерой. Как будто перед чем-то, что изменит всё. Я не спал всю ночь. Всё думал: получится? Не получится? А теперь смотрю на Алину и понимаю — получится. Обязательно. Потому что она — талант. Настоящий. Не поддельный. И я счастлив, что работаю с ней.

Он схватил Игоря за руку и потянул внутрь, как ребёнок, который хочет показать свою самую любимую игрушку. Игорь улыбнулся, глядя на него. Он знал Максима уже несколько лет — с тех пор, как они познакомились на одном из фестивалей в Москве, где Игорь представлял свою музыку, а Максим — свой новый фильм. Тогда они быстро нашли общий язык — оба увлечённые, оба фанаты своего дела, оба не терпящие фальши. И с тех пор их дружба только крепла. Несмотря на расстояния, несмотря на занятость, несмотря на Алёну, которая пыталась их поссорить. Игорь вспомнил, как после того, как Алёна послала Максима, он позвонил ему и сказал: «Макс, прости за неё. Она — дура. Я не знаю, что на неё нашло». А Максим ответил: «Игорь, не извиняйся. Ты здесь ни при чём. Она — не ты. И никогда не была тобой. Просто ты этого не замечал». И тогда Игорь не понял. А теперь понял. Максим видел то, чего не видел он. Или не хотел видеть. И теперь, когда всё встало на свои места, он был благодарен ему за те слова. За поддержку. За веру. За то, что он остался его другом, даже когда Игорь сам себя не помнил.

Павильон был огромным — с высокими потолками, с множеством прожекторов, которые создавали странное, почти нереальное освещение, с кабелями, путающимися под ногами, с людьми в наушниках, которые бегали туда-сюда с озабоченными лицами. В центре была выстроена декорация ресторана — столики, стулья, искусственные цветы в вазах, окна с видом на нарисованный город. Игорь узнал эту декорацию — она была почти такой же, как в оригинале, только лучше. Дороже. Качественнее. Видно было, что Максим не пожалел средств на ремейк. Он хотел сделать не просто копию, а нечто большее. Нечто, что затмит оригинал. Нечто, что докажет, что он — настоящий режиссёр. Не тот, кто снимает дешёвые мелодрамы для телевидения, а тот, кто создаёт искусство. И Игорь верил в него. Потому что он видел, как Максим работает. Как он выкладывается на сто процентов. Как он не спит ночами, монтируя кадры, как он спорит с операторами о каждом свете, как он ищет идеальный звук, идеальный цвет, идеальное движение камеры. И он знал, что у Максима всё получится. Потому что он этого заслужил. Потому что он — талант. Потому что он — настоящий.

— Игорь, садитесь вон туда, — Максим указал на два стула за мониторами, где уже сидели ассистенты и звукорежиссёр. — Оттуда всё отлично видно. Я сейчас скажу, чтобы начинали.

Он убежал, что-то крича в рацию, и Игорь с Полиной сели на свободные места. Игорь обнял Иващенко за плечи и притянул к себе. Она прижалась к нему, чувствуя, как его тепло разливается по её телу, согревая, успокаивая, давая силы. Она вдруг подумала о том, как много лет она мечтала об этом моменте — сидеть рядом с ним, смотреть, как рождается кино, чувствовать себя частью чего-то большего, важного, настоящего. И вот он наступил. И она не хотела, чтобы он заканчивался. Никогда.

— Полюсь, — шепнул Игорь, наклоняясь к её уху, — ты только посмотри на это. Посмотри, как они работают. Как они живут этим. Как они дышат. Это и есть настоящее кино. Не то, где актёры просто произносят текст, а то, где они проживают жизнь. Каждую секунду. Каждую эмоцию. Каждую боль. И когда ты это видишь, ты понимаешь, почему мы все здесь. Почему мы выбрали этот путь. Почему мы не можем без этого. Потому что это — магия. Которая не объясняется словами. Которую можно только чувствовать. И когда ты чувствуешь — ты живёшь. По-настоящему. Не притворно. И это — счастье.

Полина ничего не ответила, только прижалась к нему крепче. И этого было достаточно.

— Внимание! — крикнул помощник режиссёра. — Кадр 7, дубль 1. Мотор!

Камера ожила, и на мониторах появилось изображение — ресторан, столик у окна, за которым сидят две девушки. Одна из них была Алина Иваненко — высокая брюнетка с длинными волосами и большими зелёными глазами, в которых читалась та самая глубина, которой так не хватало Алёне. Она была в простом белом платье, без украшений, без вычурности, и в этой простоте была её сила. Она не пыталась быть красивой — она была красивой. Сама по себе. Без грима, без нарядов, без позы. Игорь смотрел на неё и думал: «Вот она, Карина Климова. Настоящая. Не выдуманная. Та, которую я хотел видеть. Та, которую не смогла сыграть Алёна». Рядом с ней сидела Аня Казанцева — русоволосая девушка с веснушками на лице и озорным взглядом, которая играла Ольгу, подругу Карины. Она была полной противоположностью Алины — живая, подвижная, эмоциональная, как будто не могла усидеть на месте ни секунды. И в этом контрасте была та самая химия, которая делает кино живым. Которая заставляет зрителя верить. Которая превращает историю в жизнь.

— Оль, я просто в бешенстве! — срывающимся голосом начала Алина. — Этот козёл… Он опять мне звонил!

— Да успокойся ты, Карин. Ну, позвонил и позвонил. Что такого-то? — миролюбиво ответила Аня, потягивая кофе из чашки.

— Что такого?! Да он меня преследует! После того, как я его бросила! Он считает, что имеет право вмешиваться в мою жизнь! Да кто он вообще такой?!

Алина эффектно хлопнула ладонью по столу, от чего стоящие на нём чашки слегка подпрыгнули. Весь павильон затаил дыхание. Ассистенты перестали перешёптываться, оператор замер у камеры, даже звукорежиссёр, который обычно всегда был чем-то занят, остановился и смотрел на монитор, не мигая. Игорь почувствовал, как напряжение в комнате достигло пика. Все ждали. Все знали, что сейчас произойдёт нечто важное. Нечто, что войдёт в историю этого фильма. Или, может быть, в историю их всех.

— Оль, да этот Денисов просто форменный мудак, не более того! — чётко, как по сценарию, бросила Иваненко, подхватывая чашку. — Мудак! — Алина наотмашь, как дискобол, запустила чашку в стену. Чашка разлетелась на мелкие, сверкающие осколки. Звук был резким, почти оглушительным в тишине павильона. Кто-то из ассистентов вздрогнул. Оператор, не снимая, переглянулся со своим помощником. — Скотина! — следом полетела вторая чашка, которая разбилась столь же эффектно, как и первая. — СВОЛОЧЬ!

В сопровождении последнего, самого громкого, выкрика в стену с характерным свистом полетела, описав красивую дугу в воздухе, тарелка, на которой лежал кусок чизкейка, оставив на кусочке обоев, в который попал чизкейк, чёткое жирное пятно, словно знак её протеста и разрушения. На несколько секунд в павильоне воцарилась абсолютная тишина. Ассистенты замерли, оператор не двигался, Максим, сидевший у монитора, затаил дыхание. Все смотрели на Алину, на её раскрасневшееся лицо, на её вздымающуюся грудь, на её глаза, в которых горел огонь — не тот, который сжигает, а тот, который согревает. Который говорит: «Я здесь. Я жива. Я чувствую. И я не боюсь».

— Ебать-копать, как тонко сняла-то манеру Алёны из оригинала! Смиксовала сценарий с Алёниной импровизацией, — подметил Игорь. — Смотри, что дальше будет. Посмотри на лица ассистентов, Полюсь. Они не верят своим глазам. Они видели оригинал. Они знают, как играла Алёна. И теперь они видят это. И не могут поверить, что кто-то может быть лучше. А Алина может. И это — главное.

— Карин, ты... Охренеть... Ты восхитительная! — с неподдельной улыбкой выдохнула не выходящая из роли Аня. В её голосе было столько искреннего восхищения, столько восторга, что Игорь невольно залюбовался этой игрой — игрой внутри игры, где подруга восхищается подругой, актриса — актрисой, а зритель — жизнью, которая разворачивается перед ним на экране. Аня не играла. Она действительно восхищалась. Потому что Алина была восхитительна. И это чувствовали все.

— Казанова несчастный, — сквозь зубы процедила Алина, садясь обратно на стул и поправляя платье. Она была напряжена, как струна, но в этом напряжении была не слабость, а сила. — Знаешь, Оль, а я ведь его любила. По-настоящему. Думала, он — тот самый. А он... он просто использовал меня. Как куклу. Как игрушку. Как функцию. И я позволила. Потому что боялась остаться одна. Боялась, что никто другой не полюбит меня. А теперь... теперь мне плевать. Я сама себя люблю. И этого достаточно.

Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы — не наигранные, не по сценарию, а настоящие. Игорь видел, как они скатываются по её щекам, и чувствовал, как его собственное сердце сжимается от боли — не за Алину, а за всех, кто когда-то любил и был предан. За себя. За Полину. За Настю. За всех, кто знает, что такое боль. И кто знает, что такое надежда. Которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно.

— Алин, молодец! — бросил Иваненко Игорь так, чтобы она услышала. — Давай фирменную улыбочку!

Алина повернулась в сторону Игоря и улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё делает правильно. Не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая заставляла верить, что всё будет хорошо. Игорь смотрел на неё и думал о том, как сильно она напоминает ему Полину. Ту же искренность. Ту же глубину. Ту же способность чувствовать и отдавать. И он был рад, что они встретились. Что Алина играет эту роль. Что она делает фильм лучше. Что она доказывает, что Алёна была не единственной, кто мог сыграть Карину. Что были другие. Что есть другие. Что будут другие. И что мир не рухнул после смерти одной актрисы. Мир продолжил существовать. И даже стал чуточку лучше. Без фальши. Без лжи. Без масок. С настоящими чувствами. С настоящей болью. С настоящей надеждой.

— Снято! — крикнул Максим, и в павильоне повисла та самая тишина, которая бывает после удачного дубля, когда все затаили дыхание, а потом выдыхают одновременно, как один организм. А потом грянула негромкая, но искренняя овация. Ассистенты захлопали, оператор одобрительно закивал, звукорежиссёр снял наушники и улыбнулся. Максим подбежал к Алине, обнял её и закричал:

— Отлично, девочки! Потрясающе! Алина, это было лучше, чем в оригинале! Я не шучу! Ты — гений! Ты — богиня! Ты — то, что нужно! Я не ошибся в тебе! Никогда не ошибался!

Алина смущённо улыбнулась, поправила волосы и посмотрела в сторону Игоря. Их взгляды встретились, и она кивнула ему — коротко, едва заметно, но в этом кивке было столько, сколько нельзя было выразить словами. Благодарность. Признание. Понимание. Как будто она говорила: «Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что ты верил в меня. Я знаю, что ты помог. Спасибо. Я не подведу». Игорь кивнул в ответ, и на его лице появилась улыбка — не та, которой он улыбался Алёне, не та, которой он улыбался на камеру, а та, настоящая, которая появлялась, когда он чувствовал, что всё правильно. Что он на своём месте. Что он с теми, с кем должен быть. И что он наконец-то может дышать полной грудью.

— Алинчик, иди к нам! — позвал Игорь. — Хоть посмотришь на композитора оригинала. Я, кстати, тебя сходу был готов утвердить, хоть и не был членом худсовета оригинального фильма. Но если бы был — ты бы играла. С первого дубля. Без проб. Потому что ты — то, что нужно. То, что я слышал в своей голове, когда писал музыку. То, что видел, когда читал сценарий. Ты — Карина. Настоящая. Не выдуманная. И я рад, что наконец-то могу сказать тебе это. Лично.

Алина подошла к Радаеву и Иващенко, и Игорь встал, чтобы обнять её. Она была выше его на пару сантиметров, но в её объятиях было столько тепла, столько нежности, что он почувствовал, как его сердце наполняется светом. Она пахла чем-то цветочным, сладким, почти приторным, но не приторным, а манящим. Игорь закрыл глаза на секунду, вдыхая этот запах, и подумал: «Вот она, жизнь. Не в прошлом, не в будущем, а здесь. Сейчас. В этом запахе. В этом объятии. В этой улыбке. И я не хочу её терять. Никогда».

— Игорь, — прошептала Алина, прижимаясь к нему, — спасибо тебе. За эту музыку. За эту веру. За этот день. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я боялась, что не справлюсь. Боялась, что не смогу быть лучше Алёны. Боялась, что зрители не примут меня. А теперь... теперь я не боюсь. Потому что ты здесь. Потому что ты веришь в меня. Потому что ты — мой компас. Моя опора. Мой друг. Спасибо тебе. От всего сердца.

— Не за что, Алин, — ответил Игорь, отстраняясь и глядя ей в глаза. — Ты — молодец. Ты — талант. Ты — настоящая. И ты справишься. Я знаю. Потому что я вижу. Каждый день. Каждый кадр. Каждую эмоцию. Ты — Карина. Ты — «Девушка-судьба». Ты — та, кого мы ждали. И мы не ошиблись. Никто из нас. Ни Максим, ни я, ни Полина, ни все, кто сейчас смотрит на тебя с восхищением. Ты — наша гордость. Наша надежда. Наша самая лучшая в мире подружка. И мы будем рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Обещаю.

Алина улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не одна. Что есть люди, которые верят в тебя. Которые поддерживают. Которые любят. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. Она вдруг подумала о том, как много лет она ждала этого признания. Как много раз она сомневалась в себе. Как много раз она хотела всё бросить и уйти. А теперь она стояла здесь, в этом павильоне, среди этих людей, и чувствовала, что всё было не зря. Что каждая слеза, каждая бессонная ночь, каждая минута отчаяния были нужны. Чтобы привести её сюда. К этому моменту. К этой роли. К этой любви. И она была благодарна судьбе. И Игорю. И Максиму. И всем, кто был рядом. За то, что они не дали ей сдаться. За то, что они верили в неё. За то, что они помогли ей стать тем, кем она стала. Актрисой. Женщиной. Человеком. Который наконец-то нашёл себя.

— Игорь, а ты не хочешь посмотреть, как мы будем снимать следующую сцену? — спросил Максим, подходя к ним. — Там будет музыка. Твоя музыка. И я хочу, чтобы ты послушал, как она звучит вживую. Как она вписывается в кадр. Как она дышит вместе с актёрами. Это будет нечто. Я обещаю.

— Конечно, хочу, — ответил Игорь. — Я для этого и пришёл. Чтобы увидеть, как моя музыка оживает. Как она перестаёт быть просто нотами и становится частью истории. Частью жизни. Частью души. Я хочу почувствовать это. Снова. После долгого перерыва.

— Тогда перемещаемся на Щеголева, 18, это локация «Квартира-студия Карины», — объявил Рыбников. — Я уже вызвал моментальное такси.

— Сцена, где Карина эмоционально играет в Mortal Kombat, — пояснил Игорь Полине. — Посмотрим, умеет ли наша Алина виртуозно материться. Эта сцена, как мне Нина Шевелёва в своё время поясняла, да и Макс, завязана на импровизации актрисы. И тема соответствующая там, взбалмошный тречок, который я назвал Karina defeats Shao Kahn.

Он произнёс это с улыбкой, но в его голосе чувствовалась гордость — не за себя, а за Алину, за Максима, за всех, кто был причастен к этому фильму. Потому что это был не просто ремейк. Это было перерождение. Не только фильма, но и людей, которые его создавали. И он был счастлив, что стал частью этого процесса. Не как композитор, не как музыкант, а как свидетель. Свидетель того, как фальшивка уступает место подлиннику. Как ложь уходит, а правда остаётся. Как смерть отступает перед жизнью. И он хотел запомнить этот момент. Навсегда. Как один из самых важных в своей жизни.

Они вышли из павильона, и вечерний Ипинбас снова накрыл их своими запахами и звуками. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди, а впереди, в окнах такси, отражались огни города. Игорь взял Полину за руку, и они сели в машину.

Через десять минут они уже оказались на следующей локации.

«Квартира-студия Карины» находилась на третьем этаже старого дома на Щеголева, 18 — здания с облупившейся штукатуркой, высокими потолками и той особенной атмосферой, которая бывает только у домов, построенных в начале прошлого века. Игорь любил такие места. В них чувствовалась история, дыхание времени, память о тех, кто жил здесь до них. Он вспомнил, как во время первого визита в Санкт-Петербург по приглашению Максима любил гулять по старым улицам, рассматривать дома, представлять, кто в них жил, о чём думал, что чувствовал. Ему казалось, что стены хранят секреты, которые невозможно прочитать, но можно почувствовать. И сейчас, поднимаясь по лестнице, он чувствовал что-то подобное. Как будто дом знал, что сегодня здесь произойдёт нечто важное. Нечто, что останется в его памяти навсегда.

Внутри квартира была переоборудована под съёмочную площадку — повсюду были разбросаны кабели, расставлены софиты, камеры, а рядом сновали люди в наушниках, которые о чём-то переговаривались шёпотом, чтобы не мешать записи звука. В центре комнаты стоял диван, на котором сидела Алина в образе Карины — растрёпанная, в домашней одежде, с джойстиком в руках. Напротив неё висел большой телевизор, на экране которого шла игра — Mortal Kombat 3. Игорь узнал эту сцену. Он помнил её по оригиналу, где Алёна играла её с наигранной, неестественной злостью, которая не чувствовалась, а изображалась. Сейчас же он смотрел на Алину и видел не актрису, а живого человека, который действительно злится, действительно выплёскивает эмоции, действительно проживает момент. Он вспомнил, как, по рассказу Максима, на съёмках оригинала Алёна после каждого дубля подходила к монитору и спрашивала: «Ну как? Я убедительна?», и все молчали, потому что не хотели её обидеть. А сейчас Алина не спрашивала. Она просто делала. И это было главное отличие. Не слова, а дела. Не просьбы, а уверенность. Не страх, а сила.

— Камера! — крикнул помощник режиссёра. — Звук! Мотор!

Алина начала играть, и Игорь почувствовал, как по его телу пробежали мурашки. Её пальцы летали по кнопкам джойстика с невероятной скоростью, а лицо искажалось в гримасах ярости, отчаяния, восторга. Она не просто играла — она сражалась. С врагом на экране, с самой собой, с тем прошлым, которое не хотело отпускать. Съёмочная группа замерла. Ассистенты, которые видели сотни дублей, сотни актёров, сотни сцен, смотрели на Алину как заворожённые.

Оператор Алексей Чайкин, человек с двадцатилетним стажем, шепнул своему помощнику:

— Я такого не видел со времён работы с Чухраем. Это не игра. Это жизнь.

Максим сидел у монитора, сжимая в руке рацию, и не мог вымолвить ни слова. Он боялся, что если скажет хоть что-то, то сломает магию. Ту самую магию, которая рождается раз в сто лет. Ту, которую нельзя купить, нельзя срежиссировать, нельзя повторить. Она либо есть, либо её нет. И сегодня она была.

Алина тут же начала отыгрывать так, будто в ней проснулся дух Angry Video Game Nerd — гипертрофированный гнев с заковыристым матом, доведённый до абсурда. Камеры снимали то её лицо, искажённое яростью, то экран телевизора, где шел геймплей.

— Ну давай, дерьмодемон херов, иди сюда! Бля! Сучий хер! Говно на палочке! Пидор кривоногий! Я тебе твою дебильную башку в задницу засуну! Уёбище ты, блядь, очкастое! Я тебя, блядь, выебу и забуду, как страшный сон! Ах ты, сука! Ну всё, теперь тебе пиздец! Жополиз тупорылый, мразь! — кричала Алина, неистово молотя кнопки контроллера, от чего пластик стонал и трещал.

Каждая матерная фраза, каждый удар по кнопке контроллера были освобождением. Это было сладкое, запретное удовольствие, словно Алина могла сейчас уничтожить всех своих обидчиков безнаказанно. Она чувствовала, как её кажущаяся повседневная сдержанность рушится под напором чистого творческого хаоса. Виртуальный Шао Кан пал, ни разу не нанеся Алине, игравшей за Лю Кенга, урона.

В этот момент кто-то из ассистентов не выдержал и выкрикнул:

— Да! Получай, гад!

И никто не сделал ему замечания. Потому что все были с Алиной. Все были в этой игре. Все были в этой боли. Все были в этой победе.

— Вот так тебе, пидрила! — со смехом победно вскинула руку с контроллером Иваненко. — Попадись мне только после своей измены, я тебе такой Сектор Газа устрою, что Юра Хой будет из могилы в Воронеже смеяться! Поедешь в свою ёбаную Москву с голой жопой, потому что тебя Ульяна твоя сраная, как липку, обдерёт до единого рубля, и будешь срать в пакет, как бомж!

Она спокойно подошла к приставке, выключила её и убрала картридж в коробку.

— Ну всё, MK III, теперь ты, как и мои отношения с Денисовым, пройденный этап, — произнесла Алина с какой-то невероятно облегчённой, лучезарной улыбкой. — С Кариной Климовой не шутят!

— Снято! — крикнул Максим, и в комнате снова повисла тишина, а потом раздались аплодисменты — на этот раз громкие, искренние, долгие. Алина раскланялась, как на сцене театра, и подбежала к Игорю и Полине.

Оператор вытер пот со лба и сказал:

— Максим Сергеевич, это лучший дубль за всю мою карьеру. Я не шучу. Я работал с разными актёрами. С гениями и с посредственностями. Но такое... такое я видел впервые. Она не играла. Она жила. И это не подделать.

— Ну как? — спросила Алина, тяжело дыша после сцены. — Правдоподобно? Я не переборщила? Не слишком громко? Не слишком грубо? Я боялась, что это будет выглядеть фальшиво. Как у Алёны. А вышло... вышло по-другому. Не знаю, лучше или хуже, но по-другому. По-моему. По-настоящему.

— Правдоподобно, — кивнул Игорь. — Даже очень. Я сам чуть джойстик не схватил, чтобы с тобой сразиться. Ты была великолепна. Эта злость... она была не наигранная. Она была настоящая. Я чувствовал. И это — главное. Потому что зритель чувствует фальшь. Всегда. Даже если не может объяснить словами. Он просто знает: это — правда. А это — нет. И сегодня ты сказала правду. Спасибо тебе. За это. За эту сцену. За этот день. Ты вернула мне веру в кино. В то, что оно может быть настоящим. Что оно может трогать. Что оно может лечить. Спасибо.

— Спасибо, Игорь, — Алина обняла его ещё раз, а потом повернулась к Полине. — А ты, Полина, счастливая. У тебя такой мужчина. Такой талантливый. Такой заботливый. Такой настоящий. Береги его. Он — редкий. Такие не валяются на дороге. Я знаю. Я искала. И не нашла. А ты нашла. И я за тебя рада. Правда. От всего сердца.

Полина смущённо улыбнулась, взяла Игоря за руку и прижалась к нему. Она вдруг подумала о том, как много людей вокруг неё. Как много тех, кто желает им добра. Как много тех, кто радуется их счастью. И ей стало тепло от этой мысли. Она поняла, что они не одни. Что у них есть друзья, которые поддержат в трудную минуту, которые порадуются вместе с ними, которые не предадут. И это — самое важное. Это — то, ради чего стоит жить. Ради чего стоит бороться. Ради чего стоит просыпаться по утрам и идти вперёд, несмотря на все преграды. Потому что впереди — свет. И любовь. И надежда. Которые не гаснут. Никогда.

* * *

Тем временем в Минюсте Ипинбасской области Наташа Неверова сидела в своём кабинете с табличкой «Неверова Н.Ю., заместитель начальника процессуального отдела». Она усиленно вбивала в поиск Google имя Алёны Романенко, но по этому запросу ни одна актриса не находилась. Поиск выдавал только какие-то старые, никому не нужные ссылки на форумы, где обсуждались слухи, да общие страницы с перечнем актёров, где имя Алёны было либо удалено, либо заменено на «Актриса неизвестна». Это было странно. Это было пугающе. Это было так, будто Алёны Романенко никогда не существовало. Будто кто-то взял и стёр её из реальности. Из Интернета. Из памяти людей. Из истории.

Наташа откинулась на спинку кресла и задумалась. Её палец барабанил по столу, а взгляд блуждал по потолку, где медленно крутился вентилятор, разгоняя спёртый воздух. Она вспомнила, как несколько лет назад, когда она только начинала свою карьеру режиссёра, Алёна была одной из её любимых актрис. Она снимала её в своих мелодрамах, видела в ней потенциал, искру, что-то такое, что могло бы загореться ярким пламенем, если бы кто-то правильно направил. Но Алёна погасла. Или её погасили. Наташа не знала. И сейчас, когда она пыталась найти хоть какие-то следы, хоть какие-то доказательства того, что Алёна существовала, она чувствовала, как внутри неё растёт тревога. А вдруг и с ней могут так же? Вдруг однажды она проснётся и поймёт, что её имя тоже стёрто? Что её фильмы больше никто не помнит? Что её жизнь была напрасной?

Она закрыла глаза и вдруг увидела Алёну. Не на фотографии, не на экране, а живую — стоящую перед ней в этом кабинете, в том самом белом платье, в котором она снималась в последней мелодраме. Алёна улыбалась — той самой улыбкой, которая когда-то очаровала Наташу, той, которая казалась такой искренней, такой тёплой, такой живой. А потом улыбка исчезла, и лицо Алёны стало пустым, как у куклы. Её глаза потухли, губы сжались, и она начала растворяться в воздухе — сначала руки, потом плечи, потом голова, как будто кто-то стирал ластиком нарисованный портрет. Наташа хотела закричать, но не могла. Хотела протянуть руку, но не могла пошевелиться. Она смотрела, как Алёна исчезает, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Может быть, надежда. Может быть, память. Может быть, она сама. Она не знала. Она только знала, что это — не сон. Это — реальность. Страшная, необъяснимая, но реальность. Она открыла глаза, но Алёны уже не было. Остался только пустой стул напротив. И тишина. Звенящая, давящая, почти осязаемая.

В дверь постучали, и вошла Лиза Никулина.

— Наташа, добрый день, — поздоровалась Лиза, держа в руках конверт. — Тебе тут кое-что передали. Сказали, очень срочно. И очень лично. От какой-то поклонницы.

Наташа подняла голову. В её глазах мелькнуло любопытство — не то, которое бывает от скуки, а то, которое появляется, когда чувствуешь, что за обычным конвертом может скрываться нечто большее. Она протянула руку, и Лиза вложила конверт в её ладонь. Конверт был плотным, дорогим, с золотым тиснением и стикером «Люблю» на обратной стороне. От него пахло чем-то цветочным, сладким, почти приторным — как от дорогих духов или от любовного письма, которое пишут в первый раз, не зная, как выразить свои чувства, и поэтому используют самые простые, самые искренние слова.

— Спасибо, Лиза, — сказала Наташа, и Лиза, поняв, что аудиенция окончена, выскользнула за дверь, прикрыв её за собой.

Наташа осталась одна. Она смотрела на конверт, и её сердце билось быстрее обычного. Она вдруг подумала о том, как много лет она не получала писем. Настоящих, бумажных, с запахом духов и почерком, который можно изучать, как карту сокровищ. Все сообщения теперь приходят в мессенджерах — быстрые, сухие, бездушные. А это письмо было другим. Оно было живым. Оно было настоящим. И оно было адресовано ей. Лично ей. Не «заместителю начальника отдела», не «режиссёру Неверовой», а просто — Наташеньке. И от этого обращения у неё защемило сердце. Потому что её так никто не называл. Никто, кроме... кроме кого? Она не могла вспомнить. Или не хотела. Она разорвала конверт — аккуратно, не торопясь, боясь повредить то, что внутри, — и извлекла оттуда сложенный вдвое лист бумаги и фотографию.

Она развернула лист и начала читать. Её глаза бегали по строчкам, и с каждым словом её лицо менялось — от удивления к интересу, от интереса к волнению, от волнения к чему-то такому, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться ещё быстрее.

«Привет, моя дорогая, нежная и прекрасная Наташенька! Мы с тобой очень давно не переписывались и не виделись. Я уже очень-очень соскучилась по своей самой любимой и красивой девочке на свете. Помнишь, ты мне недавно прислала очень милое голосовое сообщение, где просила меня о встрече? Я бы хотела увидеться вживую ещё раз, поболтать о творчестве или просто гулять. Мне так не хватает твоего голоса, твоего смеха, твоих глаз, которые умеют смотреть так, что забываешь обо всём на свете. Ты — как музыка, Наташенька. Как та самая песня, которую слушаешь на повторе и не можешь остановиться. Как тот самый фильм, который пересматриваешь десятки раз и каждый раз находишь что-то новое. Ты — особенная. Ты — единственная. Ты — та, кого я искала. И нашла. Не потеряйся снова, пожалуйста. Я не переживу второй раз. Целую в губки и нежно-нежно обнимаю! Твоя самая любимая на свете девочка».

Она перечитала первые строки, потом вторые, потом третьи, и вдруг почувствовала, как тепло разливается по её телу. Не от кофе, не от солнца, а от слов. От того, что кто-то называет её «нежной», «прекрасной», «самой любимой». От того, что кто-то скучает по её голосу, по её смеху, по её глазам. От того, что кто-то считает её особенной, единственной, той, кого искали. Она не знала, кто написал это письмо. Она не знала, зачем. Она не знала, правда ли это. Но она хотела верить. Хотела верить, что есть кто-то, кто видит её не как «режиссёра Неверову», не как «заместителя начальника отдела», а просто как Наташу. Женщину, которая устала. Которая хочет любви. Которая боится одиночества. Которая заслуживает счастья. И она поверила. Потому что не могла не поверить. Потому что слишком долго жила без веры. И потому что это письмо пахло надеждой. Той самой, которую она похоронила много лет назад, но которая, оказывается, не умерла. Просто спала. И теперь просыпалась.

Она представила себе девушку, которая написала это письмо. Представила её голос — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. Представила её руки — нежные, тёплые, которые обнимают её, прижимают к себе, не отпускают. Представила её глаза — внимательные, понимающие, которые смотрят так, будто видят насквозь, но не осуждают, а принимают. Представила их встречу где-то на нейтральной территории. Как она придёт, сядет напротив, улыбнётся. Как они будут говорить — о творчестве, о жизни, о любви. Как она возьмёт её за руку, и Наташа не отстранится. Как они выйдут на улицу, и вечерний Ипинбас будет встречать их огнями и запахом олеандров. Как она поцелует её — легко, почти невесомо, как целуют мечту, которая стала реальностью. Наташа закрыла глаза и позволила этой фантазии захватить её. Она была прекрасна. Она была чиста. Она была — как первый снег, который падает на землю и покрывает её белым покрывалом, скрывая всё, что было раньше, и обещая новое начало.

Она представила, как они идут по набережной, взявшись за руки, и ветер играет с волосами, и никто вокруг не смотрит на них с осуждением, потому что в этом городе, в этом мире, в этой фантазии не было места осуждению. Была только любовь. Чистая, светлая, бесконечная. Она представила, как они сидят на скамейке, и она кладёт голову ей на плечо, и чувствует, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, уверенно. Как будто оно говорит: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо». И Наташа верила. Потому что хотела верить. Потому что устала от лжи. Потому что заслужила правду. И она была готова её принять. Какой бы она ни была.

Наташа перечитала письмо дважды. Потом взяла фотографию. На ней была девушка — лет четырнадцати-пятнадцати, с короткими тёмными волосами, в белой рубашке, клетчатой юбке и белых гольфах. Она стояла на фоне серой стены, и её взгляд был вызывающим, почти дерзким. В руке она держала школьный портфель, а на губах застыла та самая улыбка, которая делала её похожей на Юлю Волкову из клипа «Тату» на песню «Я сошла с ума». Наташа смотрела на фотографию и не узнавала эту девушку. Но в то же время она была ей знакома. Как будто она видела её во сне. Или в каком-то фильме, который смотрела давно и забыла. Она провела пальцем по краю фотографии, чувствуя под подушечкой шероховатость бумаги, и вдруг поняла: она хочет встретиться с этой девушкой. Хочет узнать, кто она. Хочет понять, почему она написала это письмо. Хочет… может быть, даже… полюбить? Она не знала. Но знала, что не может проигнорировать это послание. Потому что оно было слишком искренним. Слишком тёплым. Слишком… её. Девушка на фото была прекрасна — не той гламурной красотой, а настоящей, живой, с искоркой в глазах, с лёгкой улыбкой на губах, с той особенной грацией, которая бывает только у тех, кто не боится быть собой. Наташа вдруг поймала себя на мысли, что хочет быть такой. Хочет быть смелой, как эта девушка. Хочет быть свободной, как эта девушка. Хочет быть любимой, как эта девушка, наверное, заслуживает быть любимой. Она прижала фотографию к груди и закрыла глаза. Ей показалось, что она чувствует тепло — не от бумаги, а от того, что на ней изображено. Как будто девушка смотрела на неё и говорила: «Я здесь. Я приду. Я спасу тебя. Только дождись». И Наташа ждала. В первый раз за долгое время — с надеждой. С верой. С любовью.

Она достала телефон и набрала номер, указанный в конце письма. Гудки были долгими, как будто кто-то на том конце не решался взять трубку. Потом раздался щелчок, и женский голос — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой — произнёс:

— Алло?

— Это... это я, — сказала Наташа, и её голос дрожал. — Я получила твоё письмо. Оно... оно прекрасно. Спасибо тебе. Я... я хочу встретиться. Когда? Где?

— Завтра, — ответил голос. — В Push Start. В три часа дня. Я буду ждать. Приходи одна. Никому не говори. Это будет наш секрет. Хорошо?

— Хорошо, — прошептала Наташа. — Я приду. Обязательно.

— Буду ждать, — ответил голос. — Целую тебя!

Неверова положила трубку и посмотрела на фотографию. На неё смотрела девушка — дерзкая, смелая, красивая. И Наташа вдруг поняла, что хочет быть такой. Хочет быть свободной. Хочет быть собой. Хочет быть той, кого можно любить. Не за должность, не за связи, не за фильмы, а просто так. Потому что она — это она. И она улыбнулась. В первый раз за долгое время. Настоящей улыбкой. Которая шла изнутри. Которая согревала. Которая дарила надежду. И она подумала: «Может быть, завтра — начало чего-то нового. Может быть, завтра я наконец-то найду то, что искала. Может быть, завтра я стану собой. Настоящей. Живой. Счастливой». И она поверила в это. Потому что хотела верить. Потому что устала от лжи. Потому что заслужила правду. И она была готова её принять. Какой бы она ни была.

* * *

Лиза вышла из кабинета Неверовой, выдохнула и загнула топик в зоне декольте внутрь, ослабив пару пуговок. Её сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что только что совершила нечто важное. Нечто, что может изменить жизнь нескольких человек. Или, может быть, многих. Она посмотрела на дверь кабинета, за которой осталась Неверова, и подумала: «Прости, Наташа. Но это необходимо». Она поправила волосы, глубоко вздохнула и пошла к выходу. Впереди был новый день. И она была готова к нему.

Она достала телефон и записала Игорю голосовое сообщение:

— Игорюнь, письмо у Неверовой. Завтра собирается в Push Start. Готовьтесь её разогревать. Я уверена, у вас есть план. Целую!

* * *

Наташа тем временем набрала номер Максима Рыбникова.

— Максим Сергеевич, здравствуйте! Это Неверова Наталья беспокоит, — заговорила она. — Я звоню касательно Романенко Алёны Дмитриевны.

— Такой актрисы, Наталья, не числится ни в одном реестре. Я с такой не работал и не работаю, — ответил Максим. — Почему вы звоните мне по поводу несуществующего человека?

Наташа замерла. Слова Максима ударили её, как пощёчина. Не потому, что они были грубыми, а потому, что они были спокойными. Слишком спокойными. Как будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. Как будто Алёны действительно никогда не существовало. Она хотела возразить, сказать, что помнит её, что снимала её, что видела своими глазами. Но слова застряли в горле. Потому что она вдруг поняла: а действительно ли она помнит? Или ей кажется? Или кто-то внушил ей эти воспоминания? Она не знала. И это незнание было страшнее любого ответа.

В этот момент в её голове что-то щёлкнуло, и она снова увидела Алёну. Не на фотографии, не на экране, а здесь, в этом кабинете, сидящую на стуле напротив. Алёна была бледной, почти прозрачной, как привидение. Её глаза были пустыми, как у куклы, а губы шевелились, произнося слова, которые Наташа не могла разобрать. Она хотела спросить, что с ней, хотела подойти, хотела помочь, но не могла пошевелиться. Её тело было как парализовано. Алёна встала и начала медленно приближаться. Её шаги были бесшумными, как у кошки. Она подошла к Наташе, наклонилась и прошептала ей на ухо: «Ты следующая». Наташа хотела закричать, но не могла. Алёна улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то очаровала её, а теперь пугала до смерти. А потом она снова начала растворяться. Сначала руки, потом плечи, потом голова. И когда она исчезла полностью, Наташа услышала смех — тихий, зловещий, эхом отражающийся от стен. Она закрыла глаза, зажмурилась так сильно, как только могла, и когда открыла их — в кабинете никого не было. Только пустой стул напротив. И тишина. Та самая тишина, которая бывает перед бурей.

— Но... но как же... — пробормотала она в трубку, не зная, говорит ли она с Максимом или с пустотой. — Я же снимала её... У меня есть фотографии... есть видео...

— Нет, Наталья, — перебил её Максим. — У вас ничего нет. Проверьте. Удалитесь от компьютера. Возьмите телефон. Посмотрите. Вы ничего не найдёте. Потому что её нет. Не было. И не будет. Забудьте. И живите дальше.

Он положил трубку. Наташа смотрела на телефон, на котором гас экран, и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Она перелистала фотографии в галерее — Алёны не было. Она проверила облачные хранилища — Алёны не было. Она залезла в старые чаты, где они переписывались, — Алёны не было. Всё исчезло. Как будто кто-то щёлкнул пальцами, и реальность переписалась. И она осталась одна. С этим знанием. С этой пустотой. С этим страхом, который она не могла объяснить, но который чувствовала всем телом. Она вдруг подумала: а что, если она следующая? Что, если её тоже сотрут? Что, если она проснётся завтра и поймёт, что её имени нет ни в одном реестре, что её фильмы никто не помнит, что её жизнь была напрасной? Она закрыла глаза и попыталась представить себе что-то светлое, что-то тёплое, что-то, что могло бы спасти её от этой тьмы. И увидела письмо. Те самые строки: «Привет, моя дорогая, нежная и прекрасная Наташенька!». И ей стало легче. Ненамного, но легче. Потому что в этом письме была надежда. И она ухватилась за неё, как утопающий хватается за соломинку.

Она отложила телефон, взяла в руки письмо и фотографию. Посмотрела на девушку на фото — дерзкую, смелую, живую. И вдруг поняла, что это — её единственная ниточка. Единственное, что осталось. Единственное, что может спасти. Она прижала фотографию к груди и закрыла глаза. Завтра. Завтра всё решится. Завтра она узнает правду. Какой бы она ни была. Она будет готова. Потому что она устала от лжи. Потому что она заслужила правду. Потому что она — Наташа. И она не сдастся. Никогда.

* * *

Когда Игорь и Полина Иващенко вернулись в Push Start, Лариса и Алиса сразу окружили их.

— Игорёш, что там с письмом? — спросила Лариса. — Лиза его отнесла?

— Отнесла, — кивнул Игорь, усаживаясь на диван и притягивая к себе Полину. — И не просто отнесла. Неверова уже позвонила по номеру, который мы указали. Завтра в три часа будет здесь. Я чувствую, что она клюнула. По-настоящему. Не притворно. Можно подсекать.

— Ты думаешь, она придёт? — спросила Алиса, садясь рядом с Ларисой и беря её за руку. — Не испугается? Не передумает? Не заподозрит подвох?

— Придёт, — уверенно сказал Игорь. — Потому что она хочет верить. Как и мы все когда-то. И это — наше преимущество. Мы сделаем так, что она крякнет, и спасём всех, кто мог бы стать её жертвой. Всех, кто ещё не сломан. Всех, кто ждёт. И это — наша миссия. Наша самая важная миссия. Миссия, которую мы не имеем права провалить.

Он замолчал, обвёл взглядом зал — своих друзей, свою семью, своих соратников — и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Не страхом, не сомнением, а уверенностью. Уверенностью в том, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что они победят. Потому что они — вместе. А вместе — они сила. Которую не сломать. Которую не обмануть. Которую не победить. Никому и никогда.

На следующий день ближе к половине третьего Игорь, Полина Иващенко, Алиса и Лариса собрались в пятом секторе VIP-зоны Push Start за столиком. Отсюда был отлично виден вход в антикафе, но сами они оставались в тени — идеальное место для наблюдения, которое Андрей когда-то называл «командным пунктом». Игорь сидел лицом к входу, Полина примостилась рядом, положив голову ему на плечо. Алиса и Лариса сидели напротив, их пальцы были переплетены, и они о чем-то перешёптывались, бросая быстрые взгляды на дверь. В воздухе висело напряжение — то самое, которое бывает перед грозой, когда небо становится фиолетовым, а тишина — звенящей. Игорь любил это чувство. Оно напоминало ему о том, что он жив. Что он на грани. Что он делает что-то важное. Не для денег, не для славы, а для справедливости. Для тех, кто не может защитить себя сам. Для тех, кто верит. Для тех, кто ждёт. Он вспомнил, как в детстве, когда они с отцом смотрели детективы, он завидовал героям — их смелости, их решительности, их способности всегда быть на шаг впереди. А теперь он сам был таким героем. Не на экране, а в жизни. И это было страшно. И прекрасно. И он не хотел останавливаться.

— Знаете, что лучше всего создаёт по-настоящему театральный эффект неожиданности? — загадочным тоном спросил Игорь. — Вот ни за что не догадаетесь. Это из спецэффектов. Меня этому приёму Макс научил и его команда студийная.

Он выдержал паузу, наслаждаясь любопытством на лицах девушек. Полина приподняла голову с его плеча и посмотрела на него с немым вопросом. Алиса подалась вперёд, чуть ослабив хватку на руке Ларисы. Даже Лариса, которая обычно ничего не показывала, замерла с чашкой кофе у губ, и только пар от кофе выдавал, что она ещё дышит. Игорь улыбнулся — он любил эти моменты, когда все внимание было приковано к нему, когда он был рассказчиком, режиссёром, главным. Но сегодня он был не просто рассказчиком. Сегодня он был детективом. Следователем. Тем, кто раскрыл правду. И он готов был поделиться ею.

— Видеопроекция в дымовухе, — брякнула первое, что пришло в голову, Алиса. — С каким-нибудь красивым образом. После рассеивания материализовать перед объектом иную версию образа — бесценно. Я такое видела в спектакле, который делала в МГУ моя однокурсница, Маша Орлова. Она сейчас в кино снимается. Игорь, ты знаешь, у тебя с ней вроде подкаст был. Там был момент, когда герой исчезал, а на его месте появлялась девушка, и никто в зале не понял, как это сделано. Все думали, что это магия. А это была просто проекция и хорошая игра света. Но сегодня нам нужна не просто магия. Нам нужна иллюзия, в которую поверят. И мы её создадим. Помнишь, как в старом советском фильме «Сказка странствий»? Там тоже была сцена с двойниками. И зрители верили. Потому что хотели верить. Потому что магия — это не фокусы. Это искусство заставлять верить. И мы это искусство знаем. Мы им владеем. Сегодня мы его используем.

— В яблочко, Алис, — кивнул Игорь. — Проецируем на дым этакий погрудный портрет той самой девчули в образе школьницы, а после рассеивания перед Наташей предстаёт реалистичная версия видения. А вообще у меня была ещё супертеатральная мысль. Вы с Ларисой, Алис, обе отыгрываете одну и ту же девушку, но в разных ипостасях: ангелочка и дьяволёнка. Одна мягко кокетничает, другая откровенно флиртует. Когда одна исчезает, появляется другая. При этом уровень нежности не сбавляем. На всякий случай у меня с собой волшебная кнопка. Она активирует газик, при котором тот, против кого использовали кнопку, будет видеть тот образ, который первым запомнил, даже если перед ним появится кто-то в относительно похожем образе. Это позволит вам, Ларис, с Алисой меняться, но образ не сбивать. А кстати, вам никого не напоминает Ната по фото? Вот смотрите.

Он достал телефон и открыл фотографию Наташи Неверовой, на которой она подозрительно напоминала Алёну. У неё были русые волосы, на ней была зелёная блузка, а довершали образ похожий разрез глаз и чёрная юбочка, облегающая попу. Он смотрел на это фото и видел не просто женщину. Он видел лже-Алёну. Ту, которая три года водила его за нос. Ту, которая обещала ему станцевать для него стриптиз и так и не станцевала. Ту, которая играла роль, а он верил. И теперь, когда правда раскрылась, он чувствовал не боль, а злость. Холодную, расчётливую, которая помогала ему думать, анализировать, планировать. Он провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение. Он вспомнил, как впервые увидел эту фотографию — тогда она показалась ему просто красивым портретом. А теперь он видел на ней лицо врага. Лицо убийцы. Лицо той, что разрушила столько жизней. И он не мог отвести взгляд.

— Ебать... Да ты угораешь, что ли?! Только не говори мне, что это Алёна... — Полина сжалась в комочек, как испуганный цыплёнок. Её глаза расширились, и в них читался ужас — не тот, который бывает от страха, а тот, который бывает от осознания, что всё, во что ты верил, оказалось ложью. — Если это она, то я буду в шоке... Я целовалась с ней. Я думала, что это любовь. А это была... это была маска. Фальшивка. Дешёвая подделка. Как китайский фарфор, сука… Боже... как я могла не заметить? Как я могла поверить? Я же чувствовала, что что-то не так. Я же знала, что она играет. Но я думала, что это просто... что она стесняется. Что она боится быть собой. А она... она просто не была собой. Она была кем-то другим. И я целовалась с этим «кем-то другим». Боже... Сколько нас было таких? Сколько девушек, которые верили, что она их любит, а она просто... использовала? Играла? Экспериментировала? Я даже думать об этом не хочу. Мне страшно. Мне очень страшно, Игорь.

— Я про такое в романах каких-то читал, — уточнил Игорь, показывая фотографию на телефоне так, чтобы всем было видно. Его палец водил по экрану, выделяя детали: улыбка, изгиб бровей, то, как падают волосы, наклон головы. — Когда манипулятор сильно полюбил чей-то образ, он начинает его копировать. Вот и думайте. Та «Алёна», которая отказывалась для меня танцевать — это совсем не Алёна. Это Наташа. Она владеет магией клонирования. Оригинал Алёны она убила дистанционно магией вуду там, хуюду, я хер знает, что за чары, я не доктор. Ну, и затем скопировала через копию кристалла отца Насти Горыниной облик Вики для клона, который, собственно, для заметения следов лже-Алёну, которая со мной, Аней Трофимовой и Толяном в Ипинбас ехала, и зарезал позже в переулке, выходит. Короче, Поль, твою группу Юр-2-117 в 2018 году курировала ненастоящая Алёна. А настоящую убили примерно... Когда там... В августе-начале сентября 2018 года. За полгода до того, как я с ней познакомился по переписке через Макса. Я всё это время общался с фальшивкой. Я писал музыку для фальшивки. Я верил фальшивке. Я любил фальшивку. А настоящей Алёны уже не было. И никто не знал. Никто. Кроме неё.

Игорь замолчал, давая словам осесть. Он видел, как Полина бледнеет, как её пальцы вцепляются в его руку, как она пытается осмыслить то, что он сказал. И ему было её жаль. Очень жаль. Потому что он знал, каково это — жить во лжи, знать, что тебя долго, жестоко и цинично обманывали, и не иметь возможности ничего изменить. Только принять и идти дальше. Он обнял Иващенко крепче, чувствуя, как её тело дрожит, и продолжил:

— Это именно ОНА была той «Алёной», которую в 2019 третировали во время псевдо-аккредитации, на самом деле направленной на дестабилизацию учебного процесса на юрфаке СПбГУ, приехавшие по приглашению бывшей деканши факультета, Ирины Петровны Свиридовой, преподаватели юрфака НГУ Афанасий Александрович Дмитриев — уголовное право, Борис Михайлович Рогов — конституционное право, Андрей Матвеевич Тихонов — процессуальное право, Геннадий Савельевич Костенко — земельное право, а также Елена Константиновна Молоткова — финансовое право, и которую я спасал. Именно эта лже-Алёна с моей подачи застрелила как Свиридову, так и заместителя декана по учебной работе Леонида Борисовича Семёнова, бывшего ректора СПбГУ Андрея Сергеевича Быковского и бывшую одногруппницу Алёны, Катю Тихонову из Красноярска, родную племянницу Андрея Матвеевича, того самого лысого педофила. Ну, Алис, ты знаешь историю. Про Катю весь юрфак СПбГУ в 2019 гудел, что она, мол, завидовала Алёне и хотела занять её место. Увы, Катю уже не возродить, так что некому уже объяснить, что Алёна не настоящая. К слову, именно это и обосновывает столь хуёвую игру «Алёны» в оригинале «Девушки-судьбы». Знаете, почему? Потому что режиссёры хуёво играют. Режиссёр не может быть хорошим актёром. Режиссёр — это тот, кто стоит за кадром. Кто видит всю картину целиком. А актёр — тот, кто внутри. Кто живёт моментом. Кто не контролирует, а чувствует. Наташа не умела чувствовать. Она умела только контролировать. И это убило её игру. Как убило Алёну. Как убило Катю. Как убило многих.

— То есть со мной в закутке, где собираются все студенты, сосалась не Алёна? — вдруг спросила Полина. Она смотрела в одну точку на стене, и в её глазах была смесь облегчения и ужаса. — Получается, я в 2019 году целовалась с лже-Алёной? Это была копия? Дешёвая реплика? А оригинала мы даже не знали, выходит?! Я целовалась с фальшивкой. Я думала, что это любовь подруги. А это была манипуляция. Игра. Контроль. И я попалась. Как дура. Как наивная дура. Боже, как стыдно... Как стыдно, Игорь... Я же чувствовала, что что-то не так. Я же знала. Но я не хотела верить. Потому что я хотела, чтобы это была любовь. А это была ложь. С самого начала.

— Именно, Полюсик. Но ты ни в чём не виновата, любимая, — Игорь нежно поцеловал Полину в щёку, чувствуя, как её кожа горит, как она дрожит, как её дыхание становится прерывистым. — Поехали? Ларис, Алис, переодевайтесь в школьниц. Галстучки не забудьте. И волшебную таблеточку, про которую я писал утром. Её надо незаметно положить в Наташин напиток, и она сразу расколет все свои злодейские планы. Вот тогда мы её и повяжем через кнопку вызова «маски-шоу». Полюсечка, ну не вини себя за то, что не отличила. Я люблю тебя. И я ещё с момента, когда увидел тебя в «Международном», хотел, чтобы мы были вместе. И я никому тебя не отдам. Ни этой фальшивой Алёне, ни Наташе, ни кому бы то ни было. Ты — моя. Навсегда. И всегда была моей с того момента, как мы переглянулись в «Международном». Я всегда нуждался только в тебе, а не в Даше Потаповой, Алёне или Маше Ефимовой. Если ты станцуешь для меня, Полюсь, можно считать, что мой гештальт, тянущийся три года, закрыт. Ты же станцуешь для меня стриптиз, правда? Я знаю, ты умеешь. Ты рассказывала, как танцевала для Кати и Даши, объясняя им тему по финансовому праву. Я не тороплю. Я подожду. Сколько нужно. Я умею ждать. Главное, чтобы ты была рядом. А всё остальное приложится.

Полина подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не одна. Что есть кто-то, кто думает о тебе. Кто заботится. Кто любит. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. Она вдруг вспомнила тот день в «Международном», когда они переглянулись в первый раз. Тогда ей показалось, что время остановилось. Что весь мир исчез, и остались только его глаза — тёплые, внимательные, понимающие. Она подумала тогда: «Вот он. Тот, кого я искала». И не ошиблась. Потому что он был именно таким. И оставался таким. Несмотря на всё. Несмотря на Алёну, на расстояния, на время. И она была благодарна ему за это. Больше, чем могла выразить.

Она прижалась к Игорю крепче и прошептала:

— Станцую, любимый. Обязательно. Когда всё это закончится. Когда мы пойдём ко мне. Только для тебя. Я станцую так, что ты забудешь обо всех на свете. Обещаю. Потому что я люблю тебя, Игорёк… Навсегда. Я станцую для тебя танец, который ты никогда не забудешь. Я станцую так, как не танцевала ни для кого. Только для тебя. Потому что ты — мой. Мой Игорь. Моя жизнь. Моя любовь. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда тебя не брошу. Никогда. Что бы ни случилось. Где бы я ни была. Я вернусь. Потому что ты — мой дом.

* * *

Алиса и Лариса скрылись за ширмой, оставив Игоря и Полину наедине с их мыслями. За ширмой было тесно — две девушки, куча одежды, парики, аксессуары, и всё это в полумраке, освещённом только тусклой лампочкой над зеркалом. Лариса поправляла на Алисе парик, закалывая невидимками выбивающиеся пряди, и тихо сказала:

— Знаешь, Алис, я никогда не думала, что в двадцать семь лет буду снова надевать школьную форму. Чувствую себя как в десятом классе, честное слово. Только тогда я носила её по необходимости, а сейчас — по любви. К искусству. К игре. К тебе, как к подруге.

— А я — как в восьмом, — усмехнулась Алиса, поправляя галстук. — Помнишь, я рассказывала, как в восьмом классе мы с подружкой сбежали с урока, чтобы пойти на концерт? Нас потом поймали, и директриса сказала: «Матвеева, ты хулиганка. Из тебя никогда ничего путного не выйдет». А я ей: «А вы посмотрите». И вот — посмотрите. Из меня вышла писательница. И сейчас я стою здесь, в школьной форме, и готовлюсь спасти мир от безумной режиссёрши. Кто бы мог подумать? Иногда жизнь — это самый неожиданный сценарий. И ты не знаешь, что будет в следующей сцене. Кто появится. Кто уйдёт. Кто останется. И это пугает. Но это же и делает её интересной.

— Только ты, Алис. Только ты, — Лариса взяла её за руку и сжала пальцы. — Спасибо тебе. За эту дружбу. За то, что ты есть. За то, что не боишься быть собой. Я никогда не встречала такого человека, как ты. Ты — как глоток свежего воздуха в этом душном мире. Как свет в темноте. Как надежда в отчаянии. Я благодарна судьбе, что свела нас. Ты — моя семья. Моя опора. Моя подруга.

— И ты моя, Лариса, — ответила Алиса, обнимая её. — Ты — моя сестра по духу. Мы с тобой, как две половинки одного целого. Когда мы вместе, мне кажется, что я могу всё. Что нет ничего невозможного. Что мы сможем победить любую тьму. Потому что у нас есть свет. Наш свет. Который мы дарим друг другу. И который мы дарим другим.

Они помолчали, прижимаясь друг к другу, и в этом молчании было столько, сколько нельзя было выразить словами. Потом Лариса отстранилась, поправила на Алисе воротник и сказала:

— А ты заметила, какие они с Полиной? Игорь и Полина Иващенко. Они смотрят друг на друга так, будто весь мир исчез, и остались только они. Это… это красиво. Настоящая любовь. Не та, которую играют по сценарию, а та, которая живёт сама по себе. Я за них рада. Очень рада. Потому что они заслужили. После всего, что пережили. После всей этой лжи, боли, предательства. Они заслужили счастье. Настоящее. Невыдуманное.

— Да, — кивнула Алиса, поправляя на Ларисе юбку. — Игорь наконец-то нашёл ту, кто не будет обещать и не выполнять. Ту, кто не будет играть роль. Ту, кто будет просто любить. Полина — она другая. Не такая, как Алёна. В ней нет фальши. Нет игры. Есть только жизнь. И Игорь это чувствует. Я вижу, как он на неё смотрит. Как будто она — его спасение. Его награда за все страдания. И, знаешь, я думаю, что это правильно. Потому что он заслужил. Он — хороший человек. Настоящий. И он заслужил счастье.

— А что думаешь про Неверову? — спросила Лариса, нанося на губы Алисы помаду — тот самый оттенок, который был на фотографии, который должен был сбить с толку Наташу. — Какая же она сука, просто настоящая мразь. Истязать актрис, насаждать лесбиянство, использовать магию, создавать клоны, убивать… И ради чего? Ради того, чтобы быть «как Алёна»? Чтобы быть в центре внимания? Чтобы чувствовать себя богиней? Это же безумие. Настоящее безумие.

— Безумие, — согласилась Алиса, беря из рук Ларисы помаду и нанося ей на губы — аккуратно, не торопясь, как художник, который пишет картину. — Но знаешь, я думаю, что она не всегда была такой. Что-то сломало её. Может быть, детство. Может быть, родители. Может быть, предательство. Она хотела быть как Алёна, потому что Алёна была для неё идеалом. Свободной, талантливой, любимой. А она была… никем. И она решила стать ею. Любой ценой. Даже если для этого нужно убить. Даже если для этого нужно разрушить жизни других. Даже если для этого нужно потерять себя.

— Но Алёна… — Лариса задумалась, поправляя на себе галстук, который никак не хотел завязываться правильно. — Алёна была настоящей? Я имею в виду, та Алёна, которую мы знали? Которая снималась в кино, которая обещала Игорю стриптиз, которая врала, манипулировала, предавала? Она была настоящей или это тоже была копия? Я иногда думаю об этом и не могу найти ответ. Может быть, настоящей Алёны никогда не существовало. Может быть, она была только в воображении Неверовой. Идеальный образ, который она пыталась воплотить. А когда поняла, что не может — решила уничтожить.

— Я думаю, что настоящая Алёна умерла давно, — тихо сказала Алиса, завязывая Ларисе галстук — с первого раза, идеально, как учили в школе, которую она окончила много лет назад, но навык, оказывается, не пропадал. — Ещё до того, как мы её узнали. Может быть, её убили. Может быть, она сама умерла — от болезни, от несчастного случая, от чего-то ещё. А Неверова просто… заполнила пустоту. Своей копией. Своей игрой. Своей ложью. И мы принимали это за правду, потому что не знали другой. Потому что нам хотелось верить. Потому что мы боялись одиночества. Как она. Как все мы.

— А может быть, — Лариса взяла Алису за руку и посмотрела ей в глаза, — может быть, никакой Алёны никогда и не было? Может быть, это всё была Неверова? С самого начала? И те фотографии, те видео, те воспоминания — всё это фальшивка? Иллюзия, которую она создала, чтобы играть свою роль? Чтобы быть в центре внимания? Чтобы чувствовать себя живой?

— Может быть, — Алиса пожала плечами. — Но это уже не важно. Важно то, что сегодня мы это прекратим. Что сегодня правда восторжествует. Что сегодня Неверова ответит за всё. За Алёну, за Катю, за Полину, за Игоря, за всех, кого она сломала. И мы будем свидетелями. Мы — те, кто помог. Мы — те, кто не побоялся. Мы — те, кто выбрал правду. И это — главное.

— Главное, — согласилась Лариса, и они обнялись ещё раз — крепко, по-дружески, по-сестрински, так, как обнимаются люди, которые прошли через огонь, воду и медные трубы и остались вместе. — Ну что, готова? Готова стать школьницей? Готова соблазнить безумную режиссёршу? Готова спасти мир?

— Всегда готова, — ответила Алиса, и они, взявшись за руки, вышли из-за ширмы.

* * *

Примерно через три минуты Лариса и Алиса вышли из-за ширмы, за которой переодевались, держась за руки. Сверху зазвучали первые такты проигрыша арии Superstar из «Иисуса Христа — Суперзвезды» с оркестровым тутти. Музыка была торжественной, почти библейской, и в этом звучании было что-то от древних мистерий — тех, где люди встречались с богами, чтобы узнать правду. Или умереть. Или возродиться. Игорь затаил дыхание. Девушки были прекрасны — они были одеты в одинаковые школьные формы, имели одинаковые причёски, правда, у Алисы был парик, одинаковые улыбки. Они были как две капли воды, как две стороны одной души, как ангел и демон, которые встретились, чтобы соблазнить, чтобы спасти, чтобы уничтожить.

— Ух, бля... Какой же мы создали кангырныс (шедевр)! — показал большой палец Игорь. — Вы, девчули, мне напоминаете моих подруг из Белово, Наташу и Таню Забановых. Они близняшки. Так вот, таблетка, которую нужно растворить в напитке Неверовой, — это таблетка правды. Как только она выпьет напиток с таблеткой, она выдаст с потрохами, зачем ей истязание актрис, зачем она насаждает всем лесбиянство и так далее. Я достал её у Петра Венкова из OCCULTBUSTERS. Он сказал: «Игорь, эта таблетка — последнее средство. Она раскрывает то, что человек прячет глубже всего. Даже от себя. Будь осторожен. Правда может быть опаснее лжи». Я сказал: «Пётр, я готов». И я готов. Потому что мы должны узнать правду. Какой бы она ни была. Ради всех, кто пострадал. Ради всех, кто ещё может пострадать. Ради Алёны, которая, может быть, могла бы быть другой, если бы не Неверова. Ради Полины, которая целовалась с фальшивкой и думала, что это любовь. Ради всех нас. Мы должны узнать. И мы узнаем. Всё, поехали. Алис, играй. Сначала ты, потом исчезаешь, и играет Лариса.

* * *

Ровно в три часа дня в зале антикафе показалась Наташа Неверова. Она была одета в то, что Игорь показал на фотографии девушкам — зелёную блузку, чёрную юбку, облегающую ягодицы, туфли на среднем каблуке. Она выглядела как копия той самой фотографии, только живая, настоящая, дышащая. Игорь смотрел на неё с высоты VIP-зоны и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он вдруг подумал о том, сколько раз он видел этот образ раньше. На фотографиях, на экране, в жизни. И не узнавал. А теперь узнал. Потому что знал правду. Потому что знал, кто она. И это знание делало её одновременно и знакомой, и чужой. Как будто он смотрел на старую фотографию и понимал, что человек на ней — не тот, за кого себя выдаёт.

Неверова прошла в центр зала и оказалась в густом дыму. Дым был повсюду — он клубился под потолком, стелился по полу, заполнял всё пространство, делая его похожим на облако, на сон, на другую реальность. Наташа замерла, не зная, куда идти. Она чувствовала запах — сладковатый, с примесью озона, как после грозы. И вдруг из дыма начала проявляться фигура. Сначала силуэт, потом контуры, потом детали. Девушка в школьной форме — белая рубашка, клетчатая юбка, белые гольфы, длинный галстук. Та самая девушка с фотографии. Только не на фото, а живая, настоящая, стоящая перед ней и улыбающаяся.

Девушка — Алиса — сделала шаг вперёд, и её улыбка стала шире. Она была прекрасна — не той кукольной красотой, а настоящей, живой, с искоркой в глазах, с лёгкой улыбкой на губах, с той особенной грацией, которая бывает только у тех, кто не боится быть собой. Наташа смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что она видит сон. Или явь. Или что-то среднее. Она не знала. Она только чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как кровь приливает к щекам, как внутри неё просыпается что-то, что она давно похоронила. Надежда? Любовь? Страх? Она не могла понять. И это непонимание было сладким и пугающим одновременно.

— Привет, моя любимая Наташенька, — пропела Алиса, подходя ближе. Её голос был мягким, почти мурлыкающим, как у кошки, которая хочет, чтобы её погладили. — Я так ждала тебя. Ты пришла. Спасибо тебе. Я знала, что ты не подведёшь. Я знала, что ты — особенная. Что ты — не такая, как все. Что ты — та, кто может понять. Та, кто может принять. Та, кто может полюбить. По-настоящему. Не за что-то, а просто так. Потому что я — это я. И ты — это ты. И нам хорошо вместе. Правда?

— Правда, — прошептала Наташа, и её голос дрожал. — Правда, любимая. Мне так хорошо с тобой. Как никогда ни с кем. Ты — свет в моей тьме. Ты надежда в моём отчаянии. Ты — жизнь в моей смерти. Не уходи. Пожалуйста. Не исчезай. Я не переживу. Я умру. Без тебя я умру, любовь моя…

— Не уйду, зайка. Никуда, обещаю, — Алиса притянула Наташу к себе и страстно поцеловала её в губы.

Поцелуй был долгим, глубоким, почти неприличным в своей откровенности. Алиса не торопилась. Она словно пробовала Наташу на вкус, изучала её, запоминала. Её язык скользнул между губ Неверовой, и та застонала — тихо, почти неслышно, но Алиса услышала. Пальцы Алисы скользнули по спине Наташи, задержались на талии, чуть сжали, прижимая ближе. Они двигались в танце, который был древнее любого танца, который знали только те, кто любил по-настоящему. Алиса отстранилась на секунду, чтобы посмотреть в глаза Наташе, и увидела в них то, что хотела увидеть — желание, страх, надежду, всё сразу. Она улыбнулась и снова поцеловала её — нежнее, медленнее, смакуя каждое движение, каждый вздох, каждый звук, который вырывался из горла Наташи.

Наташа тихо застонала, расслабляясь в объятиях Матвеевой, и невольно начала расстёгивать блузку. Её пальцы дрожали, но она не могла остановиться. Она хотела чувствовать кожу Алисы, её тепло, её дыхание. Она хотела забыть обо всём — о работе, о прошлом, о страхах. Она хотела только это мгновение. Эту женщину. Эту любовь. Пусть даже иллюзорную. Пусть даже фальшивую. Пусть даже на минуту. Она расстегнула вторую пуговицу, потом третью, и Алиса провела рукой по её ключице, спустилась ниже, к груди, и Наташа выгнулась, как струна.

Но в этот момент Алиса начала медленно исчезать. Сначала её руки стали прозрачными, потом плечи, потом лицо. Она улыбалась, глядя на Наташу, и её улыбка была последним, что исчезло. Наташа в полурасстёгнутой блузке протянула руку, пытаясь удержать её, но поймала только дым. Он был тёплым, почти живым, и пах так же, как Алиса — цветами, сладостью, надеждой. Наташа сжала кулак, но дым ускользнул, как вода сквозь пальцы. Она осталась одна. В пустоте. В тишине. В ожидании.

— Нет! — крикнула она, но её голос утонул в музыке, которая вдруг стала громче, торжественнее, почти похоронной. — Нет, не уходи! Пожалуйста! Не оставляй меня! Я не хочу быть одна! Я не хочу! Вернись!

И вдруг из дыма снова начала проявляться фигура. Та же самая. Такая же красивая. Такая же желанная. Только другая. Не Алиса — Лариса. Но Наташа не знала этого. Она видела ту же девушку. Ту же улыбку. Те же глаза. Те же руки, которые тянулись к ней. Она не знала, что это другой человек. Она знала только, что это — чудо. Что она вернулась. Что не бросила. Что не предала. И она бросилась к ней, обняла, прижалась, заплакала — от счастья, от облегчения, от благодарности. Лариса обняла её в ответ, и в этом объятии было столько тепла, столько нежности, что Наташа почувствовала, как её сердце наполняется светом. Но Лариса была другой. Не нежной, как Алиса, а страстной, почти агрессивной в своей ласке. Она взяла лицо Наташи в свои руки и поцеловала её так, как целуют в последний раз — жадно, отчаянно, с такой силой, что у Наташи подкосились ноги. Лариса прижала её к стене, и её руки скользнули под блузку Наташи, сжимая её грудь, проводя по животу, спускаясь ниже, к поясу юбки.

Наташа застонала — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Она забыла, где она, кто она, зачем она здесь. Осталось только тело. Только чувства. Только эта женщина, которая ласкала её, целовала, сводила с ума.

— Не уходи, — прошептала она, уткнувшись в плечо Ларисы. — Не уходи никогда. Обещай мне. Пожалуйста. Я не переживу ещё одной потери. Я не смогу. Я сломаюсь. Я умру. Не уходи, любимая...

— Не уйду, — ответила Лариса, и её голос был таким же мягким, таким же нежным, как у Алисы. — Обещаю. Я буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Где бы я ни была. Я приду. Потому что ты — моя. Моя девочка. Моя Наташа. Моя любовь. Моя «та самая». Та, которую я искала. Та, которую я нашла. Та, которую никогда не отпущу. Мы будем вместе навсегда, моя сладкая. Мы с тобой поженимся, сыграем самую красивую свадьбу в мире и будем жить вместе.

Она погладила Наташу по волосам, и та замерла, чувствуя, как тепло разливается по её телу. Лариса продолжила свои ласки — медленно, чувственно, не торопясь. Она расстегнула блузку Наташи полностью, обнажая её грудь, и провела языком по соску под маечкой. Наташа вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, что её тело отзывалось на каждое прикосновение, как наэлектризованное. Она вцепилась в плечи Ларисы, боясь упасть, боясь, что это снова исчезнет, что она снова останется одна. Но Лариса не исчезала. Она была здесь. Настоящая. Горячая. Живая.

Неверова вдруг подумала о том, как много лет ей не хватало этого. Простого человеческого тепла. Не объятий ради галочки, не поцелуев ради приличия, а настоящего, живого, которое чувствуешь каждой клеткой. И сейчас, когда Лариса обнимала её, она понимала, что нашла то, что искала. Не просто любовь в романтическом смысле, а нечто большее. Принятие, понимание, дом. Место, где не нужно играть роль, надевать маску, бояться, что тебя осудят. Где ты можешь быть просто собой — уставшей, сомневающейся, живой. И это чувство было таким непривычным и таким желанным, что у неё перехватило дыхание.

— Пойдём, — сказала Лариса, беря её за руку. — Я угощу тебя кофе. И мы поговорим. О творчестве. О жизни. О любви. О том, как не бояться быть собой. О том, как найти своё счастье. И как его удержать. Ты хочешь этого, Наташенька? Ты хочешь поговорить со мной? По-настоящему? Без масок? Без фальши? Без страха?

— Да, — ответила Наташа, и её голос был твёрдым, как у человека, который принял решение. — Да, хочу. Очень хочу. Веди меня, любимая...

Лариса повела её к столику, где их уже ждали Игорь, Полина и Алиса. Алиса сидела на диване, держа в руках чашку кофе, и улыбалась — той самой улыбкой, которая делала её похожей на ангела. Или на дьявола. Или на ту, кто мог быть и тем и другим. Наташа села напротив, и Лариса села рядом, не отпуская её руки. Игорь подал знак, и Ира принесла кофе для всех. Для Наташи с корицей и пенкой, как она любила. Игорь знал это. Он помнил. Он помнил всё. Потому что он готовился к этому дню. Долго. Тщательно. Как к самому важному экзамену в своей жизни. Он подвинул к ней чашку и сказал:

— Пей. Кофе вкусный. С корицей. Как ты любишь.

Наташа взяла чашку, поднесла к губам и сделала глоток. Кофе был горячим, терпким, с нотками кардамона — именно таким, как она любила. Она заметила это и мысленно отметила: «Внимательный. Это хорошо». Но вместе с этим пришло другое чувство — лёгкое беспокойство. Она не привыкла, чтобы кто-то знал её вкусы. Не привыкла, чтобы кто-то пытался ей угодить. Она привыкла угождать сама, подстраиваться, играть. А здесь... здесь было что-то другое. Что-то, что она не могла контролировать. И это пугало её больше, чем любая угроза. Но она не могла остановиться. Она сделала ещё глоток, потом ещё, и вдруг почувствовала, как по телу разливается тепло — не от кофе, а от чего-то другого. От таблетки, которую Игорь незаметно положил в её чашку. Таблетки правды. Которая должна была расколоть её. И она начала действовать.

— Ну что, попалась, Неверова? Суши сухари, сука. Щас будешь за базар отвечать по понятиям, на, — Игорь вытащил тревожную кнопку и нажал на неё. Тут же раздался звук, похожий на щелчок отсечки звукоснимателей на электрогитаре Musima Eterna Deluxe из ГДР, а затем, как из-под земли, рядом материализовались Руставели и Боков. Они были в привычной форме, немного потрёпанной, но официальный вид сохраняли. В их глазах не было удивления — они знали, куда едут и зачем. Боков держал в руке наручники, и они звенели в тишине, как кандалы, как приговор, как конец.

— Генацвале... Вай, слющай, это ж Неверова из Минюста! — выдохнул удивлённо-усталый Руставели. Ему совсем не улыбалось снова видеть человека, который мог бы быть хорошим, но выбрал тьму. — Щито у вас случилось, дарагие? Мы тут по вызову. Говорят, опасная преступница. Где она?

— Вот она, — Игорь кивнул на Наташу, которая смотрела на полицейских с удивлением и страхом. — Перед вами, Амиран Вахтангович, собственной персоной Наталья Юрьевна Неверова. Она обвиняется в убийстве актрисы Алёны Романенко, создании незаконных клонов, насаждении лесбиянства актрисам с помощью магии и оккультных практик, а также в мошенничестве и незаконной оккультной деятельности. У нас есть свидетель, — он кивнул на Полину Иващенко, — и вещественные доказательства. И скоро будут показания самой Неверовой. Правда, Наташенька?

Неверова только кивнула, после чего выдохнула, и из её уст полились грязные, горькие, долгожданные слова:

— Да... Я хотела быть такой, как Алёна... Я всегда ратовала за чистоту отношений... Мне с детства вбивали в голову, что все мужики козлы... Мой отец, Юрий Константинович, он был хорошим человеком, но мама... мама всегда говорила: «Наташа, не верь мужчинам. Они обманут, предадут, бросят. Только женщины могут понять женщин. Только женщины могут любить по-настоящему». И я верила. Я верила ей. Я верила, что она права. А потом... потом я увидела Алёну. На экране. Она была такой... живой. Такой настоящей. Такой свободной. Я хотела быть как она. Я хотела иметь её жизнь. Её талант. Её любовь. Я хотела быть ею. И я... я сделала это. Я создала клон. Я заставила его быть Алёной. Я заставила его играть её роль. В кино. В жизни. Везде. А настоящую Алёну... настоящую я убила. Потому что она не хотела быть моей. Потому что она выбрала мужчину. Потому что она предала меня. Как все. Как мама говорила. Я не хотела... я не хотела... но я не могла иначе. Я не могла позволить ей быть счастливой без меня. Я не могла...

— Врёшь, сука! — Боков огрел Наташу дубинкой по спине. — Не хотела она! Всё ты хотела! Ты хотела власти! Ты хотела контроля! Ты хотела, чтобы все плясали под твою дудку! И ты получила это! Но теперь — всё! Конец! Игры кончились! Ты ответишь за всё! За Алёну! За Катю! За всех, кого ты сломала! За то, что Игорь мучился из-за того, что данное ему обещание не выполнялось три года! За тех, кто верил тебе и любил тебя, но был использован и предан тобой!

Наташа вскрикнула от боли, но не заплакала. Она смотрела на Бокова пустыми глазами, и в них не было ни страха, ни раскаяния. Только пустота. Та самая пустота, которую она создала внутри себя. Которая теперь вырывалась наружу, заполняя всё вокруг. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе эту пустоту. Как много людей ломают других, потому что сами сломаны. Как много людей убивают, потому что сами мертвы внутри. И ему было жаль её и одновременно хотелось поскорее от неё избавиться.

— Уведите её, — сказал Игорь, отворачиваясь. — Пусть ответит по закону. За всё. За Алёну. За Катю. За Полину. За тех, кто пострадал. За тех, кто верил. За тех, кто надеялся. Пусть ответит. И пусть правда восторжествует. Наконец-то. После стольких лет лжи. После стольких лет боли. После стольких лет ожидания. Видеть эту суку не желаю до конца своих дней.

Руставели и Боков взяли Наташу под руки и повели к выходу. Она шла, не сопротивляясь, и её шаги были тихими, почти неслышными. У двери она обернулась и посмотрела на Ларису. В её взгляде было что-то, что Игорь не смог прочитать. Может быть, прощание. Может быть, благодарность. Может быть, сожаление. Он не знал. И не хотел знать. Потому что это уже не имело значения. Важно было только то, что всё кончено. Что справедливость восторжествовала. Что они победили. И что теперь можно жить дальше. Без страха. Без лжи. Без масок. Просто жить.

Через несколько минут после того, как полицейские увели Неверову, дверь Push Start снова открылась. На пороге стояла молодая девушка — точная копия Наташи, но моложе, лет двадцати пяти, с теми же русыми волосами, с теми же глазами, но с другим выражением лица. Не было в нём ни хищности, ни холодности, ни пустоты. Была только усталость. И боль. И надежда. Она оглядела зал, увидела Игоря и направилась к нему быстрым, решительным шагом.

— Игорь Радаев? — спросила она, остановившись перед ним. — Я Таня Неверова. Младшая сестра Наташи. Я... я хочу извиниться. За всё. За неё. За то, что она сделала. За то, что не смогла её остановить. Я знаю, что словами ничего не исправить. Но я должна сказать. Я должна, чтобы вы знали: я не такая. Я никогда не одобряла то, что она делала. Я пыталась её остановить. Говорила ей: «Наташа, это неправильно. Ты ломаешь людей. Ты убиваешь их души». А она смеялась. Говорила: «Ты просто не понимаешь. Я делаю их свободными. Я освобождаю их от оков общества, от предрассудков, от страха». А я видела, как они ломаются. Как плачут по ночам. Как боятся смотреть в глаза. Как теряют себя. И я ничего не могла сделать. Потому что она была сильнее. У неё была магия. У неё были деньги. У неё была власть. А у меня — только любовь. Которую она не принимала. Которую она презирала. Которую она называла слабостью.

Таня замолчала, и её глаза наполнились слезами. Она смотрела на Игоря, и в её взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. Стыд. Боль. Благодарность. Она вдруг опустилась на колени и прошептала:

— Спасибо вам. За то, что остановили её. За то, что сделали то, что я не смогла. За то, что спасли тех, кто ещё мог быть спасён. Я знаю, что вы не обязаны меня прощать. Я знаю, что вы можете ненавидеть меня за то, что я её сестра. Но я прошу только об одном: не судите меня по ней. Я — не она. Я — другая. Я хочу жить. По-настоящему. Без лжи. Без страха. Без масок. И я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду на вашей стороне. Что бы ни случилось. Потому что вы — правда. А она — ложь. И я выбираю правду.

Игорь смотрел на неё, и в его голове крутились мысли, которые он раньше старался не допускать. Мысли о том, что каждый человек — это не только его поступки, но и его выбор. Что можно быть сестрой чудовища и оставаться человеком. Что можно нести в себе боль и не передавать её дальше. Он подошёл к Тане, протянул руку и помог ей подняться.

— Вставай, — сказал он. — Не надо на коленях. Ты ни в чём не виновата. Ты — не она. И я это вижу. Спасибо тебе за то, что пришла. За то, что сказала. За то, что не побоялась. Это дорогого стоит. Ты — молодец. Ты — сильная. И мы... мы не будем судить тебя. Потому что ты — не твоя сестра. Ты — другая. Ты — светлая. Ты — настоящая. И мы рады, что ты с нами. Добро пожаловать в нашу компанию. Добро пожаловать в Push Start. Добро пожаловать домой.

Таня разрыдалась — от облегчения, от благодарности, от того, что её приняли. Она упала в объятия Игоря, и он держал её, чувствуя, как её тело дрожит, как слёзы текут по её щекам, как она шепчет: «Спасибо, спасибо, спасибо». И ему казалось, что он слышит не только её слова, но и слова всех, кого они спасли. Всех, кто верил. Всех, кто ждал. Всех, кто надеялся. И это было самое главное. Это было то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило бороться. Ради чего стоило просыпаться по утрам и идти вперёд, несмотря на все преграды.

Когда Таня немного успокоилась, Игорь усадил её на диван, и Ира принесла ей чай с мятой. Таня пила маленькими глотками, и её руки всё ещё дрожали. Она смотрела на Игоря, Полину, Алису, Ларису и чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней годами, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать.

— Тань, — тихо сказал Игорь, садясь напротив, — расскажи. Всё. Что ты знаешь. Что ты видела. Что ты чувствовала. Нам нужно понять, как далеко всё зашло. Чтобы больше никто не пострадал.

Таня кивнула, поставила чашку на стол и начала говорить. Её голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который решил, что больше не будет молчать:

— Она начала не сразу. Сначала были просто эксперименты. Она снимала короткометражки, где девушки целовались. Говорила, что это искусство. Потом — фильмы, где лесбийские отношения были не фоном, а главной темой. Потом — жизнь. Она выбирала актрис, которые ей нравились, и начинала с ними играть. Сначала дружба, потом нежность, потом любовь. Или то, что она называла любовью. А когда девушки начинали сомневаться, она давила. Говорила: «Ты просто боишься. Ты просто не готова. Ты просто не понимаешь своего счастья». И они верили. Потому что она была старше. Умнее. Успешнее. Потому что она знала, как говорить. Как убеждать. Как манипулировать. А когда они переставали верить, она их уничтожала. Не физически — душевно. Разрушала их карьеру, их отношения, их веру в себя. А потом находила новых. И так — по кругу. Годами. Десятилетиями.

Таня замолчала, вытерла слёзы и продолжила:

— Я пыталась её остановить. Говорила: «Наташа, это неправильно. Ты не имеешь права ломать людям жизнь». А она смеялась. Говорила: «Таня, ты просто завидуешь. У тебя нет таланта, нет денег, нет власти. Ты — никто. А я — всё. Я — та, кто меняет мир. Я — та, кто дарит свободу. Ты просто не понимаешь». И я уходила. Плакала. Молилась. А потом снова возвращалась. Потому что она — моя сестра. И я надеялась, что однажды она одумается. Что поймёт. Что остановится. Но она не останавливалась. И теперь... теперь уже поздно. Она перешла черту. Убила человека. Создала клонов. Использовала магию. И её уже не остановить словами. Только законом. Только правдой. Только теми, кто не боится.

— Спасибо, Таня, — сказал Игорь, кладя руку Тане на плечо. — За то, что рассказала. За то, что не побоялась. За то, что пришла. Мы обязательно добьёмся справедливости. Обещаю. И ты нам поможешь. Твои показания — это важно. Это может стать последним гвоздём в крышку гроба её дела. Ты готова?

— Готова, — ответила Таня, и в её голосе не было страха. Была только решимость — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что отступать некуда. Что позади только прошлое. А впереди — будущее.

— Всё, — сказал Игорь, падая на диван и притягивая к себе Полину. — Всё кончено. Мы сделали это. Мы победили. Неверова больше никому не причинит вреда. Алёна отомщена. Правда восторжествовала. И теперь... теперь можно отдохнуть. Можно просто быть. Без борьбы. Без страха. Без ожидания. Просто быть. Возродить ту Алёну, которая была в 2017, я никак не смогу, потому что я на тот момент её не знал. Так что мои антиоккультные силы тут как бы всё. Мои способности работают только на тех, кого я знаю лично дольше четырёх лет. На Алёну из 2017, которую я не знал тогда, моя противооккультная энергия не сработает.

— Да и не надо, Игорюнь, — пропела Алиса, уже успевшая накинуть своё традиционное синее платье до пола. — Не можешь — забей. И без Алёны хорошо. У нас есть ты. У нас есть Полина. У нас есть Настя. У нас есть Надя. У нас есть Вика. У нас есть все, кто с нами. Кто не предал. Кто не обманул. Кто не использовал. И это — главное. Это — наше сокровище. Наша семья. Наша жизнь. И мы будем беречь её. Всегда. Обещаю. Зачем тебе какая-то Алёна, если у тебя есть любимый человек? Зачем тебе прошлое, если у тебя есть настоящее? Зачем тебе ложь, если у тебя есть правда? Ответ очевиден. Тебе это не надо, особенно после всего, что мы пережили.

— Сука... — выдохнул Игорь. — Всё, на хуй, с завтрашнего дня никаких оккультных штук. Заебало за всю середину мая. Это был последний раз, когда я с этим связываюсь. Никаких клонов, никаких кристаллов, никаких таблеток правды. Только музыка и обзоры. Только кино. Только любовь. Только жизнь. Настоящая. Не выдуманная. И точка. Я заебался втягиваться в оккультные истории. Вот если дикий Запад, сказки, ещё что-нибудь — всегда пожалуйста, а вот с оккультизмом просто идите на хер.

Он замолчал, обвёл взглядом зал — Алису, которая улыбалась, Ларису, которая держала её за руку, Полину, которая прижималась к нему, Таню, которая сидела на диване и вытирала слёзы, — и вдруг почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот вечер, когда всё позади и когда впереди — целая жизнь, полная музыки, песен и надежды. И он знал, что это счастье — не случайность. Не подарок судьбы. А результат. Результат выбора, который они сделали. Каждый из них. Когда сказали «нет» страху. Когда сказали «да» правде. Когда выбрали свободу.

Затем Игорь написал в общий чат со всей компанией в Telegram: «Внимание всем! Одна из последних жертв-рассадников оккультизма, Наталья Юрьевна Неверова, повязана при содействии доблестного МВД Безбашмака в лице Амирана Вахтанговича Руставели и Виталия Бокова. В ближайшие дни будет разбирательство с ней в суде. Всем спасибо!».

Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Полину, на её улыбку, на её глаза, в которых больше не было страха, и понял: всё будет хорошо. Теперь — точно.

— Кстати, девчонки... Мне утром Вика написала, сказала, что они с Тимохой Басмановым начали встречаться, — объявил Игорь. — Она поделилась тем, что задерживала его после практики, чтобы побольше пообщаться. Они в ремейке «Девушки-судьбы» вместе снимаются: Тимоха играет парня Карины, Сергея Денисова, а Вика — начальницу и впоследствии любовницу Сергея, Ульяну Сорокину. Представляете? Вика — любовница. Та самая Вика, которая боялась собственной тени, теперь играет любовницу. И играет, говорят, хорошо. Потому что она настоящая. Потому что она живая. Потому что она наша. И я горжусь ей. Как и всеми вами. Как и собой. Как и этим днём. Который мы никогда не забудем. В ремейке есть, кстати, сцена, где рассказывается, что Карина и Ульяна были однокурсницами в СПбГУ, но не знали друг о друге. После примирения с Сергеем, до титров, Карина с Ульяной знакомятся и гуляют, вот там есть диалог. Мне сценарий Илья Хомяков через Макса Рыбникова скидывал, чтоб я посмотрел.

Он говорил, а сам думал о том, как много изменилось. Как из жертвы он превратился в охотника. Как из одинокого волка стал частью стаи. Как из того, кто боялся любви, стал тем, кто её нашёл. И он был благодарен судьбе за каждый шаг, который привёл его сюда. Даже за самые больные. Даже за самые трудные. Потому что они были нужны. Чтобы он стал тем, кто он есть. Чтобы он нашёл то, что искал. Чтобы он полюбил тех, кого полюбил. И он знал, что это — только начало. Что впереди ещё много всего. Ещё много песен, много обзоров, много встреч. И он был готов к этому. Потому что он был не один. Потому что у него была семья. Потому что он был дома.

— Ребята, а давайте я вам про Арину расскажу? — предложила Таня Неверова. Она сидела на диване, поджав под себя ногу, и медленно пила чай с мятой — тот самый, который Ира принесла ей, когда она перестала плакать. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась какая-то странная, почти детская потребность поделиться тем, что она знала, что она видела, что она пережила. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе истории, которые никто не хочет слушать. Как много людей молчат, потому что боятся, что их правда никому не нужна. Таня не боялась. Или боялась, но говорила. Потому что больше не могла молчать. Потому что молчание душило её, как удавка, и она хотела наконец-то вздохнуть полной грудью. Он вспомнил, как сам молчал годами — о своих чувствах к Полине, о своей боли от предательства Алёны, о своих страхах, которые казались ему слишком ничтожными, чтобы о них говорить. А потом научился. И жизнь стала легче. Не идеальной, но легче. И он хотел, чтобы Таня тоже научилась. Потому что она заслужила право говорить. Как и все они.

— Какую Арину? — не понял Игорь. Ему было непривычно слышать новые имена в связке с историей вокруг клонов и насаждением лесбиянства актрисам и гомосексуализма актёрам-мужчинам. Он отставил чашку с кофе и повернулся к Тане, при этом не переставая обнимать Полину. Её тепло, её дыхание, её присутствие — всё это было для него якорем, который держал его в реальности, не давая улететь в пустоту. Он думал о том, сколько ещё таких имён всплывёт. Сколько ещё правды, которую они не знали. Сколько ещё лжи, которую придётся разоблачать. Но сейчас, в этот момент, он хотел просто слушать. И принимать. И быть. Его пальцы машинально гладили плечо Полины, и этот жест успокаивал его, возвращал в настоящее, не давая утонуть в пучине новых откровений.

— Арина Сорокина, бывшая, так скажем, жена Наташи, — пояснила Таня. — У них были очень тёплые отношения, но, когда Наташа разыгралась сильно, Ариша просто слилась от неё. Заблокировала везде, в соцсетях сидит под невидимкой, от незнакомых аккаунтов ничего не принимает.

Таня сделала паузу, собираясь с мыслями. Её пальцы с силой сжимали кружку, побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое она испытывала, возвращаясь в эти воспоминания. Игорь видел, как трудно ей говорить, и хотел сказать: «Тань, не надо, если больно», — но промолчал. Потому что знал: иногда надо переболеть. Переговорить. Пережить заново, чтобы наконец-то отпустить. Он сам через это проходил. С Алёной. С её предательством. С той ложью, в которой жил три года. И только когда он рассказал всё Полине, когда выплеснул свою боль словами, ему стало легче. Не сразу, но стало. И он надеялся, что Тане тоже станет.

— Наташа их отношения воспринимала как лесбийский брак или типа того, — продолжила Таня почти шёпотом, как будто боялась, что Наташа может услышать, даже находясь за решёткой. — Даже кольца откуда-то достала какие-то, шампанского накупила столько, что обоссаться можно, если столько выпить. Даже в ВК семейное положение поставить хотела: «Замужем за Ариной Сорокиной».

Таня замолчала, глядя в одну точку на стене, где за несколько мгновений до этого Игорь заметил маленького паучка, который плёл свою паутину, не обращая внимания на бурные человеческие страсти внизу. Игорь проследил за её взглядом и подумал: «Вот она, жизнь. Все мы плетём свои паутины. Кто-то — чтобы ловить. Кто-то — чтобы спасаться. Кто-то — чтобы просто быть. Паук не спрашивает, правильно ли он делает. Он просто делает. Как и мы. Когда перестаём бояться».

— Для Наташи это было не просто увлечение, — сказала Таня, отводя взгляд от паука и возвращаясь к разговору. — Для неё это был настоящий брак. Со всеми вытекающими. С клятвами, с обещаниями, с планами на будущее. Она хотела детей. Хотела дом. Хотела, чтобы Арина была с ней всегда. Неделю, месяц, год, всю жизнь. Но Арина... Арина была другой. Она не хотела такого. Не хотела быть запертой в клетке, даже если клетка была золотой. Она хотела свободы. Хотела дышать. Хотела жить своей жизнью, а не чужой. И она ушла. Как птица, которой открыли дверцу клетки. И она улетела. И больше не вернулась. И правильно сделала.

Она немного подумала и продолжила:

— Арина сейчас вроде как работает с режиссёром Дементием Ананасовым в Кыргбекистане, с его легализовавшимся нижегородским коллегой Дмитрием Шадриным, который, желая очистить биографию, теперь работает здесь, в Ипинбасе. Арина — она хорошая. Она не такая, как Наташа. Она просто попала под её влияние. Поверила, что её любят. А потом поняла, что это не любовь, а клетка. И сбежала. Я рада, что у неё всё получилось. Что она нашла себя. Что она не сломалась. Что она живёт. По-настоящему. Без страха. Без лжи. Без масок. Как мы все теперь. Надеюсь.

— Слушай, Тань... Я щас с Дмитрием Васильевичем свяжусь, мы в начале мая неплохо общались в соцсетях, когда его по УДО выпустили из Крестов питерских.

Игорь набрал номер Шадрина. В трубке раздались длинные гудки — как будто кто-то на том конце не решался взять трубку, боялся, что это очередной журналист с очередным провокационным вопросом о его тёмном прошлом. Игорь знал, что Шадрин изменился. Что он вышел из тюрьмы другим человеком. Что он пытался искупить свою вину. И он уважал это. Потому что сам прошёл через искупление. Через боль. Через надежду. Через веру в то, что можно стать лучше, даже когда кажется, что всё потеряно. Наконец трубку сняли.

— Дмитрий Васильевич, добрый день! Это Игорь Радаев, тот самый. Помните меня? Я бы хотел у вас уточнить, работали ли вы или Дементий Алексеевич когда-нибудь с Натальей Неверовой. По крайней мере, появлялась ли она в столице Кыргбекистана, Витальске, когда вы приезжали к Дементию Алексеевичу. Насколько я вижу из её соцсетей, про Витальск и дружественный Безбашмаку Кыргбекистан у неё нет ни единого упоминания.

Голос Шадрина в трубке был спокойным, ровным, почти медитативным — как у человека, который прошёл через ад и вернулся, и теперь ничто не могло вывести его из равновесия. Он был похож на старого учителя, который видел много поколений учеников, много ошибок, много побед, и знал, что главное — не останавливаться. Игорь слушал его и вдруг поймал себя на мысли, что ему спокойно. Что этот голос, такой далёкий и такой близкий, успокаивает его, как когда-то успокаивал голос отца, когда Игорь был маленьким и боялся темноты. «Всё будет хорошо, сынок. Темнота — это просто отсутствие света. А свет всегда можно зажечь». И он зажигал. Снова и снова. Даже когда казалось, что лампочка перегорела навсегда. А она не перегорала. Просто нужно было чуть подождать. И верить.

— Нет, Игорь, такой ни в одном архиве не числится, ни в одном реестре, — пошуршав какими-то бумагами, ответил Шадрин. — Ни одного упоминания. Про актрису Алёну Романенко... Ой, я забыл, я ж с такой не работал никогда! Голова, блин, дырявая! Мы не были знакомы никогда, хотя я много чего слышал. А в ваших кругах не появлялось информации об очистке реестров от неугодных режиссёров и актёров? Просто прошёл слух, что некую Наталью Неверову удаляют из всех реестров с сегодняшнего дня. Саша, моя дочь, твоя подруга, мне сообщала, что связывалась с этим человеком и что она странная. Дементий Алексеевич со странными не работает. Это типичный ананасовский стержень, я так скажу. Он, помимо докторской степени в режиссуре, ещё и отличный юрист уголовного права, поэтому любых персон, хоть сколько-нибудь напоминающих криминальные элементы, раскалывает враз. Если человек врёт, Ананасов это чувствует за версту. У него нюх, как у ищейки. И если он говорит «нет», значит, нет. Сомнений быть не может. Такие люди, как Неверова, для него — красная тряпка. Он их чует за километр. И никогда не подпускает к себе. Потому что знает: ложь заразна. Как вирус. Как чума. Как страх.

— Кстати, Дмитрий Васильевич, насчёт Алёны Романенко... Та, с которой вы пытались работать, это не настоящая Алёна Романенко. Это был клон, созданный той самой Неверовой. Если будете в районе метро Восточная, заходите в геймерское и творческое антикафе Push Start на Афанасьевской площади, 17, мы вас во всё посвятим подробнее. А также у меня для вас есть сувенирная ручка с вечным чернильным стержнем. Если Арина Сорокина сейчас с вами, в чём я очень уверен, оберегайте её, как задницу ока, так сказать. Любить, блядь, холить и лелеять рекомендуется. Поставьте на неё антиоккультные чары как умеете. Амулетом каким-нибудь при наличии такового, например.

Шадрин засмеялся — негромко, но искренне, так, как смеются люди, которые научились ценить каждый момент жизни, потому что знают, как быстро она может оборваться. Игорь представил его лицо — морщинистое, усталое, но с живыми, смеющимися глазами. Глазами человека, который видел смерть и жизнь, и выбрал жизнь. Глазами человека, который знал цену прощению и простил себя. Глазами человека, который наконец-то мог дышать полной грудью, не оглядываясь на прошлое, которое пыталось его задушить.

— Самый лучший амулет — это узы брака, — сказал он. — У нас с Ариной Евгеньевной на днях свадьба намечается. Она что-то во мне нашла, несмотря на несколько сомнительную природу моих ранних фильмов. И меня это радует. И касательно Алёны... Я видел твой пост ВКонтакте про неё, твой крик души. Мне очень жаль, Игорь. Мне жаль, что ты попался на удочку чёрт знает кого. Мне жаль, что ты никогда уже не узнаешь настоящую Алёну Дмитриевну Романенко. Что ты не сможешь её полюбить из-за того, насколько запятнано теперь её имя. Но знаешь что? Может быть, это и к лучшему. Может быть, настоящая Алёна была совсем не такой, какой ты её себе представлял. Может быть, она была сложнее. Глубже. Интереснее. Может быть, она вообще не хотела, чтобы её любили. Может быть, она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Мы никогда не узнаем. Но это не важно. Важно то, что ты жив. Что у тебя есть те, кто тебя любит. Что у тебя есть будущее. Не оглядывайся на прошлое, Игорь. Оно не стоит того. Оно — как мусор, который ты вынес из дома. Зачем возвращаться? Зачем перебирать? Зачем нюхать? Выбросил — и забыл. Иди дальше. Там — свет. Там — жизнь. Там — счастье. А здесь — только тени. Которые исчезают, как только ты поворачиваешься к ним спиной.

Игорь повернулся к пришедшей несколько минут назад Полине Лесной и протянул руку:

— Рыжуль, подай блокнотик, пожалуйста. Спасибо.

Приняв у Полины синий блокнот с гравировкой и достав ручку с возможностью поменять цвет пасты в стержне, Игорь вернулся к разговору с Шадриным:

— Дмитрий Васильевич, я давно хотел у вас спросить, но не знал, как. Объясните мне своё понимание словосочетания «настоящий актёр». Я хочу зарисовать портрет такового в виде скетча. У меня есть реальный прототип такового, за которым мне довелось понаблюдать буквально вчера. Когда Максим Рыбников показал мне, как этот человек играет и держится в кадре, мне захотелось увековечить образ этого человека в рисунке. Мне кажется, в этом человеке сидит дух настоящей Алёны Романенко, которую я не знал никогда. Зовут эту актрису Алина Дмитриевна Иваненко.

Игорь начал водить ручкой по листку, слушая Шадрина.

— Говорите, Дмитрий Васильевич.

Его пальцы двигались уверенно, почти автоматически, как будто он рисовал не глядя, но он смотрел. Он видел перед собой Алину. Её глаза, её улыбку, её руки, которые жестикулировали, когда она говорила. Её голос, который он запомнил навсегда. Он рисовал её не как актрису, а как человека. Того, кто не играет, а живёт. Того, кто не врёт, а говорит правду. Того, кто не боится, а идёт вперёд. Он вспомнил, как вчера, когда они сидели в Push Start после съёмок, Алина сказала: «Игорь, я боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что я буду хуже Алёны. Боюсь, что зрители не примут меня». А он ответил: «Алина, не бойся. Ты — не Алёна. Ты — лучше. Потому что ты — настоящая. А она — нет. И зритель это чувствует. Всегда. Даже если сам себе не признаётся. Он чувствует правду. И выбирает её». И сейчас, рисуя её портрет, он верил в это ещё сильнее.

— Настоящий актёр, Игорь, — начал Шадрин, и в его голосе появилась та особая серьёзность, которая бывает у людей, когда они говорят о том, что для них свято, — это не тот, кто умеет плакать по команде или смеяться, когда нужно. Это не тот, кто заучивает текст и повторяет его с нужной интонацией. Настоящий актёр — это тот, кто забывает, что он актёр. Кто перестаёт контролировать. Кто перестаёт играть. Кто начинает жить. В кадре. На сцене. В любой секунде, когда на него направлена камера или когда на него смотрят из зала. Он не изображает эмоции — он их проживает. Он не делает вид, что ему больно — он чувствует боль. Он не притворяется, что любит — он любит. По-настоящему. И это — самое страшное и самое прекрасное, что есть в нашей профессии. Потому что, когда ты перестаёшь играть — ты становишься уязвимым. Ты открываешься. Ты показываешь зрителю свою душу. И зритель это чувствует. Всегда. Даже если не может объяснить словами. Он просто знает: это — правда. А это — нет. И он выбирает правду. Всегда.

Игорь слушал и рисовал. Его рука не останавливалась. Он рисовал глаза Алины — большие, зелёные, с длинными ресницами, в которых читалась та самая глубина, которую он так ценил в людях. Он рисовал её улыбку — не широкую, не характерную для всех кинозвёзд, а чуть заметную, почти застенчивую, которая появлялась, когда она была счастлива. Он рисовал её волосы — длинные, тёмные, которые она заправляла за ухо, когда волновалась. И чем больше он рисовал, тем яснее понимал: он рисует не просто портрет. Он рисует свою надежду. Надежду на то, что есть ещё настоящие актёры. Надежду на то, что кино может быть правдой. Надежду на то, что ложь, которую он принимал за правду три года, наконец-то закончилась. И началось что-то новое. Чистое. Светлое. Настоящее. Он вдруг подумал о том, что этот рисунок — не просто набросок. Это свидетельство. Свидетельство того, что даже после самой долгой ночи наступает рассвет. Даже после самой страшной бури наступает тишина. Даже после самой горькой лжи можно найти правду. Нужно просто искать. И не сдаваться.

— Отлично, спасибо, Дмитрий Васильевич. Всего доброго.

Радаев положил трубку и посмотрел на рисунок. Алина смотрела на него с листа бумаги — живая, настоящая, дышащая. Он провёл пальцем по краю листа, чувствуя под подушечкой шероховатость бумаги, и подумал о том, как много людей прошло через его жизнь. Как много из них осталось. Как много ушло. Как много предало. Как много любило. И как мало из них были настоящими. Алина была настоящей. Полина — настоящей. Настя — настоящей. Надя — настоящей. Вика — настоящей. Алиса и Лариса — настоящими. Таня — настоящей. Даже Шадрин с его сомнительным прошлым был настоящим. Потому что он не врал. Потому что он не притворялся. Потому что он выбрал правду. И Игорь был благодарен судьбе за каждого из них. За каждый урок. За каждую боль. За каждую радость. Потому что все они сделали его тем, кто он есть. Тем, кто наконец-то нашёл себя. Тем, кто наконец-то нашёл свой дом. Он вспомнил, как несколько месяцев назад, сидя в своей квартире в Новосибирске, смотрел на пустые стены и думал: «Я никому не нужен. Я один. Я пропащий». А теперь он сидел здесь, окружённый людьми, которых любил и которые любили его, и понимал: он ошибался. Он был нужен. Он не был один. И он не был пропащим. Просто он не знал этого. Или не хотел знать. А теперь знал. И это знание грело его изнутри, как маленькая печка в холодную ночь.

— Полюсик, — Игорь продемонстрировал рисунок Иващенко, — ну, как тебе наша Алина? Я вот вчера, пока мы смотрели, как она снимается, пришёл к одному выводу. Дух настоящей Алёны действительно трансплантировали Алине. Просто бесплотный дух — это... блядь, ну, нонсенс. Особенно когда это вот такой дух. В прекрасном теле — прекрасный дух. А вообще Карину, не случись этой херни с клоном Алёны и его рейдерским захватом роли, в «Девушке-судьбе» замечательно сыграла бы ты, зайка моя. Даже не зная тебя, в роли Карины Климовой в фильме я видел именно тебя почему-то. У моего любимого Полюсика самая красивая фигура, которую я когда-либо видел, самые красивые глазки... Я вижу в твоих глазках какую-то искренность, что ли. А ещё у тебя очень красивая попка, Полюсик. И грудь на уровне. Так и хочется потискать. Можно? Я так давно не чувствовал тактильно настоящую грудь, а не силикон или вату под декольте. Алис, сыграй что-нибудь романтическое. Ту тему к концовке ремейка «Девушки-судьбы», где Карина с Ульяной гуляют и целуются по-дружески. Fate Girl Stride я её обозвал, прямо во время просмотра первых съёмок с Алиной сочинил. Там такой страйд в темпе 124. Я когда показал тебе вечером, ты ещё ноты просила, помнишь? Я ещё тебе сказал, что вся новая музыка, которую я дописал к ремейку, — она про нео-Питер. Не знаю, насколько реально здесь, в Ипинбасе, снимать фильм про Питер, ведь изначально «Девушка-судьба» именно про Питер. Там ещё вариация есть на мелодию песни «татушек» Gomenasai. Полюсь, послушай ты особенно. Это же про твой родной город. И я знаю, что ты любишь «Тату», как и Алиса, поэтому использовал в мелодии вариацию. Эта музыка — как письмо из дома, которое ты не ждал, но получил. Как объятие, которое согревает, даже когда ты замёрз. Как надежда, которая говорит: «Всё будет хорошо. Ты не один. Ты вернёшься. И всё будет так, как ты мечтал».

— Тискай сколько хочешь, Игорюнь, — Полина, изучая рисунок, прижалась к Игорю. — Я вся твоя. Мои сисечки хотят именно твоих прикосновений. Когда мою грудь трогала лже-Алёна в конце апреля-начале мая 2019, я чувствовала какое-то странное неприятие. Не знаю, почему. Наверное, потому, что я чувствовала — она не настоящая. Не живая. Не моя. Как будто трогала куклу. А с тобой всё по-другому. С тобой я чувствую себя живой. Настоящей. Любимой. Твои руки — они такие тёплые. Такие нежные. Такие живые. Я чувствую, как они дрожат, когда касаются меня. И эта дрожь — она не от страха. Она от счастья. Я знаю. Потому что я тоже дрожу. Каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься. Каждый раз, когда ты смотришь на меня. Каждый раз, когда ты говоришь мне: «Я люблю тебя». И я верю. Потому что ты не врёшь. Ты никогда не врёшь. В этом твоя сила. И моя тоже.

Полина обвила Игоря руками и поцеловала его в губы. Он закрыл глаза и почувствовал, что как будто бы куда-то улетает вместе с Иващенко. На каком-то рефлексе Игорь потянулся руками к груди Полины под блузкой и начал нежно мять её. Кожа Иващенко была тёплой, мягкой, живой — такой, по которой он так скучал. Не потому, что он был озабоченным, а потому, что он хотел чувствовать. По-настоящему. Не через экран, не через фото, не через слова. А здесь и сейчас. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Душа к душе. Он вспомнил, как долго он ждал этого момента. Как много раз он представлял его в своих мечтах. И как реальность превзошла все его ожидания. Потому что в мечтах не было этого тепла. Этой дрожи. Этого ощущения, что ты — часть кого-то другого, что вы — одно целое. А здесь — было. Всё. И даже больше. Он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем, и в этом ритме была музыка, которую он никогда не слышал, но знал наизусть. Музыка любви. Настоящей. Невыдуманной. Той, которую он искал всю жизнь.

— Полюсик, я так счастлив... — выдыхал Игорь между поцелуями. — Я счастлив с тобой... Безумно счастлив... Как только я впервые тебя увидел, то сразу решил, что ты должна быть моей.  Помнишь тот день в «Международном»? Это было примерно 4 июля 2020. Ты сидела за соседним столиком, пила капучино и читала какую-то книгу. Я тогда подумал: «Какая красивая девушка. Жаль, что она не со мной». А потом ты подняла глаза и посмотрела на меня. И я понял: всё. Пропал. Навсегда. И вот мы здесь. Спустя столько лет. Спустя столько боли. Спустя столько лжи. И я держу тебя в руках. И ты — настоящая. Ты — живая. Ты — моя. И это — самое большое счастье, которое я когда-либо знал.

— Я тоже счастлива, Игорёк, — прошептала Полина, не разрывая объятий. — Я так долго ждала этого момента. Так долго. Каждый день, когда я просыпалась, я думала: «Может быть, сегодня? Может быть, он позвонит? Может быть, он напишет? Может быть, он приедет?». А потом я перестала ждать. Потому что это было слишком больно. Потому что я думала, что ты не мой. Что ты — Алёнин. Что ты никогда не посмотришь на меня так, как смотрю на тебя я. И я смирилась. Я сказала себе: «Полина, хватит. Он не твой. Он никогда не будет твоим. Забудь». А теперь... теперь я не хочу забывать. Я хочу помнить каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Потому что это — моё счастье. Моё настоящее счастье. Которое я так долго искала. И наконец нашла. В тебе. Только в тебе.

Они целовались, не замечая никого вокруг. Алиса села за пианино, стоявшее в углу зала, и её пальцы легко коснулись клавиш. Она закрыла глаза и начала играть ту самую мелодию — Fate Girl Stride. Музыка была нежной, светлой, почти прозрачной — как утренний туман над Невой, как первый снег, который падает на землю и покрывает её белым покрывалом, как надежда, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно. Лариса стояла рядом, положив руку на плечо Алисы, и слушала. В её глазах были слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда слышишь что-то по-настоящему прекрасное. Что-то, что заставляет забыть обо всём на свете. Что-то, что говорит тебе: «Жизнь продолжается. И она прекрасна. Несмотря ни на что». Игорь слушал эту музыку и чувствовал, как она проникает в него, заполняет его, меняет его. Как будто он слышал её впервые. Хотя он сам её сочинил. И в этом было чудо — твоя музыка звучит так, будто ты не имеешь к ней никакого отношения, будто она — дар свыше, который тебе просто доверили. И ты должен быть достойным этого дара. И он был достоин. Потому что он делал её не для денег, не для славы, а для души. Для Полины. Для Алины. Для всех, кто верил.

* * *

На следующий день Игорь и Полина Иващенко снова были приглашены смотреть съёмки ремейка «Девушки-судьбы». Как сказал Максим, большинство сцен было снято, когда Алину ещё пробовали на роль Карины. На этот раз снимали финальную сцену примирения Карины и Ульяны и прогулку по набережной.

Игорь приехал на площадку с новым чувством — не того напряжения, которое было вчера, когда он не знал, сможет ли Алина справиться, а спокойной уверенности, которая бывает, когда знаешь, что всё будет хорошо. Он видел Алину в гримёрной — она сидела перед зеркалом, и визажистка наносила ей лёгкий макияж, почти незаметный, только подчёркивающий её естественную красоту. Алина была спокойна. Она не перечитывала сценарий, не репетировала жесты, не шептала текст. Она просто сидела и смотрела в зеркало, и в её глазах была та самая глубина, которую Игорь так ценил в актёрах. «Она не играет, — подумал он. — Она живёт. И это — главное». Он вспомнил, как однажды, когда они с Максимом обсуждали кастинг, Максим сказал: «Игорь, найти актёра — это полдела. Найти того, кто будет жить в кадре — это искусство. Алина умеет жить. Она — художник. А не ремесленник. Это редкость. Это дар. Это то, за что люди платят деньги. Не за красивую картинку, а за правду». И Игорь соглашался. Потому что он сам, когда писал музыку, искал не правильные ноты, а правильные чувства. И когда находил — музыка становилась живой. Как Алина. Как Полина. Как все они.

— Ага... — произнёс Игорь, изучая сценарий. — Карина и Ульяна были однокурсницами в СПбГУ на гуманитарке, но не знали друг о друге. Однако они рады, что познакомились. И клянутся быть вместе навсегда и «никогда не ссориться из-за Серёжи», после чего целуются по-дружески и обмениваются комплиментами и подарками. И там моя музыка с вариацией на тему Gomenasai «татушек» играет. Алин, Вик, вы готовы? Алин, если забудешь текст, посмотри на меня. Как только будете целоваться, сделайте это робко, как школьницы в аниме, которые учатся целоваться друг на друге. Нежно, неуверенно, как будто это — первый раз. Потому что для них это — первый раз. Первый раз, когда они — не соперницы, а подруги. Первый раз, когда они — не враги, а союзницы. Первый раз, когда они — не чужие, а свои.

— Игорь, ты чё, режиссёр? — со смехом спросил Максим. — Я вроде не так видел эту сцену, чуть по-другому. Я думал, они более чувственные. Но знаешь... может, ты и прав. В этой робости есть что-то настоящее. Что-то, чего не хватало в оригинале. Там всё было слишком взрослым. Слишком уверенным. Слишком... наигранным. А здесь — первая робость, первый страх, первый поцелуй. Как у подростков, которые не знают, что делают, но знают, что хотят. Это — честнее. Это — живее. Это — лучше. Ты прав, Игорь. Сто раз прав. Иногда нужно смотреть на вещи не как режиссёр, а как зритель. Как человек. Который хочет верить. Который хочет чувствовать. Который хочет плакать и смеяться вместе с героями. И ты даёшь ему эту возможность. Спасибо.

— Алин, когда Карина говорит: «Я вообще хотела учиться с тобой в одной группе», может, она скажет: «Я вообще хотела из 320-й перейти к вам в 350-ю, чтобы быть ближе к тебе»? — предложил Игорь. — И, типа, «потому что Серёжа меня бесил, каждое занятие приставал и лапал». Маш, — он повернулся к первой операторше, — в этот момент Вику крупным планом с офигевшим лицом. А потом на руки их. Ваня, — он махнул второму оператору, — когда сзади снимаешь, плавный зум и по спинам проход. Кать, — он кивнул девушке за прожекторами, — во время поцелуя мягкий жёлтый дай, типа божественного света, кругляшочком. В музыке я на поцелуй специально крещендо в форте сделал, так что поцелуй по грудь снимаем, свет входит резко. По грудь — восьмая камера. Поехали?

— Поехали, — кивнул Рыбников. — Вить, хлопушка!

— 92, дубль 1. Мотор!

Камеры ожили. На мониторах появилось изображение — набережная, нарисованная, но нарисованная так искусно, что казалось, будто она настоящая. Нева, Исаакиевский собор на заднем плане, старинные здания с колоннами и лепниной. Игорь узнал эту декорацию — он сам предлагал её дизайн, когда обсуждал с Максимом, как должен выглядеть Питер в их фильме. Не гламурный, не открыточный, а живой, дышащий, настоящий. Со своей болью и своей красотой. Со своей историей и своим будущим. Как и они сами. Он вспомнил, как они спорили с Максимом: тот хотел сделать Питер «европейским», «красивым», «открыточным». А Игорь сказал: «Нет. Питер — это не открытка. Это город, который пережил блокаду. Это город, где на каждом углу — память о смерти. Это город, который не притворяется. Он просто есть. Такой, какой есть. И это — его сила». Максим тогда не согласился. А потом, когда увидел первые кадры, сказал: «Ты был прав. Питер не должен быть красивым. Он должен быть настоящим». Игорь улыбнулся, вспоминая этот разговор. Как много изменилось с тех пор. Как много он узнал о себе, о других, о жизни. И как много ему ещё предстояло узнать.

Алина и Вика стояли у парапета, глядя на воду. Ветер трепал их волосы, и они не поправляли их — это было не нужно. Они были не моделями, а людьми. Живыми, настоящими, уставшими от борьбы, но не сломленными. Алина — в белом платье, которое подчеркивало её фигуру, но не кричало о ней. Вика — в лёгком сарафане, который делал её похожей на девушку из старой фотографии, которую нашли на чердаке и не могут понять, кто на ней. Игорь смотрел на них и не верил, что это те же самые люди, с которыми он пил кофе в Push Start. Здесь, в кадре, они были другими. Не лучше и не хуже — другими. Настоящими. Внутри своей истории. Внутри своей жизни. Внутри себя. Он вдруг подумал о том, что кино — это магия. Но не та, которая показывают фокусы, а та, которая заставляет верить. Верить, что эти люди — не актёры, а герои. Что эта набережная — не декорация, а реальность. Что эта история — не выдумка, а правда. И когда ты веришь — кино становится жизнью. А жизнь — кино. И нет между ними границы. Есть только чувство. Которое не обманывает. Которое не врёт. Которое просто есть.

— Ульян, а я рада, что мы нормально познакомились, — начала Алина. — Я тебя знала только как начальницу Серёжи, с которой он мне изменил. Представляешь иронию? Он тебя крыл херами, а сам, как только представилась возможность, вильнул хвостом и ушёл к тебе. Скажи, Уль, он спал с тобой?

— Да я бы ни в жизнь с таким, как он, даже трахаться не стала! — со смехом махнула рукой Вика. — Я с подчинёнными не трахаюсь, тем более. Он мне никогда не нравился. Я им пользовалась, как он пользовался тобой. Он думал, что он — охотник. А он был добычей. Всегда. Просто не знал этого. И теперь не узнает. Потому что ему всё равно. Потому что такие, как он, никогда не понимают, что их используют. Они думают, что они — вершина. А они — просто ступенька. Которую перешагивают и идут дальше. И знаешь, Карин, я рада, что ты пришла. Рада, что мы поговорили. Рада, что ты не держишь зла. Потому что злость — это яд. Который мы пьём сами, а надеемся, что умрёт тот, на кого мы злимся. Глупо. Правда? Глупо и бессмысленно.

— Алин, позу! — тихо подсказал Игорь.

Алина чуть повернулась, подставляя лицо свету. Вика сделала то же самое. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах было столько, сколько нельзя было выразить словами. Понимание. Принятие. Прощение. И что-то ещё — нежность, которая рождается не из страсти, а из боли, которую они разделили на двоих. Из лжи, которую они пережили. Из правды, которую они нашли. Вместе.

Игорь смотрел на монитор и чувствовал, как по его телу пробегают мурашки. Он вспомнил, как вчера Алина сказала ему: «Игорь, я не знаю, смогу ли я. Я боюсь. Я боюсь, что не получится». А он ответил: «Получится. Потому что ты — настоящая. Потому что ты — не играешь. Потому что ты — живёшь. И это — твоя сила. Твоя магия. Твоя правда». И сейчас он видел, что был прав. Алина не играла. Она жила. Каждой секундой. Каждым словом. Каждым взглядом. И Вика тоже. И от этого зрелища у него перехватывало дыхание. Потому что он видел не фильм. Он видел жизнь. Которую они создавали. Которую они проживали. Которую они дарили зрителю. И это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило снимать кино. Ради чего стоило писать музыку. Ради чего стоило жить.

— Ульян, а знаешь, я ведь хотела перевестись в твою группу, — сказала Алина, и её голос стал тише, почти шёпотом. — На первом курсе. Я вообще хотела из 320-й перейти к вам в 350-ю, чтобы быть ближе к тебе. Потому что Серёжа меня бесил, каждое занятие приставал и лапал. А я смотрела на тебя и думала: «Вот с кем бы я хотела учиться. Вот с кем бы я хотела дружить. Вот с кем бы я хотела...» — она замолчала, не договорив, но Вика поняла.

Восьмая камера взяла актрис крупным планом. Игорь видел, как Вика замерла, как её глаза расширились, как она пыталась осмыслить то, что сказала Алина. Её лицо было удивлённым — не по сценарию, а по-настоящему. Потому что она не ожидала этих слов. Потому что они были искренними. Потому что они были правдой.

Игорь затаил дыхание, боясь, что Вика сейчас заплачет, и это разрушит кадр, сделает его слишком откровенным, слишком уязвимым. Но Максим, сидевший рядом, шепнул:

— Не бойся. Слёзы — это хорошо. Это — то, что нужно. Это — живая реакция. Это — правда. Пусть плачет. Пусть чувствует. Пусть будет настоящей.

И Игорь не стал ничего говорить. Он просто смотрел и верил.

— Правда? — Вика посмотрела на Алину с удивлением, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти детское. — Правда, что ты хотела быть ближе ко мне? Не к Серёже, не к другим, а именно ко мне? Почему? Я же была... я была никем. Просто девушкой, которая училась. Которая не выделялась. Которая была как все. Я не была звездой. Не была красавицей. Не была отличницей. Я была... я была просто Ульяной. Которая боялась темноты. Которая плакала по ночам. Которая хотела, чтобы её кто-то обнял и сказал: «Всё будет хорошо». Ты хотела быть ближе к такой? К такой, как я? Почему?

— Потому что ты была другой, — просто ответила Алина. — В тебе не было фальши. Ты не притворялась. Ты не играла. Ты просто была. И я хотела быть рядом с тобой. Просто быть. Не соперничать, не доказывать, не бороться. А просто — дышать одним воздухом. Смотреть в одном направлении. Жить одной жизнью. Но я не решилась. Побоялась. Подумала: «А вдруг она не захочет? А вдруг она подумает, что я странная? А вдруг она посмеётся?». И я осталась в своей группе. И жалела об этом три года. Три долгих года. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

— А теперь? — спросила Вика, и её голос дрогнул. — Теперь ты решилась?

— Теперь — да, — ответила Алина и протянула руку. — Теперь — я здесь. С тобой. И я не хочу больше ждать. Я не хочу больше бояться. Я хочу быть твоей подругой. Твоей сестрой. Твоей семьёй. Если ты, конечно, захочешь.

Вика взяла её руку, и их пальцы переплелись. Она смотрела на Алину, и в её глазах стояли слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда находишь то, что искал всю жизнь, но боялся назвать. Она вдруг подумала о том, как много лет ей не хватало этого — простого человеческого тепла, нежности, понимания. И сейчас, когда Алина держала её за руку, она понимала, что нашла то, что искала. Не просто подругу, а сестру. Не просто союзницу, а семью. Не просто человека, а часть себя. Которой ей так не хватало. И она сжала её руку крепче, как будто боялась, что Алина исчезнет, как исчезало всё в её жизни. Но Алина не исчезала. Она была здесь. Настоящая. Живая. Тёплая. И это было — счастье.

— Хочу, — прошептала Вика. — Очень хочу, Карин. Спасибо тебе. За этот день. За этот разговор. Я никогда не забуду. Ты — моя сестра. Моя подруга. Моя семья. Навсегда.

Игорь подал знак операторам. Ваня, второй оператор, начал плавный зум, проходя камерой по спинам девушек. Катя зажгла мягкий жёлтый свет — кругляшочком, как просил Игорь, и этот свет упал на лица Алины и Вики, делая их похожими на святых с византийских икон. В музыке — Игорь слышал её в голове, хотя она ещё не была наложена на плёнку — в этот момент должно было начаться крещендо. И оно началось. Не в звуке, а в кадре. В том, как Алина и Вика смотрели друг на друга. В том, как их руки сжимались в ответном пожатии. В том, как они улыбались — невесомо, почти нереально. Игорь почувствовал, как его сердце замерло, а потом забилось чаще, как у колибри. Он знал, что сейчас произойдёт. И боялся. И ждал. И надеялся. И верил.

Девушки обнялись, и Алина поцеловала Вику в щёку — легко, почти невесомо, как целуют сестру, как целуют друга, как целуют того, кто стал родным не по крови, а по духу. Вика улыбнулась и поцеловала её в ответ. Их губы встретились, и этот поцелуй был долгим, нежным, почти музыкальным — как финальный аккорд, который ставит точку в долгой истории. Или многоточие, которое говорит: «Продолжение следует». Потому что их история только начиналась. История дружбы, которая была сильнее любой лжи. История любви, которая не нуждалась в названиях. История жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Игорь смотрел на них и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда видишь что-то по-настоящему прекрасное. Что-то, что заставляет забыть обо всём на свете. Что-то, что говорит тебе: «Жизнь — это любовь. А любовь — это жизнь. И нет ничего важнее».

Восьмая камера сняла актрис по грудь. Свет вошёл резко — как и просил Игорь. И в этом свете, в этом поцелуе, в этом мгновении было что-то такое, от чего у всех, кто смотрел на мониторы, перехватило дыхание. Максим замер, боясь пошевелиться. Ассистенты, которые видели сотни дублей, сотни актёров, сотни сцен, смотрели на экран и не могли вымолвить ни слова. Операторша Маша вытерла слезу, упавшую на её блузку, и прошептала:

— Боже, какая красота...

— Кать, отъезд, и... — продолжил подсказывать операторше Кате Звягинцевой Игорь. — Стоп! Всё.

Камеры и экраны погасли, выключились прожекторы. Максим зааплодировал. Следом захлопала вся съёмочная группа. Операторы, осветители, звукорежиссёр, ассистенты — все, кто был в павильоне, хлопали, улыбались, вытирали слёзы. Это была не просто овация. Это было признание. Признание того, что они только что увидели нечто особенное. Нечто, что случается раз в жизни. Нечто, что нельзя повторить. Нечто, что останется в памяти навсегда. Игорь сжимал руку Полины и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот вечер, когда всё позади и когда впереди — целая жизнь, полная музыки, песен и надежды.

— Игорь, ты жжёшь! — воскликнул Рыбников. — У тебя есть что-то режиссёрское. Ты с этими подсказками похож на... Я не знаю... На Феллини в смеси с Тарантино! И поцелуй этот... Как у «Тату» в клипе «Я сошла с ума»! Тот же свет, та же нежность, та же робость, которая делает сцену не пошлой, а... святой, что ли. Как будто мы подглядываем за чем-то сокровенным, за чем-то, что не предназначено для чужих глаз. И это — самое ценное. Это — то, что зритель запомнит. То, что заставит его вернуться к этому фильму снова и снова. Не ради сюжета, а ради этого момента. Ради этой правды. Ради этой любви. Спасибо тебе, Игорь. За эту сцену. За эту музыку. За этот день. Ты — гений. Настоящий. Непризнанный, может быть, но настоящий. И я рад, что мы работаем вместе. Что ты — часть этого фильма. Что ты — часть моей жизни. Спасибо.

— Да ладно, Макс, — смущённо улыбнулся Игорь. — Я просто... я просто хотел, чтобы эта сцена была настоящей. Не как в оригинале, где всё было наиграно, фальшиво, по-кукольному. А как в жизни. Как у нас. Как у всех, кто когда-то боялся, но перестал. Кто сомневался, но решился. Кто ждал, но дождался. Это — не режиссура. Это — просто... жизнь. Которую я наконец-то научился видеть. Которую наконец-то научился чувствовать. Которой наконец-то научился жить. Не по сценарию, не по чужой указке, а по-своему. По-настоящему.

Он подошёл к Алине, обнял её, чмокнул в макушку и прошептал на ухо:

— Алинчик, умничка. Пошли с нами в Push Start? Я тебя с нашими познакомлю. Ты должна их увидеть. Ты должна почувствовать эту атмосферу. Ты должна понять, что мы — не просто компания. Мы — семья. И мы рады каждому, кто настоящий. А ты — настоящая. Я это чувствую. И они почувствуют. Обязательно. Так что собирайся. Нас ждут.

Алина улыбнулась, кивнула и взяла его за руку. Игорь почувствовал, как её пальцы сжимают его ладонь, и в этом пожатии было столько доверия, столько благодарности, столько надежды, что у него перехватило дыхание. Он вдруг подумал о том, как много людей прошло через его жизнь. Как много из них осталось. Как много ушло. Как много предало. Как много любило. И как мало из них были настоящими. Алина была настоящей. И он был рад, что она теперь с ними. Что она теперь — часть его истории. Что она теперь — часть их семьи. Он подумал о том, как много лет он искал это чувство — принадлежности, общности, дома. И нашёл. Не в одном человеке, а во многих. Не в одном месте, а в себе. И это было лучшее открытие в его жизни.

— Ну что, команда, — сказал он, беря за руку Полину и обводя взглядом павильон. — Съёмки закончены. Все свободны. Но те, кто хочет продолжить вечер в хорошей компании — милости просим в Push Start. Кофе, чай, печенье, разговоры о жизни и музыке. И никаких клонов. Обещаю. Только правда. Только любовь. Только жизнь. Настоящая. Не выдуманная. И точка. Кто со мной?

И все, кто был в павильоне, подняли руки. Операторы, осветители, гримёры, костюмеры — все, кто ещё минуту назад был занят своим делом, теперь смотрели на Игоря и улыбались. Они не знали, что ждёт их в этом антикафе, но они знали, что хотят быть там. Потому что Игорь был прав: жизнь — это не только работа. Это ещё и моменты, которые остаются в памяти навсегда. И этот вечер обещал быть именно таким. Игорь посмотрел на Полину, на её улыбку, на её глаза, в которых больше не было страха, и понял: всё будет хорошо. Теперь — точно. Потому что они вместе. Потому что они — семья. Потому что они — дома.

Уже за столиком в VIP-зоне Push Start Игорь сидел, одной рукой обнимая Алину, а другой Полину, и его лицо показывало смесь блаженства и какого-то глубинного, выстраданного удовлетворения. Он смотрел на двух девушек, которые стали для него символом всего самого светлого, что осталось после долгой битвы с тьмой, и чувствовал, как внутри разливается покой — тот самый, которого ему так не хватало все эти годы. Алина была для него воплощением искусства, чистого, незамутнённого, того самого, ради которого он когда-то начал писать музыку. А Полина — воплощением любви, настоящей, невыдуманной, той, которую он искал три мучительных года, перебирая одну фальшивку за другой, и наконец нашёл. И сейчас, когда они сидели рядом, он чувствовал, как его сердце наполняется чем-то таким, что не поддавалось описанию. Не счастье — это было слишком простое слово. Не радость — она слишком быстротечна. А что-то более глубокое, более прочное, более вечное. Как будто он наконец-то встал на твёрдую землю после долгого плавания по бурному морю. И эта земля была его домом.

— Как показывает оккультная практика, — заговорил из-за третьего углового столика Пётр Венков, протирая замшевой тряпочкой линзу своего портативного анализатора, — хорошие духовные качества человека в некоторых клонах оного могут искажаться. С Алиной Дмитриевной это не сработало. Дух Алёны Романенко передал всё хорошее, что было у реальной Алёны, ей. Проведя детальный анализ эктоплазменного состава духа, мы с Евгением пришли к выводу, что настоящая Алёна Романенко живёт в теле своей бывшей одногруппницы, Алины Иваненко. Духу было некуда приткнуться после того, как Наталья Неверова убила тело Алёны дистанционно.

Пётр замолчал, и в зале повисла та особенная, наполненная смыслом тишина, когда слова ещё висят в воздухе, а каждый из сидящих уже примеривает их к себе. Игорь смотрел на Алину, и в его голове проносились обрывки прошлого. Вот он впервые видит её на съемочной площадке — испуганную, зажатую, но с таким знакомым, до боли знакомым огнем в глазах. Он не мог тогда понять, что его так тянет к ней, почему её голос кажется ему музыкой, которую он когда-то слышал. А теперь все встало на свои места. Это была Алёна. Настоящая. Не та, что лгала и предавала, а та, что жила в своих мечтах, в своей музыке, в своей душе. И когда её тело убили, душа не захотела уходить. Она нашла новый дом. В той, кто смогла её принять. И он был благодарен Алине за это — за то, что она не испугалась, не сломалась, а стала чем-то большим. Чем-то, что соединило прошлое и настоящее в одну неразрывную нить.

— Пиздец, на хуй, бля... — прошептала Полина Романенко, округлив глаза и машинально сжав руку Макса Череповского. Её голос дрожал, и в нём слышалось не столько удивление, сколько застарелая, ни на секунду не утихавшая боль. Боль сестры, которая потеряла самого близкого человека и только сейчас, спустя столько лет, поняла, что даже не знала её по-настоящему. — Пётр Дмитриевич, а воссоздать оригинальное тело Алёны возможно? Я знаю, что это звучит как бред сумасшедшего. Но вы поймите, она — моя сестра. Всё детство мы делили одну комнату, одни игрушки, одни секреты. А потом... потом я видела, как она меняется. Я думала, это переходный возраст, дурное влияние. А это была не она. Я годами ненавидела фальшивку, думая, что ненавижу сестру. И теперь знать, что настоящая Алёна, возможно, скиталась неприкаянной... Я должна хотя бы верить, что есть способ всё исправить, понимаете? Я должна верить, что могу сказать ей те слова, которые не сказала тогда. Что могу попросить прощения за то, что не распознала подмену. За то, что не спасла. За то, что отвернулась, когда она нуждалась во мне больше всего.

— Полин, пожалуйста, не неси херню, — подстегнул Полину улыбающийся Череп, но его улыбка была не шутливой, а мягкой, полной сочувствия. Он, как музыкант, прекрасно знал, что такое тосковать по утраченной гармонии, по ноте, которую уже никогда не взять. — Такое в антиоккультных организациях не практикуют. Даже если из какого-нибудь ребра или ещё какого говна тело слепишь, всё равно будет не оригинал. Это как реплика моей Музимы. Ну, Элгита которая. Хоть ты ей оригинальное тремоло поставь, хоть шильдик на башку наклей. Звук будет похож, но души в нём не будет. Понимаешь? А душа Алёны... она уже нашла свой дом. И это — лучшее, что могло с ней случиться. Не воскрешение, а продолжение. Не возвращение, а преображение. Покой, которого она заслуживает. Ох, чептэк тырды! (Ох, ёбаный в рот!)

Макс испуганно расширил глаза, указывая куда-то сзади Игоря. Его рука, всё ещё держащая стакан с соком, заметно дрогнула, и на стол упало несколько капель. В его взгляде, устремленном в угол зала, читался не просто испуг, а какой-то первобытный, животный ужас, который бывает, когда сталкиваешься с чем-то, что разум отказывается объяснять. Ужас, который он не испытывал даже тогда, когда Провалов угрожал уничтожить группу, даже когда на концерте загорелась аппаратура и всё пошло коту под хвост. Это был другой страх — иррациональный, холодный, проникающий в самые кости.

— Игорёк, там... Там это... Хуйня какая-то... Мерцает, как портал... Я такое только в играх типа Portal, Bioshock и Mass Effect видел. Или в страшных снах. Оно как будто... живое. Дышит. Смотрит на нас. Я не знаю, что это, но мне это не нравится. Мне это очень не нравится.

— Чего, бля? — Игорь повернулся и, приглядевшись к странному ореолу на стене, замер. На стене, прямо рядом за спинкой, пульсировало пятно густого, неестественно-зелёного цвета. Оно не было статичным — оно переливалось, растягивалось, словно гигантская амёба, пытающаяся просочиться в их реальность. От него исходил слабый, едва уловимый запах — химический, синтетический, с примесью чего-то органического, как от старых тряпок, которые долго лежали в сыром подвале. Запах разложения, но не физического, а какого-то другого — разложения души, разложения правды, разложения всего, что было настоящим.

Игорь выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается знакомая холодная волна азарта, смешанного с брезгливостью. Он уже видел такое. В лаборатории Горынина, когда они с Петром и Евгением обыскивали подвал. Там, в банках с мутной жидкостью, пульсировали такие же зелёные сгустки — остатки неудавшихся клонов, отходы оккультного производства, мерзость, которую невозможно описать словами. И вот теперь эта мерзость просочилась сюда, в Push Start, в их убежище, в их дом. И от этого Игорю стало не страшно, а мерзко. Как будто кто-то испачкал грязью чистую скатерть. И он знал, что должен её отстирать.

— Ух ты, ёбаный свет... Мне это кажется довольно знакомым... Ща... Слушай, Анфиса! — обратился он к голосовому помощнику в телефоне. — Как называется ореольный концентрат светло-зелёного цвета явно неэктоплазменного происхождения? Это похоже на некую синтетику. Типа синтоловой жидкой эмали, что ли. Консистенция — как у разогретой нутеллы. И запах такой же... аппетитный, только не шоколадный, а как будто кто-то в эту нутеллу наблевал.

— По имеющимся у меня данным, это нейропластический концентрат, — ответил голосовой помощник металлическим, безэмоциональным голосом. — Это его жидкая версия. Официальное химическое наименование NPC-1176A. Как ваш любимый аналоговый компрессор. Проще говоря, жидкий аналог нейропластоконцентрата. Вязкая субстанция, используемая для создания и поддержания физической оболочки биомагических клонов. При контакте с органическими тканями хозяина образует устойчивую нейронную связь, позволяющую дистанционно управлять клоном. При попадании на открытые поверхности разлагается в течение трёх-пяти минут, если не вступит в реакцию с органическим материалом. Рекомендуется немедленная утилизация. Способ утилизации — механическое удаление с последующей химической нейтрализацией. Не вдыхать. Не глотать. Избегать попадания на слизистые оболочки.

— С-с-сука, — усмехнулся Игорь, проводя пальцем по светящейся жидкости. Она была теплой, почти горячей, и на ощупь действительно напоминала шоколадную пасту, которую только что достали из микроволновки. Игорь поднес палец к глазам, и в светящейся капле, повисшей на коже, отразился весь зал — искаженный, перевернутый, словно в кривом зеркале. Но в этом отражении было что-то ещё — смутные тени, отголоски чужой боли, эхо прерванных жизней. Как будто нейропласт хранил в себе память о всех, кого он поработил. И от этого зрелища у Игоря пробежали мурашки по спине. Не от страха — от омерзения. — Она растягивается, как шоколадная паста, ребят. Но вроде не опасная. Я, кажется, такую видел. Это что-то типа оболочки всяких манекенов в ТЦ. Типа той же пластмассы. И есть версия одна... Горынин и Неверова накачивали клонов нейропластом, поэтому изнутри с ними бороться было чуть сложнее. Но при применении уже знакомого вам заклинания нейропласт размазывается и растворяется ко всем хренам. Так, тихо, блядь!

Он достал из кармана ватную палочку, которой ковырялся в забитом динамике телефона Полины Иващенко, и счистил остатки нейропласта со стены в одно точное, почти хирургическое движение. Жидкость послушно стекла на палочку, сворачиваясь в маленькую, блестящую каплю, похожую на ртуть. Игорь поднёс её к глазам, и в ней, как в капле воды, он увидел не только отражение зала, но и что-то ещё — смутные тени прошлого, отголоски чужой боли, эхо прерванных жизней. Но в этом отражении было что-то от старых фотографий, от воспоминаний, от снов, которые снятся и забываются, оставляя после себя только чувство — тепло и свет. Ощущение, что даже самая темная магия бессильна перед чистотой человеческого духа. Что никакой нейропласт, никакой Горынин, никакая Неверова не смогут уничтожить то, что они построили здесь, в этом зале, в этом городе, в этой жизни. Дружбу. Любовь. Правду. И это знание грело его изнутри, как маленькая печка в холодную ночь.

— Химический состав этой штуки вызывал у меня довольно много вопросов, — продолжил Игорь, откладывая ватную палочку на пепельницу, — но сейчас всё довольно очевидно. Это эти самые... Алканоиды нитрата натрия, я ебал. При нанесении на ватную палочку жидкость расщепляется, теряя свои свойства окончательно. О как! Из-за расщепляющейся жидкости внутри клонов было легко расщепить. И на закуску ловите свежие выводы. А что, если я вам скажу, что Константин Горынин и Наталья Неверова — родственники? Натаха — двоюродная сестра Змея Горыныча. Собственно, работают вместе с 2016 года. Та самая сладкая парочка, семейный подряд. Таня до последнего об этом не знала. Вот, Танюх, живи теперь с этим.

Таня, сидевшая в углу и до этого молча наблюдавшая за происходящим, вздрогнула, когда Игорь произнёс её имя. Она поднесла к губам кружку с давно остывшим чаем, но так и не сделала глоток. В её глазах, устремленных на Игоря, была странная смесь благодарности и глубочайшей, неизбывной боли. Боли от осознания того, что её родная сестра была настоящим чудовищем, а она, Таня, любила её, не зная всей правды. Теперь эта правда вышла наружу, и жить с ней было почти невыносимо. Но Игорь, глядя на неё, чуть заметно кивнул — без осуждения, без жалости, а с пониманием. Он знал, каково это — любить того, кто оказался монстром. Он сам любил лже-Алёну. Он сам верил её обещаниям. И только когда правда вышла наружу, он понял, что всё это было ложью. И ему тоже было стыдно. И ему тоже было больно. Но он справился. И она справится. Обязательно.

— И вот ещё, — продолжил Радаев, обводя взглядом всех собравшихся. — Главный вопрос этой всей истории. Зачем им понадобилась именно Алёна? Так вот зачем. Алёна была, как мне Поля рассказывала, очень доверчивой, податливой, готовой на любую херню, ну, и так далее. У неё от природы был дар впускать в себя эмоции других людей. Она была как чистый лист, на котором можно написать всё, что угодно. Горынин и Натаха знали, что такой легче всего манипулировать, управлять. Они трахали её тело изнутри, накачивали нейропластом, меняли её сущность, а она сопротивлялась. Наташа хотела занять место Алёны не только в кино, но и в жизни. Она хотела быть ею. Она хотела, чтобы все думали, что она — Алёна. Чтобы я, Игорь Радаев, композитор, который писал музыку для «Девушки-судьбы», любил не Алёну, а её. Понимаете? Она ревновала. К Алёне. К Полине. К Вике. Ко всем, кто мог отнять у неё внимание, любовь, признание. Она хотела быть единственной богиней, сука, в моём пантеоне, который я даже не возводил вроде как. И она убила бы любого, кто встал бы на её пути. К счастью, не успела. И теперь она в тюрьме. И останется там надолго. Может быть, навсегда. Правосудие свершилось. Не идеально, но свершилось. И мы можем спать спокойно. Не потому, что тьма исчезла — она не исчезает. Она просто уходит в тень. Но потому, что мы знаем: если она вернётся, мы встретим её. Вместе. Как сейчас. Как всегда. И засосём её в оккультосос. Евгений показывал его.

Игорь достал из рюкзака маленькое круглое устройство с колёсиками и продолговатым шлангом и продемонстрировал всей компании. Устройство было похоже на старый пылесос «Тайфун» и его более поздний вариант «Тайфун-М», только меньше и как будто бы дороже, выглядевший футуристично — корпус из тёмно-синего пластика с золотистыми вставками, несколько кнопок с непонятными символами, и небольшой экран, на котором мигала зелёная надпись: «Готов к работе». Зрелище было настолько нелепым и одновременно внушительным, что по залу прокатилась волна смешков. Вернувшийся из тура вместе с Машей Карпухиной раньше срока Андрей Захаров, стоявший за стойкой, отложил тряпку, которой протирал стаканы, и подошёл поближе, чтобы рассмотреть устройство. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало крайнюю степень заинтересованности.

— Дорогие друзья, перед вами оккультосос, — произнёс Игорь с гордостью, как будто представлял новую модель айфона. — Разработан Петром и Евгением совместно с учёными из Ипинбасского института паранормальных исследований. Всасывает любую негативную энергию, нейтрализует магические воздействия, удаляет эктоплазму и нейропласт с любых поверхностей. Прост в использовании. Просто направь, включи, и он сделает всё сам. Работает от обычной розетки. Или от аккумулятора — до шести часов автономной работы. Гарантия — три года. После использования рекомендуется промыть шланг тёплой водой с мылом. Не использовать при повышенной влажности. Не направлять на людей с кардиостимулятором. Не пытаться разобрать самостоятельно — это опасно для жизни. В общем, стандартный набор. Нейроэктоплазменные конгломераты тоже сосёт со свистом. Создан на основе советского пылесоса «Тайфун». Тестим.

Он включил устройство, и оно издало негромкое, ровное гудение — как кондиционер в летнюю жару, как холодильник в тихой кухне, как что-то привычное, успокаивающее, почти родное. Игорь направил шланг в угол комнаты, где, по словам Макса, мерцал портал. Оккультосос загудел громче, и Игорь увидел, как остатки зелёного свечения втягиваются в шланг, исчезая в недрах устройства. Через несколько секунд всё было кончено. Экран погас. Устройство издало короткий писк и отключилось. Игорь посмотрел на комнату — чисто, светло, спокойно. Как будто ничего и не было.

— Вот так. Герой не тот, кто в сияющих доспехах и красивой позе, а тот, кто делает то, что нужно сделать. Ауф, на хуй! — засмеялся Игорь. — Они нас больше не достанут. Особенно мою Полиночку Иващенко. Мою зайку, которую я люблю больше всяких Даш, Маш и Алён. Ради которой я готов хоть в бассейн с пираньями залезть. Официально, сука, заявляю: Полина Анатольевна Иващенко — именно та, кто мне был нужен. А не какая-то сраная Алёна Романенко или её аналоги. Ребят, давайте за меня и мою любимку Полиночку.

Все чокнулись стаканами с соком, и пронзительный хрустальный звон разнёсся по залу, как финальный аккорд победной симфонии. Игорь нежно поцеловал Полину в щёку, чувствуя, как от неё пахнет шампанским и уверенностью. В этом поцелуе было всё — благодарность, нежность, и обещание, которое он давал ей без слов: «Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Я буду с тобой. Потому что ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя единственная».

— Спасибо, любимая, — шепнул он на ушко Иващенко. — Спасибо за твой свет, за то, что ты не Алёна. За твою красоту, в конце-то концов. За то, что ты, сама того не зная, была предназначена именно для меня. Меня тоже судьба как будто привязала к тебе, моя дорогая. Полюсик, я тебя люблюсик.

Он достал из рюкзака продолговатую бутылку с жидкостью, похожей на чай. В свете ламп бутылка отливала янтарём. На ней не было этикетки, но по запаху, который разлился по комнате, когда Игорь открутил крышку, можно было понять, что внутри — что-то очень полезное и очень пахучее. Запах был густым, сладким, с нотками мёда и прополиса и ещё чего-то неуловимого — как от дорогого лекарства, которое стоит целое состояние, но которое действительно помогает.

— Кто угадает, что это? — с азартом телеведущего спросил Игорь.

— Нейростабилизатор, который вычищает из организма нейропласт, — сходу ответил Евгений, даже не поднимая глаз от своего блокнота. — Изготовлен на основе прополиса с мёдом. Работает как нейтрализатор. Один глоток, и ты вычистишь примерно полтора килограмма этой гадости из своего тела. Необязательно, но желательно чем-нибудь закусить. Рекомендую круассан. Нейропласт имеет свойство горчить, а сладкая выпечка перебивает послевкусие.

— Совершенно верно, да, угадано! — провозгласил Игорь с интонацией Валдиса Пельша. — На полностью чистых не влияет, кстати. Химический состав абсолютно безвреден. Я его тестировал на Пусике, собачке Ксюши Соколовой. Димка Рудин, когда они с Ксюшей только начинали отношения, пытался насадить Пусику какую-то хищную ебаку, которая долго не вычищалась. А потом я предложил напоить Пусика этой штукой, и угадайте, что? Эту ебаку как смыло. И не понадобилось экзорциста. Пусик потом спал два дня, но проснулся здоровым, весёлым и без всякой мрази в голове.

Он открутил у бутылочки крышку, сделал глоток и протянул бутылочку Полине. Иващенко тоже сделала глоток, и они поцеловались. Поцелуй был долгим, нежным, как будто они пробовали не только напиток, но и друг друга, и будущее, которое теперь было чистым, светлым, без примесей. Игорь чувствовал вкус мёда на губах Полины, и этот вкус был слаще любого вина, любого коктейля, любого напитка, который он когда-либо пробовал. Потому что это был вкус свободы. Вкус правды. Вкус любви, которая наконец-то нашла свой дом. Он закрыл глаза и почувствовал, как тепло разливается по его телу — не от напитка, а от того, что Полина рядом, что она любит его, что она не уйдёт. И он держал её, боясь отпустить, боясь, что это сон, который закончится, и он проснётся один в пустой квартире, где пахнет одиночеством и прошлым. Но это был не сон. Это была реальность. Самая настоящая. И он был в ней. И она была в нём. И это было всё, что ему было нужно.

— Я люблю тебя, Игорёк, — прошептала Полина, отрываясь от поцелуя с сияющими глазами. — Я люблю тебя больше жизни. Больше всего на свете. Ты — моё солнце, моя луна, мои звёзды. Ты — мой свет в темноте. Моя надежда в отчаянии. Моя жизнь в смерти. Без тебя я не я. Без тебя меня нет. Ты — моя душа. Моя вторая половина. Мой целый мир.

— И я тебя люблю, Полюся, — ответил Игорь. — И никогда не отпущу. Никогда. Мы будем вместе всегда. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Я буду с тобой. Обещаю. Потому что ты моя любовь. Навсегда. Наши души повязаны, даже если не браком. Я ещё лет в восемнадцать понял, что браки — это ерунда, это не духовная связь. Я твой Иисус Христос, а ты — моя Мария Магдалина. Алис, сыграй ту самую мелодию, ну, увертюру, которая в «Девушке-судьбе» должна была звучать на первое преображение Карины из зажатого менеджера в этакую леди-босса. Karina's Overture вроде называется. В оригинале лже-Алёна, мразь, заменила её какой-то своей мелодией, которая звучит так, будто кто-то ебёт синтезатор Casio. У меня там ещё симфонические подложки и гитара идут. Во втором проведении она в танцевалку клубную превращается. Поль, Алин, потанцуем?

Он взял девушек за руки, они спустились вниз и вышли на разноцветную площадку возле сцены. Алиса села за синтезатор Yamaha Motif ES Пузыря и заиграла. Первые аккорды Karina's Overture были тихими, почти прозрачными — как утренний туман над Невой, как первый снег, который падает на землю и покрывает её белым покрывалом. Алиса играла, закрыв глаза, и её пальцы скользили по клавишам с той особенной нежностью, которая бывает только у тех, кто не просто играет музыку, а проживает её. Она слышала эту мелодию впервые всего несколько дней назад, когда Игорь наигрывал её на гитаре в этом самом зале, и тогда она подумала: «Вот оно. То, что я искала. То, что не могли найти ни Шадрин, ни Ананасов, ни кто-либо ещё. Музыка, которая говорит о преображении». И сейчас, когда она играла её на синтезаторе Егора, она чувствовала, как эта музыка проходит через неё, наполняет её, меняет её. Как будто она сама становилась той самой Кариной — зажатым менеджером, который вдруг расправляет крылья и понимает: «Я могу. Я справлюсь. Я — не то, что обо мне думают. Я — то, что я есть». Она пропускала через себя каждую ноту, и ей казалось, что вместе с музыкой через неё проходит сама душа Алёны — светлая, сильная, наконец-то свободная.

— Полюсь, Алинчик, — шепнул Игорь, прижимая девушек к себе в танце, — а я вас люблю. Вы мне очень дороги.

Они поцеловались втроём — обе девушки одновременно присосались к губам Игоря — и продолжили танец, который из медляка перешёл в нечто вроде рок-н-ролла. Игорь и Полина выплясывали, как Трубадур и Принцесса в мультфильме «Бременские музыканты» на балу, Алина делала какие-то невероятные движения, как будто из стрип-пластики. Её тело изгибалось в такт музыке, и в этих движениях было что-то от дикой кошки — грациозной, опасной, но при этом совершенно свободной. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много она пережила за последние дни. Как из тени Алёны она превратилась в саму себя — в Алину, которая не боится быть яркой, громкой, живой. И это преображение было лучшей наградой за всё, что они пережили. Лучше любых слов, любых благодарностей, любых признаний. Просто видеть, как человек, который ещё неделю назад боялся собственной тени, теперь танцует так, будто весь мир принадлежит ей. И он танцевал вместе с ней, вместе с Полиной, и ему казалось, что они — три стихии, которые наконец-то нашли друг друга. Огонь, вода и ветер. Или, может быть, три ноты в аккорде, который звучал идеально чисто. И в этой музыке, в этом танце, в этом единении было что-то такое, что заставляло всех, кто смотрел на них, улыбаться. Потому что они видели не просто танец. Они видели жизнь. Настоящую, невыдуманную, продолжающуюся несмотря ни на что.

Когда музыка стихла, они рухнули на диван, тяжело дыша и смеясь. Игорь обнял обеих, прижимая к себе, и его сердце колотилось где-то в горле — не от усталости, а от счастья, которое переполняло его, как переполняет чашу вода, когда её наливают до краёв. Он смотрел на Алину, которая, раскрасневшаяся и счастливая, поправляла растрепавшиеся волосы, и на Полину, которая положила голову ему на плечо и закрыла глаза, и думал о том, что это — его семья. Не по крови, а по духу. Та семья, которую он сам выбрал, и которая выбрала его. И это было лучшее, что могло с ним случиться.

— Ух... — выдохнул он. — Я так давно не танцевал. Так, чтоб по-настоящему. Не для кого-то, не на камеру, а просто... для души. Спасибо вам, девчули. За этот танец. За этот вечер. За эту жизнь.

— Игорёк, а поехали ко мне? — предложила Полина. — Я на Шпагина, 62 живу, там, где раньше Push Start был. Ты же помнишь, в жилом здании находилось антикафе, ты рассказывал. Третий подъезд, сто двадцать шестая квартира. Там уютно. Там тихо. Там никто не помешает. И я хочу побыть с тобой. Вдвоём. Без всех. Хотя бы сегодня. Хотя бы эту ночь. Ты заслужил отдых. И я тоже. Мы все заслужили.

— А поехали, Полюсь, — с улыбкой кивнул Игорь. — Ты мне кидала фотки себя в квартире, мне у тебя кровать очень понравилась. Милый пледик там, подушки-сердечки. Прям квартира настоящей девочки. А у Алёны, насколько я помню тому, что мне Макс Рыбников показывал в соцсетях, как-то слишком просто всё. Минимализм, белые стены, одна фотография в рамке, и та — не наша. Как будто она жила не для себя, а для кого-то. Как будто она сама была временной оболочкой, которая не рассчитывала задержаться надолго. А у тебя всё по-другому. У тебя — дом. Настоящий. Тёплый. Живой, как ты сама.

* * *

Примерно через двадцать минут Игорь был уже в квартире, которую Полина снимала на Шпагина. Квартира была настоящим произведением искусства. Она сочетала в себе безупречный современный люкс и эстетику винтажа, а спальня Полины была чем-то вроде романтического будуара. У стены стояла широкая, невероятно удобная на вид кровать, укрытая розовым пледом с зайчиками, на которой в художественном беспорядке лежали большие подушки-сердечки. На стенах висели постеры с её любимыми фильмами и группами, в углу стояла гитара в чехле, на тумбочке лежала стопка книг по финансовому праву, которые Полина так и не дочитала. Игорь оглядывал комнату и чувствовал, как его наполняет покой. Здесь не было фальши, не было вычурности, не было того показного минимализма, который кричит: «Я слишком крут, чтобы быть уютным». Здесь было тепло. Здесь был дом. Дом, в который его пригласили. И он был благодарен за это приглашение.

— Игорюнь, шампанское будешь? — с какой-то игривой, манящей улыбкой предложила Иващенко. Её пальцы уже неторопливо поигрывали с пуговицами блузки, расстёгивая их. — Карповский брют 1983 года розлива, верхнеипинбасский. Вчера купила. Для нас с тобой, любимый. Чтобы мы могли отпраздновать твою победу. Нашу победу. Шампанское купила специально, как только узнала, что ты приедешь. Я вообще не люблю шампанское, но ради такого случая... Ты же знаешь, я всё делаю ради тебя. Даже то, что не люблю.

— Давай, — Игорь открыл мини-холодильник рядом с кроватью и извлёк из него запотевшую бутылку. Он взял бутылку, и стекло приятно холодило пальцы. Игорь на мгновение замер, глядя на этикетку, где готическим шрифтом было выведено название винодельни, и улыбнулся. В этом простом жесте, в этой запотевшей бутылке шампанского, купленной специально для них, было столько нежности, столько предвкушения, что у него перехватило дыхание. Он вспомнил, как Алёна когда-то обещала ему романтический вечер с шампанским. Обещала и не сделала. Как и стриптиз. Как и всё остальное. А Полина не обещала. Она просто купила. Просто поставила в холодильник. Просто ждала. И в этом «просто» была вся разница между ложью и правдой. Ложь говорит, правда делает. Ложь обещает, правда дарит. Ложь ждёт, правда живёт. И сейчас, держа в руках эту холодную бутылку, он чувствовал, как прошлое отпускает его, как тёплая волна настоящего накрывает с головой.

С тихим хлопком пробка поддалась, и в воздух взвилась тонкая струйка дыма, пахнущая виноградом и чем-то сладким, почти неуловимым. Игорь разлил шампанское по двум высоким бокалам, которые Полина заранее поставила на прикроватную тумбочку. Пузырьки весело заплясали в золотистой жидкости, поднимаясь со дна и лопаясь на поверхности с тихим, едва слышным шипением. Этот звук был похож на маленькие аплодисменты, на салют в честь того, что они наконец-то здесь. Вдвоём. В безопасности. В любви. Он протянул один бокал Полине, и их пальцы на мгновение соприкоснулись — тёплые, живые, настоящие. Искра, пробежавшая между ними, была сильнее, чем от любого шампанского. От любого напитка. От любого прикосновения. Потому что это была искра любви. Той самой. Настоящей.

Полина стянула блузку, открывая чёрную майку, под которой виднелся чёрный рисунок на тёмно-зелёном белье, и улыбнулась. В её улыбке было что-то от Мона Лизы — загадочное, манящее, обещающее. Но в отличие от Джоконды, Полина не хранила свои тайны. Она была готова их подарить. Ему. Только ему.

— За нас, Игорюнь.

Они чокнулись, и хрустальный звон бокалов разлился по комнате, как маленькая, но торжественная симфония. Игорь сделал глоток. Шампанское было холодным, с тонкими нотками персика и едва уловимой горчинкой, которая только подчёркивала его сладость. Он смотрел на Полину поверх бокала и думал о том, как сильно она отличается от Алёны. Романенко — и настоящая, и фальшивая — всегда была как будто за стеклом, как экспонат в музее, который можно разглядывать, но нельзя трогать. Она обещала, манила, играла, но никогда не была по-настоящему доступной. А Полина была здесь, рядом, живая, тёплая, и от неё пахло не дорогими духами, а домом, уютом, чем-то таким, что хочется вдыхать бесконечно.

Полина начала танцевать, как будто дразня Игоря, играя с ним, после чего расстегнула и сбросила юбку. Это не был отработанный, механический стриптиз, которому учат на курсах, чтобы соблазнять. Это был танец-импровизация, танец-освобождение. Она двигалась под всё ещё звучащую в голове мелодию Karina's Overture, плавно ведя плечами. Игорь замер с бокалом в руке, боясь пошевелиться и спугнуть это волшебство. В полумраке спальни, освещённой только ночником в виде полумесяца, её кожа казалась светящейся. Каждое её движение было как нота — чистая, точная, попадающая в самое сердце.

Игорь смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Не просто от желания, а от какого-то щемящего чувства благоговения. Вот она, настоящая. Не клон, не фальшивка, не обещание, разбитое вдребезги. Она — живая, тёплая, и в каждом её движении читалась не наигранная страсть, а абсолютное, безграничное доверие. Доверие, которое она дарила ему, как самую большую драгоценность.

Он вспомнил тот день, когда лже-Алёна, глядя на него пустыми глазами, говорила: «Игорёк, ну ты же понимаешь, я не могу. Это не для меня. Я стесняюсь». Он тогда верил, ждал, надеялся. А теперь он видел, что такое «не стесняться». Это когда ты не играешь роль, а просто любишь. Когда ты любишь так сильно, что стены, которые ты строил годами, рушатся в один миг, и ты не боишься быть уязвимым. И хочешь подарить эту любовь — всю, без остатка, не пряча ничего за замками стеснения или фальшивой гордости. И это было прекрасно. И это было то, о чём он мечтал все эти годы. Не о сексе, не о разврате, не о выполнении обещаний. А о доверии. О том, чтобы кто-то, кого он любит, наконец-то сказал: «Я твоя. Вся. Без остатка. Делай со мной что хочешь. Я не боюсь. Потому что я тебе верю».

Полина приблизилась к Игорю. Её глаза, в которых плясали отблески света от лампочки в люстре, сияли каким-то озорным, почти детским счастьем. В них не было ни тени сомнения.

— Ну что, герой-освободитель? — прошептала она, беря его за руку и притягивая к себе. — Говорят, ты умеешь разрушать злые чары одним своим присутствием. Не хочешь проверить, не осталось ли на мне какого-нибудь завалящего проклятия? Какого-нибудь нейропласта, который не замели оккультососом? Я готова. Я хочу, чтобы ты проверил. Каждый сантиметр. Вдруг что-то упустили?

Игорь поставил бокал на тумбочку, не глядя, и привлек Иващенко к себе. Его руки легли на её талию, пальцы коснулись теплой кожи, и по телу пробежала дрожь — не от холода, а от того электрического разряда, который всегда возникает между двумя по-настоящему близкими людьми. От её волос пахло клубникой и мятой — запах, который он теперь навсегда свяжет с этим моментом абсолютного покоя. Он зарылся лицом в её волосы и глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение, которое копилось в нём последние недели, наконец-то отпускает. Как будто этот запах был лекарством. Или заклинанием. Или просто — любовью. Которая лечит лучше любого нейростабилизатора.

— Осталось, — тихо, но очень серьезно сказал он, глядя Полине прямо в глаза. — Самое страшное проклятие из всех. Называется «я тебя обожаю». И снять его, Полюсь, не сможет даже целая рота охотников за оккультизмом. Придётся тебе с этим жить. Всю жизнь. Прости, но это неизлечимо. Я проверял. Много раз. Влюблялся в тебя снова и снова, и с каждым разом становилось только сильнее. Так что — да. Ты проклята. Моей любовью. И это — навсегда.

Полина тихо рассмеялась, и её смех был похож на перезвон маленьких серебряных колокольчиков. Она обвила шею Игоря руками, и они упали на кровать, на подушки-сердечки, которые тут же разлетелись в стороны. Плед с зайчиками сбился, бокалы тихо звенели, когда они, смеясь, перекатывались по постели, не в силах оторваться друг от друга ни на секунду. Игорь чувствовал, как пальцы Полины зарываются в его волосы, как она шепчет ему на ухо что-то, что он не мог разобрать, но понимал. Понимал без слов. Потому что слова им были не нужны. У них была музыка. У них была любовь. У них была жизнь.

— Я так долго тебя ждала, Игорёк, — прошептала Полина, оказавшись сверху и глядя на Игоря сверху вниз. — Ты же знаешь, я видела тебя во сне. Ещё до того, как мы встретились в «Международном». Мне снился парень, который пишет самую красивую музыку в мире и сражается с монстрами. Когда я увидела тебя тогда, с чашкой этого дурацкого капучино, я чуть не подавилась своим круассаном. Я сразу поняла — это ты. Тот самый парень из моего сна. Только настоящий. Лучше, чем во сне. Потому что во сне ты был просто героем. А наяву ты живой. С ошибками, с сомнениями, с болью. И это делает тебя ещё лучше. Потому что ты настоящий. Самый настоящий из всех, кого я знаю.

— Я тоже очень долго ждал тебя, Полюсик, — выдохнул Игорь. — Встречаясь с Дашей в Новосибирске, я ждал тебя, хотя на момент 2019 я тебя не знал. Встречаясь далее с Машей, когда она отсюда уехала, я всё ещё ждал тебя. Даже когда я был с лже-Алёной, я хотел тебя. И вот ты рядом. Я думал о тебе. Я сравнивал каждую из них с тобой, и каждая проигрывала. Потому что ты другая. Ты настоящая. Ты та, ради которой я жил. Спасибо тебе, любимая.

Радаев вытянулся, от чего Полина оказалась у него на коленях, и присосался к её губам, пропитанным шампанским. Поцелуй был долгим, глубоким, и в нём было всё — и благодарность, и страсть, и тихое, умиротворённое счастье, которое наконец-то нашло свой дом. Игорь чувствовал, как её пальцы запутываются в его волосах, как её дыхание смешивается с его дыханием, и в этот момент он забыл обо всём. Не было ни Горынина, ни Неверовой, ни клонов, ни кристаллов. Была только Полина. Только её тепло, её губы, её руки, которые скользили по его плечам, прижимая его всё ближе. Он отпустил её на мгновение, чтобы вдохнуть, и встретился с ней взглядом. В её глазах, потемневших от желания, он увидел своё отражение — и это было самым правильным отражением в его жизни. Не искажённым, не фальшивым, а настоящим. Таким, каким он был на самом деле. Не просто герой, спаситель, композитор и обзорщик, а Игорь, которого любит Полина. И это было всё.

— Полюсь, — прошептал Игорь, проводя пальцами по щеке Полины, спускаясь к шее, к ключице, к тому месту, где под тонкой кожей бился пульс. — Ты — самая красивая. Самая настоящая. Моя самая любимая девушка. И я хочу, чтобы ты знала: всё, что было до тебя — это была не жизнь. Это была репетиция. А сейчас — премьера. И я хочу сыграть её так, чтобы ты запомнила навсегда. Ты готова?

Полина улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у Игоря защипало в глазах. Она наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, почти невесомо, как целуют того, кого боятся спугнуть.

— Тогда давай сыграем эту премьеру так, чтобы все ахнули, — прошептала она, и в её голосе прозвучал вызов, который Игорь так любил. — Чтобы ни одной фальшивой ноты. Чтобы только правда. Только любовь. Только мы.

Она потянулась к выключателю, и комната погрузилась в темноту, разбавленную только лунным светом, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. В этом серебристом полумраке её кожа казалась светящейся, и Игорь, прижимая её к себе, чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, но ровно, как метроном, который отсчитывает ритм новой жизни. Той жизни, в которой не было места лжи. В которой была только музыка. И любовь. И они.

Он целовал её плечи, её шею, её губы, и каждый поцелуй был как нота в симфонии, которую они сочиняли вместе. Не по нотам, не по сценарию, а по наитию — так, как сочиняется самая лучшая музыка. Та, которая рождается не из правил, а из чувств. И в этой музыке не было фальши. Не было ни единой сфальшивленной ноты. Потому что они оба были настоящими. Потому что они оба ждали этого момента. Потому что они оба заслужили его. Игорь чувствовал, как дыхание Полины становится чаще, как её руки сжимают его плечи, как она шепчет его имя — тихо, почти не слышно, но он слышал. Слышал каждое слово. Каждый звук. Каждое движение. И отвечал. Тем же. И в этом обмене, в этом диалоге без слов была такая глубина, такая интимность, что он забывал обо всём. Только она. Только он. Только они.

Позже, когда они лежали, обнявшись, и смотрели на звёзды, которые проступали сквозь шторы, Игорь почувствовал, как Полина прижимается к нему ещё крепче. Её дыхание было ровным, спокойным, и он знал — она не спит. Просто слушает. Как и он.

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо, перебирая её волосы.

— О том, что счастлива, — ответила она. — Знаешь, я ведь долго не верила, что так бывает. Что можно быть просто счастливой. Без «но», без «если», без страха, что всё закончится. А теперь — верю. Ты научил меня верить, Игорёк. Спасибо тебе.

— Это ты меня научила, Полюсь, — Игорь поцеловал её в макушку. — Ты показала мне, что любовь — это не обещания. Это действия. Не слова, а поступки. Не «когда-нибудь», а «сейчас». И я благодарен тебе за это. За то, что ты не обещала. За то, что ты просто была рядом. За то, что ты просто есть. И за твой мини-перформанс. Я люблю тебя. За это. И за всё остальное.

Они помолчали, и в этой тишине было что-то такое, что нельзя было выразить словами. Просто два человека, которые наконец-то нашли друг друга. Просто две души, которые были связаны крепче, чем любыми брачными узами. Просто два сердца, которые бились в унисон. И этого было достаточно.

— Знаешь, что мне сказала Алина перед тем, как мы ушли? — вдруг спросила Полина, приподнимаясь на локте. — Она сказала: «Полюсь, ты — та самая Карина, которую я играла. Ты прошла через всё — через страх, через ложь, через предательство. И ты не сломалась. И теперь ты — та самая леди-босс, которая может всё». А я подумала: она права. Я могу всё. Но не потому, что я стала сильнее. А потому, что я теперь не одна. У меня есть ты, Игорёк. И есть все наши. И это — самое главное. Это — то, ради чего стоит жить.

Игорь прижал Иващенко к себе и почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Настоящее. Невыдуманное. То самое, которое он так долго искал. И наконец нашёл в этот самый миг, в этой самой комнате, в объятиях единственной девушки, которая не обещала ему звёзд, а просто подарила свою.

— Спасибо тебе, Полюсь, — прошептал он. — За Алину. За то, что ты её приняла. За то, что ты не ревнуешь. За то, что ты понимаешь — она часть нашей семьи. Как и все остальные.

— Глупый, — Полина легонько стукнула его в грудь. — Как я могу ревновать к человеку, в котором живёт дух настоящей Алёны? Это всё равно что ревновать к прошлому, которое наконец-то обрело покой. Алина — это не угроза. Это — дар. Дар, который сделал нас всех сильнее. И я рада, что она с нами. Так же, как ты.

Она положила голову ему на грудь, и они долго лежали молча, слушая, как за окном шумит ночной Ипинбас. Где-то далеко играла музыка — может быть, из Push Start, где ещё не закончился вечер. Может быть, из какого-то другого места, где люди так же, как они, нашли друг друга и не хотели расставаться. Игорь закрыл глаза и почувствовал, как усталость, которая копилась в нём последние недели, начинает отпускать, уступая место чему-то другому. Покою. Уверенности. Надежде. Он думал о том, что завтра проснётся рядом с Полиной, и это будет первый день его новой жизни. Той, в которой не будет лжи. В которой будет только правда. Только любовь. Только они.

И этого было достаточно. Более чем.

На следующий день Игорь и Полина Иващенко приехали в Push Start вместе. Утро выдалось солнечным, почти прозрачным — таким, какое бывает только в начале июня, когда лето ещё не разогналось в полную силу, но уже обещает много тепла. Пахло нагретым асфальтом и олеандром, и где-то вдалеке, за площадью, слышалась музыка — уличный музыкант играл на гитаре что-то смутно знакомое, и этот звук был как приветствие, как благословение, как обещание хорошего дня. Игорь держал Полину за руку, и его пальцы нежно сжимали её ладонь. Он чувствовал, как от неё исходит покой — тот самый, который он искал всю жизнь и наконец нашёл. Не в книгах, не в музыке, не в обзорах на старые видеоигры, а в простом человеческом тепле. В руке, которая сжимает твою в ответ.

Полины Лесной не было — её позвали на собеседование в очередную юридическую фирму. Эта фирма находилась аж на самом западе Ипинбаса, куда ей физически было сложно добираться из центра. Игорь знал, что Полину наверняка могут начать доставать каверзными вопросами, поэтому она по его наводке заучила список ответов, чтобы троллить назойливых кадровиков. «На вопрос «Кем вы видите себя через пять лет?» отвечай: «Вашим начальником». На вопрос «Почему вы ушли с предыдущего места работы?» — «Потому что моя начальница оказалась реинкарнацией женщины, которая в прошлой жизни была злым клоном, созданным оккультистом». Если спросят про хобби — скажи, что играешь в группе и поёшь. Если спросят про слабые стороны — скажи, что слишком честная, и поэтому не умеешь льстить начальству. Это их обезоружит». Игорь улыбнулся, вспоминая, как Полина смеялась, записывая эти ответы в блокнот, и как потом сказала: «Ты лучший коуч в мире, Игорёк. Жаль, что тебе нельзя платить деньги за такие консультации — ты бы уже миллионером стал».

Как только Игорь с Полиной появились в зале антикафе, Игорь тут же достал телефон. Зал был ещё полупустым — только Андрей за стойкой протирал кофемашину, да Ира раскладывала салфетки на столах. Но уже через полчаса здесь будет шумно, людно, весело — как всегда. Игорь оглядел знакомые стены, знакомые постеры, знакомые диваны, и его сердце наполнилось тем особым чувством, которое он испытывал каждый раз, когда возвращался сюда. Это был его дом. Не тот, где он спал и ел, а тот, где он жил. По-настоящему. Среди людей, которые были его семьёй.

— Ребят, на сегодня, 2 июня 2023, новости такие. Юрий Константинович Неверов отрёкся от Натахи, короче. Он мне сообщил по телефону, — объявил Игорь, и его голос разнёсся по залу, заставляя всех, кто был там, повернуться к нему. — Плюс на утреннем музыкальном стриме задонатил 500 безбашмакских рублей. Прикиньте, играю через Полюськин Boss ME-80 «Группу крови», и прям во время соло Каспаряна донат. Я чуть не обосрался. Случайно дайвбомбу рычагом сделал большую, хотя хотел просто повибрировать. А потом, во время перерыва, ещё три доната по столько же кинул. Я охуел. И пишет, короче, что Наташу никогда на самом деле не считал своей дочерью. Ну, и то, что против отношений девушка-девушка ничего не имеет, упомянул, однако методы Натахи осудил радикально. И Горынина хуями крыл, и отца его.

Игорь замолчал, вспоминая этот момент. Он сидел в комнате перед ноутбуком с гитарой на коленях и смотрел на экран, где в чате стрима высветилось уведомление о донате. Сначала он не поверил. Подумал — может, какой-то другой Неверов. Может, совпадение. Но потом прочитал сообщение, и его пальцы дрогнули на струнах. Отец Наташи — человек, который вырастил чудовище, который, возможно, сам того не зная, способствовал тому, чтобы его дочь стала убийцей, — этот человек отрёкся от неё. Публично. И попросил прощения. За всё. Игорь тогда сделал глубокий вдох и продолжил играть, но внутри него что-то изменилось. Он понял: даже самые страшные истории могут иметь хороший конец. Даже самые тёмные души могут найти дорогу к свету.

— А тот факт, что Ната в 2017-м спала с какой-то преподшей с вашего ИЕСЭНа, чтобы у неё то ли зачёт, то ли «отлично» получить, он не упоминал? — спросила Таня Неверова. Она сидела на том же месте, что и вчера, и медленно пила чай из всё той же кружки. Её лицо было бледным, но в глазах больше не было того отчаяния, которое Игорь видел накануне. Была усталость. Была грусть. Но была и решимость. Решимость жить дальше, несмотря на всё, что сделала её сестра.

— Это я сам знаю, она мне в 2019-м после подкаста на ушко шепнула, — ответил Игорь. Он помнил тот день очень хорошо. Они записывали подкаст о музыке в кино, и после записи Наташа подошла к нему, улыбаясь той самой улыбкой, которую он теперь ненавидел, и шепнула: «Игорёк, а ты знаешь, как я получила свой красный диплом? Не совсем честно. Но это останется между нами, правда?». Тогда он посмеялся, думая, что это шутка. А теперь понимал: это было признание. Первое из многих. Первый звоночек, который он не услышал. — Трахаться за оценку — это клиника. У меня подругу с моего ФИЯ, вы её знаете, это Алёна Кузнецова, ныне известная актриса, весной 2022 дразнили аналогичным образом. Она получила по истории немецкого «отлично», а её троллили, что, мол, насосала. Пока не снимается, подрабатывает у Мишки Ступникова в салоне «Аркада» игровом. Это тот, что на Стропильной здесь, в Ипинбасе. Уехала, когда её семья поддержала сами знаете что. Она молодец. И честно, эту Алёну я уважаю больше, чем лже-Алёну Романенко.

Игорь замолчал, и на мгновение его лицо омрачилось — он вспомнил, как Алёна Кузнецова плакала у него на плече, рассказывая, как её травили однокурсницы. «Они говорят, что я получила «отлично» только потому, что спала с профессором. Но это неправда! Я учила. Я зубрила ночами. Я знала этот чёртов немецкий лучше, чем кто-либо на курсе. А они... они просто завидовали. Они не могли поверить, что девушка может быть умной. Им проще было думать, что я просто шлюха. Потому что так им было не обидно за себя». Игорь тогда обнял её и сказал: «Не слушай их. Они — никто. А ты — Алёна. Ты — талант. Ты — будущее. И ты докажешь им». И она доказала. Снялась в кино. Уехала в Безбашмак. Начала новую жизнь. И теперь, когда он смотрел на неё — на её фото в соцсетях, на её улыбку, на её глаза, в которых больше не было страха, — он гордился ею. Гордился, что когда-то помог ей. Как помогал всем, кто нуждался.

— Кстати... — Он достал из рюкзака большую коробку для консоли Dendy Classic, из которой затем в два движения извлёк сначала два листа лаваша в плёнке, а затем тоненькую консоль Dendy Modern. Зрелище было настолько неожиданным, что все, кто сидел за столиками, замерли. — Эту штуку нам с Полюськой по дороге сюда всучил Прошка Никонов, ну, тот мальчик-газетчик петроградский из XIX века, Аня Трофимова его знает.

Анна, услышав имя, кивнула, и на её лице появилась тёплая улыбка — та самая, которая появлялась у неё каждый раз, когда она вспоминала кого-то из своего прошлого, из того Петрограда, где она была дворянкой, а не ютубером.

— Прошка... — прошептала она. — Жив, значит. И здесь, в XXI веке. Как удивительно устроен мир. Как удивительно переплетаются судьбы.

— В XXI веке Прошка в Питере современном сначала был звонилкой в офисе МТС в отделе телемаркетинга, — продолжил Игорь, — потом свалил сюда, в Ипинбас, ну, и работает продавцом-консультантом в каком-то ретросалоне. Это подгон для Андрюхи очередной. А лаваш — это привет тому хлебному шаскындыр (мошеннику), Алексею Барышникову. Ир, забабахай-ка нам кастомной бахтырмы с яблоками. Что же касается приставки, то, судя по спецификациям, это продолжение традиций оригинальной Dendy Classic, но в другом качестве. Тот же пэштэс (хер), только в профиль: трёхмерная графика, реализма до жопы... Плюс новые игры. Подвезли ту, что я обозревал как-то, называется «Wolf & Hare: You Just Wait!». Что-то типа смеси жанров. Графика практически как в мультфильме, но с современными элементами. Но сюжет почти как в полнометражном фильме про Тома и Джерри: Волк и Заяц наконец-то объединяются, причём перед лицом общей опасности. Они, в общем, живут в одном доме, это Лужники, кажется, и вот, короче, дом объявляют, на хуй, под снос. Вот так вот посреди Москвы в девяностых, сука, снос роскошного дома, блин. Там и знакомство с девочкой по имени Катя, и ещё много всего, однако жилищный вопрос серому и ушастому уладить удаётся. Полюська помнит, что я в обзоре выставил игре высокую оценку, особо отметив музыку, записанную с помощью модуля SC-55 роландовского.

Игорь говорил, и его голос становился всё более увлечённым, как это всегда бывало, когда он рассказывал о чём-то, что ему действительно нравилось. Не о клонах, не о магии, не о судах и приговорах, а об играх, о музыке, о творчестве. О том, что делало его счастливым. Он включил консоль, подключил её к небольшому телевизору, который Андрей держал специально для таких случаев, и на экране появилась заставка — Волк и Заяц стояли спиной к спине, окружённые тенями, и надпись «You Just Wait!» горела неоновым светом. Игорь нажал «старт», и игра началась. Заиграла музыка, и она звучала так хорошо, так чисто, так по-настоящему, что Игорь на мгновение забыл обо всём.

— Там каверы на всю музыку из мультфильма? — спросил Череп, подняв голову от своего блокнота, в который он записывал какие-то аккорды. — А как они «Урну» из первой серии сделали? Ну, ту тему, когда Волк пинает урну-восьмёрку и достаёт оттуда бычок? Я её в детстве подбирал как-то. Она там в ля мажоре, да?

— Они её как джазовый стандарт сделали, — ответил Игорь. — Сделали темп медленный, мелодию совместили с ритмом и переложили на фортепиано, контрабасик взяли, барабаны щёточками. Ну, и флейта, гармоника губная. Звучит офигенно, насколько это возможно на SC-55. Ещё, кстати, мы с Максом Рыбниковым списались, он просит партитуры моей музыки к «Девушке-судьбе» и мелодий из ремейка. Просто театр «Зонтик» ставит по фильму спектакль, и ансамблю нужна партитура. Это тот театр, где Вика играла.

Он замолчал, и на его лице появилась улыбка — та самая, которая бывает, когда ты понимаешь, что твоя музыка будет жить. Не только в фильме, не только в записи, а на сцене, в живом исполнении, с настоящим оркестром. Игорь представил себе, как зрители садятся в кресла, как гаснет свет, как поднимается занавес, и его увертюра — та самая, которую лже-Алёна когда-то заменила своей дешёвой подделкой, — звучит в тишине зала. И от этой мысли у него перехватило дыхание. Потому что это было не просто признание. Это было восстановление справедливости. Его музыка возвращалась туда, где должна была быть с самого начала. В сердце «Девушки-судьбы». В его сердце. В сердца тех, кто её слышал.

— Кстати, Вику позвали играть Марью Тунцову в перезапуске сериала «Следствие ведёт Тунцова», — продолжил он. — Прикиньте, Вика наша будет в кадре носить бейджик «Тунцова Мария Владиславовна». По сути, недетектив играет детектива. Та самая Вика, которая ещё недавно боялась собственной тени, теперь будет главной героиней детективного сериала. И я знаю, что она справится. Потому что она — настоящая. Потому что она — талантливая. Потому что она — наша.

Он помолчал, представляя себе, как Вика впервые выйдет на съёмочную площадку в роли Тунцовой — следователя, который распутывает самые сложные дела. Она будет в строгом костюме, с бейджиком на лацкане, и её глаза будут смотреть на преступников с той особенной проницательностью, которую она выработала за годы работы в Минюсте. Но теперь она будет не жертвой, а охотницей. Не той, кто боится, а той, кто защищает. И это было правильно. Это было справедливо. Это было то, ради чего они боролись.

— Шынгыс... — протянула Анна Трофимова. — Вот это Вика прокачалась! То Ульяну в ремейке «Девушки-судьбы» сыграла, то Машей в «Трёх сёстрах» была, теперь Тунцова. Из жертвы в охотницу, из молчаливой тени в главную героиню. Я помню, как она впервые пришла в Push Start — испуганная, бледная, готовая расплакаться от любого громкого слова. А теперь — она играет детектива. И не просто играет — она живёт этой ролью. Потому что она сама прошла через расследование своей собственной жизни. И теперь она знает, что такое правда. И она не боится её. Это дорогого стоит.

— Стрельцов там агрится, короче, мол, «какой пидор разрешил перезапуск моего сериала делать», начал катить шары к Вике, — продолжил Игорь. — И угадайте, что Вика ему ответила? Она ему сказала, мол, Иван Сергеевич, идите на хутор бабочек ловить, я в отношениях.

По залу прокатилась волна смеха. Череп, который как раз делал глоток сока, поперхнулся и закашлялся, расплёскивая сок на стол. Алиса и Лариса переглянулись и расхохотались — звонко, заливисто, как школьницы, которые только что узнали, что строгая училка поставила «отлично» их заклятому врагу. Даже Андрей Захаров, который редко смеялся в голос, усмехнулся и покачал головой, бормоча что-то про «старую школу» и «не умеет проигрывать».

Игорь смотрел на них и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот день, когда всё позади и когда впереди — только жизнь. И больше ничего. Только музыка. Только любовь. Только правда. И он откинулся на спинку дивана, обнял Полину за плечи и закрыл глаза, слушая, как его друзья обсуждают Вику, Стрельцова, Неверову — всё, что случилось и что ещё случится. И в этом шуме, в этих голосах, в этих смешках и спорах ему слышалась музыка — та самая, которую он писал для «Девушки-судьбы», для Полины, для всех, кто был ему дорог.

— Андрюх, — позвал Игорь Захарова, — мне Машка Карпухина недавно писала, что хочет с тобой расстаться. Что за херня? Вы же здесь всегда вместе, в тур Машкиной группы ездили. Я думал, вы — как Бонни и Клайд, только без ограблений. Что случилось? Вы же не ссорились вроде. Я помню, как вы на концерте «Боли поколений» стояли в обнимку, и ты смотрел на неё так, будто она — единственный человек в зале. А теперь — расстаться? Что-то здесь не так. Я чувствую. Что-то здесь очень не так.

— Блядь... — выдохнул Андрей. Он стоял за стойкой, опустив руки, и его лицо было серым, как пепел. — Я читал её переписки. Она писала Наташе Неверовой какие-то милые сообщения. Они, оказывается, давно дружат и влюблены друг в друга.

Он замолчал, и в тишине было слышно только, как за окном шумит ветер и как Ира, вернувшаяся из подсобки с подносом, замерла на полпути к столику, осознав, что происходит что-то важное. Андрей стоял, опустив голову, и его плечи, обычно расправленные, сейчас казались сгорбленными, как у старика. Он не плакал — он просто стоял и смотрел в одну точку на стойке, где лежала забытая кем-то салфетка. Игорь видел его таким только однажды — после боя, когда они потеряли одного из бойцов. Тогда Андрей тоже не плакал. Просто стоял и смотрел. И эта тишина была страшнее любых криков.

— Я прочитал, как она писала Наташе: «Ты такая красивая», «Я скучаю», «Когда мы увидимся?», — продолжил Захаров. — Всё то время, когда она говорила мне, что устала и хочет побыть одна, она была с ней. С Наташей. С женщиной, которая убила Алёну. Которая создавала клонов. Которая разрушала жизни. Вы понимаете? Моя девушка… женщина, которую я любил… она любит её. Не меня. Её. И я не знаю, что с этим делать. Я думал, что знаю её. Я думал, что у нас всё по-настоящему. А оказалось — нет. Оказалось — я был просто... прикрытием. Или ступенькой. Или способом добраться до вас. До Игоря, до Полины, до всех. Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я только знаю, что мне больно. Очень больно. Так больно, как не было даже тогда, когда в меня стреляли. Потому что пуля — это просто тело. А это — душа. И её не залечить бинтами.

— Андрюха, это не Машка! Точно тебе говорю! — вдруг воскликнула Анна Трофимова. Она подошла к стойке, взяла Андрея за руку, и её голос, обычно мягкий и спокойный, теперь звенел от напряжения. — Толь, а ты как думаешь? Ты же знаешь Неверову. Ты же знаешь, на что она способна. Она могла. Она точно могла. Вспомни Алёну. Вспомни клонов. Вспомни всё, что мы раскопали. Это её почерк. Это её стиль. Подменить человека, заставить его близких страдать, а потом наблюдать, как они рушатся. Она так делала всегда. Это её игра. Её любимая игра. И она почти выиграла. Но не выиграла. Потому что мы знаем правду.

— Точно не Машка, — кивнул Толян. — Клон. Причём подменили Машку ещё до того, как Игорёк, Алиса и Лара провернули ту акцию здесь, чтоб Натаху заманить и словить. Игорёк, а что с этим клоном-то? Ты говорил, что оккультосос засосал все остатки нейропласта. Но что со следами клона? Что с его... с его телом? И что с настоящей Машей? Где она? Что с ней?

— Когда я засосал остатки нейропласта оккультососом, я изучил ещё геном одной из капелек, — откликнулся Игорь. Он встал с дивана, подошёл к стойке и положил руку на плечо Андрея. — Образец крови Маши откуда-то там высрался. А настоящую Машу Натаха закинула телепатией...

Он открыл дверь с надписью INVENTORY, и оттуда вывалилась связанная по рукам и ногам Маша Карпухина. Она не закричала, не заплакала — только посмотрела на Андрея, и в её глазах было столько, что Игорь не смог отвести взгляд. Там была боль. Был страх. Была надежда. И любовь. Та самая, которую он видел на её лице, когда она стояла рядом с Андреем на концерте. Игорь понял: это — настоящая Маша. Не клон. Не фальшивка. А живой, страдающий человек, который три дня провёл в темноте, не зная, увидят ли её снова, найдут ли её, спасут ли её. И её нашли. И её спасли. И теперь она была здесь. В безопасности. В любви. В объятиях человека, который никогда не переставал её ждать.

— Вот сюда, в кладовку, она её закинула. Андрюх, положи Машку на диван и давай развяжем. Она, кажется, хочет тебе кое-что сказать. И, судя по её лицу, это будет не «давай расстанемся». Скорее наоборот. Скорее всего, это будет «давай больше никогда не расставаться». Или «я люблю тебя, идиот». Или и то, и то вместе. Так что давай, не тормози. Она ждала тебя три дня. Не заставляй её ждать ещё.

Андрей, который до этого стоял как парализованный, вдруг ожил. Он бросился к дивану, схватил Машу за плечи, начал развязывать верёвки — быстро, но аккуратно, как человек, который привык обращаться с оружием и знает, что спешка может только навредить. Его пальцы дрожали, но он не останавливался ни на секунду. И когда последняя верёвка упала на пол, Маша, не говоря ни слова, обняла его — крепко, отчаянно, как обнимают того, кого боялись потерять навсегда. Она уткнулась лицом ему в плечо и замерла, и в этой неподвижности было столько, что Игорь отвернулся, чтобы не мешать. Потому что это был их момент. Только их. Момент, который нельзя было делить ни с кем.

— Андрюшенька, — прошептала Маша, уткнувшись лицом Захарову в плечо. — Это была не я. Клянусь, это была не я. Наташа... она заманила меня, она сказала, что хочет поговорить о тебе. Я поверила, как дура. А потом она... она сделала что-то. Я не помню что. Я только помню темноту. И голос. Её голос, который говорил мне: «Ты будешь моей. Ты будешь любить меня. Ты забудешь его». Но я не забыла. Я помнила тебя. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день. Я помнила твой голос, твои руки, твой смех. И я держалась за эти воспоминания, как за спасательный круг. И они не дали мне утонуть. Я люблю тебя, Андрюша. Только тебя. И никогда не любила никого другого. Эта сука хотела нас разлучить. Но у неё не получилось. Потому что мы сильнее. Потому что мы вместе.

Она замолчала, и её плечи задрожали. Андрей обнял её крепче, прижимая к себе, и прошептал что-то на ухо — так тихо, что никто не слышал. Но Маша услышала. И заплакала — не от боли, не от страха, а от облегчения. От того, что она наконец-то здесь. В безопасности. В любви. Дома. Игорь смотрел на них и думал о том, как много они пережили. Андрей — войну, потерю друзей, ранения, которые чуть не стоили ему жизни. Маша — похищение, темноту, голос, который пытался сломать её волю. Но они выжили. Оба. И теперь были вместе. И это было лучшее, что могло случиться. Лучше любых побед, любых приговоров, любых разоблачений. Просто два человека, которые любят друг друга. И которые больше не расстанутся. Никогда.

— Машка... Чептэк-маскыртэк... (Ебать-ковырять...) Ты как? — Игорь макнул пальцы в бутылочку нейростабилизатора и плеснул несколько капель в лицо Карпухиной. — Тебе дать попить нейростабилизатор? Она наверняка тебе мозг засрала! Эта падла умела это делать. У неё был талант — не к искусству, не к магии, а к тому, чтобы засирать людям мозги. И она пользовалась им на полную катушку. Но теперь — всё. Теперь ты свободна. И ты дома. И ты в безопасности.

— Да, дай, — Маша протянула дрожащую руку, взяла бутылочку из рук Игоря и сделала несколько жадных глотков. Напиток был тёплым, сладким, с привкусом мёда и прополиса, и он разливался по телу, как жидкий огонь, выжигая остатки нейропласта, который всё ещё сидел где-то в глубине её сознания. Она почувствовала, как туман в голове рассеивается, как воспоминания становятся чёткими, как её собственные мысли — те, которые она так долго не могла отделить от навязанных, — возвращаются к ней. И вместе с ними возвращалась она сама. Та Маша, которая любила Андрея. Которая играла на гитаре. Которая смеялась и плакала, и была живой, настоящей, свободной. Она сделала ещё глоток, и по телу разлилось тепло. Не жар, не лихорадка, а мягкое, успокаивающее тепло, как от чашки горячего чая в холодный день. Игорь видел, как её лицо меняется — как уходит бледность, как глаза начинают блестеть, как губы складываются в слабую, но искреннюю улыбку. Она была спасена. По-настоящему. Окончательно.

— Всё, теперь чистая, — удовлетворённо кивнул Игорь. — Маш, закуси для верности. Алис, дай человеку печеньку какую-нибудь, что ли. Она же три дня не ела ничего, кроме той дряни, которую ей Натаха скармливала.

Алиса, которая уже держала наготове тарелку с печеньем, подошла и протянула её Маше. Та взяла печеньку, откусила кусочек и улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей. Как солнце, которое пробивается сквозь тучи после долгого дождя.

— Опа! — вдруг воскликнул Игорь, глядя в телефон. Он открыл какую-то новостную статью с заглавием: «Конец оккультного бремени? Организация OCCULTBUSTERS завершает дезинтеграцию клонов, созданных тандемом Горынин-Неверова».

— Ва-а-ай, слющай... — неожиданно протянул Радаев с грузинским акцентом. — Короче, Пётр и Евгений, как тут пишут, поместили сжиженные варианты развоплощённых клонов в фабричный дезинтегратор в одном из цехов организации, чтобы окончательно от них избавиться. Из дезинтегратора жижа идёт по шлангам в три отсека. Это своеобразный самогонный аппарат наоборот, короче, со схемой разложения смеси на ингредиенты. В первый идут дрожжи с какой-то примесью нитратной в кубиках, во второй... Бля, сахарный сироп, вы прикиньте. Ну, и в третий обычная вода. И на выходе — ничего. Вообще ничего. Никакой магии, никакого нейропласта, никаких остатков. Всё чисто. Как будто никогда и не было. Как будто Горынин и Неверова вообще не существовали.

— Они делали клонов на базе смеси типа самогона?! — ошарашенно тряхнула головой Алиса, подавая Маше ещё одну печеньку. — С примесью нейропласта? То есть все эти их ритуалы, эти свечи, эти кристаллы, эти заклинания на древнебезбашмакском — всё это была просто... самогонка? С нитратами? Как в дешёвом баре на окраине Ипинбаса? Как та дрянь, которой травились шахтёры в девяностые? Господи, как же это... нелепо. И страшно. Потому что они могли травить людей настоящей химией, а они придумали целую мифологию вокруг этого. И люди верили. И люди умирали. И всё это было — просто бизнес. Просто деньги. Просто власть. Боже...

— Именно, Алис, — кивнул Игорь. — Вся их магия, все их секреты, все их тёмные ритуалы — это был просто самогонный аппарат с добавлением химии. Нейропласт — это синтетика. Дорогая, редкая, но синтетика. А они разбавляли её самогоном, чтобы хватило на всех. И продавали как «эликсир вечной жизни». Или «эликсир любви». Или «эликсир власти». А это был просто суррогат. Дешёвая подделка. Фальшивка. Как и всё, что они делали. И теперь этот суррогат уничтожен. Разложен на молекулы. Развеян по ветру. И от него не осталось ничего. Ни запаха, ни вкуса, ни воспоминания. Только чистота. И это — лучшая месть. Не убить их — они и так ответят по закону. А сделать так, чтобы от их «творений» не осталось и следа. Чтобы никто никогда не вспомнил о них иначе как о жалких мошенниках, которые травили людей самогоном и называли это магией. Кстати, Ксюша Соколова мне написала, что ей удалось обернуть против Димки Рудина ещё одну из его бывших.

Игорь сделал глоток сока и продолжил, наслаждаясь всеобщим вниманием:

— Она переспала с Катей Опорниковой. Толян помнит, это та, что в Питере работала в «Крыльях Ники» на Большой Морской в гражданском отделе. Катюха вчера к Руставели ходила, дала показания против Рудина, подтвердив его причастность ко всем этим клонам. Ему и так пожизненное впаяли. А теперь ему сообщат, что одна из его бывших пассий трахнула другую. Представляете, какой удар его хватит? Он там с ума сойдёт в своей камере. Будет биться головой о стены и орать: «Как?! Как она могла?! Она же моя! Все они мои!». А никто ему не ответит. Потому что он никто. И его «собственность» — это давно уже не его. Это свободные люди, которые живут своей жизнью. И это справедливо.

— Это всё благодаря тебе, Игорёк, — Настя Горынина потянулась к Игорю и поцеловала его в щёку. — Спасибо тебе, братик... За отца. За то, что ты его остановил. За то, что ты не дал ему разрушить больше жизней. За то, что ты поверил в меня. Я никогда не забуду. Ты — мой герой. Мой настоящий герой. Не из кино, не из книг, а из жизни. И я горжусь, что знаю тебя. Что могу называть тебя братом. Что могу быть частью твоей жизни.

— Не за что, сестрёныч, — Игорь поцеловал Настю в щёку в ответ. — Это не только ради тебя, но и ради моей любимой Полюськи, и вообще ради, так сказать, спокойствия нашей системы. Бляха...

Он чуть не смахнул свежее уведомление от Дмитрия Ивановича Романенко в Telegram. Сообщение было коротким, но Игорь прочитал его дважды, прежде чем поверить. Потом ещё раз. На его лице появилось выражение, которое Полина не могла расшифровать — смесь удивления, недоверия и осторожной радости.

— Дмитрий Иваныч пишет, что они с Верой Васильевной, короче, поменяли свою позицию и в ближайшие дни собираются в Безбашмак. Собираются жить в Ипинбасе, — объявил Игорь. — Прикинь, Полин, ваши с Алёной родаки перед тобой даже извиняются! За то, что выбрали не ту позицию. Они говорят, что были слепы. Твой папа даже просит скинуть ему пособие для изучения безбашмакского или безбашмакско-русский и русско-безбашмакский словарь. Что ему лучше скинуть — учебник или словарь?

— Скинь ему и то, и то, — отозвалась Полина Романенко. Её голос был спокойным, но Игорь видел, как дрожат её пальцы. — Он у меня дотошный. Пока не выучит всё от корки до корки, не успокоится. Помню, как он в детстве заставлял меня учить географию. Каждый вечер, после ужина, садился со мной за стол и раскладывал карты. «Смотри, Полина, это — Евразия. Это — самый большой континент на Земле. А это — Африка. А это — Австралия». Я ненавидела эти уроки. А теперь я хочу, чтобы он учил. Чтобы он открыл для себя новый мир. Как я когда-то открыла для себя этот город. Этих людей. Эту жизнь. Честно, от папы не ожидала. Хотя, казалось бы, пожилой преподаватель географии... Всю жизнь учил студентов, что земля круглая, а сам верил в то, что ему показывали по телевизору. Я думала, он никогда не изменится. Никогда не признает, что был неправ. А он изменился. Признал. И теперь хочет приехать. Хочет увидеть меня. Хочет попросить прощения. Это... это невероятно. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что чувствовать. Я только знаю, что это — правильно. Что так и должно быть. Что семья — это не те, кто никогда не ошибается. А те, кто умеет признавать ошибки. И я рада, что они это сделали. Очень рада.

— А я что говорил? — Игорь улыбнулся, глядя на Полину. — Люди меняются. Иногда для этого нужен хороший пинок под зад. Иногда — целая оккультная война с клонами и нейропластом. Но главное — что меняются. Твой папа — молодец. Не каждый способен признать, что был неправ. Особенно в его возрасте. Особенно после того, как его дочь стала жертвой манипуляции, а он этого не заметил. Но он заметил. Пусть поздно, но заметил. И это — главное. Потому что никогда не поздно начать сначала. Никогда не поздно попросить прощения. Никогда не поздно вернуться домой.

Маша, наконец придя в себя, выкатила из кладовки небольшой компрессор на колёсиках. Он был старым, советским, с облупившейся краской и полустёртой надписью на боку. Но он работал — мерно гудел, как большой, добродушный зверь, готовый к работе.

— Это антиоккультный компрессор? — спросил Андрей, который всё ещё не отпускал Машу, сидя рядом с ней на диване. Он смотрел на устройство с опаской — как и все, кто пережил оккультную войну, он теперь подозревал магию в каждом незнакомом приборе. — Или очередное изобретение Петра и Евгения для высасывания нейропласта? Я, честно говоря, уже устал от всех этих штук. Хочется просто кофе попить. Без магии. Без химии. Без страха. Просто кофе. Как в старые добрые времена.

— Нет, быштык (блядь), советский пылесос, — пошутил Игорь. — Конечно же, это кофейный компрессор. Я такие видел в кофейне одной напротив «Каморки», где «Духовный кофе» подавали. Там бариста наливает в него воду, засыпает зерна, включает — и он под давлением делает эспрессо лучше, чем любая рожковая кофеварка. Это старая технология, из Италии пришла ещё в пятидесятых. Тогда, знаешь ли, кофе варили не в автоматах, а с душой. И этот компрессор — он как раз про душу. Про то, что настоящее всегда лучше, чем подделка. Всегда. Как наша любовь. Как наша дружба. Как наша жизнь.

В антикафе вошли Боков и Руставели. Они были в форме, но не в той строгой, официальной, а в повседневной — как люди, которые пришли не по вызову, а просто в гости. Боков держал в руках какую-то папку, Руставели — конверт. Их лица были спокойными, даже улыбчивыми, и Игорь понял: новости, которые они принесли, — хорошие.

— Батоно Андрэй Алэксандр-кэзбэн, — обратился Руставели к Захарову, слегка наклонив голову в знак приветствия, — можно двойной капучино-лайт? И двэ, нэт, тры бахтырмы с сыром. А ещё у нас тут новости для хасырмат (гражданина) Радаева Игоря. Очень харощий новости. Игорь, дарагой, тебе родители Дарьи Потаповой, Олег Владимирович и Светлана Андреевна, моральную компенсацию за то, что их дочь при жизни тебе сделала, выслали. И оправдывают твоё решение её пристрэлить у бывшего местонахождения Push Start. Ты же сам в сентябре 2021 рассказывал, что застрелил её, и мы на тебя дело не стали заводить, помнишь? Это когда вы расстались из-за её измены с гопником, а потом она на тебя и новую твою девушку с ножом кинуться хотела. Я тогда ещё подумал: «Вах, слющай, какой смелый парень. Не испугался. Защитил свою женщину. Настоящий мужчина». И вот теперь её родители прислали тебе благодарность. И деньги. И письмо. Вот, читай.

Он протянул Игорю конверт. Тот был из плотной, дорогой бумаги, с обратным адресом, написанным от руки — ровным, почти каллиграфическим почерком, какой бывает у людей старой закалки, привыкших писать чернилами, а не набирать текст на клавиатуре. Игорь разорвал конверт, достал письмо, пробежал глазами строчки — и на его лице появилось выражение, которое Полина не могла расшифровать. Смесь удивления, облегчения, грусти и ещё чего-то — может быть, благодарности. За то, что даже через столько лет справедливость восторжествовала. За то, что родители его бывшей девушки, которая пыталась его убить, смогли признать свою неправоту и неправоту дочери. За то, что мир иногда бывает лучше, чем мы о нём думаем.

— Спасибо, Амиран Вахтангович, — тихо сказал Игорь. — Я не ожидал. Честно, не ожидал. Я думал, они меня ненавидят. Думал, они считают меня убийцей. А они... они поняли. Приняли. Простили. И это... это дорогого стоит. Я сохраню это письмо. Как напоминание о том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Даже в самых сложных отношениях можно найти понимание. Даже после самой страшной трагедии можно найти прощение. Спасибо вам. За всё. За то, что вы делаете. За то, что вы — на нашей стороне. За то, что вы — часть нашей семьи. Потому что вы — да. Вы — часть. И я рад этому. Очень рад.

Руставели улыбнулся, и его улыбка, обычно скрытая за маской сурового полицейского, была открытой, тёплой, почти отеческой. Он хлопнул Игоря по плечу, и в этом жесте было столько, сколько нельзя было выразить словами. Уважение. Дружба. Признательность. И обещание, которое он давал без слов: «Мы с тобой. Что бы ни случилось. Мы — одна команда. И мы не подведём».

— Пустяки, дарагой, — сказал он. — Ты спас город. Ты спас людей. Ты сделал то, что не смогли сделать мы. И мы этого не забудем. Никогда. А теперь — давайте выпьем кофе. И съедим бахтырму. И будем радоваться тому, что мы живы. Что мы вместе. Что всё позади. И что впереди — только хорошее. Только мир. Только любовь. И только правда, дарагой. Только правда.

— А сколько там Игорьку денег причитается? — поинтересовалась Полина Иващенко. Она сидела рядом с Игорем, и её пальцы были переплетены с его. Она смотрела на конверт, на письмо, на лицо Игоря, и в её глазах была гордость. Гордость за него. За то, что он сделал. За то, что он пережил. За то, что он стал тем, кем стал. Не озлобился, не сломался, а остался собой — добрым, отзывчивым, готовым прийти на помощь.

— 650 тысяч бэзбашмакских рублэй, — ответил Руставели.

— В российских это 13 миллионов, — пояснил Игорь Полине. — Считай, я богат, Полюсик. Это ж можно целый пул гитар и синтезаторов купить. Можно студию оборудовать, как у Миши Авдеева. Можно альбом записать на профессиональном оборудовании. Можно вообще всё, что угодно. Но знаешь, что я хочу сделать в первую очередь? Я хочу купить тебе самое красивое платье, которое мы найдём в этом городе. И сводить тебя в самый лучший ресторан. И подарить тебе самый дорогой букет цветов. Потому что ты заслужила. За всё. За твою любовь. За твоё терпение. За твою веру в меня. За то, что ты была рядом, даже когда я сам в себя не верил. Спасибо тебе, Полюся. За всё. За то, что ты есть.

Полина посмотрела на него, и в её глазах, зелёных, с золотистыми искорками, он увидел столько любви, что у него перехватило дыхание. Она ничего не сказала — просто взяла его за руку и сжала пальцы. И в этом простом жесте было всё, что они хотели сказать друг другу. Всё, что они чувствовали. Всё, что они пережили. Всё, что они надеялись пережить в будущем. А будущее, теперь они знали, будет. Обязательно. И в нём будет музыка. И любовь. И мир. И правда. И новые приключения, без которых жизнь была бы скучной. И они были готовы к ним. Вместе. Как всегда. Как сейчас. Как навсегда.

— За семью, — сказал Игорь, поднимая кружку с кофе, которую Ира только что принесла ему. — За спокойствие нашей системы. За то, что никто больше не пострадает от этой дряни. За то, что наши дети — если они у нас будут — вырастут в мире, где нет клонов, нет нейропласта и нет безумных режиссёров, которые хотят захватить мир с помощью самогонного аппарата. И за вас. За всех вас. За каждого, кто сидит сейчас в этом зале. Вы — моя семья. И я люблю вас.

Он обвёл взглядом зал — Алису и Ларису, которые сидели в обнимку на диване, Полину Романенко и Макса Череповского, которые что-то обсуждали в углу, вероятно, новый репертуар для «Боли поколений», Андрея и Машу, которые всё ещё не могли разомкнуть объятий, Таню, которая тихо пила чай и улыбалась, Толяна и Анну, которые сидели за своим столиком и о чём-то перешёптывались, Петра и Евгения, которые только что вошли в зал с какими-то приборами в руках, Настю, которая рисовала что-то в своём блокноте, и почувствовал, как его сердце наполняется теплом.

— Кстати, — вдруг сказал он, — а знаете, о чём я подумал? О том, что сегодня — особенный день. Сегодня мы закрыли последнюю страницу этой истории. Неверова — в тюрьме. Горынин — в тюрьме. Рудин — в тюрьме. Их клоны уничтожены. Их нейропласт разложен на молекулы. Их жертвы — спасены и возвращены к жизни. И теперь мы можем наконец-то начать сначала. Без страха. Без оглядки. Без прошлого, которое давит на плечи. Мы можем просто жить. И я хочу, чтобы каждый из вас запомнил этот день. Как день, когда всё закончилось. И всё началось. Заново. С чистого листа. С главного аккорда. Вместе. Как всегда. Как сейчас. Как навсегда.

Он поднял кружку выше, и все, кто был в зале, последовали его примеру. Кружки, стаканы, чашки — всё поднялось в воздух, и в этом жесте было что-то торжественное, почти библейское. Как будто они заключали завет. Завет жить дальше. Завет помнить. Завет любить. И завет никогда не сдаваться.

— За нас, — сказал Игорь.

— За нас, — ответил зал.

И они выпили. За спокойствие своей системы. За любовь. За правду. За жизнь. За всё, что было, и за всё, что будет. За то, что они выжили. За то, что они вместе. За то, что они — семья. И за то, что эта семья — навсегда.