Сказки нового Безбашмака. Том 3. Отцы и... эти (гет)

В начале сентября 2023 года Ипинбасский государственный университет гудел, как улей. Лето с его долгими, ленивыми днями, когда коридоры пустовали, а в аудиториях пахло пылью и покоем, закончилось. Начался новый учебный год, и жизнь вернулась в старые стены с новой, непривычной энергией. Первокурсники, ещё не знавшие ни страха, ни унижений, которыми была пропитана история этого места, бродили по этажам с расширенными глазами, впитывая каждую деталь, каждый запах, каждое слово старших. Старшекурсники — те, кто пережил Бобровскую, кто помнил её холодные глаза и ядовитые улыбки, — ходили с гордо поднятыми головами. Они больше не боялись. Они были свободны. И это чувство свободы, выстраданное, заработанное потом и слезами, витало в воздухе, как электричество перед грозой, делая каждый день особенным, каждую минуту — ценной.

Наташа Нечаева не только сидела в своём кабинете начальника отдела внутреннего контроля, но и проводила занятия. Это была её идея — не просто разбирать жалобы, не просто сидеть за столом и принимать посетителей, а выходить к студентам, говорить с ними, видеть их лица. «Я хочу, чтобы они знали, — сказала она Любови Васильевне Мельник, когда подавала заявку на преподавательские часы. — Я хочу, чтобы они видели: начальник отдела внутреннего контроля — это не страшный дядька в костюме, а человек, который сам прошёл через ад. Который знает, каково это — бояться. Который не осудит, а поможет. Который, как и они, когда-то думал, что это никогда не кончится. И он ошибался. И я хочу, чтобы они знали: они тоже ошибаются. Это кончится. И когда-нибудь они тоже будут стоять на кафедре и рассказывать своим студентам: «Я выжил. И вы выживете»». Мельник тогда подписала заявку не глядя. Она давно поняла, что Наташе можно доверять. Не только как профессионалу, но и как человеку, который прошёл через огонь и воду и не сломался, а стал только сильнее.

Игорь Радаев приходил в университет повидать Наташу, и они часто целовались в её кабинете и лаборантских, закрывшись от всех. Игорь не мог не наслаждаться поцелуями с этой прекрасной девушкой, которая когда-то прятала себя под слоями серой ткани и страха, а теперь расцветала с каждым днём, с каждым его прикосновением, с каждым словом, которое он шептал ей на ухо. Он помнил, как впервые увидел её настоящую — не в серой блузке, не с этим дурацким пучком, а с распущенными волосами, в белой маечке, когда она наконец-то позволила себе закричать, позволила себе быть собой. Тогда в её глазах горел огонь, которого он не видел ни у кого. Огонь освобождения. Огонь жизни. И он влюбился в неё в тот самый момент, хотя сам понял это только спустя несколько дней, когда поймал себя на мысли, что хочет видеть её снова и снова, слышать её голос, чувствовать её тепло.

Он сжимал Наташу в своих объятиях, чувствуя, как её тело, такое мягкое и тёплое, прижимается к нему, и ему казалось, что он держит в руках нечто невероятно хрупкое и одновременно сильное. Её полнота, которую она когда-то считала своим недостатком, теперь казалась ему самым прекрасным, что может быть в женщине — он любил эти изгибы, эту мягкость, это ощущение, что ты обнимаешь саму жизнь, тёплую и настоящую. Его руки скользили по её талии, прижимая её всё ближе, и Наташа отвечала на эти объятия с той же страстью, с тем же желанием быть как можно ближе. Она запускала пальцы в его волосы, притягивая его к себе, и их губы встречались в поцелуе — глубоком, нежном, полном той самой любви, которую они оба так долго искали и наконец нашли. В эти минуты не было ни Бобровской, ни Морозовой, ни Тарасова, ни Аверченко. Были только они. Только его руки на её талии, её пальцы в его волосах, их дыхание, слитое воедино. И это было лучшим лекарством от всех кошмаров прошлого.

— Натусик... — однажды прошептал он между поцелуями, и его голос был таким нежным, что Наташа почувствовала, как её сердце пропустило удар, — ты сегодня ещё красивее, чем вчера. Как ты это делаешь? У тебя есть какой-то секрет? Какое-то волшебное заклинание, которое делает тебя всё прекраснее с каждым днём? Может, ты пьёшь какую-то особенную воду? Или это всё твой новый шампунь? Нет, я знаю. Это любовь. Моя любовь. И твоя любовь ко мне. Вот что делает тебя красивой. И меня — сильным.

— Это ты делаешь меня красивой, Игорюня, — ответила Наташа, и её глаза сияли тем самым светом, который она сама в себе не подозревала всего несколько месяцев назад. — Ты и твоя любовь. До тебя я не знала, что я красивая. Я думала, что я — просто толстая секретарша, на которую никто не смотрит. А ты... ты смотришь на меня так, будто я — самое прекрасное, что ты видел в жизни. И я тебе верю. Ты никогда не врёшь. И это — самое главное. Твоя правда. Твоя вера в меня. Она сделала меня той, кем я стала. Спасибо тебе. За это. За всё. За каждое утро, когда я просыпаюсь и знаю, что ты есть. Что ты рядом. Что я не одна. И что я красивая.

— Так и есть, пышечка моя, — улыбнулся Игорь. — Так и есть. Я действительно люблю тебя. Ты у меня самая сладкая, Наташенька. Так, стоп...

Взгляд Игоря упал на экран компьютера Нечаевой, где был открыт новостной сайт университета. Среди стандартных заголовков — «График пересдач на сентябрь», «Кафедра гражданского права объявляет набор в научный кружок», «Поздравляем сборную ИГУ по мини-футболу с выходом в полуфинал» — его внимание привлекла скромная заметка в разделе «Вакансии и кадровые перестановки». Он пробежал её глазами, сначала рассеянно, потом всё более сосредоточенно, и его лицо, ещё секунду назад такое расслабленное и счастливое, окаменело. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где только что было тепло и уютно. Наташа почувствовала, как напряглись его плечи, как его руки, всё ещё лежавшие на её талии, сжались в кулаки. Она знала это напряжение. Она видела его в день, когда они ловили Тарасова. Она видела его в день, когда арестовывали Бобровскую. Это был знак — знак того, что покой закончился. Что снова пришла беда.

— ЧТО, БЛЯДЬ?! — завопил Игорь, и его голос разнёсся по кабинету, как гром среди ясного неба. — Сюда хочет устроиться дочка Бобрихи?! ДА ВЫ, НА ХУЙ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ?! ЭТО ШУТКА?! ЭТО КАКОЙ-ТО ДУРАЦКИЙ РОЗЫГРЫШ?! НУ, СКАЖИ, ЧТО ЭТО ШУТКА, НАТАША! СКАЖИ, ЧТО ЭТО НЕ ПРАВДА!

Наташа вздрогнула от неожиданности и повернулась к экрану. Там, на странице новостей университета, в разделе «Вакансии и кадровые перестановки», скромно размещалась заметка: «Анжелика Анатольевна Бобровская, выпускница юридического факультета, магистр права, подала заявление на соискание должности ассистента кафедры уголовного права и процесса». Ниже — фотография. Молодая женщина, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, тёмными глазами и той самой фамилией, от которой у всех, кто пережил эпоху Бобровской, до сих пор бежали мурашки по коже. Бобровская. Анжелика Бобровская. Дочь. Та самая Анжелика, которую Наташа помнила по коридорам университета — тихую, незаметную, всегда с книжкой, всегда избегающую матери. Та самая Анжелика, которая, по слухам, уехала из города сразу после ареста Марины Юрьевны, не желая иметь ничего общего с её позором. И вот теперь она вернулась. Вернулась с этой фамилией, которую никто не хотел слышать, и с просьбой о работе.

Наташа почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она схватила Игоря за руку, и её пальцы, ещё минуту назад такие нежные, впились в его ладонь с силой, которой она сама от себя не ожидала. Бобровская. Эта фамилия всё ещё имела над ней власть. Даже после всего. Даже после того, как Марина Бобровская была осуждена и отправлена в тюрьму. Даже после того, как Наташа сама стала начальником отдела, сама научилась кричать, сама поверила в свою красоту. Одна только эта фамилия — и она снова почувствовала себя той серой мышкой, которая вздрагивает от каждого громкого слова. Той секретаршей, которая боялась поднять глаза на свою начальницу. Той женщиной, которая годами носила в себе страх, как свинец в груди. И этот страх — старый, знакомый, — вернулся. Не такой сильный, как раньше, но достаточно сильный, чтобы заставить её сердце биться чаще, а ладони — потеть.

— Дочка Бобрихи, — прошептала она, и её голос дрогнул, как натянутая струна. — Анжелика. Я знаю её. Она на три года младше меня. Училась здесь же, на юрфаке. Выпустилась два года назад, как раз когда меня взяли секретаршей. Я думала, она уехала из Ипинбаса. Думала, она не захочет возвращаться. После всего, что случилось с её матерью. После суда, после приговора, после всего этого позора. Я думала, она сменит фамилию и исчезнет. А она... она хочет вернуться. Сюда. В этот университет. На тот самый факультет, где её мать травила студентов. Где её мать была арестована. Где всё это случилось. Зачем? Зачем ей это нужно? Что она хочет доказать? И кому?

— Блядь, я ебу, что ли? — ответил вопросом на вопрос явно взвинченный Радаев, всё ещё не отрывая взгляда от экрана, от этой ненавистной фотографии. — К кому она там присосаться захотела? К Поповой, что ли?! Александра Александровна! — крикнул он, нажав кнопку на селекторе на Наташином столе. — Зайдите, пожалуйста! Немедленно! У нас тут, блядь, ЧП!

Дверь кабинета открылась, и вошла Александра Александровна Попова — заведующая кафедрой уголовного права и процесса, женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, на котором читался многолетний опыт академических баталий. Она была в строгом сером костюме, который сидел на ней идеально, и держала в руках неизменную папку с документами. Её взгляд, обычно спокойный и оценивающий, сейчас был встревожен — она явно догадывалась, зачем её вызвали. Причина могла быть только одна, и эта причина пахла скандалом. Запахом, который она чувствовала ещё вчера, когда впервые увидела заявление Анжелики Бобровской. Запахом, от которого у неё самой засосало под ложечкой. Она знала, что этот день настанет. Знала, что прошлое рано или поздно вернётся. Но она надеялась, что это случится не так скоро. И не так болезненно.

— Александра Александровна, — начал Игорь, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё кипело, как в вулкане перед извержением, — что это за херня, простите, пожалуйста, с Анжеликой Бобровской? Вы в курсе, что она подала заявление? Вы понимаете, чья она дочь? Вы понимаете, что эта фамилия до сих пор вызывает у студентов... мягко говоря, не самые приятные ассоциации? Вы понимаете, что, если она появится в этом университете, начнётся такое, что мы будем разгребать ещё год? А может быть, и больше? Вы помните, через что мы прошли? Вы помните, как мы вытаскивали этот факультет из дерьма? А теперь вы хотите, чтобы дочь той, кто это дерьмо создавала, сидела в преподавательской и ставила оценки? Вы серьёзно?

— Игорь Сергеевич, я всё понимаю, — Попова вздохнула, её плечи поникли, и она присела на край стула, положив папку на колени. — Анжелика Анатольевна действительно подала заявление. Она имеет полное право. У неё красный диплом, магистерская степень, две публикации в рецензируемых журналах. Формально она — идеальный кандидат. Более чем идеальный. Её резюме — одно из лучших, что я видела за последние годы. Я не могу отказать ей только на основании фамилии. Это будет дискриминация. Это будет незаконно. И она это знает. Она знает закон лучше, чем многие из нас. Она училась у лучших. И, как ни странно, её мать была одним из тех, кто дал ей эти знания. Ирония судьбы, не правда ли?

— Формально, блядь! — Игорь вскочил и начал ходить по кабинету, заложив руки за спину. Наташа смотрела на него с тревогой — она знала эту его походку, эту манеру двигаться, когда он обдумывал сложную проблему, когда он пытался найти выход из ситуации, которая казалась безвыходной. — Александра Александровна, я вас уважаю. Вы — отличный преподаватель. Вы — честный человек. Но вы не были здесь, когда её мать травила студентов. Вы не видели, как Вероника Кожина выходила из кабинета Бобровской и плакала в туалете. Вы не видели, как Катя Савельева тряслась перед каждой парой. Вы не видели, как Наташа, — он кивнул на Нечаеву, — сидела в этой самой лаборантской, в этой серой блузке, с этим дурацким пучком, и думала, что она — никто. Вы не видели, как Алиса и Лариса рисковали собой, чтобы вывести эту гниду на чистую воду. Вы не видели, как мы ночами не спали, собирая улики, боясь, что нас вычислят и уничтожат. А теперь — дочь. Дочь этой женщины. Здесь. В этом университете. Вы понимаете, что это значит? Вы понимаете, как на это отреагируют студенты? Те, кто выжил после её матери? Те, кто давал показания в суде? Те, кто до сих пор вздрагивает при звуке этой фамилии?

Попова опустила глаза. Её пальцы, сжимавшие папку, побелели от напряжения. Она знала, что Игорь прав. Знала, что эта фамилия — не просто набор букв. Это был символ. Символ страха. Символ боли. Символ всего того, что они так долго и так трудно искореняли. Но она также знала, что закон — на стороне Анжелики. И она не могла пойти против закона. Не после всего, что случилось. Не после того, как они сами боролись за то, чтобы закон был превыше всего. И это был самый страшный парадокс. Закон, который они защищали, теперь защищал ту, чья мать этот закон попирала годами. И они ничего не могли с этим сделать.

— Игорь Сергеевич, — тихо, едва слышно сказала она, — я знаю, кто такая Марина Бобровская. Я читала материалы дела. Я говорила с пострадавшими. Я понимаю, что вы чувствуете. И я понимаю, что чувствуют студенты. Но Анжелика — не её мать. Она не была замешана ни в чём из того, что делала Марина Юрьевна. Наоборот. Она, насколько мне известно, сама была жертвой. Вы знаете, что Бобровская пыталась навязать ей лесбиянство? Так же, как Тарасов — своей дочери. Она пыталась сделать из Анжелики свою копию. И Анжелика сбежала. Уехала в другой город. Сменила окружение. И теперь она хочет вернуться. Не для того, чтобы мстить. Не для того, чтобы продолжать дело матери. А для того, чтобы доказать — прежде всего себе, — что она — не тень своей матери. Что она — другой человек. Что она имеет право на свою жизнь. Я говорила с ней. Она... она не похожа на Марину Юрьевну. Совсем. Она тихая. Замкнутая. Она боится. Она знает, как к ней отнесутся. Но она всё равно подала заявление. Потому что хочет начать сначала. Как и многие из нас. Как вы сами, Игорь Сергеевич. Как Наташа. Как Вероника. Как все, кто прошёл через этот ад и не сломался.

— С-с-сука... — прошипел Игорь, схватившись за Наташину кружку с кофе, который был ещё тёплым. Он сделал большой глоток, обжигаясь, но не чувствуя боли. — Солнышко, я попью?

— Пей, конечно, любимый, — Наташа подвинула к нему кружку, и её пальцы на мгновение задержались на его пальцах, пытаясь передать ему часть своего спокойствия, своей уверенности. — Тебе нужно успокоиться. Ты весь дрожишь. Я не видела тебя таким с тех пор, как мы Тарасова ловили. Даже тогда ты был спокойнее. Даже когда он стоял в дверях Push Start, ты не дрожал. А сейчас — дрожишь. Потому что это не враг снаружи. Это враг внутри. Внутри университета. Внутри наших стен. И мы не знаем, как с ним бороться.

— Спасибо, зайка, — Игорь отпил кофе, чувствуя, как горькая жидкость разливается по телу, принося странное, почти болезненное облегчение. Он поставил кружку на стол и щёлкнул мышью по вкладке «Отказы». — Вы кому отказали, ёбаный свет?! Какого хера вы отказываете Бородицкой, которая юридически умнее половины, сука, практикантов?!

Этот вопрос Радаев задал, указывая курсором на имя «Бородицкая Наталья Евгеньевна». Попова вздрогнула, явно не ожидая такого поворота. Она подалась вперёд, вглядываясь в экран, и на её лице отразилась растерянность.

— Я знаю эту женщину, Александра Александровна, — продолжил Игорь, не давая Поповой опомниться. — Она у моего друга в НГУ когда-то читала финансовое. И поверьте мне, она — профи. Настоящий профи. Не чета тем, кто работал здесь при Бобровской. Просто я знаю, что Бобровская сюда пропихнула какую-то крысоподобную бабу неприятного вида. Натусь, видела такую? Как зовут, сколько лет, где живёт, с кем спит?

— Кривошеева Валентина Петровна, — поморщилась Наташа, и на её лице отразилось отвращение. — Живёт на Стропильной улице. Помню, она всегда ходила с таким... кислым выражением лица. Как будто лимон съела. Или как будто кто-то наступил ей на ногу, а извиняться не собирается. Она никогда не улыбалась. Никогда. Даже когда ставила «отлично» своим любимчикам. А их было немного. Тех, кто... как бы это помягче... услуги оказывал. Я слышала, как Бобровская говорила про неё: «Валентина Петровна — моя правая рука. Она сделает всё, что я скажу. Не задумываясь. Не обсуждая. Просто сделает». И она делала. Подписывала любые документы. Закрывала глаза на любые нарушения. Травила тех, кого укажут. Она была идеальной. Для Бобровской. Для этой системы. Идеальным винтиком в идеальной машине зла.

— Да бля-я-я... — зарычал Игорь, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Я в рот ебал... Понаберут всякого говна по блату! Или по качеству отсоса Тарасову, я не знаю всей вашей подковёрщины... Но Бородицкая — это не просто «профи». Это — человек, который прошёл через то же, через что прошли мы. Её травили в НГУ за то, что она была слишком умной. Слишком талантливой. Слишком... яркой. Её пытались сломать, но она не сломалась. Она уехала. Начала всё сначала. И теперь она хочет работать здесь. В университете, который мы очистили от грязи. В университете, где теперь есть надежда. А вы... вы отказываете ей? Вы ставите на её место какую-то... крысу, которая даже не знает, с какой стороны подойти к студенту? Вы издеваетесь? Нат, я уже не знаю, как ругаться, слова закончились! Я щас точно кому-нибудь въебу! И, кажется, я знаю, кому.

Он сжал кулаки, и Наташа, видя, что он на грани, встала и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было твёрдым и в то же время нежным. Она знала, что его гнев — это не просто вспышка агрессии. Это защита. Защита тех, кто не может защитить себя. Защита справедливости, которую он так ценил. Защита всего, ради чего они боролись.

— Игорюнь, — тихо сказала она, глядя Игорю прямо в глаза, — давай сначала разберёмся. Мы не знаем всех обстоятельств. Возможно, отказ Бородицкой — это ошибка. Наследство Бобровской. И мы её исправим. А с Бобровской-младшей... с ней нужно встретиться. Поговорить. Посмотреть ей в глаза. Нельзя решать, не видя человека. Ты же сам меня этому научил. Помнишь? «Никогда не суди о человеке по тому, что о нём говорят. Суди по его поступкам». Давай сначала посмотрим на её поступки. А потом уже решим. Что она сделала? Ничего. Пока что ничего. Она только подала заявление. Она никого не травила, не шантажировала, не подслушивала. Она просто хочет работать. Как и мы. Как и все. Давай не будем судить её за то, в чём она не виновата. Давай посмотрим. И если она окажется такой же, как её мать, — тогда и решим. Тогда я сама... я сама прогоню её. И никто не остановит меня.

Игорь глубоко вздохнул, чувствуя, как рука Наташи успокаивает его, как её слова проникают сквозь его ярость и достигают того места, где ещё оставался разум. Он посмотрел на неё — на её синие глаза, в которых больше не было страха, а была только твёрдая решимость, — и кивнул.

— Хорошо, — сказал он всё ещё хрипло, но уже более спокойно. — Поговорим. Но сначала — Бородицкая. Отказ должен быть отозван. Это не обсуждается. Это — наш долг перед теми, кто был несправедливо обижен. Александра Александровна, вы поняли?

Попова, которая всё это время сидела молча, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, поспешно кивнула. Её лицо было бледным, а руки дрожали.

— Да, Игорь Сергеевич, — прошептала она. — Я займусь этим сегодня же. Обязуюсь. Обещаю. Я свяжусь с Натальей Евгеньевной сегодня же. Я объясню ей, что произошла ошибка. Что её заявление было потеряно по недосмотру. Что мы очень ждём её. Что она нам нужна. Потому что это правда. Она нам нужна. Нам нужны такие, как она. Честные. Талантливые. Смелые. Не боящиеся говорить правду. Такие, как вы все.

Игорь разжал кулаки и вздохнул. Кажется, шторм утих. Но далеко на горизонте уже сгущались новые тучи. И он знал, что это только начало. История с Бобровской-младшей только начиналась. И чем она закончится, не знал никто. Даже он, привыкший всё просчитывать на несколько шагов вперёд, не мог предвидеть, куда заведёт их эта новая, старая как мир история — о детях, отвечающих за грехи отцов, о прошлом, которое не хочет отпускать, о надежде, которая теплится даже в самых тёмных уголках души.

Он ещё раз взглянул на экран, на фотографию молодой женщины с той самой ненавистной фамилией, и почувствовал, как в груди закипает знакомая, холодная ярость. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё — горькое любопытство. Что за человек эта Анжелика? Идёт ли она по стопам матери или пытается их стереть? От неё — от её выбора — сейчас зависело слишком многое. Слишком многое для тех, кто только начал залечивать свои раны.

— Натусик, — предложил Игорь, когда Попова ушла, поворачиваясь к Наташе и беря её за руки, — а пошли в Push Start? Андрюха нам уже столик в приватке забронировал. Сегодня особый вечер. Как же он называется-то... Вечер дружеской романтики, во. Только ты и я. Свечки, ещё там что-то. И всё, любимая. Забудем на время про Бобровских, про Бородицких, про все эти разборки. Просто будем вместе. Ты и я. Как в старые добрые времена, которых, по правде говоря, у нас и не было, но мы можем их создать. Прямо сейчас. Ты как? Ты готова сбежать отсюда? Хотя бы на один вечер? Хотя бы на несколько часов?

Наташа посмотрела на него — на его улыбку, которая наконец-то вернулась на его лицо, на его глаза, в которых гнев сменился нежностью, — и её сердце сжалось от любви. Она взяла его за руку, прижалась к нему и прошептала:

— Да, Игорюня. Пойдём. Я хочу только тебя. Сегодня — только ты. И ни одной Бобровской. Даже в мыслях. Даже в самых страшных снах. Только ты. Только мы. Только любовь.

Игорь обнял её, поцеловал в макушку и повёл к выходу. Но перед тем, как закрыть дверь, он бросил последний взгляд на экран компьютера, на фотографию Анжелики Бобровской. «Посмотрим, — подумал он. — Посмотрим, кто ты и с чем ты пришла. Но если ты — как твоя мать... тебе здесь не место. И я сделаю всё, чтобы ты это поняла. Всё, что в моих силах. И даже больше. Потому что я не позволю никому разрушить то, что мы построили. Я не позволю никому отнять у Наташи, у Вероники, у всех нас ту свободу, которую мы так дорого заплатили. Ты поняла меня, Анжелика Анатольевна? Ты поняла? Я надеюсь, что да. Для твоего же блага. Потому что, если нет... тебе придётся пожалеть. Так же, как пожалела твоя мать. Так же, как пожалели все, кто вставал на нашем пути. Мы не проигрываем. Мы не сдаёмся. И мы не боимся. Запомни это. Навсегда».

Дверь за Наташей и Игорем закрылась, и в кабинете повисла тишина. Только экран компьютера всё ещё светился в полумраке, и на нём улыбалась молодая женщина с короткой стрижкой и тёмными глазами — Анжелика Бобровская, дочь той, кого они победили. И никто не знал, принесёт ли её приход новую боль или, наоборот, станет началом исцеления. Время покажет. А пока — Игорь и Наташа шли по вечернему Ипинбасу, держась за руки, и в этом простом жесте было больше силы, чем в любых словах. Потому что они были вместе. И это было главное.

Когда Игорь и Наташа пришли в Push Start, их столик был уже готов. Андрей Захаров, как всегда, оказался на высоте: в VIP-зоне, в дальнем углу, где мягкий свет настенных бра создавал уютный, почти интимный полумрак, стоял небольшой столик, накрытый белой скатертью. В центре — две высокие свечи в стеклянных подсвечниках, их пламя мерцало в такт тихой, меланхоличной музыке, доносившейся из динамиков. Бокалы для вина, изящные, на тонких ножках, уже ждали своего часа, а рядом с ними — небольшая ваза с живыми цветами, алыми розами, которые Наташа обожала. Игорь заметил, как её глаза загорелись при виде этого букета, и мысленно поблагодарил Андрея за внимательность. Он вспомнил, как однажды, гуляя по городу, Наташа остановилась у цветочного киоска и, не удержавшись, погладила лепестки алых роз. «Красные, — сказала она тогда. — Они всегда кажутся мне чем-то запретным, но таким желанным. Как любовь, которую я никогда не знала». Игорь запомнил. И Андрей запомнил. И вот теперь эти розы стояли на их столике — как символ всего, что они обрели. Как обещание, как надежда, как новый, прекрасный сон, который наконец-то стал реальностью.

— Андрюх, ты гений! — Игорь хлопнул друга по плечу, оглядывая столик с видом знатока, оценивающего произведение искусства. — Ты даже розы поставил! Её любимые! Как ты узнал? Я тебе ничего не говорил. Я думал, это будет сюрпризом.

— Наташа сама мне вчера сказала, когда кофе заказывала, — усмехнулся Андрей, протирая стакан за стойкой с той особенной, почти медитативной тщательностью, которая была его визитной карточкой. — «Андрей Александрович, завтра у нас с Игорьком вечер, поставьте, пожалуйста, розы. Красные. Он любит красные». Я и поставил. А свечи — это моя инициатива. Романтика, блядь, должна быть с огоньком. Без огня — не романтика, а так... посиделки. Потому что огонь — это жизнь. Это страсть. Это то, что согревает даже в самые холодные ночи. А вы оба знаете, что такое холод. Вы оба прошли через него. Вам нужен огонь. Я его и дал.

— Спасибо, Андрей Александрович, — Наташа улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько благодарности, что Андрей на мгновение отвёл взгляд — не из равнодушия, а из деликатности, понимая, что этот вечер принадлежит не ему. — Вы настоящий друг. Я не знаю, что бы мы без вас делали. Вы всегда были рядом. В самые трудные моменты. Когда мы не знали, что делать. Когда мы боялись. Когда мы сомневались. Вы верили в нас. Вы поддерживали нас. Вы — наш ангел-хранитель. Спасибо вам. За всё.

— Да ладно, Наталья Андреевна, — Андрей махнул рукой, но в его голосе слышалась гордость. — Вы же наши. Свои. А своих, как известно, надо баловать. Особенно когда они заслужили. А вы заслужили. Оба. Вы прошли через ад и вышли с другой стороны. Вы не сломались. Вы стали сильнее. Вы — герои. Настоящие. Не из комиксов, не из кино, а из жизни. И я горжусь, что знаю вас. Горжусь, что вы — мои друзья. Горжусь, что могу называть вас своей семьёй. Так что отдыхайте. Я тут, если что. Ира тоже подстрахует. Никто не помешает. Даже если начнётся конец света, я встану на дверях и никого не пущу. Обещаю.

Он отошёл к стойке, оставляя их наедине. Игорь отодвинул стул, помог Наташе сесть, и этот жест — старомодный, почти театральный, но такой искренний — заставил её сердце биться чаще. Наташа смотрела, как он садится напротив, как его глаза, ещё недавно такие напряжённые, теперь смягчились, как на губах заиграла та самая улыбка, ради которой она готова была на всё. Улыбка, которая говорила: «Ты — моя. Я — твой. И мы — вместе». И больше ничего не нужно.

— Красиво, — тихо сказала она, обводя взглядом столик, касаясь пальцами края гладкой, как шёлк, скатерти. — Очень красиво. Андрей постарался. Но ты... ты тоже. Ты привёл меня сюда. Ты захотел, чтобы этот вечер был особенным. Спасибо тебе, Игорюня. За то, что ты есть. За то, что ты со мной. За то, что ты любишь меня.

— Это ты особенная, Натусик, — ответил Игорь, беря её за руку, переплетая пальцы, чувствуя, как бьётся её пульс — быстро, как у колибри. — А я просто... создаю условия. Чтобы ты чувствовала себя так, как должна чувствовать себя женщина, которую любят. Как королева. Как богиня. Как самое дорогое, что у меня есть. Как солнце, которое светит только для меня. Как звёзды, которые зажигаются только для того, чтобы ты могла загадать желание. И я всегда буду исполнять твои желания. Все. Даже самые невозможные. Потому что ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я дам тебе это. Обещаю.

Он поднял бокал, который Ира уже наполнила вином — терпким, с нотками вишни и дуба, — и посмотрел Наташе в глаза. В его взгляде было столько нежности, столько обещания, столько любви, что у Наташи перехватило дыхание. Она вспомнила, как несколько месяцев назад сидела в этой же лаборантской, в этой серой блузке, с этим дурацким пучком, и думала, что она — никто. Что её жизнь кончена. Что любовь — это не для неё. А теперь она сидела здесь, в этом уютном зале, напротив мужчины, который называл её «пышечкой» и целовал её так, будто она — самое желанное существо на свете. И она знала: она не ошиблась. Она не предала. Она не обманулась. Он — настоящий. И их любовь — настоящая. И это — самое большое счастье, которое она когда-либо знала.

— За нас, — сказал он. — За то, что мы есть. За то, что мы вместе. И за то, что мы больше никогда не будем одни. Никогда. Никто и ничто не сможет нас разлучить. Ни Бобровская, ни её дочь, ни время, ни расстояние. Мы — вместе. Навсегда.

— За нас, — прошептала Наташа, и они чокнулись и выпили до дна.

Опустошив весь бокал, Игорь потянулся к Наташе через весь стол и обнял её.

— А после этого целуются! — засмеялся он и поцеловал Нечаеву взасос.

Поцелуй был долгим, глубоким, полным той самой страсти, которая рождается не из физического влечения, а из абсолютного доверия. Из того, что они оба прошли через ад и вышли с другой стороны — живыми, настоящими, свободными. И теперь, когда они целовались в этом уютном полумраке, под мерцание свечей и тихую музыку, им казалось, что весь мир затих, чтобы не мешать. Даже Андрей за стойкой отвернулся, делая вид, что проверяет запасы кофе в шкафчике. Даже Ира, которая принесла им закуски, поставила тарелку на стол и исчезла, как тень, не проронив ни слова. Потому что все знали: это их момент. Их вечер. Их любовь.

— Игорюня... — прошептала Наташа, отрываясь от поцелуя и глядя на Игоря затуманенными глазами. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Страшно, что это сон. Страшно, что я проснусь и ничего этого не будет. Страшно, что ты исчезнешь. Как всё хорошее в моей жизни. Как надежда. Как вера в себя. Как мои мечты, которые я похоронила заживо в этой серой блузке и этом дурацком пучке. Но ты... ты здесь. Ты настоящий. Ты держишь меня за руку. Ты целуешь меня. И я... я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Никогда. Даже если весь мир рухнет, даже если всё, что мы построим, разрушится, даже если ничего не останется — только ты и я. Я хочу быть с тобой. Всегда.

— Не кончится, Натусик, — ответил Игорь, гладя её по щеке, проводя пальцами по её тёплой, живой, настоящей коже. — Обещаю. Это не сон. Это реальность. Самая настоящая реальность, которую мы сами создали. Своими руками. Своими поступками. Своей любовью. И никто — слышишь, никто — не сможет её разрушить. Ни Бобровская, ни её дочь, ни кто-либо ещё. Мы слишком сильные. Мы слишком много пережили. Мы слишком многое потеряли, чтобы теперь позволить кому-то отнять у нас то, что мы нашли. Ты — моя, Наташа. Моя. И я никому тебя не отдам. Никогда. Даже дочке Бобрихи, если она вдруг окажется лесбиянкой. Давай ещё поцелуемся.

Он снова привлёк её к себе, и их губы встретились в новом поцелуе — нежном, медленном, почти медитативном. Игорь целовал её так, будто хотел запомнить вкус её губ навсегда. Вино, мята, что-то сладкое, неуловимое — это был вкус Наташи. Вкус свободы. Вкус любви. И он не хотел, чтобы этот вкус когда-либо исчез. Он пил его, как пьют воду в пустыне, понимая, что это — единственное, что может утолить его жажду. Жажду быть рядом с ней. Жажду чувствовать её. Жажду жизни, которая обрела смысл только тогда, когда она появилась в ней. И он знал: что бы ни случилось завтра, сегодня он будет счастлив. Сегодня он будет любить. Сегодня он будет жить.

— Игорь, слушай, — обратилась к Радаеву Маша Карпухина, подойдя к их с Наташей столику, — у меня сегодня на паре у третьего курса Маша Дудкина про тебя спросила. Ей, видимо, кто-то рассказал, как ты читал уголовку и гражданку. Она спрашивала, когда ты ещё придёшь. Говорит, что твои лекции были самыми интересными в её жизни. Что после них она полюбила право. Что после них она поняла, что хочет быть юристом. Я не знаю, что ты там делал, но ты изменил её жизнь. Ты изменил жизнь многих студентов. Я знаю это по себе. Ты изменил и мою жизнь. Когда ты пришёл в этот университет, когда ты встал на нашу сторону, когда ты сказал: «Я с вами», — я почувствовала, что мы победим. И мы победили. Спасибо тебе. За всё.

— Наташа мне предлагала, пока мы ехали, вместе с ней земельное почитать, — ответил Игорь, приобняв Машу, которую был рад видеть. — А у тебя что по уголовке? — Он отодвинул для неё стул, жестом приглашая присоединиться. — Садись, рассказывай. Ты же у нас теперь не просто бармен, а чуть ли не профессор. Наташа, дай вина девушке. Она заслужила. Она столько пережила за последние месяцы, столько помогла нам в этих операциях, что одного вечера благодарности мало. Нужен целый год. Или два. Или вся жизнь. Ты — наша героиня, Маша. Без тебя мы бы не справились. Ты была нашим шпионом, нашей актрисой, нашей... нашей правой рукой. Спасибо тебе. За всё.

Маша села, и Ира, словно почувствовав, что компания расширяется, тут же принесла ещё один бокал и наполнила его вином. Карпухина поблагодарила кивком и сделала небольшой глоток, после чего откинулась на спинку стула, явно расслабляясь после долгого учебного дня. Она поставила бокал на стол, посмотрела на Игоря и Наташу, на их переплетённые руки, на их счастливые лица, и улыбнулась. Она была рада за них. Она была рада, что они нашли друг друга. Она была рада, что после всего, что они пережили, они заслужили это счастье. И она была рада, что могла быть частью этого вечера. Частью их семьи.

— По уголовке у меня всё нормально, — сказала она, отставляя бокал. — Студенты увлечённые, споры — до хрипоты. Один парень, Дима Громов, вчера чуть не довёл меня до инфаркта. Он отстаивал позицию, что при определённых обстоятельствах кража может быть оправдана. Мы с ним спорили сорок минут. Сорок минут, Игорь! Я уже охрипла, а он всё не сдавался. Потом, правда, извинился. Сказал, что просто хотел проверить меня на прочность. Мол, если я выдержу его напор, значит, я настоящий преподаватель. Я выдержала. И теперь он мой самый преданный фанат. Приносит кофе перед каждой парой. Записывает все мои лекции на диктофон. Даже конспекты мои переписывает от руки, хотя я даю их в электронном виде. Говорит, что так лучше запоминается. Странный парень, но талантливый. Из него выйдет толк. Из него выйдет великий юрист. Я в этом уверена.

— Ух, пэштэс сын нын... (Ух, ни хуя ж себе...) — протянул Игорь. — Маш, ты теперь ему просто обязана автомат поставить в декабре. Слушай, а тебе Попова про Лику Бобровскую ничё не говорила? Она подала заявление на должность ассистента. На кафедру уголовного права и процесса. К Поповой. Я сегодня видел. Наташа показала. Фотка такая... симпатичная, чёрт возьми. Волосы короткие, глаза тёмные. Не похожа на мать. Но фамилия — та же. Та самая. От которой у Вероники до сих пор мурашки. И у меня тоже, если честно. Хотя я стараюсь не подавать виду. Я не знаю, что думать. С одной стороны — дочь. Не виновата. С другой — фамилия. И та же кафедра. Та же комната. Те же стены. Где её мать... ну, ты знаешь. Где её мать травила людей. Где её мать издевалась над студентами. Где её мать чувствовала себя богиней. А теперь — дочь. Здесь. В тех же стенах. Я не знаю, как на это отреагируют студенты. Особенно те, кто помнит. Особенно Вероника. И Катя. И Надя. И все, кто выжил. И я. Я тоже помню. Я тоже был там. Не как жертва, но как свидетель. Я видел, что делала Бобровская. Я видел, как она ломала людей. И я боюсь, что её дочь может быть такой же. Даже если она сама этого не хочет.

— Говорила, — кивнула Маша, и на её лице появилось то самое выражение, которое бывает у людей, когда они обсуждают что-то неприятное, но неизбежное. — Я не знаю, что думать. С одной стороны — дочь. Не виновата. С другой — фамилия. И та же кафедра. Та же комната. Те же стены. Где её мать... ну, ты знаешь. Где её мать травила людей. Я не знаю, как на это отреагируют студенты. Особенно те, кто помнит. Особенно Вероника. И Катя. И Надя. И все, кто выжил. И я. Я тоже помню. Я тоже была там. Не как жертва, но как свидетель. Я видела, что делала Бобровская. Я пыталась это пресечь косвенно. Но я не могла. Я была бессильна. А теперь — дочь. И я боюсь. Боюсь, что история повторится. Боюсь, что мы не сможем этого остановить. Боюсь, что все наши усилия были напрасны.

— Сука, и эта тоже под Юлю Волкову косит? — вдруг спросил Паша Авдеев за столиком у правой стены. — Мария Александровна, это что за массовое помешательство на имидже ранних «Тату» у всех ей подобных? Какого хера? Я, конечно, люблю «татушек», как Игорь Сергеевич, но вот это... Это же карагандец клиникылгы (клинический пиздец)! Сначала Бобровская-старшая, потом Морозова, потом Лазарева, потом Аверченко — и все, блядь, под Юлю Волкову косили! Стрижки, макияж, манеры! А теперь — дочь! Дочь, которая, может быть, и не виновата, но выглядит точно так же! Что это, ёбаный карнавал? Или у них там в аспирантуре курсы такие были — «Как стать Юлей Волковой за три месяца»? Я не понимаю! Я не понимаю, как можно так зациклиться на чужом образе, на чужой жизни, на чужой судьбе! Как можно отказаться от себя ради того, чтобы быть похожей на кого-то другого? Это же безумие! Чистое, незамутнённое безумие!

— А я сегодня как раз переписывался с Юлией Олеговной о подражательстве, трибьютах и проектах в стиле «Тату», — поднял палец Игорь, и в его голосе появилась та особая интонация, которая бывала у него, когда он рассказывал о чём-то, что его действительно увлекало. — Против вторых и последних она ничего не имеет. Даже против каверов. Я кидал своё воссоздание «Я сошла с ума» и ей, и Лене Катиной, и Галояну в аудиоформате. Галоян больше прихуел, когда я ещё и мультитрек прикрепил. Я там у того ритмического пэда четыре леера сделал, как в оригинале. Он мне ответил: «Игорь, ты, блядь, звукорежиссёр? Откуда у тебя такие скиллы?». А я ему: «Сергей Сасуникович, я просто люблю музыку. И я хочу, чтобы она звучала так, как должна звучать. Не хуже, не лучше. А именно так. Как в тот самый момент, когда я впервые услышал эту песню и понял, что мир стал другим». И он, кажется, оценил. Я ему написал: «Если что, это всё Korg Triton». Сергей прихерел: «Да я ж даже всех этих патчей не помню, а у тебя в txt всё расписано! Офигеть!». Просто я слышал от кучи народу, что вот, мол, Галоян проебал мультитреки свои, да и Шаповалов просрал то, что от Войтинского, Курицына и Рябцева оставалось, поэтому Хорн в англоязычке первого альбома переписывал практически всё сам. А я нашёл. Я восстановил. Я вернул этой музыке её душу. И это — моя маленькая победа. Не над Бобровской, не над Тарасовым, а над забвением. Над временем. Над теми, кто хотел, чтобы эта музыка исчезла. Она не исчезла. Она здесь. И мы её слышим.

— Блядь, а там реально всё на Тритоне, что ль, написано? — подал голос Егор Пузырёв, который сидел возле Полины Романенко и своих друзей по «Боли поколений». — Я думал, это всё Virus B или C. По крайней мере, пила из припева и первого проигрыша похожей показалась. Я этот синт слышал только в «Нас не догонят» разве что, ну, и Waldorf Wave Юрия Орлова. Если пианино в «30 минутах» тоже из Тритона, я скажу, что Галоян шарил, где звук брать. Он был не просто аранжировщиком. Он был волшебником. Он создавал звуки, которые до сих пор звучат в наших головах, через двадцать с лишним лет. И это — гениальность. Не подделка, не копия, а настоящее, живое, дышащее творчество. И я уважаю его за это.

— Ну конечно, Егор, — кивнул Игорь. — Та пила, про которую ты говоришь, — это Detuned Sawtooth тритоновская. Бас в «Нас не догонят» точно из Вируса. Так, я вот что спросить хочу. Полин! — он бросил взгляд на Полину Романенко. — Ты завтра хочешь процессуалку почитать? Я для тебя материал добротный нашёл для всех курсов. Там надо так экспрессивно, как ты умеешь. Я слышал твои лекции на твоём канале. Ты умеешь увлечь. Ты умеешь зажечь. Ты умеешь говорить так, что хочется слушать, даже если тема — самая скучная в мире. А процессуалка — она не скучная. Она живая. Она про то, как работает система. Как люди добиваются справедливости. Или не добиваются. И ты можешь показать это студентам. Лучше, чем любой учебник. Помнишь, ты рассказывала про курс «Секс-право» Ани Славиной, которым ты вдохновлялась для цикла стрип-лекций? Ты ещё в закрытку те лекции переводила. Там что, настолько всё откровенно, что ты и в закрытку, и на Boosty его перенесла?

— Не знаю насчёт откровенности, — ответила Полина Романенко, поправив свои знаменитые тёмные волосы, падающие на плечи мягкими, блестящими волнами, — но вот что горячо, это да. У меня в каждом видео такие горячие наряды там! Мне под крайним видео одна студентка, Настя Горохова, написала: «Полина Дмитриевна, даже я вас захотела!». Представляешь? И я не знаю, смеяться мне или плакать. С одной стороны — приятно. С другой — страшно. Потому что я не хочу, чтобы меня воспринимали только как секс-символ. Я хочу, чтобы меня воспринимали как преподавателя. Как профессионала. Как человека, который знает своё дело. Но, видимо, в современном мире без этого никуда. Если ты красивая — ты автоматически либо дура, либо проститутка. А если ты ещё и одеваешься так, чтобы тебе было комфортно, а не чтобы угодить чьим-то стандартам, — то и то, и другое сразу. Так что я просто делаю своё дело. И пусть они думают что хотят. Главное, чтобы знания получали. А знания они получают. Я проверяла. Диктофонные записи моих лекций расходятся по университету со скоростью лесного пожара. И это, знаешь, даже приятно. Потому что это значит — я до них достучалась. Я до них дошла. Им стало интересно. И это главное. Не оценки, не зачёты, не дипломы. А интерес. Желание узнать больше. Желание понять, как устроен этот мир. И желание изменить его к лучшему. Если я смогла это сделать — значит, я не зря живу. Не зря преподаю. Не зря надеваю эти дурацкие наряды и записываю эти лекции. Значит, всё это имеет смысл.

Игорь хотел ответить, но в этот момент его телефон завибрировал. Он взглянул на экран и замер. На экране красовалось сообщение от неизвестного номера в WhatsApp. Всего несколько слов, но они заставили его сердце биться чаще, а кровь — быстрее бежать по венам.

«Игорь Сергеевич, это Анжелика Бобровская. Я хотела бы встретиться с вами. Пожалуйста. Мне нужно кое-что вам сказать. Это важно».

Он прочитал сообщение дважды. Потом показал телефон Наташе. Та прочитала, и её лицо побледнело. Она взяла его за руку и сжала пальцы — нежно, но крепко, как будто хотела передать ему часть своей силы. Игорь почувствовал, как её дрожь передаётся ему, и понял: она боится. Боится не за себя — за него. Боится, что эта встреча принесёт новую боль. Боится, что прошлое снова ворвётся в их жизнь и разрушит всё, что они построили. Но он знал: бежать нельзя. От прошлого не убежишь. Его нужно встретить лицом к лицу. И тогда, возможно, оно отпустит.

— Что будем делать, Игорюня? — тихо спросила она.

Игорь посмотрел на экран, потом на Наташу, потом на Машу, которая с тревогой наблюдала за ним, потом на Полину, которая перестала поправлять волосы и замерла в ожидании. Весь зал, казалось, затаил дыхание. Даже Андрей за стойкой перестал протирать стаканы и повернулся к ним. Даже Ира, которая разносила заказы, остановилась на полпути. Все ждали его решения. Все знали, что оно будет важным. Что оно изменит жизнь не только для Анжелики, но и для всех них.

— Пусть приходит сюда, так сказать, на растерзание, — состроив гримасу, которую строил Angry Video Game Nerd, медленно кивнул Радаев. — Пускай...

Он не договорил, потому что увидел, как в двери антикафе вошла сама Анжелика Бобровская.

— Ни хера себе... — шепнул Игорь, глядя то на Наташу, то на Бобровскую-младшую. — Ля какая...

Он не мог подобрать слов. Анжелика была не похожа на свою мать — совсем не похожа. В ней не было той холодной, хищной красоты, которая привлекала и пугала одновременно. В ней была какая-то трогательная, почти детская неуверенность. Неловкость. Робость. Она смотрела по сторонам, как будто боялась, что её увидят, что её узнают, что кто-то крикнет: «Вон она! Дочь Бобровской! Убирайтесь отсюда!». Но никто не кричал. Никто не показывал пальцем. Все смотрели на неё с любопытством, с удивлением, с какой-то странной, необъяснимой надеждой. Надеждой на то, что она — не такая. Надеждой на то, что она сможет стать своей.

Анжелика наконец заметила Радаева и направилась к их с Нечаевой столику. Её шаги были робкими, неуверенными, как у человека, который идёт на эшафот. Она сжимала в руках маленькую сумочку, и костяшки её пальцев побелели от напряжения. Она боялась. Боялась так, как когда-то боялась Наташа. Боялась так, как когда-то боялась Вероника. Боялась так, как боялись все они, когда стояли на пороге новой жизни и не знали, примет ли их эта жизнь или отторгнет, как инородное тело. Она шла к ним, и каждый её шаг был подвигом. Каждый вздох — молитвой. Каждый взгляд — просьбой о пощаде.

— Игорь Сергеевич? — спросила она, останавливаясь у столика, и её голос, тихий, почти беззвучный, дрожал. — Это вы? Я... я Анжелика. Анжелика Бобровская. Я... я понимаю, что моя фамилия... что вы все... Я понимаю, что у вас есть все основания... Я не хочу ничего просить. Я не хочу ничего требовать. Я просто... я просто хочу сказать. Я не такая, как она. Клянусь, я не такая. Я... я могу уйти. Прямо сейчас. Если вы скажете. Я не буду навязываться. Я не буду ничего доказывать. Я просто... я просто хотела, чтобы вы знали. Я знаю, что словами ничего не изменить. Я знаю, что я не заслуживаю... Но я... я прошу... я прошу только одного — дайте мне шанс. Не для меня. Для студентов. Для тех, кто хочет учиться. Я... я могу быть полезной. Я знаю право. Я знаю, как его преподавать. Я... я не буду, как она. Я обещаю. Я поклянусь чем угодно. Только... только не гоните меня. Пожалуйста. Я больше не хочу быть одна. Я больше не хочу быть... дочерью. Я хочу быть просто... Анжеликой. Которая учит студентов. Которая помогает им. Которая... которая делает добро. Я знаю, что это звучит глупо. Я знаю, что вы мне не верите. Но я... я попробую доказать. Если вы дадите мне шанс. Один шанс. Один семестр. Я не подведу.

Она замолчала, опустив глаза, и в зале повисла тишина — та самая, которая бывает, когда слова слишком тяжелы, чтобы их можно было просто проглотить и пойти дальше. Игорь смотрел на неё — на эту молодую женщину, которая дрожала перед ним, как осиновый лист на ветру, — и чувствовал, как внутри него борется его старая, знакомая ярость с чем-то новым, неожиданным. С сочувствием. С пониманием. С воспоминанием о том, как он сам когда-то стоял на пороге и просил о втором шансе. Как он сам боялся, что его не примут. Как он сам сжимал кулаки и шептал: «Я не такой, как они. Я другой. Дайте мне шанс». И ему дали. И он не подвёл. И теперь он должен был решить — дать ли этот шанс ей. Дочке Бобровской. Женщине с ненавистной фамилией, которая смотрела на него глазами, полными слёз, и ждала приговора.

— Садись, Лик, — Игорь подтянул к столику свободный стул. — Тебя, я так понимаю, твоя псевдо-мать тоже травила, как прапор кошмарит часть на плацу? Или ты сама сбежала, не дожидаясь, пока она до тебя доберётся? Рассказывай. Мы слушаем. И не бойся. Мы не кусаемся. Если ты, конечно, не пришла сюда с ножом или с диктофоном. А если пришла просто поговорить — говори. Мы умеем слушать. Нас научили. Те, кто верил в нас. Те, кто дал нам шанс. Мы не отказываем в шансе тем, кто его просит. Если только они не лгут. А ты лжёшь? Посмотри мне в глаза и скажи. Ты лжёшь?

Анжелика подняла на него глаза — тёмные, глубокие, полные слёз и надежды, — и покачала головой.

— Нет, — прошептала она. — Я не лгу. Я устала лгать. Я устала притворяться. Я устала быть... ею. Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы вы увидели меня. Настоящую. Не дочь Марины Бобровской. Не копию. Не тень. А просто... Анжелику. Женщину, которая хочет делать добро. Которая хочет, чтобы её любили. Которая... которая не знает, как это — быть любимой, потому что её никогда не любили. Ни мать. Ни отец. Никто. Она меня никогда не любила. Она меня использовала. Она хотела сделать из меня свою копию. Свою куклу. Свою марионетку. И я сбежала. Потому что не хотела быть куклой. Я хотела быть человеком. И теперь я здесь. И я прошу — дайте мне шанс стать человеком. Не для вас. Для себя. И для студентов, которых я могу научить. Которым я могу помочь. Которым я могу показать, что справедливость существует. Даже если ты — дочь того, кто эту справедливость попирал. Даже если твоя фамилия — проклятие. Даже если весь мир против тебя. Ты можешь измениться. Ты можешь стать лучше. Ты можешь... ты можешь быть собой. Пожалуйста. Дайте мне этот шанс. Я больше никогда не попрошу ни о чём. Только это. Один раз. Один шанс.

Игорь смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на Наташу. Та кивнула — едва заметно, но он понял. Потом на Машу. Та пожала плечами — мол, решай сам. Потом на Полину. Та улыбнулась — ободряюще, тепло, по-матерински. И он выдохнул.

— Ладно, — сказал он. — Один шанс. Один семестр. Посмотрим. Но знай: если ты хоть раз... если я узнаю, что ты травишь студентов, что ты используешь свою должность для каких-то грязных игр, что ты хоть в чём-то похожа на свою мать... я лично прослежу, чтобы ты ушла. Не Попова, не Мельник, не ректор. А я. Ты поняла меня, Анжелика? Ты поняла?

— Поняла, — прошептала она, и по её щеке покатилась слеза. — Спасибо. Спасибо вам. Я... я не подведу. Я обещаю.

— А теперь — пей, — Игорь подвинул к ней бокал, который Ира уже наполнила вином. — За новый семестр. За новые надежды. За то, что мы все — и ты, и мы — сможем начать сначала. Без лжи. Без страха. Без прошлого, которое давит на плечи. За то, что мы — семья. И это навсегда. Даже если кто-то из нас — дочь Бобровской. Даже если кто-то из нас — начальник отдела, который когда-то приносил ей кофе. Даже если кто-то из нас — обзорщик, который научился не бояться. Мы — одна семья. И мы не бросаем своих. Ты теперь — своя. Если, конечно, захочешь.

— Захочу, — Анжелика взяла бокал дрожащими пальцами и подняла его. — Я очень захочу. Я хочу быть частью этого. Частью вас. Частью этой семьи. Спасибо. Спасибо вам всем. За этот шанс. За эту надежду. За эту жизнь, которую вы мне дарите. Я не подведу. Я обещаю.

Они чокнулись, и звон бокалов разнёсся по залу, как финальный аккорд долгой, мучительной симфонии. Как точка в конце старой истории и начало новой. И в этом звоне было всё: боль прошлого, надежда будущего, любовь настоящего. И все, кто был в этом зале — музыканты, юристы, актёры, студенты, преподаватели, друзья, враги, ставшие друзьями, — все они подняли свои бокалы и выпили за этот момент. Потому что это был их момент. Их победа. Их жизнь.

— За семью, — сказал Игорь.

— За семью, — ответили все.

И в этом единстве, в этом созвучии, в этой общей радости было что-то такое, что делало их непобедимыми. Потому что они были не просто людьми. Они были семьёй. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Потому что они были дома.

После очередного бокала вина Игорь и Наташа вышли из антикафе под руки с Анжеликой и остановились у столба.

— Лик, слушай... — начал Игорь. — Я вот ещё сегодня про Вику, твою сестру, прочитал. Она тоже в ИГУ хочет. У неё замашки мамкины, по ходу! Просто мне Маша Дудкина кидала видео, где твоя мать грозилась на неё натравить Вику, чтобы та обратила Машу в лесбиянку. Что это за хуйня? Юля Волкова, чей образ твоя мать эксплуатировала, охерела, когда мы ей рассказали, что за пиздец твоя мамаша и её подельники творили на юрфаке. А теперь ещё и Вика. Что это, семейный подряд? Или вы все там с ума посходили?

Анжелика опустила глаза. Её плечи снова дрогнули, и она долго молчала, прежде чем заговорить. Её голос, когда она наконец обрела его, был тихим, почти неслышным, но в нём слышалась такая боль, что у Наташи защемило сердце.

— Вика... она другая, — прошептала Анжелика. — Она... она не сбежала. Она осталась. Она пыталась угодить матери. Она думала, что если будет послушной, если будет делать всё, что мать скажет, то та... то та полюбит её. Но мать не умела любить. Она умела только использовать. И Вика стала её орудием. Она делала всё, что прикажут. Она... она травила студентов. Она записывала разговоры. Она... она была соучастницей. Я знаю это. Я знаю, что она сделала. И я не прошу за неё прощения. Я не имею права. Но... я хочу, чтобы вы знали. Она тоже жертва. Жертва матери. Жертва этой системы. Жертва собственного страха быть отвергнутой. Она не знала, как иначе. Её никто не научил. Как и меня. Только я... я выбрала бегство. А она — подчинение. И теперь... теперь она хочет вернуться. Хочет доказать, что она изменилась. Что она не такая, как мать. Что она... что она может быть полезной. Я не знаю, правда это или нет. Я не знаю, можно ли ей верить. Но я... я хочу верить. Потому что если не верить, то... то что остаётся? Только пустота. И ненависть. А ненависть — это яд. Который мы пьём сами, а надеемся, что умрёт тот, на кого мы злимся. Я не хочу пить этот яд. Я хочу жить. По-настоящему. Без страха. Без лжи. Без прошлого, которое душит.

Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе эту боль. Как много людей ломаются, пытаясь угодить тем, кто не умеет любить. Как много людей выбирают подчинение вместо свободы, потому что боятся одиночества. Он вспомнил Наташу — ту, которая была, и ту, которая стала. Вспомнил Веронику — от жертвы до победителя. Вспомнил всех, кого они спасли. И всех, кого ещё предстояло спасти.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Но если Вика — как мать... если она хоть пальцем кого-то тронет... я не пожалею. Ты поняла?

— Поняла, — кивнула Анжелика. — Спасибо. И... простите. За всё. За неё. За мать. За то, что мы... что мы такие.

— Не извиняйся, Лик, — Игорь обнял её — легко, по-дружески, как обнимают того, кому нужна поддержка. — Ты не виновата. Ни ты, ни Вика, если она действительно одумалась. Виновата только она. Та, кто сейчас в тюрьме. И её подельники. А вы... вы просто дети, которые пытались выжить. И выжили. И это — уже победа. А теперь — иди. Отдыхай. Завтра у тебя будет первый рабочий день. И я надеюсь, ты его не провалишь.

Анжелика кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и, не оглядываясь, пошла прочь — быстрым, лёгким шагом, как будто боялась, что её окликнут, что её вернут, что этот шанс, который она только что получила, исчезнет, если она обернётся. Игорь смотрел ей вслед и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это надежда. Надежда на то, что даже дочь монстра может стать человеком. Надежда на то, что даже из самой тёмной почвы может вырасти что-то светлое. Надежда на то, что они победили не зря.

Наташа взяла его за руку и прижалась к нему.

— Игорюня, — тихо сказала она, — ты — самый лучший человек, которого я знаю. Ты даёшь шанс тем, кто, казалось бы, не заслуживает. Ты веришь в людей, когда они сами в себя не верят. Ты меняешь мир. По одному человеку за раз. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, Натусик, — ответил Игорь, целуя её в макушку. — Причём очень сильно, любимая. И я верю, что всё будет хорошо. Не сразу. Не легко. Но будет. Потому что мы — вместе. А вместе мы — сила. Идём домой? Я тут подумал... может, останешься у меня сегодня? Просто побыть вместе. Без всякого... ну, ты понимаешь. Просто побыть. Обняться. Поспать. Проснуться рядом. Ты как?

— С радостью, — прошептала Наташа, и в её голосе слышалось такое счастье, что у Игоря перехватило дыхание. — С радостью, Игорюня. Только ты и я. И никого больше. Идём.

И они, два человека, которые нашли друг друга в этом огромном, сложном, иногда жестоком мире, пошли. И в этом простом действии — идти рядом, держась за руки, — было больше смысла, чем в любых словах. Потому что они были вместе. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Потому что они были семьёй. И они были дома.

Проснувшись в обнимку с Наташей, Игорь первым делом сделал несколько тостов с яйцами. Он любил готовить — не из необходимости, а из того особого, почти медитативного удовольствия, которое приносил сам процесс. Нарезать хлеб, взбить яйца с молоком, добавить щепотку соли и перца, бросить на разогретую сковороду кусочек сливочного масла и смотреть, как оно тает, растекаясь золотистой лужицей, — в этом было что-то от алхимии, от магии, от древнего ритуала, который связывал его с предками, с домом, с чем-то большим, чем просто еда. Он вспомнил, как в детстве отец учил его готовить яичницу: «Сынок, главное — не пережарить. Яйца любят нежность. Как и люди». Тогда он не понял. А теперь понял. Любовь — она как яйца. Требует внимания, терпения и правильной температуры. И тогда она становится чем-то совершенным. Нежным, тёплым, живым.

— Любимая, — Радаев чмокнул Наташу в щёку, подавая ей тарелку прямо в постель, — доброе утро. Угощайся. Как спалось? Как тебе моя постель? Не слишком жёсткая? Я всё хочу купить новый матрас, но всё руки не доходят. Кофе хочешь? Я заварил свежий. С корицей, как ты любишь. И пенкой. Настоящей, взбитой вручную. Не из баллончика. Потому что ты заслуживаешь самого лучшего. Ты заслуживаешь не просто кофе. Ты заслуживаешь маленького чуда каждое утро. И я хочу быть тем, кто это чудо создаёт.

— Игорюня, ты — чудо, — Наташа взяла тарелку, и её глаза, ещё сонные, с покрасневшими от утренней нежности веками, заблестели от удовольствия. Она откусила кусочек тоста и зажмурилась — от наслаждения, от тепла, от ощущения, что она наконец-то не одна, что кто-то заботится о ней, что утро начинается не с будильника, не с кофе в одиночестве, а с любви. — Спалось... как никогда. Я не спала так хорошо... наверное, никогда. Твоя постель не жёсткая. Она идеальная. Как и ты. Спасибо тебе за этот вечер. За эту ночь. За это утро. Я... я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить такое счастье. Но я благодарна. Каждой клеточкой. Каждым вздохом. Каждым ударом сердца. Я люблю тебя, Игорюня. Так сильно, что словами не передать. А кофе хочу. И тебя, мой сладкий. Ты — моё утро. Ты — мой день. Ты — вся моя жизнь. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда не устану говорить тебе это. Никогда.

Она отставила тарелку на прикроватную тумбочку, потянулась к Игорю, обняла его за шею и поцеловала — нежно, медленно, смакуя каждое прикосновение, как будто хотела запомнить этот момент навсегда. Он пах яйцами, маслом и чем-то ещё — тем самым, что она окрестила для себя «запахом дома». И от этого запаха у неё кружилась голова. Она чувствовала, как его руки скользят по её спине, прижимая её всё ближе, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем, и в этом ритме была музыка — та самая, которую они создавали вместе, не по нотам, не по правилам, а по наитию. И это было прекрасно. Она вспомнила, как вчера вечером, когда они вернулись от Анжелики, пригласившей их в гости, она думала о том, как боится будущего. Боится Виктории Бобровской, её сестры, которая теперь хотела работать в университете. Боится, что прошлое вернётся. Боится, что всё, что они построили, рухнет. А потом Игорь обнял её и сказал: «Не бойся, Натусик. Мы вместе. Мы справимся». И она поверила. В тот момент поверила. И сейчас, целуя его, она верила ещё сильнее. Потому что он был рядом. Потому что он был реальным. Потому что он был её.

— Кофе, — прошептал Игорь, отрываясь от поцелуя, и его голос был хриплым от нежности. — Сейчас будет. А потом... потом у меня есть для тебя сюрприз. Небольшой. Но, я надеюсь, приятный. Закрой глаза и не подглядывай. Я хочу, чтобы ты была удивлена. Хочу, чтобы ты почувствовала себя так, как должна чувствовать себя женщина, которую любят. Как королева. Как богиня. Как самое дорогое, что у меня есть.

Наташа послушно закрыла глаза, чувствуя, как он встаёт с кровати, как идёт на кухню, как звенят чашки, как шуршит что-то бумажное. Она не знала, что он задумал, но её сердце билось чаще от предвкушения. С ней давно никто не делал сюрпризов. С ней вообще никто ничего не делал — ни хорошего, ни плохого. Она была просто «секретаршей», просто «серой мышкой», просто «никем». А теперь — теперь она была «любимой». И это слово, которое она раньше боялась даже произнести вслух, теперь звучало в её голове как самая красивая музыка. Как симфония, которую они писали вдвоём. Как песня, которую они пели на два голоса. Как жизнь, которую они проживали вместе.

— Открывай, — сказал Игорь, возвращаясь.

Наташа открыла глаза и увидела поднос — деревянный, красивый, с резными ручками, — на котором стояли две чашки с дымящимся кофе, маленький кувшинчик со сливками, сахарница, и... небольшой свёрток, перевязанный белой ленточкой. Свёрток был лёгким, почти невесомым, и от него пахло чем-то сладким, цветочным. Она взяла его дрожащими пальцами, развязала ленточку и развернула бумагу. Внутри оказалась книга — небольшая, в тёмно-синем переплёте, с золотым тиснением на обложке. «Стихи о любви», — прочитала Наташа, и на её глазах выступили слёзы.

— Это... это мне? — прошептала она, не веря своим глазам. — Игорюня... это... это же... Это первое издание? Ты нашёл первое издание Ахматовой? Это же... это бесценно! Где ты... откуда...

— Это первое издание, — сказал Игорь, садясь рядом и обнимая её. — Стихи Анны Ахматовой. Твоей любимой поэтессы. Я знаю, ты говорила, что любишь её. Что она помогала тебе... когда было трудно. Когда ты не знала, как жить дальше. Когда ты думала, что любовь — это не для тебя. Я нашёл эту книгу в букинистическом магазине на Стропильной. Продавец сказал, что она пролежала там двадцать лет. Никто её не покупал. Никто не открывал. А я... я открыл. И прочитал. И понял, что эти стихи — о нас. О тебе. Обо мне. О том, как мы искали друг друга. О том, как нашли. О том, как не отпустим. Я хочу, чтобы ты читала её. И знала: каждая строчка — это я. Говорю тебе то, что не умею сказать словами. Я люблю тебя, Наташа. Больше жизни. Больше всего на свете. И я хочу, чтобы ты всегда это помнила. Даже когда меня не будет рядом. Даже когда мы будем далеко. Даже когда случится что-то, что заставит нас сомневаться. Помни: я люблю тебя. И это — единственное, что имеет значение.

Наташа прижала книгу к груди и заплакала — не от грусти, а от счастья. От того, что этот человек, этот удивительный, невероятный человек знал о ней всё. Её страхи, её мечты, её боль, её надежды. И он дарил ей не просто подарок. Он дарил ей часть себя. Часть своей души. Часть своей любви. Она вспомнила, как в детстве, когда её родители ссорились, она пряталась в своей комнате и читала Ахматову. Стихи о любви, которая была сильнее боли, сильнее разлуки, сильнее смерти. Они давали ей надежду. Надежду на то, что когда-нибудь и её полюбят. По-настоящему. Без условий. Без оглядки. Без страха. И вот теперь это случилось. Эта книга — не просто книга. Это — знак. Знак того, что чудеса случаются. Что надежда не умирает. Что любовь побеждает всё.

— Игорюня, — прошептала она, уткнувшись лицом ему в плечо. — Я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как благодарить. Это... это самый лучший подарок в моей жизни. Я никогда... никогда ничего не получала такого. Спасибо тебе. За эту книгу. За это утро. За эту любовь. Я никогда её не забуду. Никогда. Я буду читать эти стихи каждый вечер. И думать о тебе. Только о тебе. Ты — моя надежда. Ты — моя жизнь. Моё спасение.

— Не надо меня благодарить, Натусик, — Игорь поцеловал её в макушку, чувствуя, как пахнут её волосы — яблоками и мятой, запах, который стал для него самым родным. — Ты заслужила этот подарок. И не только этот. Ты заслужила всё. Всё лучшее, что есть в этом мире. И я дам тебе это. Всё. По кусочку. Каждый день. Каждую минуту. Обещаю. И не только обещаю — я сделаю. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого мне придётся сражаться с драконами. Даже если для этого мне придётся пройти через огонь и воду. Я сделаю это. Потому что ты — моя любовь. И я никогда не отпущу тебя, мой зайчик.

Они пили кофе, обнявшись, и молчали. Но это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним, как будто они были вместе не первый день, а всю жизнь. За окном светило солнце, и его лучи падали на книгу, на чашки, на их переплетённые руки, и в этом свете было что-то древнее, почти библейское — благословение, которое они давали друг другу без слов. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее.

* * *

После утра, закончившегося сексом, однако безопасным ввиду предусмотрительности Игоря, Радаев с Наташей отправились в Push Start. Утро было солнечным, почти прозрачным — таким, какое бывает только в начале сентября, когда лето уже отпустило, но осень ещё не пришла, когда воздух пахнет яблоками и надеждой, когда каждый новый день кажется подарком. Они шли, держась за руки, и Наташа то и дело поглядывала на Игоря, на его улыбку, на его глаза, в которых отражалось небо, и чувствовала, как её сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что она не могла назвать, но знала — это счастье. Настоящее, невыдуманное, выстраданное. То самое, ради которого стоило жить. Она подумала о том, как много раз она проходила по этой улице одна, с опущенной головой, боясь поднять глаза, боясь, что кто-то узнает её, боясь, что кто-то спросит: «Вы — та самая секретарша Бобровской?». А теперь она шла, держа за руку человека, который научил её не бояться. Который показал ей, что она — красивая. Который подарил ей надежду. И она знала: она не одна. Никогда.

В Push Start их встретила Алиса Матвеева. Она сидела за столиком в углу, попивая зелёный чай и что-то читая на планшете — вероятно, очередную рукопись, которую ей прислали на рецензию. Её волосы были распущены, и в них играло утреннее солнце, делая их похожими на золотистый водопад. Увидев Игоря и Наташу, она отложила планшет и улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё каждый раз, когда она видела людей, которых любила. Улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я с вами. Я — часть вашей жизни».

— Игорёк, Наташа, — сказала она, поднимаясь и обнимая их по очереди, — я вас ждала. Вы такие... счастливые. Прямо светитесь изнутри. Я так рада за вас. Правда рада. Вы заслужили это счастье. Оба. После всего, что пережили, — заслужили. И я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Я — ваша подруга. Ваша сестра. Ваша семья. И я никогда не предам вас. Никогда.

— Привет, Алис, — кивнул Игорь, целуя писательницу в щёку. — У нас было незабываемое утро. И, пока мы сюда ехали, мне Афоня Дмитриев послал кое-какие новости. И я должен тебе их рассказать. И не только тебе — всем, кто здесь. Потому что это касается всех нас. Садись, Алис. Это будет долгий разговор. И, возможно, не самый приятный. Но мы должны его пережить. Вместе. Как всегда. Как и все предыдущие. Потому что мы — команда. И мы не боимся трудностей.

— Ты пугаешь меня, Игорёк, — Алиса села на стул, и её лицо стало серьёзным. — Что случилось? Что-то с Бобровской? С Морозовой? Или с Тарасовым? Они что, сбежали? Или их выпустили? Или... не томи, говори. Я должна знать. Мы все должны знать.

— Хуже, Алис, — ответил Игорь, садясь напротив и беря Наташу за руку. — Афоня пишет, что в ИГУ подала заявление ещё одна Бобровская. Старшая дочь. Виктория. Та самая, которую мать пыталась сделать своей копией. Та самая, которая, по словам Анжелики, была соучастницей. Та самая, которая... которая делала то же, что и её мать. И она хочет работать здесь. На юридическом факультете. Преподавать. Знаете, что? Уголовное право. И процессуальное. И кажется, она уже нашла общий язык с кем-то из старых знакомых Бобровской. С теми, кто ещё не ушёл. С теми, кто... кто, возможно, ждал этого момента. Ждал, когда вернётся власть, которую они считали своей.

В зале повисла тишина — та самая, которую Игорь уже начинал ненавидеть. Тишина, которая бывает перед бурей. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тишина, которая говорит: «Всё начинается сначала». Алиса побледнела, и её пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Наташа прижалась к Игорю крепче. А он смотрел на экран своего телефона, на сообщение от Дмитриева, и думал о том, что покой, который они обрели, был слишком хрупким. Слишком обманчивым. Слишком недолгим. Как стекло, которое легко разбить. Как сон, который легко прервать. Как счастье, которое легко разрушить. Но он не позволит. Он не позволит никому разрушить то, что они построили. Потому что они слишком много за это заплатили. Потому что они слишком многое пережили. Потому что они — семья. И семью не сломать.

— Что будем делать, Игорёк? — тихо спросила Алиса.

— То же, что и всегда, Пинки, — шутливо ответил Игорь, стараясь разрядить обстановку, хотя внутри у него всё кипело. — Попытаемся захватить мир... А, нет, это другой мультик. Мобилизуем нашу антибуллинговую коалицию и будем принимать в её состав новых бойцов. А старые — те, кто ещё не ушёл, — будут следить. И докладывать. И не давать ей прохода. Мы не позволим ей сделать то, что сделала её мать. Мы не позволим ей травить студентов. Мы не позволим ей превратить этот факультет в свой личный гарем. Мы — сильнее. Мы — умнее. Мы — быстрее. И у нас есть то, чего у неё нет. У нас есть правда. У нас есть справедливость. У нас есть любовь. И это — наше оружие. И мы используем его. На полную катушку. Мы научились. Мы тренировались. Мы победили. И мы победим снова.

Алиса посмотрела на него, и на её лице медленно начала появляться улыбка — та самая, которая появлялась у неё всякий раз, когда она понимала, что он прав, что они справятся, что они — команда.

— Мобилизуем, — повторила она. — Значит, мобилизуем. Я — с тобой. Как всегда. И Лариса — с нами. И Маша. И Вероника. И все. Мы — команда. И мы не проигрываем. Никогда. Ни этой Бобровской. Ни следующей. Никакой. Потому что мы — те, кто победил. И мы не дадим себя победить.

Игорь кивнул, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Алиса знала так хорошо. Огонь решимости. Огонь борьбы. Огонь победы.

— Так, группа захвата пошла! — сказал он, поднимаясь и оглядывая зал, как полководец перед битвой. — Любовь Васильевна пишет, что они отправили заявление Вики Бобровской на рассмотрение. Но это не значит, что его примут. У нас есть время. Неделя. Может быть, две. Мы должны подготовиться. Мы должны узнать о ней всё. Всё, что можно. Кто она, с кем общается, чем дышит, почему вернулась. И если она — как её мать... если она пришла мстить... мы встретим её. Как встречали всех. И победим. Как всегда. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. И потому что правда на нашей стороне. Вопросы?

Вопросов не было. Все знали, что делать. Все знали, что это — их война. И все были готовы к ней. Потому что они были воинами. И они не знали страха.

— Вот же долбаное общество потребления... — ворчал про себя, входя в зал антикафе, Афанасий Дмитриев в своей ставшей за считанные дни знаменитой зелёной рубашке поло. — Проверял, понимаешь, домашку на паре у 330-й, где Дудкина учится... И вдруг меня огорошили тем, что подала заявление на уголовку некто Виктория Анатольевна Бобровская. Я чуть тройку Вите Садовскому вместо пятёрки не поставил! Виктор Васильевич, если вы в этом зале, извините, пожалуйста, что чуть не испортил журнал. И у Марии Викторовны лично, как у старосты группы, прошу прощения. Это был шок. Настоящий шок. Я думал, что после всего, что случилось, Бобровские не посмеют сунуться сюда. Но вот — посмели. И теперь мы должны быть готовы.

— Это мы знаем, Афонь, — кивнул Игорь. — Ещё что-нибудь интересное есть из новостей? Ты же теперь у нас вестник юрфака ИГУ, как Маша, как Наташа, как Люба, как Оксана Андрианова. Что там ещё творится? Что говорят студенты? Что говорят преподаватели? Кто на чьей стороне? Мы должны знать всё.

— Я видел, как Кривошеева мастурбировала в преподавательской перед парой у 520-й группы, — отрапортовал Дмитриев. — Я зашёл за мелом, а она... ну, в общем, я быстро вышел. И она меня не заметила. Думаю, ей было не до меня. Она была... увлечена, — Он поморщился, и на его лице отразилось отвращение. — Но это, наверное, не самая важная новость. Важнее то, что я узнал про Викторию Бобровскую. Она не просто подала заявление. Она уже нашла союзников. Среди тех, кто работал здесь при её матери. Среди тех, кто не ушёл, кто ждал возвращения старой власти. У неё есть поддержка. И это... это меня пугает. Потому что я знаю этих людей. Я видел их в деле. Они безжалостны. Они — как крысы. Они выживают в любой ситуации. И если они объединятся вокруг Виктории... нам будет трудно. Очень трудно.

— Крысы, — повторил Игорь, и его голос стал холодным, как сталь. — Крысы всегда боятся кошек. А мы — кошки. Мы — львы. Мы — тигры. Мы — те, кто охотится на крыс. И мы их поймаем. Всех. До единой. И не выпустим. Потому что мы — сильнее. Потому что мы — умнее. Потому что мы — быстрее. И потому что правда на нашей стороне. Афоня, ты молодец, что рассказал. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. И мы подготовимся. Мы не дадим ей шанса. Мы не позволим ей сделать то, что сделала её мать. Никогда.

Афанасий вытер пот со лба, опустился на стул, взял из рук Иры стакан с соком и сделал большой глоток. Его руки всё ещё дрожали — не от страха, а от того напряжения, которое накопилось за утро. Он посмотрел на Игоря, на его уверенное лицо, на его спокойные глаза, и почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Он был не один. У него была команда. У него была семья.

— Игорь, — сказал он, — я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: я с вами. Всегда. До конца. Потому что вы — моя семья. Потому что вы дали мне шанс, когда никто другой не дал. Потому что вы поверили в меня, когда я сам в себя не верил. И я не подведу. Я буду следить. Я буду докладывать. Я буду делать всё, что в моих силах, чтобы эта женщина не разрушила то, что мы построили. Я клянусь. Папой, Александром Леонидовичем, клянусь.

— Не надо клясться, Афоня, — Игорь положил руку ему на плечо, чувствуя, как дрожит его друг, как он нуждается в поддержке, как он боится. — Просто будь собой. Будь честным. Будь справедливым. И всё получится. Как всегда. Потому что мы — команда. Потому что мы — семья. И потому что правда на нашей стороне. А теперь — выпей. Расслабься. Сегодня тяжёлый день. Но мы его переживём. Вместе. Как всегда.

— Товарищи! — подала голос Любовь Васильевна Мельник. Она стояла в дверях, и её лицо было бледным, как мел. — Я получила новость, что кто-то самовольно одобрил заявление Виктории Бобровской. Я не знаю, кто это сделал. Не знаю, как это произошло. Но заявление принято. Она будет работать у нас. С понедельника. И я... я не могу это отменить. Формально — не могу. Её кандидатура прошла все проверки. У неё есть все необходимые документы. И ни одной жалобы. Ни одного заявления. Ни одного доказательства того, что она была замешана в преступлениях своей матери. Она — чиста. Перед законом. Перед формальностями. Перед бюрократией. Но мы-то знаем. Мы-то помним. Мы-то знаем, кто она и что она делала. И теперь она будет здесь. Каждый день. В этих стенах. Среди нас. И я... я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Я только знаю, что мы должны быть готовы. И что мы не должны бояться. Потому что, если мы испугаемся, она выиграет. Как выигрывала её мать. Пока мы не сказали «нет». Мы сказали «нет» тогда. Скажем и сейчас.

В зале воцарилась тишина. Та самая тишина, которую Игорь уже начал ненавидеть всей душой. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тишина, в которой каждое слово кажется слишком громким, а каждое движение — слишком резким. Алиса побледнела ещё сильнее, её лицо стало белым, как бумага, и она судорожно схватила Наташу за руку. Наташа ответила на это пожатие — крепко, по-сестрински, передавая всю свою поддержку, всю свою веру в то, что они справятся. Потому что они всегда справлялись. Потому что они были командой. Потому что они были семьёй. Афанасий опустил голову и уставился в свой стакан, в котором уже не осталось сока, словно искал там ответы на вопросы, которых никто не мог задать. Ира, стоявшая за стойкой, замерла с подносом в руках, и на её лице отразилась такая смесь страха и решимости, что Андрей, стоявший рядом, положил ей руку на плечо и что-то тихо сказал — ободряющее, наверное, потому что Ира чуть заметно кивнула и выдохнула.

Игорь смотрел на своих друзей — на их лица, на их глаза, в которых горел тот самый огонь, который горел в его собственных глазах, — и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это сила. Сила, которую они дарили друг другу. Сила, которая делала их непобедимыми. Сила, которая была сильнее любой угрозы, любого страха, любой Виктории Бобровской.

— Значит, будет работать, — сказал он, и его голос был спокойным, ровным, как у человека, который принял решение и не собирается от него отступать. — Значит, мы встретим её. Как встречали всех. И посмотрим, кто она. И если она — как её мать... мы не позволим ей разрушить то, что мы построили. Мы не позволим ей травить студентов. Мы не позволим ей превратить этот факультет в то, чем он был при её матери. Мы будем следить. Мы будем докладывать. Мы будем защищать. И если она сделает хоть один неверный шаг... мы её уничтожим. Не физически — юридически. Не грубой силой — силой правды. Не местью — справедливостью. Потому что мы знаем, как это делается. Мы прошли этот путь. И мы не боимся. Мы не отступим. Мы не сдадимся. Никогда. Как перед Богом смерти. А что мы говорим Богу смерти?

— Не сегодня, — отозвалась Маша Дудкина. Её голос был твёрдым, как сталь. Она смотрела на Игоря, и в её глазах был тот самый огонь, который она унаследовала от своей сестры Кати, от всех, кто прошёл через ад и выжил.

— Давно пора, хули ты так долго? — практически синхронно с Дудкиной подала голос Вероника Кожина. Сегодня она была в том самом дерзком топике, который надевала, когда шла сдавать экзамен у Марины Юрьевны Бобровской, на котором заехала ей кулаком. В её глазах горел тот самый огонь, который заставил тогда Бобровскую отступить. Тот самый огонь, который она обрела, когда перестала быть жертвой. — Пусть приходит. Пусть попробует. Мы её встретим. Мы её встретим так, что она пожалеет, что вообще родилась на свет. За себя она не боится? А мы — нет. Мы перестали бояться. И её тоже не будем. Мы победили её мать. Победим и её. Вместе. Как всегда. За нами правда. За нами справедливость. За нами любовь. А за ней — ничего. Только пустота. И ненависть. А ненависть — это яд. Который пьёшь сам, а надеешься, что умрёт другой. Но не умрёт. Не сегодня. Не от её руки. Никогда. Потому что мы сильнее. Потому что мы — команда. Потому что мы — любовь.

— Никусь, ты мне писала утром. Тебя что, кто-то снова зовёт на юрфак? Восстановления просят? — поинтересовался Игорь.

Вероника кивнула, и на её лице появилась та самая улыбка, которая появлялась у неё всякий раз, когда она думала о том, как далеко она ушла от той испуганной девчонки, которая когда-то сидела на первой парте и боялась поднять глаза.

— Ага, — сказала она. — Декан нового потока, какой-то Васнецов Сергей Алексеевич, звонил. Говорит, что им нужны такие студенты, как я. Что они хотят, чтобы я вернулась. Что они готовы создать для меня особые условия. Что они ценят талантливых людей. А я ему ответила: «Сергей Алексеевич, я больше не студентка. Я — актриса, музыкант, блогер. И я не вернусь. Никогда. Потому что этот университет не для меня. Потому что он отнял у меня слишком много сил, слишком много нервов, слишком много жизни. Но если вы хотите, чтобы я прочитала лекцию для ваших студентов о том, как не бояться, как бороться, как побеждать, я приду. Я приду и расскажу им всё. Всю правду. О Бобровской. О Морозовой. О Тарасове. Обо всех. И о себе. О том, как я была жертвой и как перестала ею быть. О том, как я нашла в себе силы сказать «нет». О том, как я выжила. Может быть, это поможет кому-то из них. Может быть, это спасёт чью-то жизнь. А университет... пусть катится к чёрту. У меня теперь есть вы. У меня есть семья. И это — лучшее, что могло со мной случиться. Спасибо вам за это. За всё. За то, что вы меня не бросили. За то, что вы верили в меня.

— Да пошёл этот Васнецов на хер! — включилась в разговор Маша Карпухина. — Вы, может, слышали его историю? Ему жена, Людмила Сергеевна, родила пять девчонок, а потом съебалась к какому-то хоккеисту, что ли... И девки все, как на подбор, разные: двинутая на романтике фифа, готка, футболистка, ботанка и мелкая, которая рано начала взрослеть. Как их... Маша, Даша, Женя, Галя, Полина. Я лично знакома с Людмилой Сергеевной, потрясающая женщина. Битломанка, на гитаре играет... Красивая, зараза. Сам же Сергей Алексеевич — бывший семейный психотерапевт. А теперь он декан. И, знаете, что я думаю? Я думаю, что он просто хочет использовать тебя, Вероника. Твою историю, твою боль, твою победу — как рекламу. Чтобы привлечь студентов. Чтобы показать, какой он хороший, какой он чуткий, какой он понимающий. А на самом деле ему плевать. На всех. На тебя. На студентов. На справедливость. Он просто хочет быть на коне. Не возвращайся. Ты заслужила свободу. Не продавай её за дешёвые комплименты.

Вероника посмотрела на Машу, и в её глазах была благодарность. Благодарность за то, что та видит то, что она сама, возможно, не хотела замечать. Благодарность за то, что та защищает её даже от тех, кто, возможно, не желает ей зла, но может причинить боль.

— Спасибо, Мария Александровна, — сказала она. — Я не вернусь. Я не хочу. У меня есть вы. У меня есть сцена. У меня есть музыка. У меня есть любовь. И этого достаточно.

— Не надо вот этого официоза, Вероничка, — игриво помахала пальцем Карпухина. — Можно просто Маша. И на «ты». Мы же свои. Мы же семья. А в семье не церемонятся. Так что — Маша. И точка. А если ты ещё раз назовёшь меня Марией Александровной, я тебя поцелую. И не в щёку.

— Слу-у-ушайте, ребя-я-ят... — заманчивым тоном протянула Лариса Баринова, подходя ко всей компании со стороны первого сектора зала. — А давайте я проведу демонстрационную вылазку в ИГУ на пары этой Вики, в жопе клубники? Ну, не прямо в аудиторию, а со стороны послушаю-посмотрю. У меня линзы есть специальные, которые позволяют смотреть сквозь стены аудиторий и кабинетов. И маленький, но очень чувствительный микрофон, который улавливает звуки на расстоянии до ста метров. Я уже тестировала их в прошлый раз, когда мы... ну, вы помните. Когда мы готовили операцию против Аверченко. Они работают отлично. Лучше не придумаешь. Так что — разрешите, командир? Я хочу посмотреть на неё вблизи. Понять, кто она. Чего хочет. С чем пришла. Может быть, она не такая, как её мать. Может быть, она просто... заблудшая овца, которая хочет искупить свою вину. А может быть, она хуже. Мы должны узнать. Прежде чем действовать. Прежде чем объявлять войну. Или, наоборот, предлагать мир.

Игорь посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на Алису. Та кивнула. Потом на Наташу. Та пожала плечами — мол, решай сам. Потом на Веронику. Та одобряюще улыбнулась, и он долго, протяжно выдохнул, как будто выпускал из себя все сомнения, которые копились в нём с тех пор, как он увидел фотографию Виктории Бобровской на экране компьютера.

— Понедельник у нас какое число? — уточнил он. — Это для ясности.

— Одиннадцатое, — быстро ответила Ира Клюквина, которая всегда держала в голове календарь, чтобы планировать поставки. — Одиннадцатое сентября.

— Ну что ж, с пятницей, блин! — Игорь поднял бокал принесённого с собой и разлитого по восьми бокалам Шато Пино. — У меня есть отличное деловое предложение. Давайте сейчас загадаем желание и выпьем. В течение какого-то времени желание обязательно сбудется. У меня хороший опыт. Я загадал желание в тот день, когда мы начали операцию против Бобровской. Оно сбылось. Я загадал желание в тот день, когда мы ловили Тарасова. Оно сбылось. Я загадал желание в тот день, когда я проснулся рядом с Наташей. Оно сбывается каждое утро. Так что — я знаю, о чём говорю. Загадывайте. И верьте. Потому что вера — это тоже оружие. И мы им владеем. Загадывайте. И пусть ваши желания сбудутся. Все. Даже самые невозможные. Потому что мы заслужили. Мы все заслужили немного чуда.

Он поднял бокал, и все, кто был в зале, подняли свои. Стекло звякнуло о стекло, и в этом звоне была музыка — та самая, которую они слышали в своих сердцах. Музыка надежды. Музыка победы. Музыка любви. И они выпили — за желания, которые обязательно сбудутся, за Викторию Бобровскую, которая ещё не знала, что её ждёт, и за себя — за тех, кто готов был встретить её и защитить то, что они построили.

Игорь поставил бокал на стол и посмотрел на своих друзей. На их лица, на их глаза, в которых горел тот самый огонь, который горел в его собственных глазах. И он знал: что бы ни случилось, они справятся. Потому что они были командой. Потому что они были семьёй. Потому что они были — любовью. А любовь, как известно, побеждает всё. Даже ненависть. Даже страх. Даже Викторию Бобровскую.

В понедельник, 11 сентября, Лариса Баринова вошла в здание ИГУ в образе, который одновременно и шокировал, и давал понять, что она пришла в университет с серьёзными намерениями. Она думала, что, возможно, кто-то где-то ошибся, и Марина Юрьевна Бобровская явно не могла родить первого ребёнка в восемь лет. Но факт оставался фактом: Виктория Бобровская, старшая дочь той самой Марины Бобровской, которая два года терроризировала юридический факультет, была жива, здорова и, судя по всему, полна решимости продолжить семейное дело. Или, может быть, начать своё. Лариса не знала. И собиралась узнать. Она чувствовала это странное, щекочущее нервы предвкушение, которое всегда испытывала перед началом новой игры. Только на этот раз игра была не забавой. Это была охота. Охота на хищника, который только что вошёл в их лес и ещё не знал, что сам стал добычей.

Лариса вспомнила, как Вероника рассказывала ей и Алисе, что Бобровская-старшая случайно проговорилась, что ей в восемь лет что-то ввели в организм, и родилась Вика. «Какая-то странная история, — сказала тогда Вероника, и её голос дрожал от отвращения. — Она говорила это с гордостью. Как будто сделала что-то великое. Как будто создала совершенство. А я слушала и думала: «Боже, что за чудовище вырастило это чудовище?» Пиздец какой-то!». И теперь это «совершенство» ходило по тем же коридорам, где когда-то хозяйничала её мать. И Лариса знала: она должна выяснить, кто такая Виктория Бобровская. Должна понять, с чем они имеют дело. Должна защитить тех, кого она любила. И она сделает это. Любой ценой. Даже если для этого придётся снова танцевать стриптиз в чужом кабинете. Даже если для этого придётся снова целовать врага. Даже если для этого придётся рискнуть всем, что у неё есть.

На ней была короткая серая юбка, которая подчёркивала стройность её ног, и простая белая рубашка, небрежно расстёгнутая на пару пуговиц сверху, как будто она торопилась и забыла застегнуться. Туфли на высоком каблуке, которые могли бы быть оружием в случае необходимости, сегодня были просто частью образа. И, конечно же, её знаменитые тёмные волосы, распущенные и падающие на плечи, как водопад, как всегда, довершали образ. В руках Лариса держала кожаный портфель, в котором, помимо диктофона и специальных линз, лежали документы, удостоверяющие её личность как приглашённого эксперта по уголовному праву из МГУ. Она не собиралась прятаться. Она собиралась быть в центре внимания, чтобы никто не заподозрил, что она здесь для чего-то ещё, кроме наблюдения. Но при этом она была готова в любой момент исчезнуть, стать невидимкой, слиться с толпой, если потребуется. В этом была её сила — умение быть одновременно и заметной, и незаметной. Как тень, которая всегда рядом, но которую никто не замечает. Как ветер, который чувствуешь, но не можешь поймать. Как мысль, которая приходит внезапно и уходит, оставляя после себя только смутное воспоминание.

Лариса оглядела вестибюль, знакомый до боли — те же колонны, та же лестница на второй этаж, тот же запах старых книг и дешёвого кофе из автомата. Она провела здесь столько времени за последние месяцы, столько раз проходила по этому мраморному полу, что он, казалось, запомнил её шаги. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она была не гостьей, не помощницей, не союзницей. Сегодня она была разведчицей. Шпионкой. Той, кто собирает информацию, чтобы защитить своих. Она вспомнила, как впервые переступила порог этого здания — тогда она была в компании Алисы, и они шли на первую операцию против Бобровской-старшей. Тогда она боялась. Боялась не за себя — за Алису. За Веронику. За Наташу. За всех, кто был втянут в этот ад. А теперь она не боялась. Теперь она была зла. Зла на этих Бобровских, которые не оставляли их в покое. Зла на прошлое, которое возвращалось. Зла на несправедливость, которая, казалось, никогда не кончится. И эта злость делала её сильнее. Острее. Быстрее. Она чувствовала, как адреналин бежит по венам, как сердце бьётся ровно и мощно, как мышцы напряжены и готовы к действию. Она была охотницей. И её добыча была где-то здесь.

— Интересно, где же тут наша новенькая? — прошептала она себе под нос, доставая из портфеля специальные линзы и аккуратно надевая их. Мир стал чуть темнее, но зато теперь она видела то, что было скрыто от обычных глаз. Энергетические следы. Ауру. И, возможно, даже мысли. По крайней мере, так утверждал производитель. Лариса не была до конца уверена, но верила, что эти линзы помогут ей увидеть то, что она должна увидеть. А если нет — у неё был микрофон. И чутьё. И опыт. И это было важнее любых технологий. Она поправила волосы, одёрнула юбку и, сделав глубокий вдох, шагнула в коридор.

Она прошла по коридору, сворачивая то направо, то налево, следуя за едва уловимым запахом — смесью дешёвых духов и чего-то ещё, неуловимого, что напоминало ей о Бобровской-старшей. Тот самый запах, который она чувствовала, когда входила в кабинет Марины Юрьевны. Холодный, металлический, с примесью страха. Страха, который она сама когда-то испытывала. Теперь она шла на этот запах, как охотничья собака на след. И чем ближе она подходила, тем сильнее билось её сердце. Но это был не страх — это было предвкушение. Как перед прыжком в холодную воду. Как перед поцелуем с незнакомцем. Как перед тем, как сказать «да» человеку, который может изменить твою жизнь. Она чувствовала, что сейчас произойдёт что-то важное. Что-то, что изменит их игру. Что-то, что даст им ключ к пониманию Виктории Бобровской.

Перед дверью аудитории 217 она остановилась. Из-за двери доносился голос — женский, низкий, с хрипотцой, той самой, которая была у Марины Бобровской, когда она злилась. Лариса вздрогнула, но взяла себя в руки. Она не могла позволить прошлому управлять ею. Не сегодня. Не сейчас.

Она коснулась средним пальцем виска, и стена аудитории будто бы пропала. Внутри, за кафедрой, стояла Виктория Бобровская, которая вела занятие у 420-й группы. Лариса замерла, впитывая каждую деталь.

Виктория была не похожа на мать — моложе, стройнее, с более мягкими чертами лица, но в её глазах, тёмных, глубоких, застыло то же самое выражение, которое Лариса так хорошо помнила. Выражение хищницы, которая высматривает добычу. Или жертву. Она говорила спокойно, размеренно, но в её голосе слышались нотки стали. И страха. Страха, который она, возможно, сама не осознавала. Но Лариса чувствовала его. Как чувствовала страх, когда входила в кабинет Бобровской-старшей. Этот страх был заразителен. Он передавался от человека к человеку, как вирус. И Лариса знала, что должна остановить его. Пока не поздно.

— ...итак, уважаемые студенты, — говорила Виктория, обводя взглядом четверокурсников из нового потока, — возвращаясь к вопросу о вменяемости, мы должны понимать, что граница между нормой и патологией иногда очень тонка. И задача юриста — не только знать закон, но и чувствовать эту грань. Понимать, где заканчивается ответственность человека и начинается ответственность общества. Моя мать, Марина Юрьевна Бобровская, всегда говорила: «Юрист не должен быть жестоким. Юрист должен быть точным». И я с ней согласна. Точность — это главное. Точность в формулировках. Точность в доказательствах. Точность в наказании. Потому что, если ты ошибаешься, страдают невинные. А невинные не должны страдать. Никогда.

Лариса слушала и не верила своим ушам. Виктория цитировала мать. Ту самую, которая травила студентов, которая шантажировала, которая превратила юридический факультет в ад. Ту самую, которая сидела сейчас в тюрьме и, возможно, ждала, когда её дочь продолжит её дело. Или, может быть, не ждала. Может быть, она была уверена. Лариса не знала. Но она знала, что должна узнать. И она узнает. Она узнает всё.

Она поднесла руку к уху, активируя микрофон. Теперь она слышала каждое слово, каждый вздох, каждый скрип стула. И записывала. Потому что информация была оружием. И она собиралась вооружиться до зубов.

Виктория сняла пиджак и повесила его на спинку стула. Движения её были плавными, почти танцевальными. Она как будто знала, что за ней наблюдают. Или, может быть, она просто наслаждалась собой. Своим телом. Своей властью над аудиторией. Лариса видела, как взгляды студентов — и юношей, и девушек — прикованы к ней. Она завораживала. Как змея завораживает кролика. Как пламя завораживает мотылька. Как Марина Бобровская когда-то завораживала своих жертв. Только теперь эта магия была другой. Более утончённой. Более опасной.

Затем Виктория начала расстёгивать свою розовую рубашку. Её движения были нарочито медленными и соблазнительными, как будто она не просто читала лекцию, а участвовала в каком-то странном, почти ритуальном действе. Лариса замерла, не веря своим глазам. Она видела, как пальцы Виктории, длинные, изящные, с идеальным маникюром, ловко справляются с пуговицами. Одна. Вторая. Третья. Каждое движение было отточено, как в танце. Как будто она репетировала это годами. Лариса вспомнила, как сама когда-то расстёгивала рубашку в кабинете Анны Никитиной, чтобы соблазнить Бобровскую-старшую. Тогда она играла роль. А Виктория, казалось, не играла. Она была собой. И это было страшно.

Виктория вытащила из волос шёлковую резинку, и её тёмные волосы, блестящие, ухоженные, рассыпались по плечам. Она тряхнула головой, и пряди взметнулись в воздух, как крылья птицы. Она продолжила, соблазнительным тоном рассказывая что-то по теме, расстёгивать рубашку, открывая чёрную майку под ней. Майка обтягивала её грудь, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Виктория знала, что она делает. Знала, как действует на окружающих. И наслаждалась этим. Лариса видела, как покраснели щёки у девушки на первой парте. Как парень в третьем ряду нервно сглотнул. Как преподаватель, ассистировавший Виктории, отвёл взгляд, не в силах смотреть на это представление. А Виктория улыбалась — той самой улыбкой, которая была у её матери, когда та чувствовала себя победительницей.

«Как будто ведущую той канадской передачи изображает, где во время чтения новостей ведущие раздевались! — подумала Лариса. — Как же по-русски... «Голые новости», Naked News, кажется... Ебать-копать, вот это шоу... Только здесь новости не политические, а юридические. И ведущая — дочь той, кого мы посадили. Интересно, она знает, что за ней наблюдают? Или ей всё равно? Может быть, она хочет, чтобы за ней наблюдали. Может быть, она живёт ради этого. Ради взглядов. Ради желания. Ради власти. Как её мать. Как все они. Но её мать хотя бы была искренней в своей жестокости. А эта... эта играет. И в этой игре есть что-то более опасное. Потому что искреннего врага легче победить. А фальшивого — нет. Фальшивый всегда ускользает. Меняет маски. Притворяется. И ты никогда не знаешь, где правда, а где ложь».

Когда Виктория вызвала к доске Лизу Коваленко, Лариса не могла поверить глазам. Лиза была одной из тех студенток, которые пострадали от Бобровской-старшей, но выжили и не сломались. Она была тихой, скромной, незаметной — именно такой, какую Виктория, казалось, искала. Лариса видела, как Лиза подошла к доске, как её руки дрожали, как она боялась. И Виктория чувствовала этот страх. И наслаждалась им. Она повернулась к Лизе спиной и пару раз прогнулась, демонстрируя свою фигуру. Её движения были откровенными, почти неприличными. Лариса почувствовала, как к горлу подступает комок. Она вспомнила, как сама когда-то была на месте Лизы. Как её заставляли делать то, чего она не хотела. Как её унижали. Как её использовали. И она ненавидела это чувство. Ненавидела тех, кто его вызывал. И теперь она видела, как Виктория делает то же самое. С новой жертвой. В той же аудитории. В том же университете. В тех же стенах, которые, казалось, пропитались страхом и болью.

Виктория подошла ближе к Лизе и попыталась обнять и поцеловать её в щёку. Лиза отшатнулась — не резко, но заметно. Её лицо побледнело, а глаза расширились от ужаса. Она не знала, что делать. Не знала, как реагировать. Она была одна. В окружении врага. А Виктория улыбалась — той самой улыбкой, которая, казалось, говорила: «Ты моя. Ты будешь моей. Рано или поздно. Я не отступлю. Я всегда получаю то, что хочу». Её рука замерла в воздухе, и на мгновение в аудитории повисла тишина — та самая, которой Лариса уже научилась бояться. Тишина, в которой слышно, как бьётся сердце Лизы. Как она молится, чтобы этот кошмар закончился. Как она боится, что он никогда не закончится.

— Чептэк пын тырды... (Ебать того в рот...) — прошипела себе под нос поражённая Баринова. — Она, по ходу, лесбиянка... Настоящая... Так, щупай, щупай...

Она достала из портфеля устройство, которое Игорь называл «прощупывающим аппаратом», и включила его. Устройство было маленьким, размером с зажигалку, но достаточно мощным, чтобы определить энергетический фон человека, его мыслительный образ и всё сопутствующее. Лариса направила его на Викторию и затаила дыхание, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле.

— Моя дорогая, перед тобой объект СКП-087-Б, — прошептал соблазнительный электронный женский голос из устройства, от которого у Ларисы закружилась голова и быстрее забилось сердце. Это говорил ассистент Тамара. — Естественный биологический объект. Без признаков клонирования или искусственного происхождения. Рекомендуется дальнейшее наблюдение для определения намерений. Признаки: сексуальна, невероятно умна. Энергетический фон стабилен, характер нордический. Не знаю, зачем тебе эта информация, солнышко моё, но надеюсь, что это было полезно. Хорошего дня! Целую. Удачной охоты, моя дорогая. Береги себя. И не рискуй понапрасну.

— Спасибо, Тамарочка, — пропела Лариса в ответ, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — И тебе хорошего дня, моя сладкая. Ты — моя самая лучшая помощница. Самая умная. Самая незаменимая. Я без тебя как без рук. Целую тебя в обе щёчки. И в губки тоже. До вечера, моя дорогая. Ты — лучшая. Ты — моя звёздочка.

Баринова убрала устройство в портфель и глубоко вздохнула. Она не знала, радоваться ей или огорчаться. С одной стороны, Виктория не была клоном — это уже хорошо. С другой — она была реальным человеком, со своей волей, своими желаниями, своими страхами. И это делало её более опасной. Потому что с клоном можно было бороться, зная его слабости. А с живым человеком — нет. Живой человек может быть непредсказуемым. Может измениться в любой момент. Может предать. Или, наоборот, спасти. Лариса не знала. И собиралась узнать. Она подумала о том, как много раз ей приходилось сталкиваться с такими, как Виктория. С теми, кто использовал свою красоту, свой ум, свою власть, чтобы манипулировать другими. И каждый раз она находила способ их остановить. И каждый раз она побеждала. Потому что она была не одна. Потому что за ней была семья. Потому что правда была на её стороне. И она верила, что и на этот раз всё получится.

Она убрала линзы в футляр, спрятала микрофон в портфель и, ещё раз взглянув на аудиторию, где Виктория продолжала свою лекцию, повернулась и пошла прочь. Ей нужно было переварить увиденное. И подготовиться к следующему шагу.

— Интересно, кто же такую шваль к Поповой привёл? — прошептала она, спускаясь по лестнице на первый этаж. — Явно не Анна Сергеевна. Не Люба. Не Оксана. Значит, кто-то из старых. Из тех, кто работал при Бобровской-старшей. Из тех, кто ждал этого момента. Из тех, кто надеялся, что власть вернётся. Что всё будет по-старому. Что можно будет снова травить студентов. Что можно будет снова чувствовать себя богами. И они дождались. Правда, богом оказалась не та, на которую они рассчитывали. Но бог есть бог. И они будут ему служить. Пока он не сожрёт их. Как её мать сожрала всех, кто служил ей. Как время сжирает всё на своём пути. Как ложь сжирает саму себя.

Она прошла в зону отдыха с диванчиками и решила присесть. Ноги гудели от напряжения, а в голове шумело от мыслей. Ей нужно было отдохнуть. Собраться. Привести себя в порядок. И подумать о том, как действовать дальше. Она достала из портфеля небольшую косметичку, поправила макияж, припудрила нос. В зеркальце отразилось её лицо — бледное, но спокойное. Она не боялась. Она была готова. К ней спустя десять или пятнадцать минут подсела Анна Сергеевна Никитина. Её лицо было усталым, но в глазах горел тот самый огонь, который Лариса видела у всех, кто прошёл через ад Бобровской и выжил. Огонь жизни. Огонь борьбы. Огонь надежды.

— Доброе утречко, Анечка, — обрадованно улыбнулась Баринова, чувствуя, как напряжение начинает отпускать при виде этого родного, такого знакомого лица. — Как ваши занятия, моя дорогая? Нужна ли помощь с чем-нибудь? Дайте я вас обниму. Идите ко мне... Вы выглядите уставшей. Вам нужно отдохнуть. Вам нужно, чтобы кто-то заботился о вас. Позвольте мне быть этим кем-то. Хотя бы на несколько минут. Позвольте мне подарить вам немного тепла. Немного покоя. Немного любви.

Анна с готовностью раскрыла объятия и прижалась к Бариновой. Её тело было тёплым, мягким, и пахло от неё яблоками и чем-то ещё — тем самым, что Лариса теперь всегда будет называть «запахом настоящего человека». Запахом жизни. Она обняла Анну крепче и почувствовала, как та дрожит — не от холода, а от напряжения, от усталости, от всего, что накопилось за день. Лариса гладила её по спине, шептала что-то успокаивающее, и постепенно дрожь утихла, дыхание выровнялось, и Анна расслабилась в её объятиях, как ребёнок, который наконец-то нашёл защиту от всех страхов этого мира. Как будто она сбросила с плеч многопудовую тяжесть, которую таскала на себе весь день. Как будто она наконец-то позволила себе быть слабой. Потому что знала — рядом есть та, кто будет сильной за неё.

— Доброе утро, Лариса Вадимовна, — ответила Никитина, целуя Ларису в щёку, и в этом поцелуе было столько тепла, столько благодарности, столько любви, что у Ларисы перехватило дыхание. — Вы, как всегда, неотразимы. Есть презабавная и премилая по своей сути история. Сейчас один студент из 720-й группы, Валентин Череваткин, мне кое-что подарил в конце занятия. Он подарил мне... букет. Не просто букет, а букет, который собрал сам. Из полевых цветов. Он сказал: «Анна Сергеевна, вы — самый добрый преподаватель, которого я встречал. Спасибо вам за вашу веру в нас». И я... я чуть не заплакала. Потому что после всего, что было, после Бобровской, после страха, после унижений... услышать такие слова. Это... это дорогого стоит. Это напоминает мне, почему я здесь. Почему я учу. Почему я не сдалась. И знаете, Лариса Вадимовна, я думаю, что такие моменты — это и есть наша главная победа. Не аресты, не суды, не тюрьмы. А вот это. Когда студент дарит тебе полевые цветы и говорит спасибо. Потому что ты изменила его жизнь. Потому что ты помогла ему. Потому что ты не прошла мимо. Это — победа. Это — справедливость. Это — любовь.

— Анечка, вы — молодец, — Лариса обняла её крепче, чувствуя, как тепло разливается по телу, как сердце наполняется гордостью за эту женщину, которая не сломалась, не ушла, не предала. — Настоящий педагог. Не чета этим... этим... Я уверена, что Валентин запомнит вас на всю жизнь. И его дети будут учиться у вас. И внуки. Потому что такие, как вы, не забываются. Вы — свет. Вы — надежда. Вы — будущее. Спасибо вам за это. За то, что вы есть. За то, что вы с нами. За то, что вы не боитесь. Я вас очень люблю. Вы — моя подруга. Моя сестра. Моя семья. Моя любовь всей жизни. И я никогда вас не брошу. Никогда.

— Лариса Вадимовна, — Анна отстранилась, и её глаза, обычно такие строгие, такие официальные, сейчас блестели от слёз — настоящих, живых, невыплаканных слёз, которые она копила в себе годами. — Вы... вы даже не представляете, что вы для меня значите. Когда я вас впервые увидела — в кабинете, когда вы расстёгивали свою рубашку и танцевали под эту музыку... Я подумала: «Вот она. Та, кто изменит мою жизнь». И вы изменили. Вы научили меня не бояться. Вы научили меня верить в себя. Вы научили меня тому, что можно быть счастливой, даже когда кажется, что всё потеряно. Спасибо вам. За всё. За эти месяцы. За эту дружбу. За эту любовь. Я вас тоже очень люблю. И я никогда вас не забуду. Никогда. И, если вы захотите, я тоже когда-нибудь для вас станцую и разденусь. Обещаю, моя дорогая. Это будет очень красивый танец только для вас. Я буду танцевать для вас так, как никто никогда не танцевал. Потому что вы заслуживаете самого лучшего. И я хочу подарить вам это лучшее. Хотя бы один раз. Я буду помнить об этом обещании. И когда-нибудь, когда мы будем одни, когда никто не будет мешать, когда у нас будет время, я приду к вам и скажу: «Лариса Вадимовна, я готова. Смотрите на меня. Только на меня. И ни на кого больше».

Лариса слушала эти слова, и по её телу пробегали мурашки — не от холода, а от того особенного, почти электрического возбуждения, которое возникало между ними каждый раз, когда они оказывались рядом. «Станцует и разденется», — повторила она мысленно, и эти слова отозвались в ней такой волной желания, такой острой, почти болезненной тоской, что у неё перехватило дыхание. Она представила себе этот танец — Анну, такую строгую, такую официальную, которая вдруг сбрасывает с себя всю эту маску, всю эту броню, всю эту ответственность и становится просто женщиной. Женщиной, которая танцует для неё. Только для неё. И от этой картины у неё закружилась голова. Она хотела этого. Хотела так, как не хотела ничего уже давно. Но она не могла позволить себе эту слабость. Не сейчас. Не сегодня. Сначала нужно было закончить дело. Победить врага. Защитить своих. А потом... потом, возможно, она позволит себе эту роскошь. Позволит себе быть просто женщиной. Которая смотрит, как другая женщина танцует для неё стриптиз. И которая знает — за этим танцем не будет игры. Будет только правда. Будет только любовь. Будут только они.

— Не надо меня благодарить, Анечка, — Лариса погладила её по щеке, чувствуя, как гладкая, тёплая кожа отзывается на её прикосновение, как под её пальцами бьётся пульс — ровный, сильный, живой. — Вы сами всё это сделали. Вы сами нашли в себе силы. Вы сами стали собой. Я только... подтолкнула. Немножко. А теперь — рассказывайте. Что там с Викторией? Вы её видели? Что вы о ней думаете? Мы должны знать всё. Каждая деталь может быть важна. Даже самая маленькая. Даже самый незначительный жест. Даже самый тихий вздох. Всё может стать ключом к разгадке. Всё может помочь нам понять, кто она на самом деле.

Анна вздохнула, и её лицо стало серьёзным. Она откинулась на спинку дивана, и её руки, до этого лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Она смотрела куда-то в сторону, как будто видела что-то, что другие не могли увидеть. Прошлое. Боль. Страх. И что-то ещё — что-то, что Лариса не могла назвать, но чувствовала. Какую-то странную, почти материнскую жалость к той, что была дочерью её врага.

— Я видела её. Она... она странная. Не такая, как её мать. Но и не такая, как... как нормальные люди. Она словно... играет роль. Постоянно. Даже когда говорит по делу, мне кажется, что она смотрит на себя со стороны. Оценивает. Анализирует. Как будто она — актриса, а весь мир — её сцена. И она не знает, что такое быть собой. Потому что её никто не научил. Как и её мать. Как и многих. Но в ней есть что-то... что-то, что я не могу понять. Что-то, что одновременно притягивает и отталкивает. Она опасна, Лариса Вадимовна. Очень опасна. Потому что она умна. Потому что она красива. Потому что она знает, как влиять на людей. И потому что она... она не остановится. Ни перед чем. Я чувствую это. Так же, как чувствовала, когда смотрела в глаза Марине Юрьевне. Только там был страх. А здесь — пустота. Такая пустота, что становится страшно. Потому что пустоту ничем не заполнить. А если попытаться... можно утонуть. Можно потерять себя. Можно стать таким же пустым, как она. И тогда... тогда ты уже не сможешь вернуться. Никогда.

— Пустота, — повторила Лариса, и её голос стал задумчивым. — Значит, пустота. Это... это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что пустоту можно заполнить. Чем-то другим. Чем-то светлым. Чем-то правильным. Плохо — потому что... потому что не всегда знаешь, чем заполнить. И можно ошибиться. И тогда пустота станет ещё больше. И тогда... тогда человек пропадёт. Навсегда. Мы должны быть осторожны, Анечка. Мы должны действовать аккуратно. Мы не можем позволить себе ошибку. Слишком много поставлено на карту. Слишком много людей зависят от нас. Слишком много судеб. Мы не имеем права на ошибку. Никакого.

— Я знаю, — Анна кивнула. — Я буду осторожна. Я буду наблюдать. Я буду докладывать. Я сделаю всё, что в моих силах. Потому что я не хочу, чтобы это повторилось. Я не хочу, чтобы кто-то ещё страдал. Я не хочу, чтобы этот университет снова стал тем, чем он был. Никогда. Я скорее умру, чем позволю этому случиться. Я скорее уйду, чем буду молчать. Я скорее... я скорее сделаю всё, что угодно, чтобы защитить студентов. Потому что это — моя работа. Моя жизнь. Моя миссия.

Лариса посмотрела на неё, на её решительное лицо, на её сжатые кулаки, и улыбнулась. Она знала, что может положиться на Анну. Как и на всех, кто был частью их семьи. Как и на Игоря, на Наташу, на Веронику, на Машу, на Алису, на всех. Потому что они были командой. Потому что они были силой. И потому что правда была на их стороне. Она взяла Анну за руку и сжала её пальцы — нежно, но крепко, как сжимают руку тому, кому доверяют свою жизнь. И почувствовала, как Анна ответила на это пожатие — с той же силой, с той же верой, с той же любовью.

— Всё будет хорошо, Анечка, — сказала она. — Приходите, пожалуйста, как будете свободны, в антикафе Push Start на Афанасьевской площади. Я познакомлю вас со своим другом, которого студенты этого вуза любят и уважают. Вы, наверное, слышали о нём. Его зовут Игорь Радаев. Он — тот самый обзорщик, который помог нам остановить Бобровскую. Тот самый, кто научил нас не бояться. Тот самый, кто стал для всех нас... семьёй. Он ждёт вас. И он будет рад познакомиться с вами лично. Потому что вы — одна из нас. Вы — часть этой семьи. И вы это заслужили. Больше, чем кто-либо. Больше, чем я. Больше, чем многие.

— Я обязательно приду, Лариса Вадимовна, — пообещала Никитина, и в её голосе слышалась такая благодарность, такая надежда, такая любовь, что у Ларисы защемило сердце. — Моя младшая сестра смотрит обзоры этого человека и очень от него фанатеет.  Она говорит, что он — настоящий герой. Что он учит не бояться. Что он показывает, как важно быть собой. И она будет счастлива, если я принесу ей его автограф. А я... я буду счастлива познакомиться с ним лично. И сказать ему спасибо. За всё, что он сделал. За нас всех. За этот университет. За эту жизнь. За то, что он дал мне надежду. За то, что он дал мне вас.

— Тогда до встречи, моя любимая Анечка, — Лариса нежно, почти невесомо поцеловала её в щёку, задержавшись на мгновение, чтобы вдохнуть её запах, почувствовать тепло её кожи, запомнить это ощущение навсегда. — До вечера. В Push Start. Приходите одна. Или с сестрой. Обе будут рады. А я пока пойду. У меня ещё много дел. Мне нужно переодеться. Мне нужно подготовиться к вечернему совещанию. Мне нужно... быть готовой ко всему.

Анна замерла. Её сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что она испугалась, что Лариса услышит этот стук. «Моя любимая Анечка», — повторила она мысленно, и эти слова отозвались в ней такой нежностью, таким теплом, такой любовью, что на глазах снова выступили слёзы. Никто никогда не называл её так. Никогда. Даже мать, когда была жива, называла её просто «Анна». А здесь — «моя любимая». От этого простого, почти обыденного обращения у неё закружилась голова. Она чувствовала, как её щёки заливает румянец, как её руки дрожат, как её сердце бьётся, как у колибри. Она хотела что-то ответить, но не могла. Слова застревали в горле. Она только смотрела вслед Ларисе, которая шла по коридору, и её каблуки снова застучали по линолеуму — уверенно, громко, вызывающе. Она больше не пряталась. Она шла в бой. Как солдат. Как воин. Как Лариса Баринова, которая не боялась никого и ничего. И которая знала: что бы ни случилось, она победит. Потому что она была частью семьи. Потому что семья была за ней. Потому что любовь была на её стороне. И Анна, стоя в пустом коридоре, прижав руку к груди, чувствовала, как внутри неё рождается что-то новое. Что-то, чего она никогда не чувствовала раньше. Надежда. Смелость. Любовь. И она знала: вечером она придёт в Push Start. И скажет спасибо. Скажет всё. И, может быть, даже станцует. Когда-нибудь. Для неё. Только для неё.

* * *

— Итак, что мы имеем, — записывая что-то в документ в Microsoft Word со слов Ларисы, начал чеканить Игорь. Он сидел за своим обычным столиком в VIP-зоне Push Start, и его пальцы бегали по клавиатуре с той особой скоростью, которая бывала у него, когда он анализировал сложную информацию. — Бобровская Виктория Анатольевна, судя по всему, настоящая лесбиянка. По информации от Лики, которую я получил ночью, она уже пыталась устроиться в университет, даже поработала там всего-ничего, используя какие-то странные методы, но о них пронюхали, подсидели Вику и выпиздили из универа поганой метлой. А что касается факта рождения Лики и Вики ещё во времена пиздючества Марины Юрьевны... Что ей такое ввели в восемь лет, чтобы она столь рано родила, непонятно. Гугл со слов Веронички мне тут говорит про какую-то генную модификацию, может быть, на основе... Да я сам не знаю, чего! Может быть, даже на основе какого-нибудь генного суррогата. Это какая-то тёмная история. Мы должны копать дальше. Мы должны узнать правду. Потому что правда — это ключ. Ключ к пониманию Виктории. Ключ к её слабостям. Ключ к победе.

— На основе отборного говнища, — пошутила Маша Карпухина, стоявшая за стойкой и протиравшая стаканы. — Это, насколько я понимаю, какая-то инкубационная субстанция какой-то непонятной природы. Ну не биолог я, Игорёк, поэтому вот, шутки про говно без контекста. Но если серьёзно, то это может быть что-то вроде искусственного оплодотворения. С использованием донорского материала. Или даже генной инженерии. Кто знает, на что способна была Марина Бобровская. Она была не только тираном, но и, возможно, безумным учёным. Или у неё были связи с теми, кто мог это сделать. Мы должны проверить. Это может дать нам рычаги давления на Викторию. Если она — результат эксперимента, она может быть уязвима. Может бояться, что её секрет раскроют. Может бояться, что её будут считать не человеком, а... продуктом. И это — её слабость.

— Короче, до выяснения настоящей информации спишем на какую-нибудь экспериментальную генную хуйню. Натусик, сладкая моя, иди сюда, — Игорь кокетливо подтянул Наташу к себе. — Вот так. Смотри, малышка, это мы с тобой третьего августа на Игнатьевском пляже. Вроде закрывали купальный сезон одними из первых. И я могу сказать точно, да и кто угодно из здесь присутствующих подтвердит, что купание вдвоём намного круче любого стриптиза. Да что там, это даже лучше порнухи. Потому что это — настоящее. Это — живое. Это — любовь. А любовь — это лучшее, что есть в этом мире. Ты веришь мне, Натусик?

Наташа засмеялась, целуя Игоря в щёку.

— Любимый, ты неисправим, — хихикнула она. — Но я это в тебе люблю. Твой мат, твои шутки про говно, твой пошловатый юмор — это как будто моё тоже. Игорюнь, а расскажи ещё про эту экспериментальную генную хрень, которую ты считаешь главным подозреваемым в родах Марины Юрьевны в раннем возрасте. Мне это интересно. Мне это важно. Потому что если Виктория — не просто дочь, а... творение, то это меняет всё. Это значит, что она не выбирала свою судьбу. Её выбрали за неё. Как и меня когда-то выбрали быть секретаршей. Как и Веронику выбрали быть жертвой. Как и всех нас выбирали, пока мы не научились выбирать себя.

— Я про подобные субстанции уже читал, Натусь, — сказал Игорь. — В общем, это что-то похожее на всю ту химию, которую использовали для зельеварения в древности. Но здесь... Это что-то вроде каких-то акселераторов, искусственные сперматозоиды, что ли. Или что-то типа стимуляторов сексуальных, как та же «Виагра». Какие-то, в общем, подобные штуковины. А потом... Потом её кто-то трахнул без контрацепции, ну, и Вика родилась, примерно через месяц Лика. А вот кто её выебал, уже не наша проблема. Наша проблема — Вика. И её намерения. Ну что ж, Викуленька... Раз ты лесбиянка, значит, будем атаковать тебя твоим же оружием. Сосисочной войны захотела? Будет тебе сосисочная война. Алис, ты думаешь о том же, о чём и я? У тебя есть план?

— Наверно, Игорёк, — с соблазнительной улыбкой отозвалась Алиса. — И, по-моему, я нашла первого кандидата на спасение от чар Вики. Я лично знакома с этим человеком. Это Настя Мишина, практикантка процессуального права. Официально Анастасия Сергеевна Мишина. Моя давняя подруга. Мы давно не виделись и не общались, может, она меня уже и помнит не особо. Но я знаю её. Я знаю, что она — честный, добрый, светлый человек. И я знаю, что она — как раз тот тип, который Виктория ищет. Молодая. Красивая. Наивная. Уязвимая. И если мы не вмешаемся, Виктория её сломает. Как её мать ломала Веронику. Как её мать ломала Наташу. Как её мать ломала всех. Мы не можем этого допустить. Мы должны защитить Настю. А для этого нам нужно, чтобы она была на нашей стороне. Чтобы она знала, кто такая Виктория на самом деле. Чтобы она не попала в её сети.

— Тогда поступим так, — произнёс Игорь, записав имя за Алисой. — Алис, завтра ты воруешь Настю перед её парой с совещания. Погуляй с ней часик, потом приводи сюда. Пусть передаст, чтобы её кто-нибудь подменил. Лариса, ты, короче, идёшь на знакомство с Викой. Первое знакомство, как у тебя обычно, зацепочное. Вика на тебя западёт. Ну, и предложит перевести разговор в приватную обстановку, если дело будет происходить в чьём-то кабинете. Я думаю, она часто заходит к Анне Сергеевне Никитиной, про которую ты рассказывала. У них, может быть, даже какие-то отношения. Или просто рабочие встречи. Мы должны это выяснить. И использовать. Ты готова, Лариса? Ты знаешь, что делать?

— Поняла, командир, — кивнула Лариса. — Сделаю в лучшем виде. Я уже придумала образ. Буду томной, загадочной и немного опасной. Такие ей нравятся. Я чувствую. Она клюнет. Обязательно. Анна Сергеевна обещала прийти сюда как-нибудь, кстати. Я хочу познакомить её со всеми. Она — хороший человек. Настоящий. Не такой, как эти. Она достойна быть частью нашей семьи. Я уверена.

— Я в тебе не сомневаюсь, Лар, — улыбнулся Игорь. — А теперь — всем отдыхать. Завтра трудный день. Нам нужно быть в форме. И помните: мы — команда. Мы — семья. И мы победим. Как всегда. Потому что правда на нашей стороне. А правда — это самое сильное оружие. Сильнее любых технологий, любых денег, любой власти. Мы — её оружие. И мы используем её. На полную катушку. Доброй ночи, друзья. И пусть вам снятся только хорошие сны. Без Бобровских. Без страха. Без прошлого. Только свет. Только любовь. Только мы.

На следующее утро, 12 сентября, Лариса и Алиса вошли в вестибюль ИГУ в самых лучших образах, которые только смогли друг для друга придумать. Утро выдалось по-осеннему свежим, но в воздухе всё ещё чувствовалось дыхание ушедшего лета — то самое, которое делает каждый день особенным, каждое мгновение — подарком.

Лариса выбрала облегающее платье цвета слоновой кости, которое подчёркивало все изгибы её фигуры, и туфли на шпильке, которые делали её походку не просто уверенной, а почти летящей. Волосы она распустила, и они падали на плечи мягкими, блестящими волнами, обрамляя лицо. Макияж был лёгким, но выразительным — тушь, подводка, помада того самого оттенка, который она называла «поцелуй вампира». Она выглядела как женщина, которая пришла не просить, а требовать. Как женщина, которая знает себе цену и не боится её демонстрировать. Как женщина, которая готова к любой игре, потому что она — лучший игрок.

Алиса, в свою очередь, выбрала строгий брючный костюм, но с изюминкой — блузка была расстёгнута на две пуговицы больше, чем требовал дресс-код, а туфли на низком каблуке позволяли быстро передвигаться, если потребуется. Её волосы были распущены, при этом открывая шею и подчёркивая линию скул. В руках она держала кожаный портфель, в котором лежали не только документы, но и маленький диктофон — на случай, если разговор с Настей Мишиной потребует записи. Она была готова к своей миссии — выкрасть подругу из-под носа Виктории Бобровской. И она знала, что должна сделать это так, чтобы никто не заметил. Как тень. Как призрак. Как Алиса Матвеева, которая умела быть невидимой, когда это было нужно.

— Ну что, поехали, зайка моя? — с соблазнительной улыбкой обняла Матвееву Лариса. — Дай я тебя обниму. Выглядишь... просто великолепно. Этот костюм сидит на тебе так, будто его шили на заказ специально для тебя. И эта блузка... ты знаешь, что две расстёгнутые пуговицы — это твоё секретное оружие? Это очень сексуально, детка. Когда ты так одеваешься, даже я теряю голову. А что уж говорить о тех, кто тебя не знает. Берегись, Виктория Бобровская. Мы идём.

— Поехали, малышка, — столь же соблазнительно улыбнулась Алиса, обнимая Баринову в ответ. — Мне кажется, Настя обалдеет, едва увидев меня снова. Хотя она может и не узнать, потому что не видела новых фотографий. Но я знаю, что она реагирует очень остро, если ей кое-что показать. Я получила новое издание последней редакции «Моей любимой мымры» в очень красивой обложке, Игорь передал. Я покажу это Насте, и она побежит со мной хоть на Дмитровский автополигон, несмотря на расстояние между Ипинбасом и Подмосковьем. Да я готова, чтобы её вытащить, даже бензовоз угнать! Просто я её очень люблю, потому что она моя давняя подружка. Чёрт, я сегодня такая соблазнительная, что сама себя захотела! И ты не менее прекрасна, Ларис. Ну всё, давай, моя сладкая. И пусть удача будет на нашей стороне.

Они обнялись ещё раз, чувствуя, как тепло передаётся от одной к другой, как сила, которую они дарили друг другу, наполняет их сердца, коротко чмокнули друг друга в губы, несмотря на удивлённый взгляд проходящей мимо первокурсницы, и разошлись в разные стороны. Лариса пошла к кабинету Анны Никитиной, где, по её расчётам, сегодня должна была появиться Виктория. Алиса же направилась в правое крыло, к кабинету, где, по информации, полученной от Наташи Нечаевой, сегодня с утра у Насти Мишиной было совещание. Обе знали, что от них зависит очень многое. И обе были готовы к любым неожиданностям.

* * *

Алиса увидела Настю в кабинете, где должно было проходить совещание. Рядом ходила туда-сюда её ассистентка, круглолицая и голубоглазая блондинка Лида Карпенко — высокая, стройная девушка, которая редко улыбалась, но улыбка которой была ослепительна.

Дождавшись, когда Лида отвернётся и наклонится к ящику тумбочки, Алиса засунулась в кабинет полностью и тихо, но так, чтобы Настя услышала, позвала:

— Псс! Настюш! Иди сюда!

Настя подняла голову, и её лицо, ещё секунду назад застывшее в маске деловой женщины, вдруг изменилось. Сначала на нём отразилось удивление — такое, какое бывает, когда видишь то, чего никак не ожидал увидеть. Потом — недоверие. Потом — узнавание. И наконец — такая радость, такая светлая, почти детская радость, что у Алисы защемило сердце. Она забыла всё — свои страхи, свои сомнения, свою роль. Она просто увидела свою старую подругу, которую не видела много лет, и поняла, как сильно по ней скучала. Как сильно скучала по этому смеху, по этим глазам, по этой способности радоваться простым вещам — новой книге, солнечному утру, неожиданной встрече.

— Алиса?! — воскликнула Настя, и её голос сорвался на радостный, почти истерический крик. Она вскочила, отодвинула стул, чуть не опрокинув кружку с кофе, и бросилась к Матвеевой, обнимая её с такой силой, будто боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как видение. — Ты?! Ты здесь?! Боже мой, сколько лет, сколько зим! Я думала, ты... я думала, ты забыла меня! Ты не отвечала на письма, не звонила... Я думала, что мы больше никогда... А ты здесь! Ты пришла! Алис... Алисочка... Как ты изменилась... Ты стала ещё красивее! И эта книга... — она заметила в руках Алисы новое издание «Моей любимой мымры», и её глаза расширились. — Это... это последняя редакция? Та самая, которую ты переписывала? Ты принесла её мне? Ты помнишь? Ты помнишь, как я ждала эту книгу? Как я читала все твои черновики? Как мы спорили о каждой главе? Ты помнишь?

— Помню, Настюш, — Алиса обняла её в ответ, чувствуя, как по щеке катится слеза — не от грусти, а от счастья. От того, что эта встреча состоялась. От того, что Настя не забыла её. От того, что их дружба, несмотря на годы и расстояния, осталась живой. — Всё помню. И эту книгу я принесла специально для тебя. С дарственной надписью. Потому что ты — единственная, кто понимает, что я хотела сказать. Ты — мой первый читатель. Мой самый строгий критик. Моя самая любимая подруга. И я знаю, что ты — в опасности. Поэтому я здесь. Не только для того, чтобы обнять тебя. Но и для того, чтобы спасти. Ты слышишь меня, Настя? Ты в опасности. И я не могу пройти мимо, не вытащив тебя, дорогая.

— В опасности? — Настя отстранилась, и её лицо, ещё минуту назад такое счастливое, стало серьёзным, почти испуганным. — Что ты имеешь в виду? Кто меня обидел? Что случилось? Алис, ты меня пугаешь. Ты знаешь, я не люблю, когда меня пугают. Говори прямо. Не тяни. Что происходит?

— Потом, Настюш, — Алиса взяла её за руку и сжала пальцы — крепко, как сжимают руку тому, кому доверяют жизнь. — Сейчас нам нужно уйти. Прямо сейчас. У тебя есть пять минут, чтобы передать дела Лиде и выйти со мной. У нас нет времени на объяснения. Потом я расскажу всё. Всё, что знаю. О Бобровской. О Виктории. О том, что она планирует. Поверь мне, это важно. Это важнее, чем любое совещание. Это вопрос твоей безопасности. Твоей карьеры. Твоей жизни. Ты мне веришь?

Настя посмотрела на Алису долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взгляд на Лиду, которая всё ещё возилась с бумагами, не замечая ничего вокруг. Потом снова на Алису. И в её глазах, в которых ещё минуту назад горел огонь радости, зажёгся другой огонь — огонь решимости. Тот самый, который Алиса видела в глазах Вероники, когда та шла сдавать экзамен Бобровской. Тот самый, который появляется, когда человек выбирает правду, а не страх.

— Верю, — твёрдо сказала она. — Всегда верила. Даже когда ты не отвечала на письма. Даже когда я думала, что ты забыла меня. Я верила, что ты вернёшься. И вот — ты здесь. Я сделаю, как ты скажешь. Лидусик! — повернулась она к ассистентке, и в её голосе зазвучали дружеские нотки. — Извинись, пожалуйста, перед участниками совещания, дорогая. Скажи, что я не смогу присутствовать. Скажи, что мы переносим встречу. Скажи что угодно, но освободи меня на сегодня. Это важно. Я потом всё объясню, если что. А сейчас у меня есть дела поважнее. Пойдём, Алис. Я готова. Пока, малышка.

Лида подняла голову, и на её лице отразилось крайнее удивление. Она перевела взгляд с Насти на Алису и обратно, и её губы расплылись в улыбке. Она кивнула, послала обеим воздушный поцелуй, на что Алиса ответила нарисованным в воздухе сердечком, и вышла из кабинета, закрыв за собой дверь.

Настя взяла сумочку, ключи, мобильный телефон и подошла к Алисе.

— Веди, — сказала она. — Куда скажешь. Я за тобой. Как в старые добрые времена. Помнишь, мы сбегали с лекций в кафе на Тверской? Пили кофе с корицей и спорили о том, кто лучше — Ахматова или Цветаева? Я говорила — Ахматова, ты — Цветаева. Мы никогда не могли договориться. Но это было весело. Это было настоящее. Это была жизнь.

— Помню, Настюш, — Алиса улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько ностальгии, столько благодарности за то, что эта дружба выдержала испытание временем. — Это было прекрасное время. И я хочу, чтобы у нас было ещё много таких времён. Поэтому — идём. Нас ждут. В Push Start. Там ты узнаешь всё. И, возможно, даже обретёшь новую семью. Такую же, как у меня. Такую же, как у всех нас. Пойдём, моя дорогая. Пойдём.

Она взяла Настю за руку, и они вышли из кабинета и направились к выходу, о чём-то весело болтая. Звук их смеха, сопровождаемый цокотом их каблуков, эхом разносился по коридору, и в этом звуке было столько эмоций, столько любви, что они буквально растворялись в нём.

* * *

Лариса сориентировалась быстрее, чем в первый раз, когда приходила в кабинет Никитиной. Анна Сергеевна в этот момент была в одиночестве и налила себе кофе.

Она стояла у столика с кофемашиной, и её фигура, освещённая утренним солнцем, казалась почти прозрачной — как будто она была не человеком, а видением, которое вот-вот исчезнет. Лариса, открыв дверь, замерла на мгновение, любуясь ею, и почувствовала, как её сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что она не могла назвать, но знала — это любовь. Не та, о которой пишут в романах, а та, которая живёт в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждой улыбке. Та, которая не требует слов. Та, которая просто есть.

— Анечка, доброе утро, моя радость, — пропела она, и её голос, мягкий, как бархат, заполнил кабинет, как мелодия, которую хочется слушать снова и снова. Она закрыла за собой дверь и, не дожидаясь приглашения, подошла к Анне и нежно поцеловала её в щёку. — Как спалось моей любимой Анечке? Что снилось? Мне снились вы, дорогая. Вы танцевали для меня на сцене клуба-бара «Радон». Это было очень красиво.

— Доброе утро, дорогая Лариса Вадимовна, — поцеловав Баринову в щёку в ответ, пропела Никитина. — Раздевайтесь, пожалуйста, моя дорогая. Кофе? Я сварила с корицей и пенкой, как вы любите.

— Раздеваться? — улыбка Ларисы стала шире, и она потянулась к спине своего платья. — Ну что ж, всегда пожалуйста. Для моей самой любимой и прекрасной на свете коллеги всё, что угодно. Поехали, моя королева...

Она ослабила завязки на спине платья, спустила лямки и открыла нежно-зелёный топ. Затем она расстегнула пуговки под декольте платья и легко сняла его. Её движения были лёгкими, очень чувственными и показывали Никитиной всю её грацию. Анна Сергеевна смотрела на Ларису, и в её глазах как будто застучали два сердечка, как в мультфильмах.

— Кофе? — с улыбкой сказала Лариса. — Да, хочу, Анечка. И вас хочу, моя дорогая. Давайте посидим, поболтаем. Идите ко мне, я вас обниму...

Лариса села на стол, притянула Анну к себе, и они, сидя в обнимку, о чём-то зашептались. Они разговаривали о Москве, о Ипинбасе, о любви, кино, книгах и музыке... И за этим шёпотом они не заметили, как Никитина расстегнула и сбросила пиджак, оставшись в чёрном топике и юбке.

— Вы прекрасны, Анечка... — выдохнула Лариса. — Этот топик вам невероятно идёт. Подчёркивает вашу нежную фигурку, моя дорогая.

— Спасибо, дорогая Лариса Вадимовна, — Никитина обняла Баринову крепче и снова поцеловала её в щёку. — Мне очень приятно это слышать от вас.

Затем Никитина взяла со стола какую-то папку с учебными планами и распахнула её.

— Смотрите, Лариса Вадимовна, — нежно прошептала Никитина, взяв из-под резинки какой-то лист. — Она второй день просит увеличить ей количество часов по процессуальному праву. И делает какие-то странные намёки. Я их не понимаю. Говорит, мол, «Анна Сергеевна, вы хотели бы быть ближе ко мне?», ещё там что-то.

— Ну что вы, Анна Сергеевна, — с улыбкой потрепала Никитину по волосам Лариса. — Эти намёки раскусить проще пареной репы. Но мы пока это делать не будем. У вас как заведено? Всем ровно столько, сколько они вывозят. У вас с ней всё поровну, не надо новому преподавателю лишних часов. Пусть сначала покажет себя, моя дорогая. А уж как её проверить, я придумаю.

В кабинет, даже не спросив разрешения, вошла Виктория Бобровская. Она была в полурасстёгнутой белой рубашке, из-под которой выглядывала синяя маечка. Волосы Виктории были распущены, и свою шёлковую резинку она держала в руке.

— Анечка Сергеевна, доброе утро, — пропела она. — Моя дорогая, вы не видели мою методичку по введению в уголовный процесс? Я, наверное, оставила её у вас, рыбка моя. Вчера уходила очень быстро, потому что, сами понимаете, меня пригласили на свидание. А я люблю свидания. Люблю, когда мужчины смотрят на меня так, будто я — самое прекрасное, что есть на свете. Люблю, когда женщины смотрят на меня так же. А вы, Анечка? Посмотрите на меня, пожалуйста.

Она повернулась к Никитиной, но быстро перевела взгляд на заинтересовавшую её Ларису. Её глаза пробежались по фигуре Бариновой, по рукам, по плечам и задержались на лице.

— Девушка, а вы...

— Баринова Лариса Вадимовна, — опередив Вику, ответила Лариса. — Практикант из МГУ. Можно Лара, Ларисочка, Лариса, а можно... Как вам угодно, моя красавица. Вы так на меня смотрите... Что, я вам понравилась? Вы мне — очень. Что скажете, моя дорогая?

Она подмигнула Виктории, и та, казалось, растерялась. На мгновение её лицо потеряло выражение хищницы, и стало... обычным. Человеческим. Уязвимым. И в этом была такая неожиданная, такая трогательная красота, что Лариса почувствовала, как её сердце пропустило удар. Но она быстро взяла себя в руки. Не время. Не сейчас. Сейчас она — охотница. И её добыча — перед ней. И она не должна позволить себе слабость.

— Лариса... Вадимовна, — повторила Виктория, пробуя имя на вкус, и её губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Очень приятно. Я — Виктория. Виктория Анатольевна Бобровская. Можно просто Вика. Или... Викуся. Как вам будет угодно. Вы очень красивая, Лариса Вадимовна. Очень. Я редко встречаю таких красивых женщин. И умных. Я чувствую, что вы умны. В ваших глазах есть что-то... соблазнительное, неотразимое. Что-то, что заставляет смотреть на вас, не отрываясь.

— Взаимно, моя милая Викуся, — Лариса галантно поцеловала руку Виктории, и в этом поцелуе было столько нежности, что у Бобровской перехватило дыхание. — Вы тоже очень красивая. И очень... необычная. У вас... неотразимая фигура. Я бы даже сказала, волшебная. Мне очень нравится.

— А я... Я тону в ваших глазках, Лариса Вадимовна, — вздрогнув от поцелуя, прошептала Виктория. Её голос дрожал, и в этой дрожи было столько неподдельного, искреннего волнения, что Лариса на мгновение поверила, что она не играет. Что она действительно чувствует то, что говорит. Но она тут же отбросила эту мысль. Виктория Бобровская — актриса. Лучшая актриса, которую она когда-либо видела. И её нельзя верить. Ни на секунду. — Вы как видение. Как сон, который стал явью. Я не знаю, кто вы и откуда, но я хочу, чтобы вы остались. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы на один разговор. Хотя бы на одну улыбку. Позволите мне пригласить вас на кофе? Или просто поболтать как-нибудь? Давайте... завтра, наверное? В моём кабинетике. После или вместо первой пары. Вы же не против, Ларисочка?

— Конечно, не против, моя сладенькая, — погладив Викторию по щеке, ответила Лариса. — Никогда не откажусь. Ради такой красивой девушки, как вы, всё, что угодно. Любой подвиг, моя Дульсинея Тобосская. Любой каприз по вашему желанию, даже по самому сокровенному. Я всё исполню, дорогая.

Она крепко обняла Викторию и нежно прошептала ей на ушко:

— Вы правда очень красивая, Викуся. Эта сексуальная маечка вам идёт. Подчёркивает вашу нежную фигурку и очаровательную грудку. И эта рубашечка делает вас... не могу словечко подобрать, дорогая... Помогите мне, пожалуйста. В голове столько слов, что я не могу выбрать одно.

— Какой, Ларисочка? — нетерпеливо прошептала Бобровская, обнимая Ларису в ответ. — У меня много красивых вариантов ответа. Назовите любой, я его с удовольствием приму.

— Очаровательной, мой пупсик, — кокетливо улыбнулась Баринова. — И самой красивой девочкой на свете. Вы очень сексуальны, Викуся. Поэтому договорились. Я приду завтра, и вы мне покажете всю свою сексуальность, моя ненаглядная. Моё золотце готово снять для меня эту рубашечку? Вам лучше без неё.

Она провела рукой по воротнику рубашки Бобровской, по рисунку на маечке, по щеке Виктории. Но обнимать её Лариса не прекращала.

— Конечно, сниму, если вы попросите, — кокетливо сказала Виктория в ответ.

* * *

— Смотри, Лен, — рассказывал Игорь Лене Катиной, сидевшей рядом с ним на диване в VIP-зоне Push Start. Катина, переехавшая в Безбашмак совсем недавно, с интересом смотрела на экран ноутбука Радаева. В её больших голубых глазах было профессиональное любопытство, какое проявляют все артисты, когда видят, как кто-то работает с их музыкой. — Вот на этом леере стереорасширитель и тремоло. Я думал, тут гейт ритмический зайдёт... А лучше зашло обычное тремоло. И под этим леером идёт обычный пэд. Тот же звук, но без тремоло. Как обычно в твоих песнях. Ничего, что не по имени-отчеству? А то я в ТГ тебе всё «Елена Сергеевна» да «Елена Сергеевна». А ведь я в детстве был в тебя влюблён, Лен. Ты мне всегда нравилась больше Юли. В тебе столько нежности, что хочется защитить тебя. А Юля — это другое, это драйв, безумие, огонь.

— Елена Сергеевна, вам что-нибудь принести? — обратилась к Катиной Маша Карпухина, которая с интересом слушала разговор краем уха за стойкой.

— Лена хочет сока, Маш, — ответил за Лену Игорь, не отрываясь от экрана. — Сука, да где этот ебучий макрос... Я не понимаю этот Cubase, хотя мне Галоян показывал, что и как... Просто у меня в проекте с этой аранжировкой макрос, который группирует дорожки. Ну-ка, а если на хоткей? Смотри-ка, сработало. Значит, я снёс этот сраный макрос. Ладно, хрен с ним. И на группу вот этот ревер. Valhalla вот эту люблю. Это если встроенный тритоновский ревер не катит. На тритоновских патчах невозможно даже со встроенным ревером нормальный объём сделать.

— Елена Сергеевна, — подал голос Череп, откладывая гитару, — а вы не пробовали помириться с Юлией Олеговной? Создать новый проект, где не будет педалироваться, наверное, заебавший всех лесбийский имидж? Вы боитесь, что после вашего конфликта в 2014 Юлия Олеговна не захочет с вами общаться? Я имею в виду, вы сами говорили в видеообращении, что с ней невозможно работать, плюс в фан-сообществе часто обсуждали, что вы, возможно, друг друга ненавидите.

— Дело не только в Юле, Макс, — покачал головой Игорь, глядя другу в глаза. — Ты же знаешь, как они обе в «Поднебесной» крыли хуями Шаповалова и говорили о том, что разочаровались в нём. Лена не хочет, чтобы потенциальный продюсер возможного нового проекта был таким же, как Иван Николаевич. Я правильно понимаю, Лен? Ты боишься того, что вас с Юлей снова будут использовать в каких-то грязных целях. Эксплуатация лесбийского имиджа была только первым звоночком, и неизвестно, что ещё Шаповалов придумает. Хотя, надо признать, при всей своей странности он мужик прошаренный.

— Когда я от Юли услышала однажды, что Ваня для клипа «Простые движения» заставил её мастурбировать, пока она не кончит, я уже тогда окончательно убедилась, что он мерзкий, — ответила Катина, поморщившись. — Юлька мне позвонила, сказала: «Ленка, Ваня меня заставил дрочить на камеру. Кончишь, говорит, позовёшь». Я чуть с ума не сошла, Игорь! Но за опыт и осознание того, что мы не хотим изображать лесбиянок, я Шаповалову до сих пор благодарна. А англоязычная версия «Я сошла с ума» мне нравится больше оригинала, потому что она может быть и мужской песней. Да, всё равно что-то лесбийское там чувствуется, но песню можно считать унисексом.

— Ну, а чё ты хочешь, Лен, английский язык настолько универсален, что на нём песни становятся практически унисексом, — с улыбкой кивнул Игорь. — Ну, как будто бы готово, я тебе утром уже доведённую до ума аранжировку скину, Лен, ты напоёшь. Я эту хуйню тебе делал три дня. Серёже Галояну показал, он одобряет. Говорит, дескать, отдай Катиной, она намурлычет, как может. Значит, Серёжа в тебя верит, несмотря на то, что ваши отношения несколько натянутые.

Лена Катина внимательно слушала Игоря, и на её лице, обычно таком спокойном и умиротворённом, отражалась целая гамма чувств — удивление, благодарность, и что-то ещё, похожее на давно забытую надежду. Она сидела на диване, поджав под себя ногу, и в её позе было что-то от той самой девчонки из «Тату», которая двадцать с небольшим лет назад покорила мир своей искренностью и дерзостью. Только теперь эта девчонка стала взрослой женщиной, которая многое пережила, многое поняла и теперь смотрела на мир с высоты своего опыта. Игорь видел это. Видел, как она изменилась, и в то же время осталась той же — живой, настоящей, не боящейся быть собой.

— Игорь, — тихо сказала она, и её голос, чуть хрипловатый от времени, с той самой фирменной интонацией, звучал в тишине VIP-зоны, как музыка, — спасибо тебе. За эту аранжировку. За то, что ты веришь в меня. За то, что ты делаешь для меня то, чего никто другой не делал. Ты — настоящий друг. Настоящий человек. Я очень рада, что встретила тебя. И что переехала сюда, в Безбашмак. Здесь... здесь я чувствую себя дома. Впервые за много лет. И это — твоя заслуга. И всех ваших. Я хочу, чтобы ты знал: я никогда этого не забуду. Никогда.

— Да ладно, Лен, — Игорь смущённо улыбнулся, отводя взгляд. — Я просто делаю то, что должен. То, что умею. То, что люблю. А ты... ты просто пой. Твой голос — это чудо. Оно было, есть и будет. И я хочу, чтобы оно звучало. Громко. Ярко. Свободно. Как в старые добрые времена. Но по-новому. По-твоему.

— Игорь, — Лена взяла его за руку, и её пальцы были тёплыми, мягкими, живыми, — а что там с этой Бобровской? С той, которая теперь работает в университете? Я слышала, она... она опасна? Ты говорил, что её мать... что её мать творила ужасные вещи. А дочь? Она такая же? Или... или её можно спасти?

Игорь вздохнул. Он смотрел на Лену, на её глаза, в которых читалось искреннее беспокойство, и думал о том, как много людей уже пострадало от этой семьи. Как много ещё может пострадать, если они не остановят эту новую угрозу. И как много зависит от них — от него, от Алисы, от Ларисы, от всех, кто собрался в этом зале.

— Не знаю, Лен, — честно ответил он. — Пока не знаю. Она — загадка. Мы пытаемся её раскусить. Но она умна. Очень умна. И осторожна. Она не повторяет ошибок матери. Она действует тоньше. Хитрее. И это... это пугает. Потому что с открытым врагом мы умеем бороться. А с тем, кто прячется за маской... сложнее. Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Потому что правда на нашей стороне. И потому что мы — семья.

— Я верю в тебя, Игорь, — Катина сжала его руку. — Я верю в вас всех. И если понадобится моя помощь — я здесь. Чем смогу. Ты же знаешь.

— Спасибо, Лен, — Игорь поцеловал её в макушку, и в этом простом жесте было столько тепла, столько благодарности, что у Лены перехватило дыхание. — Ты — настоящий друг. И я это ценю. Больше, чем могу выразить словами.

* * *

В это время Алиса и Настя Мишина уже сидели в уютном кафе неподалёку от университета. Они заказали кофе и круассаны и теперь, устроившись за столиком у окна, говорили о том, о чём не говорили много лет. О жизни, о музыке, о книгах, о любви. О том, как они изменились. О том, что осталось прежним. О том, чего они боялись и чего достигли.

— Настя, — Алиса отложила круассан и посмотрела подруге прямо в глаза, — я должна тебе кое-что сказать. Это важно. Это касается Виктории Бобровской. Ты знаешь, кто она?

Настя вздрогнула, и её лицо, ещё минуту назад такое расслабленное и счастливое, стало напряжённым. Она поставила чашку с кофе на блюдце и сжала руки в замок.

— Знаю, — тихо сказала она. — Все знают. Её мать... это была настоящая катастрофа. Я слышала истории. Ужасные истории. О том, как она травила студентов. Как шантажировала. Как... как ломала людей. И теперь дочь. Я не знаю, что о ней думать. Она кажется... нормальной. Даже приятной. Но я боюсь. Боюсь, что это маска. Боюсь, что она — такая же. Или хуже. И я... я не знаю, что делать. Как себя вести. Как не попасть в её сети.

— Ты уже в её сетях, Настя, — Алиса взяла её за руку. — Она уже присматривается к тебе. Я знаю это. Я видела, как она на тебя смотрит. Как она говорит о тебе. Ты — её цель. И если мы не вмешаемся, она тебя сломает. Как сломала многих до тебя. Как её мать ломала всех, кто попадался на её пути. Но мы не допустим этого. Я не допущу. Ты моя подруга. Ты — часть моей жизни. И я не позволю никому причинить тебе боль.

— Алис... — Настя посмотрела на неё с благодарностью и страхом одновременно. — Что мне делать? Что я должна сделать? Я готова на всё. Только скажи. Я доверяю тебе. Всегда доверяла.

— Для начала — ничего, — Алиса улыбнулась. — Просто будь собой. Не бойся. Не прячься. Не играй в её игры. А мы... мы сделаем всё остальное. Мы уже разработали план. Лариса сегодня знакомится с Викторией. А завтра... завтра у неё будет «свидание» в кабинете. И тогда мы узнаем, что у неё на уме. И сможем действовать дальше. Ты нам веришь?

— Верю, — кивнула Настя. — Как всегда. И спасибо тебе... за то, что ты здесь. За то, что ты не забыла меня. За то, что ты пришла. Я... я очень по тебе скучала.

— И я по тебе, Настюш, — Алиса обняла её. — И я. Но теперь мы снова вместе. И это — главное.

* * *

В кабинете Анны Никитиной тем временем разворачивалась своя, не менее напряжённая драма. Лариса и Виктория сидели на диване, почти вплотную друг к другу, и их шёпот был таким интимным, таким доверительным, что Анна, наблюдавшая за ними со стороны, чувствовала себя лишней. Она пила кофе и старалась не смотреть на них, но не могла. Её взгляд то и дело возвращался к Ларисе — к её волосам, к её глазам, к её губам, которые шептали что-то на ухо Виктории. И от этого зрелища у Анны сжималось сердце. Она знала, что Лариса играет роль. Знала, что это — часть плана. Но всё равно было больно. Больно видеть, как та, кого она любила, ласкает другую женщину. Даже если это — враг. Даже если это — необходимость.

— Ларисочка, — прошептала Виктория, и её голос был полон такого томления, такой страсти, что Анна едва сдержала дрожь. — Я так рада, что ты пришла. Ты — как луч света в моей жизни. Ты — как... как надежда. Я так давно не чувствовала ничего подобного. Ты — особенная. Ты — не такая, как все. Я хочу узнать тебя. Всю. Каждую клеточку. Каждую мысль. Каждое желание. Ты позволишь мне это, Ларисочка? Ты позволишь мне быть рядом?

— Конечно, Викуся, — Лариса погладила её по щеке, и её пальцы, такие тёплые, такие нежные, задержались на губах Виктории. — Я позволю. Я хочу этого. Я хочу быть с тобой. Хотя бы... хотя бы несколько мгновений. Хотя бы один вечер. Хотя бы один поцелуй. Ты хочешь меня поцеловать, Викуся? Я вижу, как ты смотришь на мои губы. Ты хочешь их попробовать? Как шампанское? Как нектар? Как... как меня никто никогда не пробовал?

— Да, — выдохнула Виктория, и её глаза закрылись. — Да, хочу. Очень хочу. Пожалуйста, Ларисочка... поцелуй меня. Я так давно ждала этого. Так давно мечтала. И вот... вот ты здесь. И я... я не могу больше ждать.

Лариса наклонилась, и их губы встретились. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — как будто они целовались впервые и боялись спугнуть друг друга. Но в нём было столько нежности, столько обещания, столько будущего, что у Анны, наблюдавшей за этой сценой, перехватило дыхание. Она знала, что это — игра. Но игра была такой убедительной, такой реальной, что Анна почти поверила в неё. И от этого ей стало ещё больнее. Она отвернулась, уставилась в окно, и по её щеке скатилась слеза. Лариса, заметив это, на мгновение отстранилась, но тут же взяла себя в руки. Не время. Не сейчас. Сейчас она — охотница. И её добыча — перед ней. И она не должна позволить себе слабость. Даже ради Анны.

— Викуся, — прошептала она, отрываясь от поцелуя, — мне пора. Но завтра... завтра я приду. И мы продолжим. Обещаю. А сейчас — иди. У тебя скоро пара. Не опаздывай. И помни: ты — моя. Хотя бы на эти несколько минут. Хотя бы на этот вечер. Хотя бы на эту встречу.

Виктория кивнула, не в силах говорить, и, поцеловав Ларису в щёку, вышла из кабинета. Её шаги были быстрыми, почти бегущими, и в них слышалось что-то детское, почти трогательное. Лариса смотрела ей вслед и думала о том, как легко было обмануть эту женщину. Как легко было заставить её поверить в любовь. И как трудно будет потом, когда правда откроется. Но это была цена. Цена, которую они должны были заплатить. За Настю. За Веронику. За всех, кто мог пострадать. За справедливость.

— Анечка, — Лариса повернулась к Анне, которая всё ещё стояла у окна, не оборачиваясь. — Вы... вы не обиделись? Вы же знаете, это всё — игра. Это — работа. Это — необходимость. Вы понимаете?

— Понимаю, — тихо ответила Анна, и её голос был глухим, чужим. — Понимаю, Лариса Вадимовна. Я всё понимаю. Но мне... мне всё равно больно. Видеть, как вы целуетесь с ней. Как вы говорите ей те слова, которые... которые я хотела бы слышать от вас. Это тяжело. Но я справлюсь. Я сильная. Вы меня такой сделали.

— Анечка, — Лариса подошла к ней и обняла со спины, прижимаясь щекой к её плечу. — Простите меня. Если бы был другой способ... если бы я могла поступить иначе... я бы сделала это. Но нет. Мы должны остановить её. Должны защитить Настю. Должны защитить всех, кто может пострадать. И для этого я должна... должна быть с ней. Хотя бы притворяться. Вы понимаете?

— Понимаю, — Анна повернулась и посмотрела ей в глаза. — И я не виню вас. Я просто... я просто боюсь. Боюсь, что вы... что вы увлечётесь. Боюсь, что она... что она окажется лучше, чем я думаю. Боюсь, что вы... что вы предпочтёте её.

— Никогда, Анечка, — Лариса поцеловала её в лоб. — Никогда. Вы — моя. Только вы. А она — просто враг. И я её уничтожу. Так же, как уничтожила её мать. Обещаю.

Они стояли в объятиях, и в этом молчании было столько, сколько нельзя было выразить словами. Боль, надежда, страх, любовь — всё смешалось в один тугой комок, который сжимал сердца. Но они знали: они справятся. Потому что они были вместе. Потому что они были семьёй. Потому что любовь была сильнее ненависти. Всегда.

* * *

В Push Start тем временем царила своя, особая атмосфера. Игорь закончил обсуждение аранжировки с Леной Катиной и теперь сидел в обнимку с Наташей, наблюдая за тем, как Алиса и Настя Мишина входят в зал. Их лица были оживлёнными, счастливыми — как будто они только что вернулись из другого мира, где нет страха, нет лжи, нет Бобровских. Игорь улыбнулся. Значит, план работает. Значит, они на правильном пути.

— Натусик, — прошептал он, целуя Наташу в висок, — смотри, какие они красивые. Алиса и Настя. Как будто... как будто они созданы друг для друга. Жаль, что жизнь разлучила их на несколько лет. Но теперь они снова вместе. И это — хорошо.

— Да, — кивнула Наташа, и в её глазах блеснули слёзы — не от грусти, а от радости. — Это очень хорошо. Потому что дружба — это тоже любовь. И она заслуживает того, чтобы её берегли. Как мы бережём нашу. Правда, Игорюня?

— Правда, — он поцеловал её в губы — нежно, медленно, смакуя каждое мгновение. — И я буду беречь тебя. Всегда. Что бы ни случилось. Даже если весь мир рухнет. Даже если Бобровские захватят власть. Даже если ничего не останется. Я буду с тобой. Потому что ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя Наташа.

— И я с тобой, Игорюня, — прошептала она в ответ. — Всегда. Навсегда.

Они сидели, обнявшись, и смотрели, как Алиса знакомит Настю со всеми, кто был в зале. С Черепом, с Пузырём, с Анькой, с Громом, со Стичем, с Полиной Романенко, с Машей Карпухиной, с Андреем, с Ирой, с Викой Петуховой. И каждый из них улыбался, пожимал руку, обнимал, говорил что-то тёплое, ободряющее. И Настя, которая ещё утром боялась собственной тени, теперь улыбалась, смеялась, чувствовала себя своей. Частью большой, шумной, разношёрстной семьи, которая не бросает своих. И это было лучшее, что могло с ней случиться.

— Значит, завтра, — сказал Игорь, когда все успокоились и расселись по своим местам. — Завтра Лариса идёт на свидание с Викторией. Мы должны быть готовы ко всему. Записывающее устройство — на месте. Связь — проверена. Алиса, ты будешь на подстраховке. В случае чего — вытаскиваешь Ларису. Ясно?

— Ясно, командир, — кивнула Алиса. — Не подведу.

— Я знаю, — Игорь улыбнулся. — Я в вас всех верю. Вы — лучшие. А теперь — всем отдыхать. Завтра трудный день. Нам нужно быть в форме. И помните: мы — команда. Мы — семья. И мы победим. Как всегда. Потому что правда на нашей стороне. А правда — это самое сильное оружие. Сильнее любых технологий, любых денег, любой власти. Мы — её оружие. И мы используем её. На полную катушку.

Он поднял кружку с чаем, и все, кто был в зале, подняли свои. Стекло звякнуло о стекло, и в этом звоне была музыка — та самая, которую они слышали в своих сердцах. Музыка надежды. Музыка победы. Музыка любви. И они выпили — за завтрашний день, за Викторию Бобровскую, которая ещё не знала, что её ждёт, и за себя — за тех, кто готов был встретить её и защитить то, что они построили.

— Так, повернись. Наклонись. Покажи попку. О да, детка... — восхищённо протянула, почти постанывая от удовольствия, Алиса, глядя, как Лариса поправляет на себе купальник. — Отличный, я бы даже сказала, великолепный купальничек, тебе очень идёт. Идеально подчёркивает твоё шикарное тельце. Секси. Я бы, кстати, ещё шляпку надела и очочки тёмные. И поставила какой-нибудь пляжный зонтик, чтобы создать полную иллюзию. Чтобы Вика сразу поняла: это не просто визит, это — целое представление. Шоу, в котором она — зритель. Или жертва. Как повезёт.

Лариса, крутанувшись перед зеркалом, поймала собственный взгляд и улыбнулась — она знала, что выглядит потрясающе. Не только из-за купальника, а из-за предвкушения. Предвкушения охоты, которая вот-вот начнётся.

— Ага, ебать, — засмеялась Лариса. — И коктейль в руки взяла. Какой-нибудь «Секс на пляже» или его аналог. Кстати, зайка, у меня есть идея покруче. Помнишь, нас Игорь познакомил с Олей Зубковой из ИГПУ? Это та актриса дубляжа, которая в безбашмакском дубляже «Губки Боба» озвучивала миссис Пафф. А ещё она очень достоверно гримируется, косплеит и пародирует. Оля сыграет роль моего «двойника» на случай, если мне нужно будет быть в двух местах одновременно. И тактика такая: я отправляю Вике фото себя в этом, заманиваю её, а в её кабинете Оля лежит на шезлонге в таком же купальнике с коктейлем. Так, отставить, с двумя коктейлями. Во второй она капнет этим, как же оно там называется... «Бытырылгы дынгыс» («Богатырский сон»), во. И, пока Вика в отвале, можно будет похулиганить в её кабинете. Нарисовать какие-нибудь усики на её фото, ещё что-нибудь начудить. И главное, спиздить то, что для Викуси может быть самым ценным, то, что она бережёт, как говорит Игорь, как задницу ока.

— Фотошопные фотки Юли Волковой и Лены Катиной без одежды, на которые она дрочила? — заржала Алиса, и её острый, пронзительный, почти неприличный смех был похож на звон разбитого стекла.

— Хлеще, Алис. Я знаю, что Вика тоже приложила свою блядскую руку к пиздецу в ИГУ, — ответила Лариса, подмигивая своему отражению в зеркале. — Я прощупывающим устройством на расстоянии изучила её телефон во время одной из её пар. И там есть видео ну очень стрёмного характера. Там Вика надрачивает сама себе в туалете под какую-то видеолекцию своей мамки. И что самое интересное, это одна из пар с бывшей группой Вероники Кожиной! И самое главное, её туалетное чтиво... Алис, не упади, я тебя не поймаю! Это тот твой фанфик по «Сумеркам» с Беллой-лесбиянкой, который ты, как ты рассказывала, ещё в школе написала! Она ведь сама лесбиянка, как я поняла по её приставанию к студентке на паре.

— Она читала это говно?! — ужаснулась Алиса, и её ещё минуту назад весёлое лицо побледнело, как мел. — Я же его потом в черновики отправила! Фикбук же не позволяет читателям качать черновики! Так, ладно, хер с ним, всё равно этот фанфик был кринжем. А сколько времени это твоё снотворное будет работать?

— Семь с половиной часов, — с улыбкой ответила Лариса, щёлкнув лямкой купальника. — Как говорит имевший опыт со снотворным Череп, наш Макс, это довольно-таки до хера. Полуторная доза работает девять часов. Мы ебанём ей в коктейль... Угадай, какую?

— Полуторную, — ответила возбуждённая Алиса, чувствуя, как внутри неё разгорается предвкушение.

— Именно её, зайка, — Лариса распустила волосы и накинула на купальник развязанный халатик. — За те девять часов, что человек спит, со слов Макса, он даже не почувствует, что его трахают, например. У него так друг свою девушку усыплял, чтобы она не кричала во время секса. Так... Мне эти секси-завязочки завязывать, малышка? Или пусть Викуля дрочит на то, что есть?

— Если бы в таком выходили на сцену Юля Волкова и Лена Катина в 2002-м в Баку, например, они бы не завязывали завязки, всё равно им раздеваться, — хихикнула Алиса, подходя ближе и поправляя лямку купальника Ларисы, касаясь пальцами её кожи. От этого прикосновения по телу Ларисы пробежала дрожь. — Если уж они не стеснялись на концертах тура «200 по встречной» до маечек с трусиками раздеваться, то купальники бы точно открыли. Так что... Давай без завязочек, дорогая моя, — добавила она, поглаживая Ларису по животу пальцем. В этом жесте было столько интимности, что у Ларисы перехватило дыхание. — Захочешь — можешь вообще снять халатик так красиво, как ты умеешь.

— Это запросто, — хихикнула Лариса в ответ, зажмурившись от прикосновения Алисы и тихонько выдыхая. — Всё для тебя.

— Тогда действуй, русалочка моя, — Алиса напоследок обняла Баринову и погладила её по спине, чувствуя, как под её пальцами бьётся пульс. — Ты неотразима, как всегда, и я не устану тебе это говорить. Всё, давай, целую в попку.

* * *

— Ну как так можно? — комментировал Андрей Захаров идущий по телевизору «Достижение» в зале Push Start футбольный матч «Ипинбасского сталевара» против «Витальского мехзавода». — Самусенко ж такой навес сделал, блядь! Как можно было просрать хороший удар с навеса?! Игорёк, Наташ, вы же шарите в футболе, так объясните мне, как такой удар мог просрать бомбардир, блядь, «Сталевара» Туранов?

— ...Андрей Туранов проходит по правому флангу! Выход один на один с вратарём, опасное положение! Нужно бить! Удар! ГОЛ! — вещал из телевизора комментатор Виталий Селезнёв, голос которого срывался на фальцет от переполнявших его эмоций. — Семь-ноль в пользу «Ипинбасского сталевара»! Седьмой гол за тридцать две минуты первого тайма! Это какая-то сказка, дорогие друзья!

— Пиздец, — заразительно и радостно засмеялся Игорь, увидев счёт. — Если бы щас Алиса Селезнёва слышала по телеку, как её батя горло дерёт, офигела бы не хуже него. Мне это напоминает тот самый матч Германия-Бразилия, где Германия выиграла со счётом семь-один. Я тогда, в 2014, чуть не охренел. О, смотри, как обзорщики активизировались: они вангуют, что «Сталевар» выиграет со счётом двадцать четыре-ноль. Это ж как в «Старике Хоттабыче»! Только там «Шайба» с этим счётом уделала «Зубило» из-за того, что Хоттабыч им подыгрывал. Бляха... Андрюх! Смотри, кто-то из обозревателей уже скрин опубликовал, у них в другом часовом поясе уже матч закончился. Я тебе щас скину, ты со счёта охуеешь.

— Да ни хера себе! — спустя примерно пару секунд отозвался Андрей, обычно спокойный голос которого дрогнул от изумления. — Я только что другую частоту «Спорта» поймал, где уже второй тайм почти закончился. Счёт двадцать два-ноль сейчас. Семьдесят девятая, блядь, минута. Это нехуёвый такой рекорд для футбольного клуба, который никогда так никого не громил практически.

Несколько минут комментатор по телевизору молчал, не в состоянии что-либо говорить, а потом внезапно раздался финальный свисток.

— Куда, сука, до девяностой минуты финальный свисток? — вдруг засмеялась Анна Трофимова, которая до этого просто задумчиво обнималась с Толяном Смирновым. — Я такое впервые вижу. У нас в девятнадцатом веке в Петрограде такого не было, да и вообще... Там судьи были строгие, но честные. А здесь... это какая-то фантастика. Или, может быть, мне просто кажется, что я ничего не понимаю в вашем футболе.

Отворилась дверь, и вошли обнимающиеся Лариса и Оля Зубкова, которых сопровождала Алиса. Все три девушки смеялись и улыбались. Было видно, что они довольны провёрнутой авантюрой.

— Олечка, ты была великолепна, моя радость, — восхищённо говорила Зубковой Лариса, и в её голосе слышалась неподдельная гордость. — Ты так сексуально распустила волосы и тряхнула ими, что я по видеонаблюдению видела возбуждение в Викиных глазках. Они у неё так блестели, что я подумала, что она сейчас начнёт тебя раздевать. Что она действительно хочет тебя.

— Знаешь, Лар, а я и не против была бы, если бы она меня раздела, — хихикнула Оля, тряхнув такими же чёрными, как у Ларисы, волосами. В этом жесте было столько кокетства, что Игорь, стоявший неподалёку, улыбнулся.

Игорь подошёл к девушкам в сопровождении уже успевших помириться под его контролем Лены Катиной и не так давно приехавшей в Ипинбас Юли Волковой.

— Юль, Лен, познакомьтесь, одни из ваших спасительниц, — представил подруг певицам Радаев. — Те самые Алиса Матвеева и Лариса Баринова, о которых я вам рассказывал. И ещё одна наша общая подруга, Ольга Зубкова. Оль, это Юля Волкова и Лена Катина, бывшие «татушки». Алис, помнишь, ты рассказывала, как про «Тату» писала в каком-то докладе то ли по культурологии, то ли ещё по какому-то предмету в институте культуры и искусства? Что-то то ли про эпатаж в поп-музыке, то ли про первый электропоп-герлз-бэнд России нулевых было. А по мне, ту же «Я сошла с ума» можно поставить на один уровень с какой-нибудь песней Garbage или No Doubt. Мы с девчонками сейчас это обсуждали, и они со мной согласны.

— Юлия Олеговна... Или лучше просто Юля? — со смущённой улыбкой начала Оля, обращаясь к Волковой. — У меня брат, Дима, от вас в своё время фанател, даже песню сочинил: «Я хочу Юлю Волкову». Даже Серёже Галояну её посылал, чтобы он вам её передал. Он постоянно напевал эту песню, когда заканчивался основной репертуар.

— Оль, мне как раз Галоян щас написал, — вклинился в разговор Игорь. — Он мою аранжировку для Лены очень высоко оценил, говорит: «Лена всё так же круто поёт. И ебать, инструментал как решает!». Я ему пишу: «Серёж, если у тебя остался контакт с Евгением Курицыным, пошли ему, это же как раз в его стиле». Евгений Саныч, короче, говорит, мол, забойно, но хочет слышать в треке ещё и CS1x. Ну, сделаю, чё. Раз Курицын хочет, значит, будет.

Оля отвела Игоря в сторону, пригласила за столик у окна и что-то быстро зашептала ему на ухо, активно жестикулируя и смеясь. Затем она достала из сумки поочерёдно плюшевое розовое сердечко, открытку с фото Лизы Коваленко и подписью «Любимой девочке» и ещё много всего.

— Какой ещё, чептэк дын галво (ебать её в голову), любимой девочке? — со смехом спросила увидевшая открытку Лена Катина на смеси русского и безбашмакского. — Это как будто приквел нашего клипа на песню «Я сошла с ума»! Только это не «Я сошла с ума», а «Я люблю её», блин.

— Червону руту не шукай вечорами... — напевая, вышла из дальнего сектора зала Маша Карпухина. — Ебать... Оль, ты... Ты неотразима! Я бы, кстати, на халатик ещё поддела жилетик, корсетик или ещё что-то подобное. Ну, так, чтобы сисечки подчеркнуть. Чтобы добавить сексуальности.

— Кстати, Маш, насчёт сисечек... — Игорь почесал затылок, после чего щёлкнул пальцами. — Когда-то я Полине Иващенко в Питере покупал, но так и не подарил специальные вкладыши... Юль, подскажешь, как называются? Забыл к херам собачьим. Ладно, не говори, вспомнил: пуш-ап-подушечки. Кстати, знаете, как можно забайтить прожжённую лесбуху захотеть помять сисечки гетеро-девушке? Кто угадает, куплю фисташек.

— Игорёк, ты неисправим, — засмеялась Юля Волкова, подходя к нему и обнимая его за плечи. — Но я люблю тебя таким. Ты — настоящий. Ты — живой. Ты — наш. И это — главное. А насчёт твоего вопроса... Я думаю, что лучший способ заставить лесбуху захотеть помять сисечки — это показать ей, что эти сисечки — запретный плод. Что они принадлежат кому-то другому. Что их нельзя трогать. Потому что запретное всегда манит сильнее. Особенно таких, как Виктория. Она — охотница. А охотники всегда хотят то, что ускользает. Так что сделай так, чтобы она думала, что эти сисечки не для неё. И она сделает всё, чтобы их получить.

— Тогда сделаем так. Лариса скинет Вике фото, где её обнимает, потискивая её грудь в этом закрытом купальнике, столь же неотразимая и эффектная девушка, — предложил Игорь. — Ну, или не скинет, в том же ВК опубликует. Лар, Вика ж тебя зафрендила на кой-то хер, так что точно увидит. И какую-нибудь милую подпись в посте сделаем. Наташ, приведи Аню Касьянову из своей киношколы. Она вроде где-то тут, в зале, тусуется. Ну, помнишь, с нами тусила на вузовском собрании в июле после диплома у юрфака? Такая жгучая блондинка с отличными формами. И, значит, фотка будет выглядеть так: Аня одной ручкой нашу Лару обнимает за плечи, обвивая её, другой тискает грудь, при этом целуя Лару в шейку, а Лариса её — в макушку. Щас, где они... Во, силиконовые невидимые пушапчики, там силикончика 20%, остальное — угадайте что?

— Хлопок, Игорёш, — отозвалась уже Лена. — Я такие пушапы в самом первом их исполнении видела, насколько помню, у Насти Задорожной в «Непоседах», которые она втайне подкладывала в декольте, чтобы сделать свою грудь похожей на мою. Так что, выходит, мы тут девяностые косплеим? Это круто, наверное.

Из конца зала вышла Аня Касьянова — та самая блондинка, которую упомянул Игорь и с которой они хорошо общались.

— Аня, знакомься, это моя подруга и наш консультант по всей юриспруденции Лариса Баринова. Ларис, это Анна Сергеевна Касьянова, просто Аня. Она актриса, выпускница тринадцатой ипинбасской киношколы, певица и... ещё до хрена кто, — представил девушек друг другу Игорь.

— Селфиться будем на мой телефон, — с готовностью улыбнулась Лариса. — Очень приятно познакомиться. Анечка, затейница моя, ты готова?

— Всегда готова, Ларис, — бархатным голосом ответила Аня. — Мне тоже очень приятно познакомиться с такой невероятной девушкой.

— Тогда возьми меня, детка, — Лариса хихикнула, достала телефон и обняла Аню за плечи, обвивая рукой её шею. — Давай позочку, моя девочка.

Аня обняла Ларису, та отодвинула с уха её волосы и нежно шепнула:

— Ты самая сладкая. Люблю тебя. Давай.

Они встали в описанную Игорем позу, и Лариса нажала кнопку камеры на телефоне.

— Великолепно, — Баринова чмокнула Аню в щёку. — Спасибо, солнышко. С меня шоколадочка. А теперь публикуем...

Лариса тут же опубликовала фотографию на своей стене ВКонтакте, добавив к ней рамку с сердечками, с подписью: «Моя любимая девушка». Через несколько секунд на записи на стене Ларисы появился лайк от Виктории Бобровской, а затем комментарий, который заставил Ларису захохотать.

— Сука, почему это так смешно? — сквозь смех, похожий на звон маленьких колокольчиков, спросила Лариса. — Она пишет: «Что это за дама так нежно обнимает мою Ларисочку?», сука! Ой, позовите швею, я щас лопну! И я, кажется, придумала, как заставить её скучать.

Она перешла в переписку с Викой и томным голосом, от кокетства в котором по телу стоявшей рядом Алисы пробежала дрожь, начала наговаривать ей голосовое сообщение:

— Викуль, привет, рыбка моя. Как спалось моему пупсику? Слушай, насчёт твоего предложения сходить погулять: звучит заманчиво, малышка, но я завтра не смогу. Твоя Ларисочка завтра улетает кое-куда. Но тебе может составить компанию моя любимая подруга из Риги, Лига Лиепиня, если ты, конечно, не против. Я ревновать не буду, конечно, хотя я очень люблю Лигу. Я думаю, ты тоже любишь латышек, моя ненаглядная. Моя Лига тебе понравится, если ты захочешь встретиться. До скорой встречи, зайка!

Закончив запись голосового сообщения, Лариса убрала телефон и подошла к Игорю.

— Слушай, Игорёш, а у тебя остался активатор реалистичных голограмм? — спросила она, чувствуя, как по венам бежит адреналин, а её сердце бьётся в предвкушении.

— Голокуб, что ли? Обижаешь, — Игорь засунул руку в карман рюкзака и достал серебристый голокуб. — Кидаешь или ставишь в кабинете, жмёшь пару кнопок, и голограмма становится реальной, с ней можно будет взаимодействовать даже тактильно. Типа, 3D, но с кожей и прочим. Загрузи вот в этот отсек фотку своей Лиги, чтобы куб выдал тебе точную копию в натуре. Она даже озвучена будет голосом Лиги. Я слышал её голос в озвучке, в совместных песнях с Лаймой Вайкуле и ещё до фига где, так что тембр знаю и при случае смогу, когда будет необходимость, сымитировать.

Игорь протянул голокуб Ларисе, и она взяла его с той особенной, почти благоговейной осторожностью, которая бывает у людей, когда они держат в руках нечто, что может изменить всё. Она знала: этот маленький серебристый куб станет ключом к их победе. Ключом к тому, чтобы остановить Викторию Бобровскую. Ключом к тому, чтобы защитить тех, кого они любили. И она была готова использовать его.

— Спасибо, Игорёш, — сказала она, и в её голосе слышалась такая благодарность, что у Игоря перехватило дыхание. — Ты — гений. Ты всегда был гением. И я горжусь, что ты — мой друг. Мой брат. Мой идейный вдохновитель. Я сделаю всё, чтобы этот план сработал. Я обещаю.

— Я знаю, Лар, — улыбнулся Игорь. — Я знаю. Потому что ты Лариса Баринова. И ты никогда не проигрываешь. Бля-я-яха... Мне тут, короче, Димас Аверченко, младший брат той самой Аверченко, написал. Он мой подписчик, поэтому вот откуда эта Евгения знала о том, что я блогер. Так вот, Димасу стыдно за сестру, за то, что она... ну, вы знаете, участвовала в травле студентов ИГУ. А ещё Димас мне практически документально подтвердил, что Женька, блядь, какие-то отношашни с Викой крутила. Ладно, насрать. Если, как мы помним, наша Вика — продукт генной модификации, хотя и гуманизированный, значит, лесбийская программа в неё была заложена из-за, вы охуеете, лесбийского гена. Конфигурация этого гена, как показывает клинический анализ биообъектов типа СКП-087-Б, коим наша Вика является, основана на Y-хромосомах, в которых розовое вещество составляет 100% хромосомной массы. Из этого следует, что Вика именно что стопроцентная лесбиянка.

— А полный генный расклад какой? — поинтересовалась Анжелика Бобровская, которая за несколько дней уже успела привыкнуть к новой компании, хотя всё ещё чувствовала себя чужой в этом шумном, ярком мире, где её фамилия была проклятием. — Если я чистая, то какого хрена Вика лесбиянка?

— Кыс момент (Один момент), — Игорь обратился к голосовому помощнику в телефоне: — Слушай, Анфиса. Полный генный состав биообъекта СКП-087-Б.

Голосовой помощник тут же отрапортовал:

— Согласно информации учёных ипинбасского НИИ имени Блохина, в названном вами биообъекте содержится 46 розовых Y-хромосом, сетка ДНК имеет хвостиковую структуру, а не обычную. Состоит геном данного объекта из сложного неорганического вещества...

Голосового помощника заглушил визг первокурсницы, ворвавшейся в зал:

— Ребята! Можно Игоря Радаева? Она... она пыталась меня изнасиловать!

В зале повисла тишина — та самая, которую Игорь уже начал ненавидеть всей душой. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тишина, в которой каждое слово кажется слишком громким, а каждое движение — слишком резким. Все обернулись к двери, где стояла, тяжело дыша, молоденькая девушка лет девятнадцати. У неё были растрёпанные волосы, на щеке краснела ссадина, а глаза были полны ужаса и слёз. Она смотрела на Игоря, как на последнюю надежду, как на спасителя, который может вытащить её из ада. И он знал: она пришла за помощью. И он не мог отказать.

— Ыть, твою душу, разъетить её тудыть! — выругался Игорь с такой яростью, что даже Андрей, стоявший за стойкой, вздрогнул. — Так, спокойно, малая. Садись ко мне на коленки. Дай я тебя обниму. Как зовут?

Девушка сделала несколько шагов вперёд, и её ноги подкашивались. Она была бледна, как мел, и вся дрожала. Игорь подошёл к ней, обнял её и усадил себе на колени, чувствуя, как её тело дрожит.

— Меня... меня зовут Катя, — прошептала девушка, и её голос дрожал. — Катя Соколова. Я первокурсница. Я только начала учиться. И она... она пришла в нашу группу. Сказала, что будет вести у нас практикум по уголовному праву. А потом... потом она попросила меня остаться после пары. Сказала, что хочет обсудить мои успехи. Я подумала, что это нормально. Что она просто хочет помочь. А она... она начала меня лапать. Говорить, что я красивая, что я ей нравлюсь, что она хочет меня. Я пыталась уйти, а она... она схватила меня за руку и сказала: «Никуда ты не пойдёшь. Ты будешь моей. Я хочу тебя. Я хочу тебя прямо сейчас. В этом кабинете. На этом столе». Она была сильнее меня. Я испугалась. Я вырвалась и побежала. И я не знала, куда идти. Я вспомнила, что вы помогаете таким, как я. Что вы спасаете людей. И я пришла к вам. Помогите мне, пожалуйста. Я не хочу, чтобы она ко мне прикасалась. Я не хочу, чтобы она делала со мной то, что хотела. Я... я просто хочу учиться. Я хочу быть юристом. А она... она хочет меня сломать. Как всех. Как она ломала других. Пожалуйста, помогите мне. Я больше не могу. Я так боюсь. Я не знаю, что делать. Я одна. У меня никого нет. Только вы.

— Сэнк ю вери мач, — Игорь принял у Иры Клюквиной стакан апельсинового сока и вручил Кате. — Вот тварина, а!

Ругательство он произнёс с интонацией Виктора Багрова в исполнении Виктора Сухорукова в фильме «Брат 2». От этой интонации Катя выдохнула, улыбнулась и перестала дрожать.

— Значит, так, блядь, — Игорь начал массировать Соколовой плечи, чувствуя, как её мышцы постепенно расслабляются, как её дыхание становится ровнее. — Я знаю, что делать. Сейчас я тебя в натуралку сфоткаю, закину фото в свой голокуб, и завтра на пару с этой гадиной пойдёт твой голоклон-лесбиянка. Думаю, ты понимаешь, что будет. Скажи, Кать, у вас в группе... Маш, — позвал Игорь Карпухину, — знаешь Катю? Подскажи номер группы, а? Так вот, Кать, у вас в группе бисексуалки есть? Твой голоклон будет байтить Вику на ревность: сосаться и лапаться с другой девчонкой демонстративно, ещё там провокационные действия делать. А потом переключится на Вику. Голоклоны имеют на борту автоматическое перепрограммирование для случаев абортирования или завершения цикла алгоритма. Или лучше так: Кать, дай какую-нибудь свою фотку в натуралку, я сделаю голоклон, а Юля и Лена ему образ подберут. Неопытная студенточка-лесбияночка против препода-лесбухи-вамп... Эта битва будет легендарной, блядь. Кать, давай сюда рюкзачок.

Катя сняла рюкзак и протянула Игорю. Он порылся внутри и достал фотографию её восемнадцатилетней. На фотографии Катя была с распущенными белыми волосами и улыбалась, запрокинув голову. На фото она была одета в телесного цвета топик и джинсовые шорты. Игорь посмотрел на фотографию, и его глаза загорелись тем самым огнём, который появлялся у него каждый раз, когда он начинал новую операцию.

— Фокус-покус, сиськи-жопа, джига-дрыга, ча-ча-ча... — колдуя над фотографией и голокубом, стал приговаривать Игорь.

Его пальцы быстро забегали по панели управления голокуба, загружая фотографию и настраивая параметры. Из устройства послышался лёгкий гул, а затем над столом начала формироваться полупрозрачная фигура — сначала смутный силуэт, потом чёткие контуры, а потом и детали. Голоклон Кати открыл глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, которая была на фотографии. Улыбкой, которая была одновременно и невинной, и соблазнительной. Игорь посмотрел на свою работу и довольно кивнул.

— Всё, готово, — сказал он. — Завтра утром мы отправляем это чудо техники в ИГУ. И пусть Виктория Бобровская думает, что это самая настоящая Катя Соколова. Которая хочет её. Которая готова на всё. Которая... ну, вы поняли. Это будет наш главный козырь. Наш последний ход. И я надеюсь, что он сработает. Потому что если не сработает... у нас больше нет плана. Только правда. И правда, как известно, всегда побеждает. Даже если для этого нужно притвориться лесбиянкой.

Он замолчал, и в зале повисла тишина — но теперь это была другая тишина. Не та, которая бывает перед бурей, а та, которая бывает перед битвой. Тишина, в которой слышно, как заряжают оружие. Тишина, в которой куётся победа. И Игорь, глядя на своих друзей — на Ларису, на Алису, на Наташу, на Катю, на Лену и Юлю, на всех, кто собрался в этом зале, — знал: они готовы. Они всегда готовы. Потому что они — команда. Потому что они — семья. И потому что правда на их стороне. А правда — это самое сильное оружие. Сильнее любых технологий, любых денег, любой власти. И они используют его. На полную катушку.

— Так, туфельки... Волосики. Вот так, а теперь помадку на губки. Разотри. Вот так, теперь протестируем помаду, — руководила своим голоклоном, красившим губы синей помадой, Катя Соколова под наблюдением Игоря. — Поцелуй вот эту фотку.

Она достала из кармана для телефона на своём рюкзаке фотографию своей одногруппницы Миланы Королёвой и показала своему голоклону.

Голограмма, повинуясь команде, взяла фотографию, поднесла к губам и оставила на ней яркий синий отпечаток — такой же, как на её собственных губах. Её движения были плавными, почти танцевальными, и Игорь смотрел на это с восхищением. Он видел, как Катя-голограмма вживается в роль, как она становится той, кем должна быть. И в этом было что-то от искусства — не просто копирование, а настоящее перевоплощение. И он знал, что это сработает. Что Виктория Бобровская не устоит перед этим образом.

— Невидимочку под сисечки не забыла? — подмигнув, спросил Игорь. — Я ещё тут про телесную набивочку прочитал, которая как бы увеличивает сиси, но искусственность не палится. Как вариант, кстати... — он щёлкнул пальцами, и в момент перед ним материализовалось некое подобие конгломерата шприца и пневмонасоса, заполненного смесью телесной кожной жидкости и небольшого количества силикона. — Эта штука добавляет натуральности, чтобы голограмма не чувствовалась как фейк. Для студентки, косплеящей сисястую школьницу, на которых у Викухи фетиш, вполне рабочий вариант. Работает сей инструмент на манер клизмы: просто сдавливаешь манжет, и раствор растекается и затягивает те места, которые недостаточно натуральны. А звать нашего доппельгангера мы будем...

— Катя-дубль? — предложил Череп, откладывая гитару и с интересом наблюдая за процессом. — Или Катя-2? Или, может быть, Катя-клон? Я, как музыкант, люблю точность. И если мы создаём кого-то, кто должен быть почти как оригинал, то и имя должно быть точным.

— Альтер-Катя, — взмахнул прибором для впрыскивания Игорь, и в его голосе послышалась та самая интонация, которая была у него, когда он давал имена своим музыкальным проектам. — Разговорим наше творение. Альтер-Катя, поговори со мной. Вкинь какой-нибудь жирный инсайд из универа. Нам нужно, чтобы она звучала убедительно. Чтобы Виктория поверила, что это настоящая Катя. И чтобы она не заподозрила подвоха.

— Насколько я помню по нашему с Миланой общению, — заговорила Альтер-Катя почти мурлыкающим голосом, копирующим оригинал, — Милана бисексуалка. Мы с ней очень хорошо дружим, пробовали разные интересные опыты и эксперименты. Дружим мы со школы, однажды на волне ностальгии моей старшей сестры Тани и её подруг покрасились и постриглись под Юлю Волкову и Лену Катину. Просто я тоже люблю «Тату». Юля и Лена меня помнят, как и Таню, по одному из концертов в Питере, мы фотографировались вместе. Я даже на концерты Милану водила, она тоже пиздец какая фанатка. Поскольку я люблю Милусика, я не могу не удовлетворить её фанатизм, поэтому и таскала на каждый концерт в Питере, который был. Надо узнать, придёт ли она на пары.

Альтер-Катя взяла телефончик в розовом чехле, открыла переписку с Миланой Королёвой и начала нежным голосом наговаривать голосовое сообщение:

— Милусик, привет, зайка. Слушай, ты на пары идёшь? Я немного боюсь Бобрихи, она ебанутая. Ты, может, знаешь, она меня изнасиловать пыталась. Теперь я хочу, чтобы ты меня защищала, а то я не в силах терпеть этот пиздец. Целую, Милусь! И надень, пожалуйста, для меня что-нибудь сексуальненькое. Тот комплектик, например, который Елисеева у тебя хвалила четвёртого. Нет, отставить, кофточку на молнии чёрного цвета. Ладно, не буду тебя мучить вариантами, поиграй для меня в переодевашки, покидай фоточки-видосики, а мы с фокус-группой скажем, что норм, а что стрём. Жду от тебя какой-нибудь эпатажненький лук.

Отправив сообщение, Альтер-Катя нежно поцеловала экран телефончика и убрала его в карман. В этом жесте было столько кокетства, что Игорь невольно вспомнил романтические фильмы, где героиня целует письмо от любимого, и улыбнулся.

— Кстати, Игорь... — вспомнила оригинальная Катя. — Мы с Миланой однажды записали песню с мини-клипом в эстетике альбома «200 по встречной», типа закос под «Тату», и у нас комментарии и от Галояна есть, и от Вани Килара, который «Людей-инвалидов» на одноимённом альбоме и ряд вещей там же делал, ну, и почти всё на «Весёлых улыбках». Ваня наш проект обозвал «Эскиз», ебать. Песня называлась «Не могу», там что-то было от Ширли Мэнсон и Бритни Спирс, очень круто. Мы не ожидали, что гитара, которую мы записали на микрофон, которым снимали усилитель Vermona Regent, так хорошо впишется в трек.

— А ведь в этом подражании Бритни Спирс у «Тату» вся «Я сошла с ума», — Андрей Захаров подошёл к Кате и поставил перед ней тарелочку с пудингом. — Будешь, Катюх? Это специальный десерт за счёт заведения.

— Бынтыр, Андрей Александр-кэзбэн (Спасибо, Андрей Александрович), — Катя приняла тарелочку и принялась с удовольствием уплетать пудинг ложечкой. — А знаешь, Игорёш, я ведь помню твою реакцию на наш с Милусиком клип, ты снимал, помнишь? Ты его тогда обозвал кивком в сторону Бритни Спирс как раз, и я вспомнила, что мы невольно закосили под Baby One More Time. Наш дуэт тогда назывался «Крейзи». Ты в той реакции одобрил даже название.

— Бляха, «Я сошла с ума» тоже, со слов Серёжи Галояна, была закосом под Бритни, — вклинилась в разговор Юля Волкова. — Шаповалов ему текст песни дал на какой-то засранной бумажке, Серёжа ему напел, как петь, и Ваня такой: «Закоси мне, пожалуйста, под Бритни Спирс». Серёже, конечно, не понравилось, что нужно под кого-то косить, но он сделал. И транс-версию тоже, инструментал от которой в итоге был задействован в ремиксе самого же Серёжи с нашим с Ленкой оригинальным вокалом, вышедшем на макси-сингле. Игорь помнит, я думаю. Ты же, Игорёк, помнишь, да, что скачивал из какого-то архива всякие дополнительные материалы типа минусовок и акапелл?

— Ыгы, — кивнул Игорь. — Жаль только, Серёжа, Курицын и сотоварищи мультитреки проебали, так бы было видно нагляднее, из какого теста слеплен «200 по встречной». Кто-то, кстати, на форумах ссылается на то, что, дескать, на студии был пожар, во что я не верю, кто-то придерживается версии, что Галоян забрал основной рабочий компьютер, вытащил из него винчестер и ушёл, оставив Шаповалова с носом, что правдоподобнее, потому что Серёжа правильно почувствовал, что надо свою жопу спасать, а то ещё какую-нибудь гадость придумают, как вот вас с Леной фейколесбиянками сделали. Серёжа во всей команде «Тату» был практически единственным адекватным, если не считать, конечно, косвенно поучаствовавшего в продакшне звукаря Диму... как его бишь по фамилии, Дворецкого, что ли. Дима, конечно, тупо крутил ручки по Серёжиным инструкциям, но во всех Серёжиных работах на «200 по встречной» благодаря пульту Mackie получился просто невероятный звук.

Он замолчал, вспоминая те времена, когда он был просто обзорщиком, а не командиром антибуллинговой коалиции. Когда его главной проблемой было то, какой обзор он запишет завтра, а не то, как защитить студентку от изнасилования. Он почувствовал, как его рука находит руку Кати и сжимает её. И в этом жесте было столько нежности, столько защиты, что Катя, сидевшая рядом, на мгновение замерла, а потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая была у неё на фотографии. Только теперь она была настоящей.

— Игорёк, а мы, кстати, после операции, которую условно назвали «Секс на пляже», сподобили Настю Мишину и Лидусика Карпенко с нами потусить, — с улыбкой присоединилась к разговору Лариса. — Полежали в Настином кабинете в сексуальном белье и купальничках на шезлонгах, коктейльчиков попили. Поласкались, поделали друг другу массажик: я Лиде, Алиса Насте, потом менялись партнёрами, так сказать. И Лидочка в один момент меня обняла и нежненько так шепнула на ушко, что наша Викуся положила на неё глазки. И вот у меня появилась мысль: а давай я во время какой-нибудь пары или перерыва спизжу Лиду из вуза и приведу сюда, с тобой познакомлю? Катя может свою Милану с тобой познакомить, я думаю.

— Лиду? А, это эта... секси-ассистентка Насти? — вспомнил Игорь, и в его глазах вспыхнула какая-то неожиданная звёздочка. — Она ещё вроде на факультетском собрании в июле у Любы в кабинете ко мне подходила с какой-то подругой своей... Как там её бишь, Таисия или Инга, забыл. Про какие-то методички спрашивала, которые я использовал, как ей казалось, для своих лекций по уголовному праву, которые, как Маша Карпухина помнит, я читал иногда. Так вот... А, вспомнил, Таисия Рыбакова из секретариата, Люба говорила. Так вот, Тая предложила отойти, обняла меня и на ушко спросила, короче, можно ли устроить на факультете департамент, ебать, безопасности. Так вот, я не знал, что ответить, а сейчас отвечаю: да, можно. И его завом пусть будет Меньшов. Ну, Олег Петрович который, Наташа помнит, мы его обсуждали. Чтоб, если какая хуйня, все к Меньшову с запросами. А в остальном... Так, Алис, хочешь познакомиться с Анной Сергеевной Никитиной, про которую Лариса рассказывает постоянно? Так вот, план такой: ты к Никитиной, оберегаешь, защищаешь её, там кофе-хуёфе, обнимашки, забота, помощь с бумагами, как будто ты секретарша какая, на пары вместо неё выходишь, чтобы она при выходе в коридор с Викой не столкнулась. А ты, Лар, — Радаев задумался, — находишь какую-то там секретутку Вики и, так сказать, отбиваешь её у неё, как ты это умеешь делать. Красиво, сексуально, эпатажно и со вкусом. Я уверен, Лера, она же Валерия Сергеевна Сладкова, так её зовут, будет тобой очарована. Как говорится, любить и жаловать так, чтобы Лера усомнилась в надёжности Вики как начальника. Я через Любу Мельник передал Лере небольшую наводку на тебя как на опытного консультанта в юридической и образовательной, а также межличностной сфере. Просто сказал, мол, в секретариат кафедры уголовного права направить наводку на специалиста из Москвы, который активно сотрудничает с вузом и, так сказать, снискал в его стенах народную любовь. Так что, я думаю, Лерочка с удовольствием захочет с тобой познакомиться, Ларис. Я думаю, в твоём бездонном гардеробе найдётся что-нибудь неотразимое и в какой-то степени сексуальное, как ты всегда одеваешься для такого рода операций. Я могу со всей уверенностью сказать, что ты в любом образе невероятно сексуальна, Ларис. А уж когда ты раздеваешься, я думаю, это заводит всех. Алису заводит, меня заводило, Анну Сергеевну завело, Вику заведёт, я думаю, да и Леру, значит, тоже. А что касается Лиды, то да, можно и познакомиться, конечно. И с Миланой тоже.

— А Лера — это... — начала Лариса, и Наташа, услышав знакомое имя, тут же ей подсказала:

— Та брюнетка, с которой, кроме Вики, со слов Оксаны Андриановой, ходит парой Ангелина Слободкина, ассистентка завкафедрой процессуального права. Моя хорошая подруга, кстати. Могу, кстати, с Ангелиной тебя познакомить ещё, если будет интересно. И тебя, Игорюнь. И с Лерой тоже.

— Угу, — кивнул Игорь. — Алис, опиши Ларисе эту Леру подробнее, чтобы она знала, кого соблазнять идёт.

— Это мы оставим на завтра, Игорёш, — с улыбкой помахала пальцем Алиса. — Но ты молодец, что даже до таких мелочей хочешь докопаться. Значит, ты серьёзно настроен. И это правильно. Потому что только серьёзный подход может победить такого врага, как Виктория Бобровская. А теперь давайте посмотрим на Милану. Кажется, у нас есть новый кандидат в нашу команду.

— Так, моя кокеточка мне ответила, — Альтер-Катя достала телефон и снова открыла переписку с Миланой Королёвой. — Четыре сообщения. До этого текстовое, там какая-то милота, которую я прям хочу зачитать, а дальше четыре сообщения по пять файлов в каждом: там и фотки, и видео. Она хочет узнать из первых уст и из уст, так сказать, третейских судей, что ей надеть в универ. Итак, Милусик пишет: «Привет, Катюш! Устроила для своей девочки фото- и видеосессию, этакий показ мод от Миланы Дмитриевны Королёвой. Приятного просмотра! Предоставляю право выбора самого эпатажного и сексуального своей любимой девочке». Поехали? Игорёк, давай.

Альтер-Катя начала листать перед Игорем фотографии и видео, и тот с интересом изучал глазами шикарную брюнетку в разных нарядах, отмечая разные детали в образах. И особое внимание Радаева привлекла фотография, где Милана была в голубой кофточке с застёжкой и красной юбочке, открывавшей её стройные ноги. Он смотрел на эту фотографию и думал о том, как много красивых, талантливых, ярких людей собралось вокруг него. Как много из них были жертвами, а теперь стали охотниками. И как много ещё предстоит сделать, чтобы защитить их всех.

— Слушай, Катюх... — загорелся Игорь. — Мне вот эта голубенькая кофточка с застёжечкой и красная юбочка нравятся. Я думаю, Милана наверняка захочет тебе, да и не только, показать то, что у неё под кофточкой.

— Приватный стриптиз? — догадалась Катя. — Хотя нет, не совсем. Но да, Милана любит играть в раздевашки. И в переодевашки тоже. Я думаю, ни для кого не секрет, что девчонки любят играть в переодевашки. Так что этот образ и берём. Это будет наш козырь. Наша главная карта в этой игре.

* * *

На следующий день Лариса и Алиса, определившись с выбором образов, снова устроили друг другу своеобразный показ мод. У каждой было по двое плечиков, на которых висели две вариации одного и того же наряда.

— Вот так. Лямочку поправь, поиграй с волосиками. Попозируй. Наклонись, покажи попочку. О да, малышка... — дирижировала Алисой, постанывая от возбуждения, Лариса, когда Матвеева надела розовое платье-коктейль с молнией на груди и короткие туфельки. — М-м-м... Очень красиво. А оголи-ка маечку. Расстегни застёжечку чуть-чуть. Вот так, до сисечек. Чтоб, если придётся раздеваться, быстрее расстегнуть его полностью. Анна Сергеевна любит, когда для неё раздевается красивая девушка, будь то препод, ассистент или ещё кто-нибудь. А как тебе вот это? Как ты думаешь, Алис, моя ненаглядная Лерусечка оценит мой образ? Минутку, детка, дай я разденусь...

Алиса кокетливо улыбнулась и послушно опустила застёжку так, чтобы она приоткрывала грудь и сдерживавшую её чёрную маечку под платьем. Её движения были медленными, почти гипнотическими, и Лариса не могла отвести от неё взгляд. Она видела, как ткань платья скользит по её плечам, как открывается её кожа, как она улыбается — той самой улыбкой, которая могла свести с ума кого угодно. И она знала, что Анна Сергеевна будет очарована. Как и все, кто видел Алису в этом образе.

Лариса медленно и соблазнительно сняла через голову свою розовую футболку с мороженым и надела сиреневую рубашку, на которой не застегнула четыре пуговицы, приоткрывая грудь, которую подчёркивала розовая маечка. Затем Баринова сняла штаны и надела плиссированную юбку в клетку.

— О да... Да, Ларис... Игорёш! — позвала Алиса Игоря, который сидел в обнимку с Юлей, Леной и Катей Соколовой. — Посмотри на нас. Юль, Лен, Кать, вы тоже.

— Ебать... — выдохнул Игорь, оторвавшись от тихого разговора с девушками. — Алис, ты меня щас убьёшь, наверное, но, кажется, у меня встал. Анна Сергеевна сто пудов тебе доверится, потому что, зная, что ты подруга Ларисы и немного психолог, не сможет не довериться. Я уверен, Анна Сергеевна тебя полюбит. Она наверняка читала твои книги, так что сто процентов. Не полюбить тебя, Алис, просто невозможно. Я же как-то полюбил, несмотря на то, что ты мне постоянно говорила, что, мол, твои книги говно, твоя музыка — херня, ты сама говно. Нет, Алис, и ещё раз нет. Ни хера подобного. Ты не говно. Лариса тебе это доказала, доказывает и будет доказывать до последнего, пока ты не примешь себя.

— А моя дорогая Викуся, кстати, мне написывает, спрашивает, как мне отдыхается, — засмеялась Лариса. — Я ей наплела про кутакбашевский курорт, даже фотку фотошопную скинула, где я типа в купальнике на фоне пляжа. Она мне всякие милости пишет, все фотки облайкала. И такие голосовушки скидывает, что любая другая лесбиянка бы позавидовала её привязанности. У неё там такое придыхание, что кажется, что она сексом со мной заняться хочет.

— Что пишет? — поинтересовался Игорь. — И с хера ли она тебе такое скидывает?

— Сейчас скажу. Но вот верх всего этого безобразия — это то, какие она мне фотки кидает, — ответила Лариса. — Она сделала в кабинете алтарь с моими фотками из ВК. Одна из них, та, что в центре висит, где я с дипломом магистра во дворе универа, у неё зацелована красной помадой больше всех. Есть фото, где она в каком-то кружевном топе с пуговками на коленочках перед этим алтарём. Ещё она мне скинула фото себя в каком-то халатике розовом. Ну, знаешь, может, махровенький такой с мишками и завязочкой на груди. Да она заебала везде пихать сексуальный подтекст! Ну не хочу я её, зачем она так старается?

— Истинные лесбиянки всегда из кожи вон лезут, чтобы соблазнить гетеро, — подняла палец Юля Волкова. — Я в своё время, кажется, в начале пути «Тату», во время одного из разговоров с Шаповаловым упомянула, как ко мне привязалась одна девица по имени Наташа. Та вечно ходила у моего подъезда и орала, мол, я тебя люблю, бросай Лену и давай со мной встречаться.

— Да-да-да, я знаю, есть слитая запись этого разговора, — кивнул Игорь. — Ты ещё говорила, что у тебя все стены были исписаны надписями типа «Тату cool», «I love you», и ты заебалась это стирать и смывать. Какой только хуйни не навидаешься в пятнадцать-шестнадцать, и это после того, как ты снялась в двух сюжетах «Ералаша», тебя выпиздили из «Непосед», и ебанутый продюсер-педофил сделал вам клип, который взорвал, как и альбом, да, Юль?

— Ага, чего только не насмотришься, — кивнула Волкова. — Ты наверняка знаешь из истории работы над первым нашим англоязычным альбомом, что Шаповалов на нас с Ленкой давил, пока его Хорн на место не поставил и не отстранил от записи. Тревор был практически единственным, кто за нас заступался в тот период.

— Так что думаете, Лерочка оценит, как я выгляжу? — спросила Лариса, разглаживая рубашку. — Я достаточно убедительна и красива?

— Слушай, я думаю, да, — отозвалась Алиса. — Я видела её фотографии ВКонтакте, Лерусечка там такое солнышко, что точно должна оценить твой лук. Она тоже очень красивая, Лар, так что мы только в выигрыше. У неё очень глубокие голубые глазки, волшебная улыбка и невероятная фигурка, а также просто великолепные формы. Как раз кандидат для тебя, Лар. Мне кажется, она уже на этапе называния имён скажет что-то в духе «Лариса, вы очень красивая, куда светлее и красивее нашей Виктории», ну, или... Игорёк, как ты думаешь, что наша ненаглядная Лерочка скажет, всмотревшись в Ларису на этапе знакомства?

— Тут и думать не надо, — ответил Игорь. — Она сразу предложит перейти на «ты», и начнётся обмен комплиментами и прочим. Слушай, Ларис, а давай в твоём образе градус сексуальности повысим? Поменяй эту юбочку на что-нибудь более подчёркивающее твою попу, что ли. Я видел у тебя шортики, которые хорошо облегают жопку. Я тебе такие в мае подарил, помнишь? Надевай.

Лариса кивнула, в одно движение сняла юбку, затем достала из сумочки шортики горчичного цвета, облегающие и подчёркивающие ягодицы, а также легко трансформирующиеся в трико, и, соблазнительно двигаясь, надела их. Её движения были настолько чувственными, что Игорь невольно засмотрелся.

— Вот это я понимаю! — Игорь легонько шлёпнул Ларису по ягодице. — Уровень сексуальности выше небес. Алис, что скажешь? Как тебе? Мне лично нравится, даже очень.

— Лариса, ты... — начала восхищённая Матвеева, и у неё перехватило дыхание, но она нашла в себе силы продолжить: — Ты такое чудо... Такая красивая рубашечка и соблазнительная маечка под ней... А твоя попка в этих шортиках... М-м-м... Просто персик в медовом соусе, ну очень красиво! Слушай, Ларис, а твоя ненаглядная Викуся тебе ещё что-то писала? Если да, расскажи нам, Ларис.

— Конечно, писала, — Лариса схватила телефон. — Она под моей фоткой, где я типа на банане катаюсь, такой манифест, блядь, написала. Щас поржёте. Она уже нафантазировала на секс, нашу свадьбу и первого ребёнка. Хотя нет, пожалуй, про свадьбу и первенца я перегибаю, она просто пишет что-то про белое платье, что хочет от меня ребёнка... А вот насчёт намёков на секс я серьёзно, они у неё там такие... Щас даже дословно процитирую. Она мне в личку такое написала, это прямо как в Алисиной «Красотке по имени Аня», такой прям литературный намёк на секс... Там Ане Купчиной, главной героине, помнишь, Игорёк, почти так же намекала на секс её одержимая коллега-лесбиянка? Но у Вики чуть попошлее. «Ух ты, моя Ларисочка катается на бананчике? Я тоже купила замечательный бананчик и хотела бы его попробовать с тобой, зайка!». Какой на хуй бананчик? Фаллоимитатор или вибратор?

— Я думаю, второе, — хрипловато хохотнула Юля. — Это про который, как многие в нулевых думали, мы с Леной в песне «Робот» поём. «Робот, робот, робот, я тебя люблю, мы так хотели! Робот, робот, робот, я тебя включу, и полетели!», это про это как раз. Вот честно, Ларис, если ты хочешь услышать моё реальное мнение, я скажу так: если бы я была лесбиянкой, и эта Вика не была такой противной, как её мать, по описанию Игорька, я бы её трахнула. И я не просто так это говорю, она очень красивая. Ленок, а ты что скажешь? — Волкова повернулась к Катиной, которая уже что-то постила в свой Telegram-канал.

— Я ебала... — выдохнула Лена, которая, казалось бы, никогда раньше не материлась. — Вика, по ходу, поверила в игру. Игорёк, а какое фото с тобой лучше к посту прикрепить? И смотри, какой текст: «Встретилась в антикафе Push Start на Афанасьевской площади с одним из давних фанатов «Тату» родом из Сибири, замечательным обзорщиком и музыкантом Игорем Радаевым, который ещё и помирил нас с Юлей Волковой. С Игорем очень приятно общаться, так что, если кто из Ипинбаса будет в этом антикафе, Игоря Радаева можно поймать здесь почти каждый день».

— Ни хуя себе... — выдохнул Игорь. — Лен, ты мне сейчас просто бесплатную рекламу сделала. Вот эта фотка, где я Юлю учу на Стратокастере Черепа играть, хорошая. И вот эта, где Юля за синтом. И вот, где я Юле показываю проект с древней записью её голоса, которая оказалась незадействованной, под мой инструментал в стиле The Veronicas. Слушайте, девчонки, а я, кажется, знаю, почему наша Лариса так зацепила Вику. Это прозвучит банально, но Вика любит брюнеток, вот сто процентов. Именно поэтому она так легко согласилась снять для Ларисы рубашку позавчера, когда Лариса спросила, готова ли Вика снять для неё рубашку.

— Шынгыс... — выдохнула Анна Трофимова. — Блин, а на меня бы эта Вика тоже повелась, получается? Я ведь брюнетка тоже. Будь я чуть повыше ростом, наверное, смогла бы охмурить Викусю.

— Хер знает, Ань, — ответил Игорь. — Лесбиянки не избирательны, но Вика почему-то, я так понял, течёт от брюнеток. А ещё больше от рыжих и шатенок. А у нашей Викули губа не дура, бляха! Ещё интересно было бы узнать, какой конкретный типаж ей нравится, тогда бы можно было создать образ под её хотелки.

— Игорёк, я сейчас оборжусь, — Алиса заглянула в телефон Ларисы. — Я такое увидела! Викуся пишет Ларисе под фото, где Лариса в ванночке-джакузи в обстановке, стилизованной под ванную в отеле, в секси-халатике: «Ларисочка, дорогая моя, ты просто неотразима, как всегда! Я потекла!», а дальше идёт ряд комплиментов Ларисиным глазам, губам, ещё там чему-то...

— Ну-ка? — Игорь сверкнул глазами, выражая явный интерес. — Фотку покажи.

Алиса показала телефон Игорю, и он ахнул. На экране красовалась фотография Ларисы, одетой в шёлковый розовый халатик, сидевшей в ванне с бокалом шампанского в руке. Поза, в которой сидела Лариса, была настолько красивой, что у Игоря расширились зрачки от осознания того, насколько Лариса красива. Он пролистал страницу до комментариев и еле сдержал смех.

— Сука, я щас уссусь! — наконец вырвалось у Радаева. — Там такие комплименты, что меня прорывает уже! «У моей Ларисочки самые красивые глазки, они как два изумрудика в три карата»... Ебать... А вот это вообще взрыв, смотрите. Она Ларису называет своей куколкой, блядь. Ну, и стандартное «Я тебя люблю», ещё там что-то. «Я не отдам тебя никому, моя сладкая»... Ебать, там ещё что-то...

— Что именно, Игорёк? — спросила Аня Лебедева, ранее тоже сталкивавшаяся с фанатками-лесбиянками, преследовавшими её на концертах «Боли поколений».

— Донельзя банальные «целую-обнимаю», всякое такое. Вот смотри: «Целую тебя нежно-нежно, Ларисочка, и жду, когда ты вернёшься!». Короче, банальности, — Игорь вернул телефон Алисе. — Ну что, девчата, я чувствую, вы готовы. Пока отдохните, переоденьтесь в обычную одежду, а через часик можете выдвигаться. Как пели в 2003 году Юля и Лена, «Не зажигай и не гаси! Не верь, не бойся, не проси и успокойся!». Вот и вы не верьте сладким словам Вики, девчат, и не бойтесь переиграть.

— Ну что, Алис, раздевашки? — Лариса поправила воротник платья Матвеевой.

— Раздевашки, — кивнула Алиса. — Раз образы утверждены, можно пока и переодеться, отдохнуть перед выходом. Давай, Лар. Иди сюда.

Алиса обняла Ларису, на что та тоже ответила объятием, и они начали помогать друг другу переодеться. Игорь довольно потёр руки и посмотрел на часы на телефоне.

— Ну что, полетели сквозь окна, занавешенные дождём? Итак, судя по расписанию Леры, у неё три окна, а потом пара у второго курса по введению в уголовное право, — начал рассуждать он. — У 230-й группы, где учится Андрюхина младшая сестра, Юля Захарова. Леру, я так понимаю, все любят, судя по тому, что у неё в рейтинге преподавателей 654 пятизвёздочных голоса. Действовать наши главные героини, Алиса и Лариса, начинают в одиннадцать. Алис, Анна Сергеевна явно будет в восторге от тебя, потому что ты ей наверняка кого-нибудь из её окружения напоминаешь. А чтобы Вика не спалила Ларису и не догадалась, что она никуда не уезжала, я кое-что придумал. Ларис, надень тёмные очки и вставь в волосы заколочку, чтобы для Леры их эффектно распустить. Хотя, конечно, я не думаю, Ларис, что твоя любимая Вика дальше своего кабинета и ещё пары мест может пойти. Кать, у тебя во сколько пары и сколько их сегодня?

— В 11:40 две пары, — отозвалась Катя-оригинал. — И знаешь, Игорёк, что мы с Миланой будем делать на Викиной паре? Мы будем ласкаться и целоваться, чтобы она обзавидовалась. Альтер-Катя, бери мой рюкзачок, я останусь здесь.

Она протянула рюкзак голограмме, и та взяла его с той же грацией, с которой всё делала — плавно, естественно, как будто это было самое обычное действие в мире. И в этом жесте было что-то от настоящей Кати, от её уверенности, её смелости, её готовности идти до конца. Игорь смотрел на эту сцену и думал о том, как много изменилось за последние месяцы. Как из жертв они превратились в охотников. Как из тех, кто боялся, стали теми, кто не знает страха. И как много ещё им предстояло сделать, чтобы закончить эту войну раз и навсегда. Но он знал: они справятся.

Спустя почти час Алиса и Лариса уже переоделись в выбранные ими с рекомендации Игоря наряды и отправились в ИГУ. В вестибюле они завернули за одну из колонн, чтобы их не заметила покидавшая крыло юрфака Виктория Бобровская. Сердце Ларисы билось ровно и мощно — она входила в свою стихию, в игру, где каждый жест, каждый взгляд имел значение.

— Так, Алис, ещё раз для закрепления: я к Лерочке, ты к Анне Сергеевне, — прошептала Баринова, приподнимая маечку под расстёгнутой рубашкой. Она чувствовала, как ткань скользит по коже, и знала, что этот образ — идеальное оружие. — Я не помню, когда в последний раз общалась с кем-то из секретариата или практикантов, ну, кроме Наташи, наверное. Я уверена, моя самая любимая и прекрасная на свете Лерочка придёт в восторг, когда увидит меня. Я же секси, да, Алис?

— Секси не секси, а Лерочка точно будет гореть, — хихикнула Алиса, поправляя лямку платья. — А уж от чего, тут гадать, я думаю, не надо. Без гадалки всё ясно. Она, кажется, устала от приставаний Вики, и твоё появление — как глоток свежего воздуха. Ещё раз, на какие темы, не относящиеся к учебной деятельности, любит общаться Анна Сергеевна? Ты говорила, театр, кино...

— Ага, — кивнула Лариса, оглядывая вестибюль. — А ещё она большая любительница видеоигр. Если что, скажешь ей, что пришла с консультацией по юридической психологии. Дашь ей методичку, которую мне Игорь в августе давал почитать. Синюю книжечку этой самой, ну, как её... Елизаровой из СПбГУ. Это один из его сувениров из Питера, которые он в 2020, когда доучивавшегося там Толю навестить ездил, с собой на память забирал. Глянцевенькая такая книжка.

— А, в которую ещё рисуночек какой-то недавний вложен? — вспомнила Алиса, и её глаза засветились теплом. — Игорь там изобразил вроде бы тебя с Анной Сергеевной в каких-то супергеройских образах. Это либо какая-то отсылка, либо просто забавная безделушка, но это очень красиво. Так, примерно через несколько минут я украду Анну в столовую на втором этаже, чтобы она с Викусей не столкнулась. Я не знаю, сколько мы там пробудем, но запущу на телефоне секундомер. Напишу тебе итоговое время отсидки. Ключ к запуску когнитивных процессов в мозгу нашей Лерочки, если я не ошибаюсь, — это одна из связанных с процессуальным правом фамилий, Гладких. Это...

— Миша Гладких, мой бывший сокурсник в МГУ, он в прошлом году диссер опубликовал по уголовному процессу в сфере высшего образования, — догадалась Лариса. — Зовут его Гладких Михаил Васильевич, для справки. Анну Сергеевну, кстати, можешь с порога называть просто Аня, заходи по-дружески сразу. Типа, «Привет, Ань», ну, и дальше, как говорит знакомый рэпер Егора, нашего Пузыря, как флоу постелится. Если пригласит проходить и раздеваться, думаю, ты знаешь, что делать. Она любит, когда для неё снимают одежду красивые девушки. Особенно когда они делают это медленно и с душой.

— Распахивать или снимать платьице, — кивнула Алиса, и в её голосе послышалась чувственная хрипотца. — Не знаю, как лучше, сексуальнее, но это уже по желанию самой Анны Сергеевны, наверное. Интересно, она любит платьица-коктейльчики? Это розовое, с молнией на груди, как раз для такого случая. Чувствую себя героиней фильма, где главное оружие — это соблазн.

— Как я тебе уже говорила, она любит, когда для неё раздевается красивая девушка, — Лариса погладила подругу по щеке, на что та кокетливо улыбнулась и прикрыла глаза на мгновение, наслаждаясь прикосновением. — Скажешь Анечке, что я, дескать, в Кутакбашевске в отеле «Шесть парусов» и на пляже отдыхаю, вернусь в двадцатых числах. Фотки, которые я тебе скидывала, из пляжного фотосета ей покажешь. А что у тебя под платьицем, Алис?

— Кроме маечки — микроюбочка, — кокетливо провела по низу платья Матвеева, и её пальцы задержались на подоле, чуть приподнимая его, дразня. — С очень милым рисуночком и соблазнительной пуговичкой. Она, кстати, превращается в очень сексуальное мини. Заходи к Лерочке так: ноготочком в дверку постучала, заглянула так скромненько, вошла, подошла, «Лерусечка, доброе утро, моя сладкая» и в щёчку чмокнула. Игорь сказал, что с теми, кого Лера даже шапочно знает, она на «ты» и может немного позаигрывать, пококетничать. У неё из официальных нарядов, помимо дежурной рубашки, ещё длинненькая серая юбочка чуть ниже колен, которую она в обязательном порядке снимает. Я видела видеолекцию по гражданскому процессу, где Лерочка во время чтения материала очень соблазнительно раздевается. Если она, что-то рассказывая, спросит, не против ли ты, если она разденется, то...

— Скажу, чтобы сняла хотя бы пиджачок, чтобы не сильно смущать кого-нибудь из возможных прохожих. А что, тоже кокетство, — хихикнула Лариса, представляя эту сцену. — Хотя я в целом не против, если она разденется для меня. Кстати, у Леры сегодня совместная пара с Немоляевым должна быть. Павел Иванович на факультетском совете в июле говорил, что Лерочка будет прекрасным дополнением к Маше Карпухиной как ассистент. Вика с первого дня ревнует Лерочку к Павлу Ивановичу, который, между прочим, женат. Я дружу с его супругой, Марией Сергеевной. Маша очень хорошая девушка. И Вика...

— Дай угадаю: пытается увести Машу у Павла Ивановича? — предположила Алиса, поправляя локон. — Ты рассказывала, что видела у Вики недокосплей Лены Катиной в фотографиях. Она не пыталась из Маши сделать Юлю Волкову?

— Пыталась, конечно, — вмешался в разговор проходивший мимо пятикурсник Дима Романов. — Прямо на паре восьмого числа ей пыталась волосы обхерачить коротко. Но Мария Сергеевна её выставила из кабинета. Здрасьте, Алиса Дмитриевна, кстати. Вика тогда так разозлилась, что чуть не разбила стакан с водой. Сказала, что «Маша просто не понимает своего счастья». Бред сумасшедшего.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, — ответила за Алису Лариса. — Наталья Андреевна Нечаева о вас рассказывала, говорила, что вы один из самых способных студентов. Вами вроде бы гордится вся ваша группа. Как её... Юр-4-610, уголовное право? Как вы справились с бакалаврской работой по теме «Свобода человека и уголовный закон» при том, что вашим научным руководителем был этот... Как там его? Ну, подельник Марины Бобровской, которая сейчас в тюрячке. У этого мужика Панченко вроде фамилия... Как этот тиран поставил вам 8 из 10, хотя считал, что выше 4 из 10 вы не заслуживаете?

Дима откинул с переносицы прядь волос и задумался. В его голове зазвучал голос Павла Николаевича Панченко, одного из самых въедливых преподавателей, которые по наущению Марины Бобровской травили студентов. Панченко в голове студента говорил той фразой, которую Дима слышал, когда ближе к концу четвёртого курса из-за него завалил пересдачу экзамена: «Ой, Романов! Какой хороший ответ для человека, который во второй раз пойдёт на четвёртый курс! Экзамен вы мне завалили, пересдачу вы мне тоже завалили! Мы теперь, видать, с вами только на комиссии встретимся?». Затем проигрался голос Александры Александровны Поповой: «Павел Николаевич, вы уволены».

— А так: оценку ставила не эта мразота, — весело ответил Дима, и в его голосе послышалась гордость за свой маленький триумф. — Я пересдавал уже не ему, когда его Александра Александровна пидорнула за саботаж учебного процесса и травлю студентов, а самой Александре Александровне. Она мне и поставила восьмёрку. А этот взяточник явно хотел с меня стрясти деньги. Он за четыре балла требует семнадцать тысяч безбашмакских рублей, например. А эта недолесбиянка, Бобровская... ну, мать... Она ему явно намекнула, что я, мол, богатый якобы, вот он и тряс с меня деньги. Каждый гонорар в кино, каждый вывод с донатов на стримах, всё этой мрази отдавать надо было, когда я и так за учёбу платил хуй знает сколько! Слава Богу, этого гондона уволили.

— Димас, ты на коллоквиум по гражданке идёшь? — позвал Романова староста Никита Иванов.

— Не, в пизду, — махнул рукой Романов. — Полищук же знает, что я в кино снимаюсь, скажи ему, мол, Романов на съёмках, где-то в декабре освободится. Всё равно автомат поставит. У меня нет времени на эту ерунду, когда здесь разворачивается такая драма. Я хочу видеть, как Вика получит по заслугам. Это будет круче любого сценария.

* * *

— Анна Сергеевна, как это понимать? — говорила по телефону Лера Сладкова. Она стояла у окна своего кабинета, нервно теребя край блузки. — Она мне в кабинете на столе корзинку с цветами оставила! И там какая-то записка явно вульгарного содержания... Там завуалированно намёк на секс написан! Она бы, блядь, мне ещё самотык подарила, вот это был бы номер! Она ещё мою фотографию, которая у неё на столе стоит, нацеловывает каждый день! Я серьёзно, вся фотография в следах розовой помады! Что делать, не знаю. Она совершенно потеряла чувство меры. Я уже начинаю бояться заходить в свой кабинет.

В дверь тихонечко постучали ногтем. Это был не просто стук, а стук азбукой Морзе: М-У-Х-А.

«Спартак — чемпион!» — отозвалось на стук подсознание Леры, и она почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Этот условный знак значил, что пришёл свой.

— Извините, Анна Сергеевна, потом поговорим. Проходите, пожалуйста, — с готовностью сказала Лера, бросая трубку и поворачиваясь к двери с надеждой в глазах.

— Пароль «Гладких», — с улыбкой сказала Лариса, заходя в кабинет. — Доброе утро, Лерочка.

Баринова подошла к столу, наклонилась, обняла Леру и нежно поцеловала её в щёку. Её губы были тёплыми, а поцелуй — долгим, почти интимным, как у старой подруги.

— Отзыв «Дюкова». Доброе утро, Лариса... — поцеловав Баринову в щёку в ответ, начала Лера, но Лариса перебила её:

— Просто Лариса, Лер, не ломай язык о моё отчество. Несмотря на то, что я только что слышала, когда ты говорила по телефону, как у тебя дела, мой сувенирчик? Ты выглядишь так, будто тебе нужно, чтобы тебя обняли. Или даже больше.

— Как только появилась ты, стало лучше, — с улыбкой ответила явно расслабившаяся Лера. — Игорёк Радаев мне про тебя писал, они сейчас на связи по видео с Любовью Васильевной по каким-то внутриуниверситетским вопросам. Любовь Васильевна пишет, что они обсуждают возможность учреждения на факультете департамента безопасности. А ещё я читала новости и вижу, что с толчка Игорька помирились Юля Волкова и Лена Катина. Это правда, Ларис? Я очень любила «Тату» в детстве, несмотря на методы Шаповалова, и читать о том, что Юля и Лена помирились, было неожиданно. Это даёт надежду, что и у нас всё наладится.

— Конечно, правда, Лерусик, — ответила Лариса, поглаживая её по руке. — Игорь даже Лене новую песню сделал. Ты точно должна это услышать, моя ненаглядная. Это просто нечто. Как будто они никогда не расставались, только стали мудрее и свободнее.

— Ларис, кофе будешь? — предложила Лера, доставая чашки и маленький кофейник с автоподогревом. Её рука с кофейником дрогнула, проходя над фотографией Виктории, оставленной ей на столе, и капли кофе упали на фотографию, размывая её и что-то на ней стирая. — Ой! Извини, дорогая... Я так нервничаю, что всё валится из рук.

— Спасибо, милый Лерусик, — принимая чашку, сказала Лариса. — Ух, ёб твою... Смотри, Лер! Кофе смыл с фотографии её пафосный образ. У неё под этой дурацкой рубашкой на этой фотографии... кружевное БДСМ-бельё, блядь... Это что такое?! Это что, блядь, такое?! Она что, хотела этим кого-то шокировать? Или соблазнить?

— Это известный в практике фоторедакторов приём: фальшивые, легко удаляемые слои, — ответил голосовой помощник из колонки, стоявшей на столе Сладковой, откуда в параллель играла лёгкая музыка. — Этот приём используется не столько для визуального эпатажа, сколько для соблазнения. Психологически это работает как намёк на скрытую, запретную сторону личности, что часто возбуждает определённый тип людей.

— Порфирий, а чё у неё с ебалом? — спросила голосового помощника Лера. — Это не её лицо... Я тут вижу как минимум двух разных людей, один из которых видится, если прищуриться. Как будто она собрана из кусочков.

— Сказывается метаморфическая природа биообъекта, — отрапортовал Порфирий. — Она делала себе пластику. Причина: её травили в школе из-за внешности, и её первая пластика была сделана ей в пятнадцать лет. В семнадцать Виктория вошла в рейтинг самых некрасивых внешне лесбиянок. А вот почему она пошла именно по лесбийскому пути, неясно. Сообщники её матери, Марины Юрьевны, как вам уже известно, пытались сделать участниц группы «Тату» настоящими лесбиянками, сделать так, чтобы имидж стал реальностью. Но, как вы знаете, ни хера не вышло. С Викторией же, похоже, эксперимент удался — она искренне верит в свою лесбийскую природу, хотя это всего лишь результат внешнего воздействия и травмы.

— Ларис... — начала было Лера, потрясённо глядя на фото.

— Успокойся, моя сладкая, у меня есть план. Для него тебе нужно надеть что-нибудь сексуальное. Значит, слушай, малышка: приходишь ты к Вике в кабинет вся такая красивая и сногсшибательная, а потом... — Лариса обвила Сладкову обеими руками и с жаром что-то зашептала ей на ушко. Лера оживлённо закивала, облизывая губы и одновременно расстёгивая блузку. Затем она сняла блузку и принялась расстёгивать и стягивать юбку. В её движениях было столько чувственности, что Лариса невольно засмотрелась на неё. Она видела, как Лера оголяет плечи, как плавно движутся её бёдра, освобождаясь от ткани. Это был танец искушения, и Лариса знала, что Виктория клюнет на него, как рыба на наживку.

— Ты всё поняла, детка? — кокетливо спросила Лариса, закончив шептать, но не прекращая обнимать Сладкову. Она чувствовала, как бьётся сердце Леры. — Ты должна быть не просто соблазнительной, ты должна быть недосягаемой.

— Да, Ларисочка, — ответила в тон Бариновой Лера, подходя к шкафу со значком в виде вешалки на нём. Она порылась там и достала оттуда цветастый пакет из ERZHAN FASHION. Внутри лежал полосатый пижамный топик и голубые боксеры с белыми якорями. Она поднесла их к себе, и на её лице появилась довольная улыбка — она знала, что это сработает.

— Идеальный выбор, моя морячка, — Лариса кокетливо погладила Леру по щеке, затем снова чмокнула её. — А кого я тебе напоминаю в своём образе? Только откровенно и честно, солнышко моё. Мне важно знать, какой образ я создаю.

— Анну Алексеевну Васину, — ответила Лера. — Это моя бывшая преподавательница по уголовному праву. Тоже очень молодая и симпатичная. Вика от неё очень фанатеет тоже почему-то, с первого дня работы здесь вьётся вокруг неё, прислуживает. Я Игорю рассказывала, он помнит Анну Алексеевну по факультетскому собранию в июле. Я думаю, ты сойдёшь за Анну Алексеевну. Главное — голос... У неё такой грудной, чуть хрипловатый, но очень сексуальный. Она умеет им гипнотизировать.

— Валерия Сергеевна, скажите мне, как квалифицировать угон велосипеда? — пародируя сексуальный грудной голос Васиной, спросила Лариса. — А моего сердечка?

— Как кражу, конечно же, — кокетливо ответила Лера, и её глаза заблестели. — Ты очень похоже говоришь. Это просто идеально. Она будет в шоке. Так, я помню, что Вика седьмого числа заигрывала с Анной Алексеевной, называла её какими-то нежными именами, дай Бог памяти... Прежде всего банальное «моя Анечка» было. И Анна Алексеевна вроде как принимала игру, и ей не нравилось, когда Вика приводила в свой кабинет какую-нибудь подругу или ещё кого-нибудь. Я помню, как одиннадцатого, со слов Анны Алексеевны, Вика сидела у себя в кабинете с какой-то шатенкой, чем-то они там занимались таким, и Анна Алексеевна, заходя туда, такая, типа, «Викуся, доброе утро, я... Так, это что такое? Вика, ты мне изменяешь?». Я так ржала, Ларис! Я думаю, увидев тебя в образе Анны Алексеевны, Вика просто выпадет. Особенно в ситуации, когда она почти дойдёт до, так сказать, постельной сцены со своей возлюбленной в моём лице. А интересно, как она отреагирует, если я ей вброшу, что якобы встречалась с Анной Алексеевной до неё? Ну, в плане романтических отношений?

— Это было бы интересно, — хихикнула Лариса. — Это разобьёт её картину мира на тысячу осколков. А теперь давай отрепетируем твой сексуальный сигнальный кашель. Заведи меня, детка.

— Кхм-кхм, — соблазнительно кашлянула Лера, прикрывая рот и стреляя глазами. — Ах, ещё одну детальку забыла... Букетик! — она достала из шкафа букетик каких-то белых цветочков, которые, однако, пахли чем-то вроде мёда и сирени одновременно. — Вика такие любит. Говорит, что этот запах её успокаивает и возбуждает одновременно. Ну что ж, поехали. Пойдём, Ларисочка, дорогая, посмотришь, как я одеваюсь для тебя. И, если можно, я тебя поцелую. Можно же, дорогая? Мне нужно немного твоей энергии, чтобы играть эту роль.

— Конечно, любимая моя. Давай поцелуемся, — нежно сказала Лариса, кивая.

Лера легко и коротко чмокнула Ларису в губы и шепнула:

— Я люблю тебя, Ларис. Как самую лучшую и самую красивую подружку. Спасибо, что ты пришла.

* * *

— Ань? — не переставая обнимать Никитину, вдруг нарушила повисшую после долгого разговора, в процессе которого они успели подружиться, тишину Алиса. Они сидели на диване в кабинете Анны, и атмосфера между ними была тёплой, почти интимной. Алиса чувствовала, как её тело расслабляется в объятиях Анны, как запах её духов — лёгкий, цветочный — окутывает её, создавая ощущение полного доверия и покоя. Это было странное чувство — быть в объятиях женщины, которую она почти не знала, и чувствовать себя так, будто они знакомы всю жизнь. Но именно так и работала эта игра: выстраивать близость, чтобы разрушить врага.

— Да, моя дорогая? — отозвалась Анна Сергеевна, касаясь пальцами руки Алисы. Её голос был мягким, как шёлк, и в нём слышалась такая же нежность, какая была в объятиях. — Я вся во внимании.

— А ты ещё общаешься с Анной Алексеевной Васиной? — полюбопытствовала Алиса. — Она у меня в МГУ вела введение в клиническую психологию, по-моему. Потрясающая девушка. Я во времена своего студенчества была в неё влюблена, честно скажу. У неё был такой магнетический голос, что я не пропускала ни одной её лекции. Она могла говорить о самых скучных вещах, и это звучало как поэма. Я часто думала, что, если бы я была лесбиянкой, то влюбилась бы в неё. Но я не лесбиянка, Ань. Просто она была... невероятной. Как и ты.

— О, Анюта... — вспомнила Никитина, и в её глазах засветилась тёплая улыбка. — Конечно, мы общаемся, Алис. Она буквально вчера мне кое-что подарила. Казалось бы, банальный маленький чайный наборчик, но с секретиком. Это не просто чайный набор, это чашечки-матрёшки. По сути, роспись под матрёшек, плюс они накручиваются друг на друга. Это очень хороший сувенир, я считаю. Она всегда умела находить необычные вещи. И всегда знала, как поднять настроение. Знаешь, Алис, я, наверное, тоже была в неё влюблена. В студенчестве. Но это было так давно, что я уже и забыла. А ты напомнила мне об этом.

— Ань, а хочешь на кое-что посмотреть? — Алиса достала телефон и перешла в приложение для видеотрансляции из кабинета Виктории. — Сейчас там будет что-то вроде «Поместья любви», безбашмакского варианта «Дома-2», только без Собчак и Бородиной. Смотри, Вика одна. Крутится у зеркальца на стенке шкафа. Что-то там поправляет в макияже... Зачем-то достала вино... Щас звук погромче сделаю. Она явно кого-то ждёт. Я думаю, она заказала нам с тобой шоу, Ань. Давай не разочаруем нашу зрительницу.

* * *

В своём кабинете Виктория, напевая мелодию из фильма «Эммануэль», хозяйничала, явно готовясь к очередному «свиданию». Она поправляла волосы, наносила помаду, и в каждом её движении чувствовалось нетерпение и предвкушение. Она ждала Леру. Ждала, что на этот раз та не устоит, что она наконец-то сдастся, что её настойчивость будет вознаграждена. Она подошла к зеркалу, ещё раз окинула себя взглядом и улыбнулась своему отражению — самоуверенно, хищно, как делала всегда, когда была уверена в победе.

Дверь кабинета бесшумно открылась, и на пороге появилась Лера Сладкова. Она игриво распустила волосы, махнула рукой, заставив появиться в ней букетик цветов, подошла к Виктории, смотрящей в окно, сзади и легонько, кокетливо шлёпнула её по попе. Этот жест был одновременно дерзким и призывным. Лера чувствовала, как сердце колотится у неё в груди, но она взяла себя в руки. Она была актрисой в этом спектакле, и от её игры зависело слишком многое.

Бобровская обернулась и увидела, что Лера стоит на одном колене и протягивает ей букетик. Её глаза расширились от удивления и восторга. Она, явно польщённая, встала в какую-то страстную позу, выпячивая грудь и томно глядя на Леру. Лера подхватила её на руки, как невесту, посадила на стол, после чего эффектно повернулась, сексуально кашлянула, села на стол, и они с Викторией начали страстно целоваться, громко чмокая. Виктория между поцелуями постанывала, ахала, гладила Леру по спине, запуская руки под её топик, жадно сжимая ткань.

— Викуленька, доброе утро, — пропела Лариса-Васина, появляясь в двери кабинета. Её голос точно копировал голос Анны Алексеевны и был таким же грудным, чуть хрипловатым и невероятно сексуальным. — Ты не видела моё пособие по... Ой... Лерочка, и тебе тоже привет. Я не помешала? Какая трогательная сцена. Выглядите так страстно, что я даже засмущалась.

— Ой... — разорвав поцелуй, выдохнула Виктория, и её лицо исказилось от смеси испуга и раздражения. — Анечка... Ты... ты что здесь делаешь? Я думала, ты уехала! Я думала, ты в Москве!

— Лерочка, любовь моя, Вика тебя не обижала? — спросила Лариса-Васина, глядя Лере в глаза с притворным беспокойством. — Вика, я не поняла, почему ты целуешься с моей Лерочкой? Это же... Порфирий, как это квалифицировать в семейном праве?

Голосовой помощник тут же отозвался:

— Даже если участники отношений не состоят в браке или официально не скрепляли отношения чем-то иным, данная ситуация квалифицируется как измена, даже без учёта обстоятельств. Более того, если одна из сторон считает отношения эксклюзивными, то это является нарушением доверия. Особенно учитывая, что Анна Алексеевна и Валерия Сергеевна, как мне известно, поддерживают дружеские, но очень тёплые отношения, которые Виктория Анатольевна, возможно, неверно интерпретирует.

— Вот так, — помахала пальцем Лариса, и её голос стал ледяным. — Лерочка, пойдём, дорогая. У меня есть для тебя подарочек в честь годовщины наших отношений. Это будет нежнее, чем наша обожаемая Викуля. Там наконец-то есть то, чего тебе так не хватает — уважение. И чувство безопасности. И человек, который не будет тебя преследовать, а будет просто любить.

— Не виноватая я, она сама пришла! — закричала Виктория, сама не своя от страха. Она вскочила со стола и протянула руки к Лере. — Она меня соблазнила! Я не хотела! Я не хотела тебя обманывать, Анечка! Я просто... я просто хотела узнать, что ты чувствуешь! Я хотела, чтобы ты ревновала! Это была проверка!

— Потом поговорим, — произнесла Лариса-Васина с той интонацией, которую слышала в каком-то древнем мелодраматическом сериале. Она взяла Леру за руку, и они вышли из кабинета, оставив Викторию наедине с собой и разрушенными иллюзиями.

— Аня! Лера! — попыталась окликнуть уходящих Виктория. Но те её не слышали, потому что были уже далеко, и звук их шагов эхом разносился по коридору. — Не уходите! Я всё объясню! Я люблю вас обеих! Я могу любить вас обеих! Вернитесь!

Никто не отозвался.

— Твою мать! — хлопнула ладонью по столу Виктория. — Ну почему каждый раз кто-нибудь уводит мою девушку, с которой у меня официальные отношения?! Все девушки должны быть МОИМИ! ТОЛЬКО МОИМИ, потому что я Виктория Бобровская! Я дочь той, кого все боялись! Я не потерплю такого унижения!

— Виктория Анатольевна, зачем вы так кричите? — раздался из колонки на столе Виктории голос её голосового помощника Ксении. — Всех студентов и коллег распугаете. Хотите, чтобы я нашла ответ на ваш вопрос о том, почему у вас уводят возлюбленных? Это может быть связано с вашим поведением, которое часто воспринимается как навязчивое и манипулятивное. Возможно, вам стоит обратиться к психологу, чтобы проработать свои травмы и научиться строить здоровые отношения.

— Ксюш, лучше включи какую-нибудь музыку, — выдохнула Виктория, обессиленно опускаясь на стул. Она чувствовала, как её мир рушится, как все её иллюзии разбиваются о жестокую реальность. — Guns'N'Roses — Don't Cry. И сделай погромче. Мне нужно подумать, как вернуть их всех. И как уничтожить ту, что украла у меня Анечку.

Она включила микрофон для громкой связи и объявила:

— Уважаемые коллеги, сегодня моей пары у первого курса, группа Юр-2-190, не будет. Кто-нибудь, подмените меня, пожалуйста. У меня случился форс-мажор. Но я вернусь, и тогда вы все пожалеете. Я вернусь и покажу вам, что такое настоящая власть.

* * *

— Юль, а помнишь, как Лена на концерте в Мексике в 2005 слова в начале All About Us забыла, и ты ей помогала? — спросил Игорь, сидевший в обнимку с Юлей Волковой и Леной Катиной на большом диване в центре зала Push Start. — Это было очень мило. Вообще прикольно получилось, что куплет Лены спела ещё и ты. Зрители были в восторге. Я тогда смотрел запись и думал: «Вот это настоящая дружба!».

— Ещё круче был момент на концерте в Краснодарском цирке в 2001, кажется, когда мы с Юлей во время исполнения «Я сошла с ума» забыли поцеловаться в проигрыше и просто покружились и разошлись в разные концы сцены, — хихикнула Лена. — А потом, когда мы перед одной из песен начали раздеваться, зал требовал, чтобы мы сначала снимали рубашки. Мы тогда подумали: «Ну, ребята, вы даёте». Только жаль, что мы с Юлей в столь юном возрасте отыгрывали лесбиянок, это нас чуть не испортило. Чёртов Шаповалов и его методика творческой провокации...

— Лен, три буквы: НЛП, — помахала пальцем Ира Клюквина, подходя к столику у дивана, где сидели Игорь, Лена и Юля. — Ещё лимонаду? Зелёного или красного? Или, может, хотите чего-то покрепче, чтобы отметить воссоединение? Сегодня такой день — мы рушим империю Бобровских.

— Давай красный, Ир, я вижу, Юле он прямо заходит, — кивнул Игорь. — Юль, ещё что-нибудь будешь? Может, закажем какую-нибудь закуску?

— Игорёк, закажи нам арахиса, — Волкова чмокнула Радаева в макушку. — И сыграй, пожалуйста, а мы с Леной споём. Давно мы не пели вместе без всякой камеры. Просто так, для души.

— Ир, тарелочку арахиса принеси, — махнул рукой Игорь, затем потянулся за гитарой, настроил струны и заиграл фортепианное вступление из песни «30 минут».

Лена отсчитала восемь тактов и запела, заполняя зал своим чистым и проникновенным голосом:

Зареветь, убежать,

Или дверь на замок,

И молчать, и лежать,

Изучать потолок?

Юля запела следующие строчки куплета, и их с Леной голоса, два таких разных и таких родных, переплелись в единую гармонию:

И мечтать не как все,

Целовать небеса...

Потолок, карусель...

Полчаса, полчаса...

В припеве к Юле и Лене присоединилась Катя Соколова, и их трио зазвучало как прощание с прошлым и обещание будущего:

Полчаса, поезда под откос,

Полчаса, не твоя полоса...

Полчаса, полчаса, не вопрос,

Не ответ, полчаса, полчаса...

Полчаса без тебя, полчаса,

Полчаса он и я, полчаса...

Каждый сам, каждый сам, полчаса,

По своим адресам, полчаса...

Когда бывшие «татушки» и Катя спели второй куплет и припев, Игорь вдруг задумался и, что-то вспомнив, сказал:

— Девчонки, а я помню клип на эту песню, где Юля сначала в туалете школы взрывчатку готовит, а потом взрывает Лену, целующуюся с каким-то парнем на карусели, и от взорвавшейся карусели отлетает голова карусельной лошадки. Лен, в сцене с поцелуем же явно не ты снимаешься, а дублёрша какая-то. Там правда дублёрша была? Я всегда хотел это узнать.

— Ага, Игорёк, — кивнула Катина. — Просто поцелуй должен был быть очень горячим, партнёр должен был запускать руки мне под футболку, а я была несовершеннолетняя на тот момент, поэтому меня и заменили на дублёршу более взрослого возраста. Хотя Шаповалов и так угрожал, что меня заменит, если я по его прихоти не похудею. Даже жрать не давал, зараза. Он хотел, чтобы я была худой и сексуальной, как кукла. Он говорил: «Лена, ты должна быть идеальной. Худой, гибкой и доступной. Это продаёт».

— А мне одно было непонятно, Лен, — подняла палец Юля. — Мы ж, по задумке, типа лесбиянки, и вдруг тебе с парнем сосаться в кадре предлагают. Логика Вани уже тогда хуёво работала. Вот скажи мне, с какого хера лесбиянка целовала бы парня? В клипе «Я сошла с ума» ты целуешься со мной, а в «30 минутах» хуяк — с каким-то парнем. Это же полный абсурд! Даже для него.

— Девчонки, я сейчас на связи с Юлиным концертным директором, Катей Дорош, — поднял палец Игорь. — Она уже во все сообщества сделала пост с заголовком ««Тату» больше не лесбиянки?». Там и я упоминаюсь, и моя песня, которую я где-то в 2016 сочинил после вашего окончательного разрыва, «Не надо». Почитать? Это типа отрывка из большой статьи, где ещё самые вкусные выдержки из ваших здешних, ипинбасских интервью вставлены. Могу сразу полную статью почитать.

— О, а вот это, как говорится, наливай, — кокетливо хихикнула Милана Королёва, сидевшая в обнимку с Катей Соколовой и пропустившая сегодня занятия в университете. — Читай, Игорёш. Хочу посмотреть, что обо мне напишут.

— Итак, ««Тату» больше не лесбиянки?», — начал читать Игорь. — Автор статьи Кристина Горелова, интернет-журнал «Селебрити». Значится... «Юлия Волкова и Лена Катина, солистки популярного российского поп-дуэта «Тату», воссоединились и помирились в Ипинбасе, столице республики Безбашмак. В своём интервью, данном нашему изданию, Лена Катина рассказала о новой концепции проекта, которую она обсуждала с ныне живущим в Ипинбасе музыкантом и блогером Игорем Радаевым из Сибири». О как, интересно... Дальше тут, Лен, упоминают, что вы с Юлей видели в проекте какой-то рок-н-ролльный дух, который в альбоме «Люди-инвалиды» и его англоязычной версии привнесли аранжировки Вани Килара, а не лесбийские провокации, хотя вроде ничего против лесбийской темы не имеете. Ну, это цитата из твоего, Лен, интервью Люде Плисецкой, ты её знаешь, это музыкальный критик и певица. Дальше упоминают и её, и моё интервью с Серёжей Галояном о музыке, которую Серёжа делал и до «Тату», и для «Тату». Я помню, как Серёжа мне рассказывал про трекерную музыку, показывал FastTracker 2... Только вот одно не рулит: когда Серёже включаешь песни не на его музыку, он всё обсирает. Что за двойные стандарты?

— Игорёк, это ж типичный Галоян, что я могу сказать, — хохотнула Юля. — Я не помню, правда, как он отзывался о финальной аранжировке «Я сошла с ума», допиленной Женей Курицыным, но тогда он вроде был более сдержанным, что ли. Может быть, ему просто завидно, что без него тоже можно сделать хорошо.

— Так, читаю дальше, — продолжил Игорь. — «Бывший продюсер группы, Иван Шаповалов, даёт по поводу воссоединения «Тату» следующий комментарий»... Так, это я читать не буду, тут это...

— Что, матом? — засмеялась Юля.

— Нет, Юль, вовсе нет. Стандартная хуйня в духе... — Игорь задумался, вспоминая своё интервью с Шаповаловым годовалой давности. — По-моему, я в чат «Тату» кидал своё интервью с ним. Так вот, он на тридцать седьмой минуте, когда я спросил о том, что он думает об идее потенциального воссоединения «Тату», пускай и без его участия, такую пафосную фразу сказал, что я это в начальную нарезку вставил. Что-то в духе «без поцелуев и прочего на сцене это будет обычное караоке в сельском ДК, бенефис двух сбитых лётчиков». И ещё говорил, мол, коммерческого успеха воссоединение не будет иметь. Сейчас то же самое повторяет. Как будто он не может смириться, что вы счастливы без него.

— Пошёл этот Шаповалов на хуй, — со смехом махнула рукой Лена. — Пусть со своим НЛП в говне купается, ебанутый. Не знаю, как ты, Юль, но я больше лесбиянку изображать не собираюсь. Тем более, сейчас эпатаж этим имиджем не катит. Мы выросли из этих игр. Мы взрослые женщины, у нас дети, и мы не хотим, чтобы нас ассоциировали с этим дурацким стереотипом.

— Чептэк тырды... (Ёбаный в рот...) — протянула Маша Карпухина, до этого листавшая университетский чат. — Сегодня попыталась покончить с собой третьекурсница нового потока Алёна Галкина, студентка группы Юр-2-304, которую я курирую. Племянница Любови Васильевны Мельник, между прочим. Это было после пары с Викторией, где-то в десять. Есть единственная фотография, где Алёна лежит без сознания на полу в туалете, вся синяя. Рядом маленький тубус фенибута с синей этикеткой.

— Сука, блядь! — стукнул по столу Игорь. — Я сплю, на хуй?! Маш, ты мне не пиздишь часом? Она жива хоть сейчас? Где она? Я лично, сука, пойду и проведаю Алёну! А эту Вику я просто убью на хер! Она довела человека до такого, и я не позволю этому просто так сойти с рук! Это уже не игра, это преступление!

— Алёна в здравпункте универа под наблюдением Даши Черновой, медсестры, — ответила Маша. — Могу сказать Даше, чтобы принесла Алёну сюда, и мы с тобой, Игорёк, попробовали её реанимировать.

— Нет, Маш, пойдём туда. Алёну нельзя забирать, пока она в себя не придёт, — помотал головой Игорь. — А я, сука, думаю, почему она на сообщения не отвечает... Маш, я помню, ты рассказывала, как Алёна от меня тащится. У неё даже в ВК на аватарке фото со мной стоит, мы вместе фоткались. Маш, это точно фенибут, а не какое-нибудь снотворное? А то прикинь, если мне придётся её целовать, как Спящую красавицу! Я не знаю, можно ли так. Андрюх, — позвал он Захарова, — так же можно?

— Ты чё, Игорёк, принца косплеить собрался? — со смехом ответил Андрей. — Слушай, тут два варианта: либо это действительно фенибут, либо, как ты и полагаешь, снотворное. Во втором случае, если это снотворное, то... Блин, я же помню такое! Я его где-то встречал... На букву Г название начиналось. Га... ге... ги... На «Ги» начинается, точно.

— Значит, не фенибут. Ёб твою мать... Гипносел, ебучий случай! — вспомнил Игорь. — Я тоже такое видел в аптеке на Станционной. Это сильное снотворное, его без рецепта не продают. Маш, сколько Алёна выжрала?

— По меньшей мере десять таблеток, явно намеревалась двенадцать, — ответила Маша, почти плача. — Она запивала их водой из-под крана. Часть таблеток почти полностью растворилась, часть осталась у неё под языком, остальные, когда она упала, посыпались на пол. Я закрыла воду, когда пришла в туалет. Она выглядела так беспомощно... Она была бледная, как бумага, и не дышала.

— Ебать, Маш, это же почти летальная доза! Если бы Алёна въебала больше двадцати таблеток, она бы, блядь, уже белая была! — округлил глаза Игорь. — В скелет бы превратилась или привидение! Сука, вот насколько ж ебучая Вика за почти две недели работы в этом вузе человека довела! Я не дам Алёне умереть! Маш, пошли. Прошло всего две недели, а меня уже заебала эта Вика... Ну, сука... Катюха, Милана, за мной. Паша, — кивнул Радаев Паше Авдееву, сидевшему у стены, — пиздуй с нами тоже.

* * *

Когда все прибыли в здравпункт университета, Игорь подошёл к рыженькой медсестре с бейджиком «Дарья Чернова, медицинская сестра» на халате и, положив руку ей на плечо, сказал:

— Привет. Как Алёна? Ты ввела ей что-нибудь?

— На кушетке лежит, — Даша кивнула на распластавшуюся по кушетке шатенку в клетчатой рубашке и тёмно-синих брюках. На одной из перекладин кушетки висела табличка с именем «Галкина Алёна Александровна». — Пульс есть, но она не дышит. Сама не дышит. Мы пытались делать искусственное дыхание, но без эффекта. Я уже хотела вызывать реанимацию, но вдруг вспомнила твои слова о том, что иногда нужен нестандартный подход.

— Ёб твою мать! Мне что, косплеить принца из сказки про Спящую красавицу?! — взвился Игорь. — Даш, пока ничего ей не коли, я не думаю, что это имеет смысл. Попробуем, как в известной тебе сказке, оживить её, раз, судя по тому, что ты в её карте написала, ни аппарат для ИВЛ, ни искусственное дыхание не помогают. Да простит меня Наташа за то, что я целую малознакомую девушку... Но другого выхода нет.

Радаев подошёл к кушетке, повернул лежащую на ней девушку на другой бок, сел на колено, затем притянул Алёну к себе и глубоко поцеловал в губы. Даша, наблюдавшая за этим, невольно улыбнулась. Это было так нелепо и так трогательно одновременно, что она поверила: это может сработать. В его поцелуе было что-то от безнадёжного отчаяния и в то же время от безграничной веры.

— Даш, хер ли смотришь? — разорвав поцелуй, замахал рукой Игорь. — Воды дай, надо выполоскать таблетки! А, нет, не воды, отставить! Отхаркивалку какую-нибудь дай, чтобы она, если очнётся, выблевала эти ебучие таблетки. Сколько она выжрала, блядь?!

— Семнадцать таблеток, — ответила Чернова, и её голос дрогнул. — Она решила уйти навсегда. В её кармане нашли записку: «Я больше не могу. Мне не нужна эта жизнь, если я не могу жить без страха. Спасибо тем, кто пытался меня спасти, но я устала бороться».

— Пиздец... Во ебанутая, а! Из-за какой-то недопреподши-лесбиянки, блядь... — выдохнул Игорь и продолжил целовать Алёну в губы. Его поцелуй был долгим, но нежным, как будто он действительно был принцем, целующим спящую принцессу. Он вкладывал в этот поцелуй всю свою веру, всю свою злость на Викторию, всю свою надежду. Он чувствовал, как её губы холодны, но он не сдавался.

Как только у Игоря в кармане пропищал таймер на телефоне, он оторвался от Алёны и полез в карман.

— Три минуты сорок восемь секунд, — останавливая таймер, сказал себе Радаев. — Посмотрим, сработает ли методика поцелуя пробуждения.

Он ждал. Все ждали. Тишина в здравпункте была такой, что слышно было, как бьются сердца. И вдруг Алёна вздохнула. Сначала тихо, едва слышно, а потом — глубоко, как будто она выныривала из воды. Она открыла глаза, и в них, ещё мутных, сонных, уже загорался тот самый огонь, который Игорь видел у всех, кто выживал. Огонь жизни. Огонь надежды. Огонь победы.

— Чептэк-кыстэк... (Ебаться-улыбаться...) — протянул Игорь с каким-то странным облегчением в голосе. — Не только в сказках эта хрень работает, оказывается! Я что же теперь, принц, получается, да, сука?

Он легонько потряс Алёну за плечо:

— Алёна! Алёна! Никогда больше так не делай, слышишь? Я никогда не допущу, чтобы моя фанатка убивалась из-за какой-то ебанутой преподши-лесбиянки! Я тебя ещё на концерт «Тату» не сводил, так что рано тебе ещё умирать! Алёнка, ёбаный свет, скажи что-нибудь!

Алёна смотрела на него, и по её щеке скатилась слеза. Она попыталась улыбнуться, и её губы шевельнулись, произнося едва слышно:

— Ты... ты пришёл... я знала, что ты придёшь... я верила... я всё время верила в тебя... Эта Вика... Она...

— Что она, блядь, сделала или сказала?! — спросил Игорь, услышав имя Виктории. — Алёнка, если она тебя тронула, я её...

— Она обозвала её аппетитной сучкой, — ответила за Алёну Маша. — Она ей сказала, что хочет её и будет первой и единственной, кто лишит её девственности. А если Алёна будет сопротивляться, она всем расскажет, что Алёна её домогалась. Сказала, что Алёна сама её спровоцировала, и что она просто дала ей то, что та хотела. Это был классический приём её матери — сломать жертву морально, а потом использовать физически.

— Вот же чёртова шлюха! — прорычал Игорь, сжимая кулаки. — Ну ничего, сейчас я ей кислородик-то перекрою. Я ей дам баню! Я ей так покажу…

Он достал телефон, набрал номер Любови Мельник и сказал полуофициальным голосом, не терпящим возражений:

— Люб, значит, так. Приказ Александры Александровны Поповой: Викторию Бобровскую на электронном портале вуза в правах ограничить, ведомости и журналы обновлять запретить. К проведению занятий не допускать. Покидать территорию университета запретить. Нет, не перманентно, а до выяснения мотивов. Если что, я, как всегда, подниму МВД Советского района, Амиран Вахтангович Руставели с Виталей Боковым быстро её закрутят. Сбежать этой суке не удастся. Если что, звони и пиши, сообщай новости. Это касается безопасности всего факультета.

Завершив разговор, Игорь перевёл глаза на фотографию Бобровской, которую та подсунула в рюкзак Алёны в карман для телефона, ткнул пальцем в грудь Виктории на фото и зловещим тоном произнёс:

— Пизда тебе, Викуха ебаная! Ты ответишь за всё! За Алёну, за Катю, за Лизу Коваленко, за всех. Я сделаю всё, чтобы ты сгнила в тюрьме, как твоя мамаша.

Затем Радаев перевёл взгляд на Алёну и сменил тон на нежный и почти ласковый:

— Алёнка, ты как? Тётя Люба обещала заняться твоей мучительницей. Надеюсь, ты слышала мои инструкции. Вставай, всё нормально. Сока попей, если с собой брала. Ты сильная, Алёна, ты сможешь это пережить. Ты не одна, у тебя есть мы.

— Вроде нормально, — ответила наконец оклемавшаяся Алёна, делая глоток сока из бутылочки, которую достала из рюкзака. — Спасибо, Игорь... Я так испугалась... Я думала, что уже всё... Но ты пришёл. Ты меня спас. Я так благодарна тебе... и всем вам.

— Да не благодари, Алён, — Игорь поцеловал Галкину в макушку. — Я чувствовал, что нужно было это сделать. Я не мог допустить твоей смерти. Если бы ты умерла, это повесили бы на Марию Александровну или на меня. Я тебе обещаю, Алён, мы отпиздим эту суку, а потом убьём или упрячем в тюрячку. Свою аккредитацию обзорщика, блядь, даю, она не уйдёт от возмездия! Ну так чё, я всё-таки принц, получается, да, сука? Пошли, Алён. Приглашаю тебя с нами в Push Start. Ты уже своя, так что идём. Там тебя ждут. И там будет праздник, который мы все заслужили.

* * *

По прибытию в Push Start Игорь, который нёс Алёну на руках, как невесту, первым делом опустил её на пуф и объявил:

— Друзья, прошу любить и жаловать, Алёна Галкина, племянница Любы Мельник. Фактически, первая жертва Вики, которую я, можно сказать, выцеловал из лап смерти. Да, вы охренеете, но против большой дозы гипносела сдюжило почти четыре минуты поцелуя.

— Ну что, ты у нас, Игорёк, теперь ещё и принц, получается, да, сука? — хрипло хихикнула Юля Волкова, подходя к ним. — Только без белого коня и хрустальной туфельки.

— Ну да, получается, только без белого коня, — засмеялся Игорь в ответ. — Он нам и на хуй не нужон, белый конь ваш. Даша в здравпункте поразилась и сказала, что это первый на её памяти случай, когда, казалось бы, дышащего на ладан пациента выцеловали с одра смерти. Я, конечно, не верил, что обычный поцелуй справится с передозировкой гипносела, но жизнь доказала мне обратное, и факт налицо. Я смог разбудить спящую красавицу. А ещё я нашёл способ перекрытия Вике кислорода на уровне ограничения действий как на электронном портале вуза, так и в качестве преподавателя. Люба ей выпишет запрет на проведение занятий. Покинуть территорию универа наша Викуся до выяснения мотива не сможет.

— До выяснения мотива? Это что-то из уголовного права? — с горящими глазами спросила Катя Соколова, которая чувствовала себя частью чего-то важного. — Это звучит как официальная процедура, да?

— Ыгы, — кивнул Игорь. — Вы же помните, ребят, что, если на сцене в первом акте появился человек с ружьём, то в третьем акте он обязательно выстрелит? Так вот, мы ведь не зря после посадки Викиной матери в тюрьму завербовали Любу. Слышишь, Алён? Твоя тётя, так сказать, этот произвол Бобровских породила, она его и убьёт. Так будет по-честному.

— Это уже что-то из «Тараса Бульбы», — засмеялся Череп. — Но справедливо: Люба это допустила, Любе это и кончать. Она лучше всех знает, где у этой системы слабые места. Она знает, как работают все механизмы, и она может их остановить.

— Алён, пока мы эту Вику не снесём, ты на пары ходить не будешь, — твёрдо сказал Игорь, кладя руку на плечо Галкиной. — Но специально для тебя у меня есть все конспекты и домашки на этот семестр по всем предметам. Вот тут, — он хлопнул по выдвигающейся части дивана, и из неё выпорхнула голокопия рюкзака Алёны, из которой показались все тетради, исписанные скопированным у неё почерком и украшенные цветными закладками. — Это твоё, Алёнка. Я уже договорился с Татьяной Анатольевной Воробьёвой, которая у тебя ведёт английский, у тебя с ней будут дистанционные занятия. Если захочешь, я тебе дистант выбью и у других. Маш, — обратился он к Маше Карпухиной, — надо Алёнке такое? А если хочешь, можешь прямо здесь свои пары по введению в уголовное право и по самому уголовному проводить. Я тебе дам классную методичку Нелюбиной, куда вкратце вся юрпрограмма для бакалавриата помещена, чтобы Алёна, если что, программу третьего и четвёртого курсов за месяц где-то освоила. Она там с пометкой «Ускоренная программа», 2020 года издания.

— А можно, Мария Александровна? — повернувшись к стойке, где стояла Маша, спросила Алёна.

— Так, Алён, отбрось формальности, называй меня просто Маша, — Карпухина с улыбкой скинула кожаную куртку, под которой у неё была футболка с надписью BEST LAW TEACHER EVER. — И да, конечно, можно. Ты знаешь мои методы, Алён. Я тебе не просто «какой-то препод», я тебе как старшая сестра, которой у тебя никогда не было. Давай я проведу тебе первый мини-семинар... — она, соблазнительно двигаясь, сняла через голову футболку, оставаясь в маечке и джинсах, и приземлилась на тот же пуф, что и Алёна, — в самой доступной для третьекурсницы форме. Помнишь видеокурс «Секс-право» от моей хорошей подруги Анны Юрьевны Славиной? Так вот, я буду подавать материал в столь же чувственной форме... Ну что, попробуем, Алёночка? — Маша игриво и кокетливо провела пальцем по линии пуговиц рубашки Алёны. — В какой теме плавает моя любимая студенточка?

— Из-за Вики я плаваю по квалификации некоторых преступных деяний, — ничуть не смутившись такому жесту Маши, ответила Алёна. — Эта, извини за такое выражение, Маш, пизданутая лесбуха постоянно на семинарах применяет тактику, как бы Игорь сказал, «движения ворот». Подводит к правильному ответу, а когда ты называешь правильный ответ, она всё выставляет так, как будто ты ответил неправильно. Если позволишь, я тоже немножко разденусь... Хочу, чтобы мы были на равных.

Алёна приподнялась на коленях и начала медленно и соблазнительно расстёгивать рубашку, которую затем стянула и положила на подлокотник дивана. Затем она расстегнула и медленно стянула джинсы, оставаясь в красных боксерах со шнурком. Её движения были откровенными, но в них не было пошлости — только желание быть частью этой семьи, частью этой игры. Она хотела показать, что она не боится, что она доверяет этим людям, что она готова быть с ними на равных.

— Натусик, — Игорь повернулся к Наташе, — позанимаешься потом с Алёной процессуалкой? Я тебе в начале месяца давал методичку Никона Ивановича Свитко из нижегородского филиала НИУ ВШЭ, там все темы по УПП расписаны так, что даже первоклассник сможет освоить. А я буду Алёнке с семейным и гражданским помогать.

Алёна придвинулась к Маше, они обнялись и о чём-то зашептались. Игорь сел на диван, придвинулся к Юле Волковой и шёпотом спросил:

— Юль, слушай, а чем можно оставить надпись на зеркале так, чтобы она хер когда смылась? У меня просто одна идея возникла... Я вспомнил, как у меня один друг, которого заебала его девушка, сделал невероятное. Он надрочил в баночку из-под какого-то крема и смешал сперму с какао-порошком, а когда эта субстанция заполнила баночку, он ей на зеркале написал «Я тебя не хочу, ты меня заебала». Мы же оставим Вике что-то типа «Я приду за тобой, сука». Чтобы она знала: мы не отступим.

— Нестирающийся маркер, — подсказала Алёна, закончившая обсуждение с Машей, которую всё ещё обнимала. — Красный, и пишем с таким нажимом, чтоб как в «Кошмаре на улице Вязов». Пусть боится. Пусть знает, что за ней охотятся. Пусть чувствует, как это — быть жертвой.

— А в этом мне сейчас поможет дистанционный телекинез, — Игорь приподнялся на диване, приставил два пальца к виску и начал его массировать круговыми движениями. — Такой маркер есть у Вики в стакане. Я вангую, она заметит это только тогда, когда захочет посмотреть в зеркало. А теперь включим наблюдение. Вуаля.

Он щёлкнул тачпадом на ноутбуке, и программа для слежения за камерами вывела на экран камеру с названием VIKAOFFICE_B.

— Ебать... — выдохнула Юля, глядя на то, насколько реалистична надпись на зеркале. — Эта Вика спит и ни хера не слышит скрипа маркера. Интересно, когда она в следующий раз воспользуется зеркалом?

— Как минимум тогда, когда захочет пойти к кому-нибудь поприставать, но перед этим марафет навести, — хохотнул Игорь. — Как вы думаете, девчонки, кого она выберет в качестве следующей цели, которую так же легко проебёт?

— Ну, чаще всего в эти дни она приставала к Ире Крыловой, — ответила Наташа, которая внимательно следила за всеми перемещениями врага.

— Кто такая? — поинтересовался Игорь. — А, ебать, эта, которая, Катюха говорила, ТГП ведёт? Типа, практикантка какая-то, что ли. 28 годиков, такая сексапильная девушка с синими волосами, зеленоглазая, у которой сисечки второго размера, да? Я помню её.

— Игорюнь, хватит прикалываться, — хохотнула Наташа. — Да, это она. И вот я не знаю, за что в ней Вика так зацепилась, но это не радует. Как сам думаешь, за что именно Вика в ней цепляется? Уж не за упомянутые тобой сисечки ли и фигуру?

— За них в первую очередь, Натусь, — кивнул Игорь. — Я видел по камерам, как она числа восьмого или девятого одну девчонку-лаборантку за сиси мацала. Ну не пиздец ли, Натусь? Что у нашей Вики за тяга к лапанью сисек? И хотите главный прикол, ребят? Вика не знает, что мы с Ирой неделю назад целовались. Готов спорить, Вика даже не знает, кто я такой. И что я нарасхват, тоже. И что я в этом вузе без особых усилий срываю куш в виде самых топовых девчуль, тоже. Так что она заочно четыре раза подряд отсосала. Вся её власть — это иллюзия.

— Так, погоди, — захохотала Наташа. — Ира влюблена в тебя, а Вика хочет охмурить её, не зная, что она по парням? Ну, по тебе, если конкретнее.

— Типа того, — кивнул Игорь. — Так всё-таки пояснит мне кто-нибудь за её тягу к лапанью сисек? Я понимаю, что ей нравятся девушки, но почему именно грудь? Это какой-то фетиш?

— Ну, банальная эротомания, например, — подняла руку второкурсница Юля Касаткина, сидевшая за шестым столиком. — Только мне кажется, она не знает, что грудь Ирины Викторовны предназначена для вас, Игорь Сергеевич. Так что обломится, если захочет Ирину Викторовну полапать.

— Правильно, Юлия Сергеевна, садитесь, пять, — с улыбкой показал большой палец Игорь. — До меня донесли инфу, что Вика через кого-то из подсосок своей мамаши узнала, что Ира, цитирую цитату, «уже несколько дней отирается возле какого-то блогера, которого я не знаю». Вот ни эта подсоска, ни сама Вика не знают, что этот блогер я, тем лучше для меня. Она недостойна того, чтобы знать моё имя.

— И какова была Викина реакция? — поинтересовался Череп, откладывая гитару в сторону.

— Типа, «Моей Ирочке интереснее какой-то блогер, чем я?», что-то в таком духе, — захохотал Игорь, пародируя голос Виктории. — Но Ирочка-то не её, о чём она даже не догадывается. Ира давала мне потискать её грудь, так что, так сказать, территория уже помечена. Щас всё решим.

Игорь набрал номер Иры и заговорил в трубку неожиданно мягко:

— Ирусик, привет, моя хорошая! Слушай, зай, а у тебя есть кому тебя подменить, чтобы на весь день из универа уйти? Просто я уже слышал, что на тебя новая преподша-лесбиянка глаз положила, и хочу тебя защитить. Бросай дела, беги в Push Start, и я покажу тебе любовь. Не ту, которую тебе пытается навязать эта Вика, а настоящую. Отлично, тогда пусть Надя твоими делами занимается. Всё, целую тебя. До встречи, моя сладкая. Надюшке привет, поцелуй её от меня.

Он положил трубку и с улыбкой протянул:

— Хорошо, когда человек понимает поставленную задачу с первого раза... Лен, — повернулся Игорь к Катиной, — вот Юля рассказывала про фанатку-лесбиянку, и мне интересно стало: а у тебя такие были во времена начала существования «Тату»? Просто вот наша Вика, я считаю, собой являет похожий тип.

— Ну, кроме той Наташи, про которую Юля рассказывала, я особо не знаю ни про кого, — ответила Лена. — Но вот вспомнился случай, когда мы после ухода от Шаповалова объявили, что мы, мол, больше не лесбиянки, одна фанатка на форуме нашего сайта просто бомбанула. Она писала, что мы суки, что мы разбили ей сердце, что она вообще не будет наши песни слушать и ходить на наши концерты. Это было очень страшно, потому что она писала, что покончит с собой. Мы тогда очень испугались за неё. Но потом мы поняли, что это была просто попытка манипуляции.

— Игорюш, привет, мой сладкий, — раздался рядом с Игорем голос Иры Крыловой. — Я передала все дела на сегодня и ближайшие дни Наде Шевцовой, как ты и сказал. Услышав, что меня ждёт Вика, я бежала так быстро, что каблук сломала.

— Привет, Ирусь, — кивнул Игорь, давая Крыловой пять. — Раздевайся, присаживайся, у нас сегодня специальное событие... Как оно там, Андрюх, называлось? «Летний сентябрь»? Сегодня жарко, и поэтому мы практически все одеты в лёгкое, а кто-то полураздет. Давай, Ирусик.

Крылова легко сняла свою пастельную блузку, под которой была облегающая голубая маечка, затем расстегнула пуговицу и молнию на джинсах, села на диван возле Игоря и с его помощью стянула джинсы. Затем она разгладила свои радужные пляжные боксеры и крепко обняла Игоря и Наташу, откидываясь на спинку дивана.

— Здравствуйте, Ирина Викторовна, — забыв, что они с Крыловой на «ты», с улыбкой поздоровалась Наташа. — Ой, бля, забыла, мы ж на «ты». Привет, Ир. Мы тут с Игорюней тебя вспоминали.

— И с нами наши всеобщие любимицы, — Игорь кивнул на Юлю и Лену. — Бывшие «татушки», а теперь, с моей подачи, солистки проекта «Юлена». Юль, Лен, это Ира Крылова, председатель ныне несуществующего фан-клуба «Тату», основная вокалистка трибьют-группы Waste Management. Юль, я думаю, ты помнишь Иру, она подруга нашей с тобой и Леной общей знакомой, креативного консультанта и психолога Алёны Ворониной. Алёна, если помните, учила вас контрить НЛП. Ирусик, зайка, расскажи, к тебе сегодня наша «пациентка» не приставала?

— С восьми тридцати мозг выносила просьбами «Ирочка, золотце моё, расскажи, пожалуйста, что за блогер, который тут постоянно отирается?» и прочим, — начала Ира. — А во время двух окон заходила ко мне в кабинет и постоянно то лифчик расстегнуть помочь просила, то ещё что-то... Я не лесбиянка, почему эта сука подкатывает ко мне? Нет, конечно, я ничего не имею против таких отношений, это даже мило, но Вика ко мне подкатывает с третьего числа, а сегодня у нас пятнадцатое вроде. Итого выходит одиннадцать дней, если считать мои выходные. Она мне в ВК написывает постоянно. Это, сука, не коллегиальное общение, это какой-то пиздец, ребят. Бросай, говорит, этого блогера и давай встречаться со мной.

— Вот это заявочки, — захохотал Игорь. — А поебаться ей не завернуть в екатеринбургский рабочий? Ты ей говорила, что ты не лесбиянка?

— Говорила, — ответила Ира. — Но она считает, что мне только так кажется, что на самом деле я лесбиянка, а мои заявления о том, что я гетеро, и то, что я, как она говорит, отираюсь возле какого-то блогера, которого она не знает, — это обычное прикрытие. Она говорит, что я сама себя обманываю.

— А если я этой суке по башке въебу раз этак двести? — сжал кулаки Игорь. — Ир, вот должно ли её ебать, возле кого ты отираешься? Я территорию пометил, так что пусть не обольщается, мразь. Кстати, у меня появилась идея... Знаете же, девчонки, про такую способность, как ментальный контроль? Вот Кривошеева, та самая, что мы с Наташей обсуждали, подсасывает Вике. А меня научила Аня Жалина, супруга юриста Дмитрия Аристарховича Жалина из НиНо, которая ещё и психолог, и эзотерикой увлекается, одной штуке. Она изменит ментальную программу Кривошеевой, и та перестанет быть подсоской Вики, играя на нашей стороне. И сейчас я вам продемонстрирую эту методику в действии в живом формате.

Игорь щёлкнул тачпадом ноутбука, и программа для слежения за камерами открыла окошко с названием KRIVOSHEEVA_A. На экране Валентина Петровна Кривошеева, та самая «крысоподобная баба неприятного вида», как её назвал Игорь, выглядевшая на тридцать два года, наносила на лицо омолаживающий крем. Вдруг запищал телефон на её столе.

— Сейчас я перепрограммирую её так, чтобы Валентина ответила на голосовое сообщение Виктории так, как положено, — объявил Игорь. — Вы готовы, дети?

— Да, капитан! — ответили все хором.

— Итак, как говорили сказочники всех времён и народов, крибле-крабле-бумс, — Игорь сделал какое-то магическое движение рукой и кивнул на экран. — Смотрим.

Кривошеева взяла телефон, разблокировала экран и нажала на уведомление. Сообщение, которое прислала Виктория, было голосовым. Она вещала:

— Валечка, доброе утро, дорогая. Слушай... Приходи ко мне в кабинетик, чаю попьём, поболтаем. Пообнимаемся, поцелуемся... Обсудим, кого и как ещё затравить... Я без тебя скучаю, ты — моя опора.

— Давай, Валь, ляпни ей что-нибудь! — как будто подсказывая, зашептал Игорь. — Наплети что-нибудь про то, что ты занята, что ты её не любишь, что ты замужем, в конце-то концов! Соври что-нибудь! Сымпровизируй, блядь!

— Вик, извини, пожалуйста, но утро сегодня доброе только для меня, — начала записывать ответ помолодевшая визуально Кривошеева, и в её голосе впервые не было страха. — Знаешь, почему? Потому что сегодня я ухожу из-под твоего покровительства, плюс мне запретила с тобой контактировать Любовь Васильевна. Я увольняюсь из ИГУ до тех пор, пока тебя тут не будет. Все-го хороше-го! Надеюсь, ты сгниёшь в этом розовом мирке, который ты себе создала.

— Йес! — воскликнул Игорь, глядя на то, как Валентина довольно улыбается, собирая сумочку, и выходит из кабинета. — Я, конечно, считал её сукой, но свою задачу она выполнила блестяще. Игорь Иванов, Саша Клюева и Андрей Козловский из студсовета уже шмонают Викину квартиру на Металлургов, аки те опера из сериала. И угадайте, что они там ищут?

— Её секс-игрушки, которые она планирует использовать с кем-нибудь из практиканток или преподш? — захохотала Анна Трофимова.

— Да ну тебя, Ань, — засмеялся Игорь в ответ. — Уже нашли, к слову, какие-то крема и парфюм с какими-то веществами, которые типа должны менять сознание и привлекать девушек к ней. Это какие-то психотропные средства, которые она, возможно, добавляла в кофе своим жертвам.

— Знаю эту хуйню, — с улыбкой подняла палец Юля Волкова. — Это как феромоны, только не феромоны. Психотропщина ебаная, не более того. А ещё что?

— Игорёха мне скидывает сейчас, короче, фотки... И среди того, что там нашли, есть ваши с Леной фотки, Юль. И не абы какие, — продолжил Игорь. — Периода альбома Dangerous and Moving и его русской версии, самые первые фотки периода «200 по встречной», а также то, что она наскринила с концерта в Питере 2006 года. Она раздевала ваши фотки в Фотошопе и дрочила на них. Сорян, Юль, это не я придумал. Это факты. А кто угадает, как Игорёк Иванов понял, что Вика на эти фотки дрочила?

— От них чем-то пахло? — предположил Стич.

— В яблочко, Кирюх, — кивнул Игорь. — Получается, Игорёха пишет, что от фоток пахнет одновременно и спермой, и чем-то, внимание, клубничным, блядь. А почему такой странный выбор смазки, я не могу понять. Саша демонтировала Викин стенд с фотками жертв, который у неё в кухне стоял. Там фотки все сердечками разрисованы. Андрей же реквизировал, как Аня Трофимова правильно заметила, секс-игрушки Вики, а именно... Вы охуеете щас, если я начну перечислять. Восемь страпонов, сто вибраторов, шесть фаллоимитаторов, пять искусственных членов... И всё это, по словам Саши, хранилось в каком-то специальном сейфе, открыть который они не могли, пока Саша не расхерачила стенку пилочкой для ногтей. И знаете, что самое смешное? Среди всего этого добра они нашли ещё один любопытный артефакт. Старый плеер с кассетой... И на ней — запись голоса Марины Бобровской. Той самой. Она там даёт Вике какие-то «инструкции», как продолжать её дело. А ещё я, пока Лариса с Алисой переодевались, загуглил батю нашей «героини» и её сестры, и вы охуеете... Анатолий Сергеевич Бобровский 1967 года рождения нашёлся какой-то. Профессиональный психолог, хороший мужик. Марину, жену свою, забирал у её родителей, Борисовых каких-то. Всё у них сначала было нормально, но потом Марина стала той сукой, которую мы знали. Так вот, я связался с Анатолием Сергеевичем в соцсети, мы неплохо пообщались, и знаете, что? Ему стыдно за неудачный брак. Он говорит, что для него было шоком узнать, что Марина, дескать, родила девчонок в восемь лет от не пойми кого, и от моего рассказа о её и Викином лесбиянстве просто офонарел. Значит, Анатолий Сергеевич на нашей стороне. Он готов дать показания против дочери. Он сказал, что его дочь — монстр, и он не хочет иметь с ней ничего общего.

— Ну чё, значит, зароем эту суку капитально? — подала голос Маша Дудкина. — Кстати, Игорь Сергеевич, вам Валерия Сергеевна ничего не писала? Ей сегодня эта Вика у нас пару сорвала. Зашла посреди занятия и попыталась заняться с ней любовью прямо при нас. На столе, между прочим. Целоваться лезла. Мы все были в шоке. Я думала, что она сейчас действительно начнёт её раздевать.

В зал антикафе прошли Алиса, Лариса и Лера Сладкова, держась за руки и смеясь. Они подошли к столику Игоря, и Лариса с улыбкой произнесла:

— Ну что, прошу любить и жаловать. Лерочка, знакомься, это Игорь. Ну, и ты, Игорёк, знакомься, это Лера, наша сегодняшняя звезда.

— Да что вокруг меня сегодня за собрание девчонок такое? — захохотал Игорь, протягивая Лере руку. — Очень приятно, Лер.

Игорь поцеловал Сладковой руку и посадил её к себе на колени.

— Классный наряд, Лер, — с улыбкой сказал он, рассматривая топик и боксеры Сладковой. — Из ERZHAN FASHION, да? Очень сексуально. Настоящая морячка. Ты как раз вовремя. Мы тут обсуждаем, как мы будем хоронить карьеру одной небезызвестной особы.

Лера засмеялась и, обняв Игоря за шею, прошептала ему на ухо:

— Тогда я тоже хочу принять участие в этих похоронах. У меня есть пара идей, как сделать их особенно весёлыми.

— Мы тут Валю Кривошееву переманипулировали на нашу сторону, — с улыбкой погладил Сладкову по руке Игорь. — Она перестала подсасывать Вике благодаря ментальному контролю. Я думаю, Анна Сергеевна будет рада тому, что Валя в безопасности. Кстати...

Радаев переключился в программе для слежения за камерами на окошко NIKITINA_A, где был кабинет Анны Сергеевны.

— Возможность передачи дел вроде с Анной Сергеевной обсуждают, да? — уточнил он. — Потом, я думаю, Валя к Любе зайдёт, потом к ректору... Хотя Люба может увольнение решить в обход ректора. Давайте посмотрим-послушаем.

* * *

В коридоре Кривошеева остановилась у стены, одёрнула свою чёрную водолазку и облегчённо выдохнула. Ей стало приятно от того, что она наконец отвязалась от Виктории. Она чувствовала себя так, будто с её плеч свалилась гора. Она посмотрела в окно, увидела, как солнце освещает двор университета, и впервые за долгое время улыбнулась — искренне, от души.

Из своего кабинета высунулась Анна Сергеевна и поманила Валентину пальцем.

— Валюш, зайди ко мне, пожалуйста, — сладким голосом попросила Никитина. — Проходи, моя дорогая. Заходи, присаживайся. Я хочу сделать тебе подарок на прощание.

Кривошеева зашла в кабинет и села на стул у стола Никитиной. Игорь, наблюдая за их разговором через монитор ноутбука, фиксировал в текстовый документ всё, что обсуждали Валентина и Анна Сергеевна.

— Смотрите-ка, а Валя-то, видать, давно хотела Вику слить, — удовлетворённо хохотнула Лера. — Ларис, слышишь? Она говорит, что всё это время любила Анну Сергеевну, но не могла признаться, потому что сначала старшая Бобровская мешала, а теперь Вика. Что скажешь, Ларис?

— Раз она любит Анну Сергеевну, то зачем она участвовала в травле студентов? — поинтересовалась Лариса. — А так... Ну, дай Бог здоровья. Может, она просто боялась. Как и все мы когда-то. Боялась, что если не будет делать, что скажут, то её саму сломают. Как Бобровская ломала всех, кто был слабее. Страх — это самое сильное оружие тиранов. Он заставляет людей делать то, чего они никогда бы не сделали по своей воле. Я знаю это. Я видела это. Я сама была на грани, когда танцевала для неё. Но я нашла в себе силы сказать «нет». И Валя, кажется, тоже нашла. Поздно, но нашла. И это уже победа.

— А вот это интересный пласт информации пошёл... — Игорь сделал звук громче. — Щас я автотранскрибатор включу. Поехали. Лень руками набивать.

— ...и самое интересное, Ань, — говорила Кривошеева, и в её голосе слышалась искренность, — я хорошо знакома с Игорем Радаевым, но Вике про него до упора не рассказывала, потому что он хороший, и я не хочу, чтобы эта сука причинила ему и его друзьям вред. Мне нравятся его обзоры видеоигр, музыкальных альбомов и клипов, реакции, его музыкальный материал... Когда я увидела, как он задерживает Женю Аверченко пару месяцев назад, я поняла, что вот тот человек, за которого стоит держаться. И знаешь, Ань, я думаю, что уйду отсюда, пока эту чёртову Вику отсюда не выгонят. Уж прости за такое выражение, но она меня конкретно заебала. Я больше не могу участвовать в этом цирке.

— Ага, хвалит тебя, Игорюнь, — щёлкнула пальцами Ира Крылова. — И не сдала тебя. Молодец, что я могу сказать. Значит, не все потеряны.

В другом окошке Виктория яростно трясла колонку с голосовым помощником Ксенией, пытаясь что-то из неё выбить.

— Ксюш, что за блогер, вокруг которого постоянно крутится моя Ирочка? — спросила она с истерическими нотками в голосе. — Кто это такой? Я хочу знать, кто увёл у меня мою девочку!

— По вашему запросу информация не найдена, — вдруг железным голосом ответила Ксения. — Вы не предоставили мне контекст, поэтому я не смогу вам помочь. Вы всё равно не сможете его найти, несмотря на его популярность. Вероятно, его профиль защищён, а вы не имеете к нему доступа.

— ЕСТЬ, БЛЯДЬ! — радостно заорал Игорь, после чего заговорил нормально: — Я не думал, что эта ментальная манипуляция сломает Вике голосового помощника, конечно, но это... это очень круто. Наверное. Вика не сможет меня найти, пусть хоть сто лет ищет.

Он активировал микродинамик и начал передавать сообщение Жене Коваленко, зампредседателя студсовета, старшей сестре Лизы, к которой недавно лезла целоваться Виктория:

— Тигр вызывает Львицу, приём! Как там наши оперативники? Я про Игорька, Сашу и Андрюху, если что.

— Львица Тигру, — послышался ответ Жени. — Всё в порядке, группа обыска выдвигается в штаб. Каковы дальнейшие инструкции?

— Короче, Женёк, как только Игорёк Иванов передаст компромат, фотки, на которые Вика дрочила, уничтожить, вибраторы разобрать, моторы от них выкинуть, а насчёт остального... Сдать в департамент безопасности Олегу Петровичу, он придёт, мы с ним обсудим, что делать. Анну Сергеевну и Кривошееву доставьте в Push Start, антикафе по адресу Афанасьевская площадь, 17. Заявление Валентины подписать в обход ректората, там секретутка — подсоска Вики, Ковалевская какая-то. Она сдаст Валентину, и та не сможет уволиться. Как только Игорь, Саша и Андрей приедут, вы тоже к нам. Поняла?

— Поняла, Игорёк, — ответила Женя. — Я отправлю Лизу к вам, чтоб пересидела, а то вдруг Вика решит самовольно провести пару, несмотря на запрет от Любови Васильевны. Кстати, тут насчёт тебя попытка запроса от Вики была, типа, «что это за блогер, которого так любят все студенты, особенно девушки». Найти тебя хотела, что ли.

— Надеюсь, Жень, вы её всей кучей на хуй послали? — спросил Игорь. — Я Иру этой суке не отдам, потому что Ира любит меня.

— Во, слышишь, Жень? — присоединилась к разговору Ира Крылова. — Наш Игорюня вон как меня защищает. Просто лучший мужчина. Никакая Вика мне не страшна, когда такой мужчина рядом.

— Короче, Женёк, ещё объявите по студенческому радио, что с завтрашнего дня занятий не будет в лучшем случае две недели, в худшем — месяц или два, — добавил Игорь. — Это мера безопасности. Скажите, что распоряжение учредителя совета безопасности факультета.

— Так точно, Игорёк, — ответила Женя. — Считай, что процедура запущена. Через семь минут направлю отчёт. Дополнительно мы ограничили Вике доступ к студенческому порталу, пизданув по её соединению так, что она на сайт не сможет зайти. То есть мы грохнули ей учётную запись. Информацию о тебе она не сможет запросить, потому что мы её замаскировали, да и своих не сдаём. Кстати, принимай видос, Саша тебе кидает. Там сняли, как Вика пытается найти что-то по запросу «как лесбиянке отвадить возлюбленную от парня».

— И чё, нашла чего? — спросил Игорь.

— Не, ни хуя, — ответила Женя со смехом. — Зато у неё компьютер словил синий экран и сдох. Остальное в отчёте будет. Конец связи.

— Ребят, вы слышали? Вика теперь не сможет ни оценки ставить, ни преподавать, ни что-то на нас с вами нарыть, — поднял палец Игорь. — Это, получается, первая победа. А первая пуля, а первая пуля...

— А первая пуля попала в коня? — со смехом закончила строку из песни за Игоря Лена Катина.

— Так точно, Ленок, — кивнул Игорь. — А вторая пуля, соответственно, должна ранить нашу Вику. Каково ей будет, когда она останется в пустом универе, раз я запустил приказ отменить все пары на завтра, интересно? Так... Игорёха Иванов отчёт прислал, там текст. Читаем?

— Валяй, Игорюнь, — кивнула Наташа.

— Щас, — Игорь открыл файл, направленный в переписке Игорем Ивановым. — «Отчёт об обыске от 15.09.2023. Составитель Иванов Игорь Николаевич, форма номер 1432-СС». Как хорошо, прям по форме! Ну, это шапка. Далее: «В ходе обыска квартиры Бобровской Виктории Анатольевны по адресу улица Металлургов, дом 14, квартира 87, были реквизированы многочисленные секс-игрушки, книги по сексуальной психологии...» Так, тут упоминают ещё про какие-то вырезки из Камасутры и, самое главное... Видак, сука, Panasonic, — засмеялся Игорь, увидев прикреплённое к тексту на третьей странице фото видеомагнитофона. — Ну, и далее Игорёк пишет, что разные дневнички и тетрадочки, которые были найдены, отправлены на ритуальное сожжение зажигалкой Андрея. Значит, на данном этапе Викуха отсосала снова. И угадайте, что я буду делать дальше? Кто угадает, куплю арахиса.

— Запустишь в универ добрую версию Викиной мамки в виде голоклона, чтобы та типа отреклась от Вики? — подняла руку Милана.

— Игорёк, я, пока сосалась с Викой, вытащила у нее из кармана рубашки вот это, — Лера достала из кармана топика серебристую флешку и помахала ей. — Подключив её к телефону, я удалила оттуда все данные. Там было три текстовых документа, где были какие-то дурацкие стихи и ещё что-то... Записи про разговоры со студентками и студентами, ещё что-то... Она, оказывается, толкала на парах антимужскую риторику. Блядь, я знаю, откуда это! Она в детстве видела по телеку концерты «Тату», моменты, где Юля и Лена целуются, приняла это за чистую монету, вот и толкает это с тех пор. В школе её первая девушка её бросила на следующий день. Вот Вика и пытается продолжать дело мамки. Она не знает, кто ты, Игорёк, но заочно тебя ненавидит из-за меня, из-за Алёны, на смерть которой она надеялась, из-за Маши Дудкиной...

— Пизданутая... — прошептала Лена Катина. — Нет, я, конечно, против лесбиянок, вы знаете, ничего не имею, но это какая-то ебанушка... Игорёк, сделай что-нибудь с этой флешкой...

— Вот ты как, гнида? — хохотнул Игорь. — Лер, давай сюда флешку, щас я её разъебу. Пусть помучается, падла. Я утром дистанционно также с её домашнего компа всё, что можно было, стёр, где всё, что касается методов травли, было. Так что она больше не сможет никого затравить, потому что не будет знать, как. На её телефоне я файлы также заразил, и она не сможет ничего прочитать.

Лера протянула Игорю флешку, он вышел на середину зала, после чего положил флешку на пол, схватил молоточек для колки льда и несколько раз ударил флешку, которая начала раскалываться на кусочки.

— Вот так надо, — кладя молоточек на стойку и выбрасывая осколки флешки, улыбнулся Игорь. — Лер, она там надпись на зеркале у себя увидела? А, стоп, слышу.

— «Я приду за тобой, сука»? — раздался в динамике ноутбука голос Виктории на видео. — Кто сука, я? Кто сука?! Это я сука?! Это эта Лерка сука! Эта Алёна, которая мне не отдаётся! Это этот блогер, которого я не знаю, сука!

— Я не сука, я кобель. Хочешь — ротиком проверь, — съязвил Игорь в микрофон, и его голос с изменённым тоном раздался в скрытом динамике под потолком кабинета Виктории. — Сдавайся, Вика, ты проиграла.

Он повернулся к Пузырю, сидевшему за Korg Triton Mini:

— Егор, ебани что-нибудь атмосферное.

Пузырь кивнул и проиграл собственную аранжировку траурного марша Шопена. Виктория на видео, услышав это, содрогнулась.

— Вы ебанулись?! — завопила она, дрожа. — Какой на хуй Шопен почти в три часа дня?! Это что, шутка?

Вдруг рядом с Викторией материализовалась активированная Игорем голограмма Ларисы.

— Привет, моя дорогая, — кокетливо пропела Лариса-клон, распуская волосы. — Я вернулась из отпуска. Очень по тебе скучала, зайка. Давай займёмся любовью? Прямо сейчас, на твоём столе? Я хочу тебя. Я так соскучилась по твоим прикосновениям…

— Нет! — твёрдо ответила Виктория. — Я не хочу секса сейчас. Ларис, какой сейчас может быть секс, когда у меня на глазах происходит какой-то пиздец?! Нет, солнышко, не пойми меня неправильно, я хочу тебя, но... давай не сейчас, зайка, хорошо?

— Ну, раз не хочешь трахаться, то придётся тебя убить, а потом трахнуть, — хохотнула Лариса-клон. — Иди сюда, сучка.

— НЕТ! — завопила Виктория, увидев, как в руке Ларисы-клона блеснул нож-бабочка. — НЕ ХОЧУ! Я НЕ ХОЧУ СЕКСА! Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ БЫТЬ ЛЕСБИЯНКОЙ! Я НЕ ЛЕСБИЯНКА! Я ГЕТЕРО!

— Пиздоболка, — засмеялась Лариса-клон. — У тебя лесбийский ген в подкорке зашит.

Лариса-клон сунула в рот два пальца и, к удивлению Виктории, залихватски свистнула. Тут же, как из-под земли, появились две девушки в костюмах ниндзя, но в более сексуализированном виде. Их костюмы были из чёрного латекса, облегающего фигуры, с вырезами на груди и бёдрах, а маски оставляли открытыми губы и глаза. Их движения были плавными и грациозными, как у настоящих хищниц.

— Лесбиянки-ниндзя, блядь, — засмеялась Юля Волкова. — Что сейчас будет?

— Смотри, Юль, — Игорь кивнул на экран.

— Трахните её, зайки мои, — Лариса-клон ткнула пальцем в Викторию.

— А ты что будешь делать, Ларисонька? — кокетливо спросила одна из ниндзя с кудрявыми рыжими волосами и голубыми глазами. — Может, лучше предоставишь Викусю нашей ненаглядной Жанночке?

— Я? — улыбнулась Лариса-клон. — Ох, Виолетта, какая же ты у меня шалунья... Иди ко мне, малышка, я тебе что-то скажу.

Она обняла девушку-ниндзя и что-то прошептала ей на ухо, приподняв её маску. Та хихикнула и кивнула.

— Жанночка, — обратилась Лариса-клон ко второй девушке, из-под маски которой выглядывали локоны чёрных волос, прильнув к её уху. — Займись Викусей, пока мы с Виолетточкой будем целоваться, чтобы вас завести для того, чтобы ваш секс был жарче. Это же лучше, чем любой сексуальный стимулятор, да, любимая?

Лариса-клон и Виолетта начали медленно и соблазнительно целоваться, снимая друг с друга маски и проводя руками по телам. Виктория, прижатая к стене Жанной, смотрела на них с расширенными от ужаса глазами.

— Знакомьтесь, ребят, — стал пояснять Игорь, пока на экране шёл «спектакль», — Жанна и Виолетта, сёстры Аристовы. Мои подписчицы, бывшие КВНщицы и обзорщицы сериалов и телешоу. Естественно, отличные актрисы, у меня с ними был подкаст. Алёна точно помнит, да и те из вас, кто на мой канал подписан, тоже, я думаю. А ещё мы с Жанной были в Минске на первом воссоединении «Тату» год назад. Она тогда мне сказала, что Юля-кошечка и Лена-милитари — одни из самых охуенных образов наших девчонок, и они даже лучше, чем изначальный образ школьниц-лесбиянок. Смотрим на экран. Как вы думаете, что сейчас сделают наши Жанна с Виолеттой?

— Они её выебут, Игорюнь, — хихикнула Наташа.

— Натусь, почти. Они щас её так расколют, что мама не горюй, — Игорь чмокнул Нечаеву в макушку. — Смотри.

Жанна и Виолетта, которая только что закончила страстно целоваться с Ларисой-клоном, окружили Викторию с двух сторон. Их движения были быстрыми и отточенными, как у настоящих бойцов. Жанна схватила Викторию за руки, а Виолетта начала медленно расстёгивать её рубашку, шепча ей на ухо:

— Ты ведь хотела этого, Викуся. Ты хотела, чтобы тебя трахали. Мы просто дадим тебе то, чего ты заслуживаешь.

— Нет! Не надо! Отпустите, твари! — завопила Виктория, когда сёстры Аристовы её схватили. — Что вы делаете, мрази?!

— Железную деву в студию! — шутливо провозгласил Игорь голосом Якубовича.

Рядом с Викторией на экране материализовалась железная дева. Это была не настоящая пытка, а всего лишь голографическая проекция, но выглядела она настолько реалистично, что у Виктории подкосились ноги.

— НЕ НАДО! НЕТ! — ещё сильнее заорала Бобровская. — Игорь Радаев, если ты меня слышишь, у меня к тебе просьба!

— Вот же сука, узнала откуда-то... — Игорь стукнул себя по коленке. — Ну, щас ты опиздюлишься, блядина.

Он щёлкнул пальцами, и в мгновение ока в кабинете материализовался Игорь-дубль, выглядевший точь-в-точь как оригинал, но с более злобным видом. Он был одет в чёрную кожаную куртку, и в его руках был тот самый нож-бабочка.

— Ты всё же посмела произнести моё имя, сука, — усмехнулся клон. — Откуда ты знаешь его? Ты же вроде не любишь блогеров. Ты только и делаешь в своём розовом мирке, что дрочишь на фото Юли Волковой и Лены Катиной, криво раздетые тобой в Фотошопе, и представляешь, как трахаешь студенток. Так вот, это всё твои ебанутые фантазии. Ты просто ничтожество. У тебя даже канала нет, ты неспособна даже контент создавать. Конечно, я ничего не имею против лесбиянок...

— Но я... я же не лесбиянка... — захныкала Виктория.

— Ах, не лесбиянка? А кто тогда ныл в голосовом сообщении своей подсоске из секретариата, типа, Сладкова мне не даёт, а я так хочу её? — засмеялся Игорь-клон. — Кто подбивал мою Ирусю меня бросать? Кто пытался изнасиловать Катю Соколову? Конечно, ты, мразь. Иру я тебе не отдам никогда, территория помечена. Она моя. Причём ТОЛЬКО моя. Она, как и все девушки, которых ты пытаешься совратить, не лесбиянка, никогда ей не была и не будет.

— Я сошла с ума... Я сошла с ума... — всхлипывая, не в силах сдерживать слёзы, запела Виктория. — Мне нужна она... Мне нужна она... Мне нужна она...

— Смотри-ка, «Я сошла с ума» запела, — захохотала Наташа. — А я думала, она «Ты согласна» запоёт.

— Это ещё не занавес, Натусь, — обнял её Игорь. — А вот щас будет занавес. А я пока предварительный итог подведу. Мы срубили одну из главных голов мини-гидры. Останется только турнуть из секретариата или перепрограммировать Викину подсоску, а потом найти отца Вики и убедить его засудить дочь. Я знаю, что Вика... пиздила его деньги, живёт не только на своё, но и на то, что лежит на его карте Безбашмакбанка. Она обкрадывает собственного отца, еби вашу мать! Ну что, ваш вердикт? Кончать эту суку сейчас или отложить казнь?

— Лучше ещё помучить, а уже потом решим, — подняла палец Алёна. — Сколько у нас есть до окончательного формирования состава департамента безопасности? Ты говорил, неделя-две?

— До месяца может занять, в зависимости от желания кандидатов, — ответил Игорь. — Всё равно пар не будет до тех пор, пока эту Вику не уберут. Рассмотрение предварительного списка кандидатов я поручил твоей тёте и её новой ассистентке, Марине Началовой. Остальные вопросы касательно документации и прочего на Игорьке Иванове.

— Игорёх! — раздался голос Игоря Иванова со стороны входа в антикафе. — Всё в порядке, мы всё зачистили и закрыли протокол обыска. Остальное Саша с Андреем сделали, пока я уничтожал то, что нужно уничтожить.

— Молодца, Николаич, — показал большой палец Радаев. — Сейф нашей пациентки вы уничтожили?

— Так точно, — кивнул Иванов. — Вместе со всеми её «сокровищами».

— А теперь осталось главное. Сейчас мы сделаем так, что Вика поймёт, что Юля и Лена не лесбиянки и никогда ими не были и не будут, — Игорь включил микрофон и заговорил, обращаясь к Виктории голосом Юли Волковой: — Ну что, Вика, думала, что мы с Ленкой лесбиянки, на основании наших поцелуев на сцене и в клипе «Я сошла с ума»? Нет, идиотка, мы не лесбиянки. Это Шаповалов нам навязал этот имидж. Мы были против. Серёжа Галоян был против. Наши с Ленкой родители были против. Женя Курицын и Саша Войтинский были против. Мы не лесбиянки, никогда ими не были и не будем. Мы не объект для секса или дрочки, Вика.

— Юля?! — изумилась Виктория. — Где ты? Покажись!

— Нет, я к тебе не выйду, глупышка, — засмеялся Игорь голосом Юли. — Ещё изнасилуешь небось. А я была замужем, у меня двое детей, и я не собираюсь даже трахаться с лесбиянкой. Дети не поймут. Лена тоже не собирается. Хотя мы не имеем ничего против лесбиянок. А ты даже не лесбиянка, а так, пародия на неё. И вообще на человека. Ты биообъект. Ты говно.

— Игорюнь, может, с неё пока достаточно? — спросила Наташа. — Для первого раунда мы её и так нехило замучили.

— Антракт, — объявил Игорь, взмахнул рукой, и в мгновение ока кабинет Виктории на экране опустел: Лариса-клон исчезла, а Жанна и Виолетта ушли. — Вот вам, девчонки, и первый пример анти-НЛП. Я сейчас закосплеил Шаповалова наоборот, получается. Я, конечно, не психолог и не психиатр, но вот такие методы воздействия я прям пиздец как рекомендую. Как вам наши лесбияночки-ниндзя?

— Я не ожидала, что это будет именно то, о чём я подумала, — засмеялась Юля Волкова. — Я же, кажется, когда сюда в отпуск впервые приехала, смотрела в любительском прокате фильм «Лесбиянки-ниндзя» с Катей Морозенко в главной роли. Это было так нелепо, что смешно. Это самая лютая комедия, что я когда-либо смотрела.

— А, это та пятикурсница, которая с Димасом Романовым проект в том году делала. Наташа рассказывала про неё, — вспомнил Игорь. — Я видел её видос, где она, типа, изменила парню с девушкой. Они снимали это видео с её подругой из их же группы, Лесей... Бля, фамилию забыл. Это, короче, типа лесби-пранк был. Так вот, у меня появилась идея, как девчонки могут потроллить Вику... На что у неё есть фетиш?

— На девчачьи стоны, — подсказал Дима Романов из-за восьмого столика.

— А ещё?

— На поцелуи перед ней, — ответила Маша Дудкина. — Я с Настей Беловой из своей группы сегодня на паре Вики поцеловалась, и Вика так завелась, что не остановить было. Она даже чуть не упала со стула.

— Тогда Катя с Лесей, чтобы потроллить Вику, станут лесбиянками, — щёлкнул пальцами Игорь. — Представляете, какое видео получится? «Студентки-лесбиянки против преподши-лесбиянки» или что-то в этом духе. Я даже не знаю, какое название подобрать для видоса.

— «Стали лесбиянками, чтобы позлить бесячую преподшу», — подняла руку шатенка азиатской внешности в зелёной футболке с принтом в виде логотипа «Lesya Crazy» за четвёртым столиком. — Катька Морозенко мечтала такое снять с первого дня работы этой Вики в университете. Игорь, как ты думаешь, сколько у Катюхи это видео наберёт просмотров?

— За первых два часа тысяч так четыреста, — ответил Игорь. — Что же касается Ковалевской, подсоски нашей Вики... Я запросил в секретариате у Маши Ромашовой кое-какие данные, и вот что мы имеем. Это практикантка Соня Ковалевская, которая была завербована мамкой Вики где-то в мае, а потом перешла под контроль Вики. Очень милая девушка, твоя, Натусик, ровесница. Чего ей, блядь, Вика там наобещала за то, чтобы Соня ей подсасывала, ребят, вы как думаете? Есть инфа, короче, что Вика добавляет Соне в кофе какой-то то ли возбудитель, то ли что это за хуйня... «Сладкие грёзы», короче, эта штука называется. На кой это хер, ребят? Я думаю, что для того, чтобы в один прекрасный день заняться с Соней сексом. А самое главное...

— Она пиздела Соне про студентов всякую хуйню, в частности, про девушек? — спросил Толян, не дожидаясь, когда Игорь закончит.

— Бинго, Толян, — ответил Игорь. — Это одна из её излюбленных тактик: нытьё с фальшивыми слезами, враньё, жалобы на то, что Лера ей не даёт, Ира её отшивает, Катюха Соколова с Миланой вечно обжимается, ну, и так далее. Скоро мы её доломаем, как спичку.

Он схватил со столика пустую бутылочку из-под мохито, затем крикнул:

— За ВДВ... То есть, за ИГУ!

И после этих слов Игорь разбил бутылочку об голову.

— Ну чё, десантура, — сказал он, очерчивая розочкой от бутылки какой-то круг в воздухе, — Катя Морозенко с Лесей... как её... Фоменко, во... завтра оккупируют Викин кабинет, пока её нет, одеваются во что-нибудь сексуальное из её одежды и, так сказать, становятся для неё лесбиянками. Она должна видеть, как они целуются, ходят за ручку, слышать их стоны и всё такое. Это первый фронт. Второй — Люба и Анна Сергеевна. Я уже сформировал распоряжение о запрете на проведение Викой занятий, так что Люба и Анна будут её отбривать. А третий фронт... угадайте, какой?

— Ёбаный в рот! — огорошил друзей внезапно вбежавший в зал антикафе Афанасий Дмитриев. — Мне эта сектантка чуть пару у 450-й не сорвала! Она мне вместо моей привычной методички пыталась всучить книгу «Сексуальное уголовное право». Это пособие какой-то Митрофановой.

— Так... Соня Ковалевская мне сейчас пишет, — выслушав Афанасия, заговорил Игорь. — Она хочет сдать Митрофанову, это ещё одна подсоска Вики. И Соня на нашей стороне. Она просто подыгрывает Вике, чтобы её слить. Вика планирует ещё и парней искалечить, всех сделать геями. Первой её мишенью стал Димас Романов. Афоня, проследи, чтобы Димас все те дни, пока мы Вику пасём, не ходил на пары, занимайся с ним уголовным правом тут. А что касается романа с Ларисой, который Вика себе напридумывала... Я уже сделал несколько фотографий для якобы свадебной фотосессии, где Лариса типа выходит замуж... угадайте, за кого? Кого наша Вика считает своей главной соперницей?

— За Анну Алексеевну Васину! — хором выкрикнули несколько человек.

— Бинго! — Игорь щёлкнул пальцами. — Ларис, ты «выйдешь замуж» за Анну Алексеевну. Я уже подготовил несколько кадров — в белом платье, в ЗАГСе, с букетом. И мы скинем всё это Вике. Ей же интересно, как ты отдохнула в Кутакбашевске. Вот будет сюрприз!

— Она лопнет, — захохотала Лариса, уже представляя реакцию Бобровской. — Её любимая Анечка выходит замуж за ту, которую она считала своей... Она с ума сойдёт! Это будет наш финальный аккорд!

— Именно, — кивнул Игорь. — Ну что ж, готовимся к свадьбе. Алёна, ты будешь подружкой невесты. Маша, ты — свидетельницей. Алиса, ты — координатором. А я... я буду тем, кто разрушит последнюю иллюзию Виктории Бобровской. И мы сделаем это вместе. Как всегда. Потому что мы — команда. Мы — семья. И правда на нашей стороне. Я, кстати, договорился с Анной, она в ВК подписана теперь как Анна Васина-Баринова, а в СП поставила «Замужем за Ларисой Бариновой». Давай я вас познакомлю. Анна Алексеевна! Ой, бля... Ань! — позвал Игорь. — Подойди сюда, пожалуйста, я хочу тебя кое с кем познакомить.

С центральной лестницы спустилась Анна Алексеевна Васина, та самая брюнетка, на которую Виктория положила глаз. Она двигалась медленно и соблазнительно, на ходу расстёгивая и снимая блузку, под которой была чёрная маечка. Увидев Ларису, она на мгновение замерла, и в её глазах вспыхнул настоящий интерес.

— Анна, — томно сказала Васина, глядя Ларисе в глаза. — Приятно познакомиться, моя сладкая. Кстати, можно просто Аня. А как тебя зовут, моя ненаглядная?

— Лариса, — ласково поглаживая Анну по коже, ответила Лариса. — Можно Лара, Ларочка, Ларисочка, а можно... как угодно. Называй меня как хочешь. Игорёк, покажи нам с Анечкой наши «свадебные» наряды.

Игорь кивнул и достал из рюкзака пакет из ERZHAN FASHION, в котором лежало два средних платьица до пояса чёрного цвета, застёгивавшихся на пуговки-секунды.

— Ещё есть вот такой вариант, это типа ночнушки такой, — Игорь показал кружевной комбинезон розового цвета с рисунком в виде мороженого. — Ань, что наденешь?

— Давай комбинезончик, — Васина игриво улыбнулась, и в её глазах заплясали чёртики. — Ну что, начнём церемонию?

— Егор, Вагнера бахни, — повернулся Игорь к Пузырю.

Егор кивнул и заиграл по памяти марш Вагнера. Лариса и Анна взяли наряды и начали переодеваться, каждые несколько секунд прерываясь и шепча друг другу какие-то нежности, целуя друг друга в щёку... Их движения были наполнены грацией и чувственностью, и весь зал затаил дыхание, наблюдая за этим представлением.

— Ань, ты уже говорила Виктории, что она тебе не интересна? — поинтересовался Игорь, подходя к Васиной. — Мне кажется, ваша с Ларисой «свадебная» фотография, если её использовать как вашу парную аватарку, просто её добьёт. И наряды, кстати, в тему сегодняшнего ивента «Летний сентябрь». Я уже написал Вике с фейка, имитирующего влюблённую в  неё студентку-лесбиянку, мол, Викусь, когда мы уже встретимся. Она ответила, что ждёт Ларису. И угадайте, что я написал дальше?

— Что Лариса выбрала Аню? — подняла руку Алиса.

— Ага, — кивнул Игорь. — Я написал: «Лариса вступает в брак с Анной Васиной, так что нас с тобой никто не разлучит», она такая: «Лена, что ты такое говоришь?!». И тут я ей скинул, конечно же, сгенерированное нейросетью видео, где вы, Ларис, с Аней якобы обмениваетесь кольцами и целуетесь. Без водяного знака и очень реалистично. Вика, короче, офонарела. Пишет: «Как она могла?! Я же её любила!». Ларис, готовься, она щас тебе в личку бомбить начнёт.

— Уже забомбила, — засмеялась Лариса, доставая телефон. — Она пишет: «Лариса, ты что, изменяешь мне?!», «Я думала, мы будем вместе!», ну, и так далее. Она пишет, что я разбила ей сердце и что она никогда не простит меня. Но я знаю, что она просто пытается манипулировать мной.

— Она до последнего не знает и не узнает, что ты не лесбиянка, — хихикнула Васина, прижимаясь к Ларисе. — Это я могу гарантировать. По крайней мере, пока не спалишь ей, что ты натуралка. Пусть помучается.

Пузырь снова заиграл свадебный марш Вагнера, Игорь активировал видеозапись с главной камеры антикафе и произнёс:

— Горько, девчат! Поцелуйтесь, что ли, для куражу.

Затем он заговорил в камеру, иногда поглядывая на целующихся Ларису и Анну:

— Друзья, мне выпала честь побыть сегодня регистратором брака двух прекрасных дам. Кто хочет, приходите в антикафе Push Start, у нас там вечеринка в честь свадьбы. Тамаду и конкурсы не гарантирую, зато с нами бывшие «татушки», ныне солистки группы «Юлена», название которой, придуманное мной, понравилось как Юле, так и Лене. Да, вы не ослышались: теперь «Тату» не «Тату», нет этого задолбавшего девчонок лесбийского имиджа, нет давления Шаповалова на Лену за вес и на Юлины связки, как тогда, когда он заставлял её орать при записи песен.

Радаев повернулся к Ларисе и Анне и сменил тон:

— Блин, вот не умею красивых речей говорить, ну ладно... Дорогие Лариса и Анна! В этот прекрасный сентябрьский день для меня большая честь быть свидетелем скрепления ваших отношений узами брака. Да, пускай вы знакомы всего ничего, но это не значит, что помолвка и брак невозможны. Дамы, я вас люблю и поздравляю с этим прекрасным событием. А теперь в знак любви и верности прошу вас обменяться кольцами.

Лариса и Анна, всё ещё улыбаясь, достали из пакета простые серебряные кольца и надели их друг другу на безымянные пальцы. В этом жесте была не просто игра, а что-то настоящее — обещание поддержки, дружбы и той самой любви, которая была сильнее любых интриг.

Раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросил Андрей Захаров с интересом.

— Это я, почтальон Печкин, — ответил голос из-за двери, и в зал, улыбаясь, вошла Соня Ковалевская. Она была немного растрёпана, но в глазах её горел решительный огонь. — В смысле, Ковалевская Софья Сергеевна. Я бы хотела присоединиться к вам и вашему празднику жизни.

— Так, Соня, рассказывай, какого чёрта ты такая растрёпанная? — спросил Игорь. — Вика от безысходности из-за того, что ей некого трахнуть, пыталась трахнуть тебя? Она знает, что ты её не любишь, но всё равно продолжает свои поползновения?

— Я сидела в преподавательской во время двух окон и читала, — начала Соня. — Вика припёрлась, вырвала у меня книжку, начала пытаться поцеловать, тискать мою грудь... Я стукнула её книжкой по голове и убежала.

— Короче, Сонь, есть вариант скормить ей твоего клона. С клоном пусть и делает что хочет, а настоящую тебя не тронет, — отодвинулась от спинки дивана Наташа. — Мы сделаем так, чтобы она думала, что это ты, а ты будешь в безопасности.

Игорь согласно кивнул, и его глаза блеснули. План по уничтожению империи Бобровских обретал новые контуры. Они отрезали ей пути к отступлению, лишали её верных людей и оставляли её одну, наедине с её безумием. И это была только первая победа в этой войне, где они были не просто жертвами, а охотниками. Они дышали свободой, которую отвоёвывали по крупицам, и чувствовали, как с каждым часом она становится всё ближе.

— Ликусь, — подсела к Анжелике Бобровской Алиса, обнимая её за плечи, — как ты, моя милая? Расскажи что-нибудь про себя, пожалуйста. Я бы хотела познакомиться поближе. Если есть что-то совсем личное, это останется между нами всеми. Мы никому не растрещим. Я, как писательница, собираю факты о людях, чтобы потом вложить это в героев своих книг. Игорь, как ты, наверное, знаешь, иногда берёт на себя роль моего литературного редактора. Что мы не знали о тебе, кроме того, что ты, в отличие от Вики, не лесбиянка?

Анжелика вздрогнула от неожиданного прикосновения, но быстро расслабилась в объятиях Алисы. Она смотрела на эту тёплую, улыбающуюся женщину, которая, казалось, излучала свет и тепло, и чувствовала, как её сердце, ещё недавно сжатое в комок от страха и напряжения, начинает оттаивать. Она всё ещё не могла до конца привыкнуть к тому, что её принимают здесь, что с ней разговаривают не как с дочерью монстра, а как с обычным человеком. Это было странно и в то же время невероятно приятно. Как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Она вспомнила, как в детстве, когда они с матерью ещё жили в той старой квартире на окраине, она часто смотрела в окно на детей, играющих во дворе, и мечтала, чтобы кто-то подошёл к ней и сказал: «Ты — одна из нас». Теперь это наконец случилось.

— В своё время, — тихо, но уверенно начала Анжелика, — я в группе по художественной гимнастике дружила с невероятной девочкой. Вы все наверняка её знаете, она работает в магазине «Винтаж» в шестнадцатом доме здесь, на Афанасьевской площади, консультантом.

— Саша Авдеева? — перевёл взгляд на Анжелику Игорь. — Она мне датчики на мою Этерну Делюкс помогла захерачить на днях. Мы очень давно знакомы, она на все мероприятия, где я присутствовал со своей аккредитацией обзорщика, ходила. Она рассказывала, что занималась художественной гимнастикой. Говорила, что это как антипод наркотиков, алкашки, курения и беспорядочной ебли с кем попало. Я с ней работал, кстати, и продолжаю работать. Вы, может, слышали её песни на мои музыку и тексты, проект «МегаСаша». С ней играют сессионники уровня наших «татушек». Гитарист, например, точь-в-точь Трой Маккаббин.

— Ага, — кивнула Анжелика, и на её лице появилась лёгкая, ностальгическая улыбка. — У нас было много своих приколов, да и игры с поцелуями, как у «Тату», были, и школьную форму а-ля та, из клипа, носили. Но это скорее как часть косплея была, наверное. Я была рыжей, она тёмненькой. Мы считали это лучшим способом самовыражения, игрой. Но по кой-то хер мать заставила меня перекраситься, закормила, как свинью, пока я не стала семьдесят семь весить. Мы и на стрип-пластику вместе ходили, и вообще тренировки по стриптизу устраивали для души. Мать пыталась меня отвадить от неё, говорила, что она сделает меня неправильной, научит плохому. Эх, если бы я знала, что моя мать — ебанутая доминантная лесбиянка, которая ещё и за инцест, как и Вика... Кстати, вы забыли, может быть, но я в целом против лесбиянок ничего не имею. Мать один раз, как увидела, что мы гуляем за ручку, так, блядь, разоралась, как ебанутая: «Она тебя трахнет! Она не имеет на тебя права! Она тебе чужая!». А где-то годам к шестнадцати она напрямую начала говорить парням, что трахаться со мной имеет право только она. И вот я, не в силах эту хуйню терпеть, взяла и сбежала с моим первым любимым мальчиком, Максимом Носовым, Игорь его знает вроде, мы про него общались, когда переписывались. Так вот, Макс разбился на машине, когда ему исполнилось двадцать три. Мать запретила мне ехать на его похороны. У меня секс с ним был, когда мне было пятнадцать, а ему двадцать два. Когда он умер, мать и Вика надо мной издевались. Они говорили, что я шлюха, что я виновата, что довела его до такого. А потом дошло до того, что они пытались меня трахнуть...

— Чего, блядь? — вдруг спросила Юля Волкова с искренним шоком и отвращением в голосе. — Они чё, реально инцестницы, что ли? Это ж пиздец! Я не думала, что в нашем с Леной фан-сообществе могут такие водиться! Игорь... Это же просто за гранью! Как можно так поступать с собственным ребёнком? Ты вообще что-нибудь понимаешь из того, что Лика говорит? Что делать-то будем?

— Стоять, Маруська! — Игорь вдруг хлопнул в ладоши. — Саша мне скинула видео со своего последнего матча под эгидой реслинг-промоушна, где она выступает. Ipinbas Wrestling League, наследники нижегородского Gorky City Wrestling, схлопнувшегося ещё в январе 2020, и бывшей Moscow Wrestling League, которую взяла под крыло НФР. Москвичи некоторые, кстати, уже оттуда перешли сюда, в ИФР, Ипинбасскую федерацию реслинга. Выступает она там под псевдонимом Sasha Crow. Это... улахвянно (охуенно), наверное?

Он щёлкнул тачпадом ноутбука, и из динамиков раздался голос знакомого Игорю лично ринг-анонсера Вячеслава Нагиева:

— На ринг Ipinbas Wrestling League выходит первый участник матча! Рост сто семьдесят пять сантиметров, вес шестьдесят один килограмм! Sasha Crow!

На экране замелькали кадры из матча Саши Авдеевой. Зазвучал инструментальный ремейк песни «Простые движения» группы «Тату», записанный Игорем, который Саша явно взяла из его аудиозаписей ВКонтакте. В сопровождении музыки Саша проводила различные приёмы на своём сопернике, Святославе Будаеве, который был несколько иной весовой категории. Её движения были точными, как у настоящей хищницы, и в каждом жесте чувствовались годы тренировок и невероятная дисциплина. Она была не просто спортсменкой — она была артисткой, которая превратила реслинг в искусство.

Финальным приёмом было «Падение с небес»: Саша захватила зажатого Будаева и бросила с ударом о мат со словами:

— Знаешь, что, друг? Отправляйся в ад!

Будаев попытался встать, но тут же снова упал, и рефери три раза ударил рукой по мату.

— И победитель этого матча... Sasha Crow! — взревел Нагиев в микрофон, и зал на видео взорвался аплодисментами под удар гонга.

— И за этот матч Саше выписали ебейший гранд, премиальный, короче, — произнёс Игорь, делая финальную музыку в видео тише. — Сто пятьдесят тысяч безбашмакских рублей. Половину она, конечно же, перевела мне. Угадайте, за что? За то, что связал её с людьми из IWL, подобрал ей образ, да и в целом за общение и сотрудничество. Вот эта мужская майка, в которой мы её видели на видео, — это из её гардероба. Грим делал мой знакомый из Москвы, Рома Энглерт. Он пел в Gothic Sky, сейчас с Shadows of the Undead продолжает работу, несмотря на то, что на расстоянии. Он же и тренер Саши, и её часто называют «дочь Энджела Кроу». Он же был рестлером, носил псевдоним Engel Crow, и вот. Рома также Сашу и в кино пропихнул. Она недавно сыграла Таню в фильме Виталия Елизарова «Онегин» по моему сценарию. Это такое современное переложение Пушкина. На премьере, кстати, весь зал плакал. Она там так сыграла, что даже я, видавший виды, прослезился.

— Дамы и господа, в зал Push Start входит новый член антибуллинговой коалиции! — раздался невероятно красивый женский голос. — Александра Алексеевна Авдеева!

В зал прошла девушка атлетического телосложения лет двадцати пяти на вид, на ходу распуская тёмные волосы и расстёгивая свою повседневную рубашку. Её походка была лёгкой, уверенной, но в ней не было той хищной грации, которая была на ринге — сейчас она была просто человеком, который пришёл к друзьям. Она оглядела зал, и на её лице появилась та самая улыбка, которая, по словам Игоря, могла растопить лёд в любом сердце.

— Привет, Саш, — кивнул Игорь. — Ты писала мне, что этот матч последний. Ты чё, всё?

Саша подошла к столу, легко, по-дружески чмокнула Игоря в щёку и, улыбнувшись, ответила:

— Всё, Игорёк. Решила завязать. Слишком много травм, слишком много нервов. Плюс, знаешь, я поняла, что мне это больше не нужно. Я хочу заниматься музыкой, хочу писать песни, хочу быть с теми, кто мне дорог. Хочу, наконец, просто жить. Без этих постоянных тренировок, без риска сломать шею, без этого бесконечного адреналина. Я устала. И я хочу быть полезной здесь, с вами. В этой вашей антибуллинговой коалиции. Я поняла, что настоящая сила — не в том, чтобы побеждать на ринге, а в том, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам.

— Как скажешь, Саш, — Игорь кивнул, и в его голосе слышалась неподдельная поддержка. — Ты всегда была одной из нас. И мы рады, что ты теперь с нами официально. Садись, рассказывай, как ты.

— Сегодня была сначала в ТЦ «Облако», потом в клубе «Радон», — начала говорить Авдеева. — Лика писала, что там одна классная новенькая танцовщица выступает. Так вот, я чуть не влюбилась. Она невероятно сексуальна. Мы поболтали, познакомились. Её зовут Аля, ну, Алевтина, а по фамилии Поспелова. А ещё меня по телефону Юра, начальник мой в «Винтаже», оборал. Он сказал, что лучше бы я сдохла, чем держать на работе музыканта и певицу. Он не выносит творческих людей. Говорит, они «нестабильные» и «слишком много себе позволяют». Сказал, что уволит меня, если я не перестану заниматься музыкой. Ну, я ему и ответила, что сама уволюсь, потому что не собираюсь терпеть такое отношение к себе. И он, знаете, что сделал? Он начал угрожать мне, говорить, что испортит мою репутацию, что никто не захочет иметь со мной дело. Но я не боюсь. Мне нечего терять. У меня есть вы. И этого достаточно.

— Слушай, Сашуль, — Алиса мгновенно переключилась на Сашу, обняв уже её и прильнув к её уху, — а ты сможешь изобразить потенциальную невесту лесбиянки? Просто у нас идея родилась... Ты же у нас актриса, зайка, ты сто процентов сможешь сыграть милую лесбиянку. Ты у меня вон какая красивая, стройная, сисечки ничего... А мы тебе за это банкетик устроим. Игорь угощает. Давай ради меня, солнышко? Я уже и себе роль выбрала, конечно же, не без помощи Игоря. Хочешь узнать, какую, малышка? Меня просто известная тебе Мария Сергеевна Немоляева приглашает читать психологию и просила, чтобы я надела что-то самое неотразимое из моего гардероба. Представляешь, какой у нас будет дуэт? Две роковые женщины, которые преподают юристам любовь и психологию. Это будет круто!

У Игоря завибрировал телефон. Он увидел на экране входящий вызов, подписанный «Рома Энглерт».

— Да, Ром? — поднял трубку Радаев. — Нет, Саша в порядке. Ты же в курсе, что позавчера был её последний матч? Да, она покидает IWL и саму индустрию реслинга. Слушай, раз ты в Push Start направляешься, хочешь, я тебя познакомлю с Юлей Волковой и Леной Катиной? Им как раз для их нынешнего проекта под моим крылом нужен вокальный педагог. Ах, через три минуты? Окей, ждём тебя.

Положив трубку, Игорь повернулся к Юле:

— Сейчас здесь будет мной упомянутый мой знакомый, с которым я вас с Леной познакомлю, Юль. Он классный вокалист, актёр, художник, помимо прочего.

Дверь антикафе открылась, и в зал вошёл невысокий мужчина в чёрной кожаной куртке, с тёмными волосами и пронзительными голубыми глазами. Его лицо было немного худощавым, но очень выразительным, и в нём чувствовалась та особая харизма, которая бывает у людей, живущих на сцене. Он улыбнулся, увидев знакомые лица, и направился к их столику.

— Игорёк, привет! — сказал он, пожимая Радаеву руку и хлопая его по плечу. — Давно не виделись. Ты выглядишь так, будто только что победил в очередной битве.

— Так и есть, Ром, — усмехнулся Игорь. — У нас тут маленькая война. Но мы побеждаем. Знакомься, это Юля Волкова и Лена Катина. Бывшие «татушки», теперь просто певицы в дуэте «Юлена». Юль, Лен, это Роман Евгеньевич Энглерт. Вокалист, актёр, художник и, что немаловажно, тренер по реслингу. И просто хороший человек. В своё время у него было много покатушек по одному маршруту: Москва-Нижний Новгород-Москва, и так постоянно, потому что в Нижнем у него друзей было вагон. Рома знает, как обращаться с голосом, чтобы не уебать связки, когда не надо. Тебе пригодится, Юль. Ну, а для тех, кто шарит за реслинг, перед вами некогда легендарный Энджел Кроу. Ром, если ты видел, что я тебе кидал про Юлины связки и про то, как тупой хирург разъебал ей нерв вместо опухоли, тебе будет легче работать с нынешним голосом Юли, я думаю. Как с такой хуйнёй петь, поясни, подбери технику. Но мы с Леной уже выбрали щадящий метод использования вокала при таких обстоятельствах.

Роман внимательно посмотрел на Юлю, и в его взгляде читался профессиональный интерес. Он видел перед собой не просто звезду, а человека, который столкнулся с серьёзной проблемой и нашёл в себе силы продолжать заниматься любимым делом. Он вспомнил, как сам однажды потерял голос после неудачного концерта и как долго восстанавливался. Он знал, что такое страх потерять то, что составляет суть твоей жизни.

— Юлия Олеговна, я слышал о вашей операции, — сказал он, и его голос был тёплым и понимающим. — Это очень неприятная история. Но я могу сказать вам с уверенностью: голос — это не только связки, это ещё и дыхание, и резонаторы, и эмоциональный посыл. Если вы научитесь правильно дышать и использовать тело как инструмент, вы сможете петь даже с такими проблемами. Я знаю несколько упражнений, которые помогут вам укрепить диафрагму и снизить нагрузку на связки. Мы можем начать прямо сейчас, если хотите. Это будет не просто работа, а маленькое чудо, которое мы создадим вместе.

Юля посмотрела на него с надеждой и благодарностью. Она уже почти привыкла к мысли, что её голос уже никогда не будет таким, как раньше, но слова Романа пробудили в ней новую надежду. Она вспомнила, как впервые вышла на сцену, как дрожала, как боялась, что её не услышат. И как потом, когда зал взорвался аплодисментами, она поняла: её голос — это нечто большее, чем просто звук. Это часть её души.

— Спасибо, Роман, — сказала она, и в её голосе слышалась искренняя благодарность. — Я очень хочу научиться. Хочу петь так, чтобы это приносило мне радость, а не боль. Если вы действительно можете мне помочь, я буду очень благодарна.

— Тогда давайте не будем откладывать, — улыбнулся Роман. — Это будет наша маленькая победа. И я уверен, что вместе мы сможем вернуть ваш голос к жизни. Это будет лучшая музыкальная гимнастика для души.

— Юль, тебе что-нибудь тёплое из питья заказать для размягчения связок? — предложил Игорь. — А сейчас я представлю тебе одного человека, который бесплатно восстановит повреждённый нерв и заделает всё, что тебе обосрали в связках. Он, кстати, сидит в этом зале, его зовут Илья Проскуряков. Он мой давний хороший друг, психолог, травматолог и хирург, а также завсегдатай этого антикафе. Можем прямо здесь и сейчас провести безболезненную операцию по восстановлению с использованием сжиженного нейропласта. Илюх, принимай пациентку. Я знаю про твой клизмовидный инъектор, это хорошая штука.

Илья Проскуряков, невысокий, коренастый мужчина лет сорока, с умными, спокойными глазами и уверенными руками, поднялся из-за столика в углу и подошёл к ним. Он держал в руках небольшой кейс, похожий на дипломат, и его походка была спокойной, даже ленивой, но в ней чувствовалась скрытая сила. Он был из тех людей, которые всегда кажутся расслабленными, но в критической ситуации действуют с хирургической точностью.

— Юлия Олеговна, — уверенно сказал он, — я о вас наслышан. Игорь много рассказывал о вашей ситуации. Это не самая сложная операция, какую я делал. Мы используем сжиженный нейропласт, он вводится специальным пистолетом в область повреждённого нерва. Он восстанавливает нервную ткань в течение нескольких часов. Вы даже не почувствуете боли. Это займёт около получаса. А потом вы сможете петь так, как будто ничего не случилось. Ну, или почти так. Главное — верить в результат.

Юля смотрела на него с изумлением. Она не ожидала, что всё будет так просто. Она думала, что её голос потерян навсегда, что ей придётся смириться с этим. А теперь... теперь у неё появилась надежда. Она вспомнила, как после операции, когда врачи сказали, что она никогда не сможет петь, она плакала в пустой гримёрке, чувствуя, что теряет часть себя. И вот теперь, сидя в этом уютном зале, окружённая людьми, которые стали ей семьёй, она поняла, что чудеса случаются.

— Вы уверены, что это сработает? — спросила она, и её голос дрогнул.

— Абсолютно уверен, — ответил Илья. — Я уже делал такие операции. И не только певцам. Это проверенная методика. Главное — ваше желание. И ваша вера в то, что всё получится.

— Тогда давайте попробуем, — решительно сказала Юля. — Я готова.

Илья открыл кейс, и внутри, на бархатной подкладке, лежал прибор, похожий на небольшой пистолет, с прозрачным резервуаром, в котором находилась полупрозрачная, чуть светящаяся жидкость. Это был сжиженный нейропласт.

— Сядьте, пожалуйста, и расслабьтесь, — сказал Илья, подходя к ней. — Это не больно. Вы почувствуете только небольшое тепло.

Он приложил прибор к горлу Юли, в область повреждённого нерва, и нажал на спусковой крючок. Раздался лёгкий шипящий звук, и по телу Юли пробежала волна тепла. Она почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Как будто в её горле загорелся маленький свет.

— Всё, — сказал Илья, убирая прибор. — Теперь нужно подождать несколько часов, и нерв восстановится. Я рекомендую вам не разговаривать и не петь в течение этого времени. Завтра утром вы сможете попробовать свой голос.

Юля кивнула, и на её глазах выступили слёзы — слёзы благодарности и облегчения. Она повернулась к Игорю, обняла его и прошептала:

— Спасибо тебе, Игорёк. За всё. За эту надежду. За то, что ты веришь в меня. За то, что ты никогда не сдаёшься.

— Да ладно, Юль, — Игорь обнял её в ответ. — Это я должен тебя благодарить. За то, что ты есть. За то, что ты с нами. За то, что ты моя семья. А теперь отдыхай. Завтра у тебя будет новый голос. И новая жизнь. Вы с Леной для меня стали как сёстры, поэтому вы у меня в ВК стоите в графе «Сёстры». Кстати, ребят... Я думаю, что Вика, если Алиса появится в вузе, сразу переключится на неё. Саш, а тебя, кстати, тоже вроде в ИГУ приглашали. Ты у нас вроде как социолог практикующий. Введение, блядь... или как там эта дисциплина? Люб? — обратился Радаев к Любови Мельник, сидевшей через столик от них. — Ты же вроде мне кидала учебный план, нет? Что там по парам по социологии для юристов?

— Да, я тебе ещё писала, что там преподавателя не хватает, — кивнула Любовь Васильевна. — Так вот, получается, что Саша может заступать на должность уже завтра. Ректор давно на нашу Сашу глаз положил, так что других вариантов я не вижу. У неё отличное резюме, она прекрасно ладит со студентами, и, что немаловажно, она — одна из нас. Она знает, что такое буллинг, и она знает, как с ним бороться. Она будет идеальным кандидатом.

— Тогда замечательно, завтра Саша и Алиса читают свои первые занятия, — показал большой палец Игорь. — Главная фишка в чём, Саш: вы с Алисой, чтобы не потеряться, будете ходить парой. Алис, покажешь нашей Сашуле универ, её кабинет и прочее?

Алиса, сидевшая рядом с Сашей, одобрительно кивнула и взяла её за руку. Она чувствовала, как тепло руки Саши передаётся ей, и в этом жесте было столько обещания, столько будущего, что у неё перехватило дыхание. Она знала, что этот союз — не просто стратегический ход. Это была дружба, которая могла перерасти во что-то большее.

— Конечно, Игорёш. Я покажу Саше всё, что нужно. И мы вместе будем следить, чтобы Вика не пронюхала о наших планах. Я уже придумала, как мы будем выглядеть. Мы будем такими неотразимыми, что она просто потеряет голову. И тогда мы сможем сделать всё, что задумали.

— Тогда замечательно, а сейчас в нашей программе бенефис всех звёзд, — Игорь осмотрел зал и вдруг увидел знакомое лицо. — Для вас, друзья, поёт неподражаемый Кирилл Филиппов. Музыка Андрея Покутного, слова Владимира Адаричева. «Я без тебя задыхаюсь».

Из-за столика в углу поднялся молодой человек с пепельными волосами и пронзительными серыми глазами. Он был одет в простую чёрную футболку и джинсы, но в нём чувствовалась та особая стать, которая бывает у людей, привыкших к сцене. Он подошёл к небольшой импровизированной сцене, где стоял микрофон и акустическая гитара, и взял гитару в руки. Его пальцы пробежались по струнам, извлекая первые, чистые аккорды.

Зазвучала меланхоличная, но невероятно красивая мелодия. Кирилл начал петь, и его голос, низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, заполнил зал:

Знаешь, я нашёл, что пишут в книгах про любовь:

Капли рисуют силуэты за окном,

И мы рискуем звёзды погасить в эту ночь.

Иногда пять минут, как будто вечность...

Я без тебя задыхаюсь!

Всё, что от тебя мне осталось —

Последний взгляд на прощание,

Вместе нам нельзя...

Я без тебя задыхаюсь!

Осталась только самая малость,

Лишь тихое дыхание

Запомню навсегда...

Когда Кирилл закончил петь, в зале повисла тишина, но это была не та тяжёлая тишина, которая бывает после скандалов, а тишина, полная смысла. Тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тишина, которая объединяет. А потом раздались аплодисменты — громкие, искренние, благодарные. 

— Сашуль... — нежно прошептала Алиса на ушко Авдеевой, обнимая её крепче и поглаживая её тело под тканью рубашки. — А ты знаешь, что я тебя очень сильно люблю, малышка? Да, зайка моя, мы с тобой едва знакомы, но это так. Ты у меня самая красивая и талантливая, самая нежная и добрая, самая сильная и в то же время хрупкая, девочка моя. Мне кажется, мы с тобой будем идеальной парой на эти дни. А сейчас я хочу сделать своей девочке очень чувственный подарок. Сними рубашечку, пожалуйста, закрой глазки и надень кое-что. Это твоё, Сашулечка.

Саша, закрывая глаза, продолжила расстёгивать свою рубашку, затем начала медленно снимать её. Её движения были плавными, почти гипнотическими, и она чувствовала, как взгляд Алисы скользит по её коже, согревая её. Она доверяла ей, и это доверие было самым ценным подарком, который она могла получить. Алиса достала из сумочки чёрный облегающий топик с пуговками и закрывающимся вырезом, обняла Сашу, помогая ей снять рубашку, и надела на неё топик, затем, нежно целуя Авдееву в шею и поднимаясь к щеке, стала застёгивать пуговки и поправлять топик. Её прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них было столько нежности, столько заботы, что Саша почувствовала, как её сердце наполняется теплом.

— Отлично, зайка, — напоследок сказала Алиса, чмокнув Сашу в щёку. — Тебе очень идёт. Напоминаешь нашу Лену в клипе All About Us. Только ты ещё круче.

— Алис, — тихо сказала Саша, открывая глаза и глядя на неё с благодарностью и теплотой. — Спасибо тебе. За этот подарок. За то, что ты есть. За то, что ты делаешь меня счастливой. Я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить такое внимание, но я очень рада, что я здесь. Я чувствую, что я дома. Я чувствую, что я — часть семьи.

— Ребят, ещё пресс-центр ИГУ новостей навалил, кстати, — щёлкнул пальцами Игорь. — Димасу Романову сегодня присуждают студенческий грант. Он, видимо, очень хорошо проявил себя на защите бакалаврской работы. Это хорошая новость. Это значит, что наши усилия не проходят зря. Что мы действительно меняем этот университет к лучшему. Димас, если ты тут, принимай поздравления. Тебе причитается сорок пять тысяч безбашмакских рублей.

Дима Романов, который до этого сидел в углу и тихо переписывался с кем-то в телефоне, поднял голову и улыбнулся. На его лице отразилась искренняя радость. Он вспомнил, как ещё несколько месяцев назад он боялся даже выходить из дома, как его преследовали страхи и сомнения. И вот теперь он стоял на пороге новой жизни, где его признавали и ценили.

— Спасибо, Игорь Сергеевич! — крикнул он. — Это, конечно, неожиданно, но очень приятно. Я посвящаю этот грант вашей антибуллинговой коалиции. Без вас я бы не справился. Без вашей поддержки я бы не смог пройти через всё это. Вы — моя семья. И я никогда этого не забуду.

— Ну что, — сказал Игорь, вставая и поднимая бокал с соком. — Давайте выпьем за Димаса, за Сашу, за Алису, за всех, кто делает этот мир лучше. За нашу семью. За победу. И за то, что мы никогда не сдаёмся. Как бы ни было трудно, мы будем бороться. До конца. Потому что мы — команда.

Все подняли бокалы, и в этом единении чувствовалась сила, которую не могла сломать ни одна Виктория Бобровская. Они были вместе. Они были семьёй. И это было самое главное. Звон бокалов разнёсся по залу, и в этом звоне было обещание — обещание того, что они справятся. Что бы ни случилось. Они были готовы к новой битве, но знали, что теперь у них есть не только оружие, но и любовь, которая делала их непобедимыми.

На следующий день где-то в десять часов Алиса и Саша Авдеева, одетые самым невероятным образом, как и было задумано Алисой, разбрелись по своим кабинетам. Алиса знала, что Любовь Мельник не подведёт и отведёт ей кабинет именно там, где она рассчитывала — возле секретариата кафедры уголовного права на втором этаже. Она шла по коридору, чувствуя, как взгляды студентов и преподавателей скользят по её фигуре, и наслаждалась этим вниманием. Её платье, которое она выбрала специально для этого дня, было идеальным сочетанием элегантности и провокации — облегающий силуэт, глубокий вырез на спине, ярко-красный цвет, который, казалось, кричал о её уверенности. Она знала, что это оружие, и она была готова им пользоваться.

Пока Алиса изучала свою методичку Лукьяновой, которую ей дал лаборант Илья Викторов, встреченный ей в коридоре, в дверь постучали. Она подняла голову и увидела в дверях круглолицую блондинку с голубыми глазами, которая была ассистенткой Насти Мишиной. Лида выглядела взволнованной, но в то же время решительной, как будто она наконец-то приняла какое-то важное решение и теперь была готова действовать.

— Алиса Дмитриевна, можно вас? — спросила Лида с лёгкой неуверенностью в голосе, смешанной с надеждой.

— Да, Лидусь? — обнимая Карпенко, спросила Алиса. — Тебе что-то нужно? Книжка или журнал какой-нибудь группы?

Она чувствовала, как Лида дрожит в её объятиях, и знала, что это не от холода. Это было напряжение, которое копилось внутри неё последние дни, и которое теперь искало выход. Алиса погладила её по спине, стараясь передать ей своё спокойствие.

— Юр-3-210 дай, пожалуйста, — кивнула Лида. — И... Александра Алексеевна с тобой была. Она у себя? Я хотела бы ей поассистировать сегодня. Сколько у неё по часам в этом году?

— У потока сто восемьдесят часов по социологии, — на ходу ответила Матвеева. — Если какие-то кадровые вопросы, иди к Любе, ну, и по внефакультетским в ректорат, к Аминову. Марат Алиевич будет рад тебя принять. Кстати... Лера Сладкова в семь пятьдесят забрала из секретариата какие-то документы Виктории и тайно уничтожила их. Так что даже в плане бумаг у нашей Вики будут проблемы. А мне также передали официальное письмо и авансовый грант в конвертике. Полина, — обратилась Алиса к умному ассистенту Полине, — климат-контроль. И поставь два окна с одиннадцати сорока. И ещё: Викторию Бобровскую в доступе к моему кабинету ограничить. Лидусь, я передала твоё обращение Саше, она тебя пригласит, когда понадобишься. Побудешь со мной? Раздевайся, ложись. Сейчас будет сеанс пляжно-кабинетной терапии. Коктейльчик будешь?

С этими словами Алиса выдвинула из стенки что-то среднее между шезлонгом и кушеткой. Лида охотно сняла пиджак и юбку, оставшись в закрытом белье, и легла на шезлонг. Её дыхание стало ровнее, напряжение начало уходить. Из выемки на одном из подлокотников выехал бокал коктейля, который Алиса называла преподавательским бальзамом. В его янтарной жидкости плавали кусочки ананаса и мяты, и от него исходил тонкий, успокаивающий аромат.

— Кстати, Лид, если вдруг тебе что-то понадобится ещё даже в документальном плане, всегда называй умному ассистенту код заявки 13, — с улыбкой сказала Алиса.

— Да въеби ты ей по щам разок, и всё! — раздался весёлый голос Любови Васильевны, разговаривавшей со второкурсником. — Я это официально санкционирую. Так, как она себя ведёт, никто нормальный не стал бы себя вести. Своим поведением она только пары срывает. И Алексею Сергеевичу скажи, что я разрешаю отвечать на поползновения рукоприкладством. Кстати, Витя, я тебе за весь семестр ставлю по своему предмету автомат, чтобы Виктория ничего не испортила. Хотя я сомневаюсь, что она сможет что-то испортить, у неё нет полномочий даже портить что-то студентам и персоналу. Код семьдесят пять, — пропела Мельник, заглядывая в кабинет Алисы. — Файл номер тридцать четыре, страница восемь. Там тезисы по курсовой для Дмитрия Четвергова из 360-й, у которого я буду научным руководителем. Иванова меня зайти не просила?

— Вероника Павловна передавала, что сегодня никаких запросов не подавала и обрабатывает вчерашние заявки, — ответила Алиса. — Люб, держи.

Она протянула Мельник файл с номером 34 на корешке.

— Зампреда департамента безопасности, Мария Иванникова, передаёт, что по мерам обеспечения безопасности на факультете что вчера, что сегодня всё стабильно на сто процентов, — продолжила Алиса. — Видишь, как хорошо, Люб? Я Ольге Гурьяновой передавала, что она может занимать второй стол у тебя в кабинете как главный ассистент. Если с чем-то не справишься сама, отдавай ей. Основные твои вопросы я взяла на себя, также можешь обрабатывать всё через систему Полины, — она кивнула на стойку с аппаратом для обработки голосовых обращений. — Твои пары я передала Саше Климачёву, отдыхай сегодня. Да и в целом. За тебя всё сделает Саша, ну, и Полина, я программу настроила. Раздевайся, ложись, Люб. Я в деканат отправила Катю, твою сестру. Сейчас я ей кое-что передам.

Алиса вызвала Екатерину Мельник, девушку на пару лет моложе Любови, по видеосвязи и нежно заговорила:

— Катюш, доброе утро, моя дорогая! Как ты? Если что, запросы по коду семьдесят один — это обработка персональных данных кандидатов, практикантов и других. Твой умный ассистент Сергей сопряжён с моей Полиной, так что передача файлов и прочего налажена. На всякий случай, код двадцать два. Сергей, срочная заявка: доступ в деканат Виктории Бобровской ограничить. Кать, не беспокойся, я тебе уже всё настроила. Алексей Сергеевич Косяков, кстати, уже оценил мою методичку и слушал мои аудиолекции с последнего курса бакалавриата МГУ.

— Замечательно, спасибо, Алис, — ответила Екатерина. — Я сегодня видела твою коллегу, Александру Алексеевну, она очень замечательная. С ней очень приятно общаться.

— Вся в меня, Кать, — кивнула Алиса. — Я её воспитала такой. Так что, считай, она вся в свою неофициальную мамочку. Ладно, работай, дорогая, хорошего дня.

Они разъединились, после чего Алиса набрала номер одной из ассистенток факультета, Светы Герасимовой, и нежно заговорила:

— Аллё, Светуль, привет. Слушай, малышка, а можешь нам помочь? Подбери, пожалуйста, романтичные решения для обстановки... в одной из преподавательских. А ещё, пожалуйста, пригласи туда... Ксюшу Соловьёву. Ну, ту, с кем Вика пытается что-то строить с первого дня. Ну, и там изобразите, короче, что у вас там был секс, чтобы Вику позлить. Постоните там, столиком поскрипите, ещё что-нибудь. Она, когда злая, забывает, что хотела сделать. Поцелуйтесь там при ней, что ли. Серьёзно? Вау... Спасибо тебе, милая. Да? После своей пары занесёшь мне. Приглашаю на сеанс пляжно-кабинетной терапии, который мы с Игорем Сергеевичем условно назвали «Курортный роман». Целую тебя, зайка.

Алиса положила трубку и, активировав микрофон для громкой связи, заговорила в него:

— Внимание, персонал, просьба Сергея Алексеевича Васнецова, куратора третьего потока третьего курса, подойти в деканат к Екатерине Васильевне Мельник. Она просит помощи.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на мгновение, позволяя себе насладиться моментом. Всё шло по плану. Каждый элемент этой сложной игры вставал на свои места. Она чувствовала, как в ней растёт уверенность, как её внутренний голос подсказывает ей правильные решения. Она вспомнила, как вчера вечером, сидя в Push Start, она прокручивала в голове все возможные сценарии, все варианты развития событий. И сейчас, когда всё начинало сбываться, она чувствовала не страх, а предвкушение. Предвкушение победы.

— Доброе утро, Алис, — услышала Матвеева нежный голос Саши, которая наклонилась к её уху, войдя в кабинет. — Я сейчас консультировала Аню Наумову из курируемой мной 420-й по социологии права, она сказала, что я объясняю материал лучше, чем Марина Бобровская в своё время. И подарила мне цветы и первое издание своей книги «Курортный роман», написанной под впечатлением от твоего, Алис, «Секса на пляже».

Саша поставила на стол букет полевых цветов и книгу, и в её глазах было столько счастья, столько тепла, что Алиса почувствовала, как её сердце наполняется благодарностью. Она посмотрела на Сашу, на её сияющую улыбку, на её глаза, в которых отражался свет, и поняла, что этот момент — один из тех, ради которых стоит жить.

— Сашуль, у тебя сейчас окно? Можешь понаблюдать, пока я провожу пару, ради интереса. Кстати, Лида, если что, может провести за тебя пару. Если тебе станет хреново, я подниму Лиду. Пойдём, Сашуль.

— А можно? — с блеском в глазах спросила Саша.

— Конечно, можно, малышка, — кивнула Алиса. — Моей любимке можно всё.

* * *

— И вот поэтому, уважаемые студенты, — говорила Алиса на паре у четвёртого курса четвёртого потока, прохаживаясь по аудитории, как по подиуму, — важно уметь распознавать манипуляции. Вот вы, моя дорогая... — она подмигнула темноволосой студентке с короткой стрижкой. — Как вас зовут?

Алиса чувствовала, как её слова проникают в сознание студентов, как они заворожённо следят за каждым её движением. Она была не просто преподавателем — она была актрисой на сцене, и её аудитория была готова внимать каждому её слову.

— Мария Лисовская, группа Юр-4-430, — ответила студентка, поправляя плиссированную юбку в клетку. — Я писала на эту тему контрольную работу Татьяне Александровне Коваленко. Хотела бы также процитировать свою курсовую работу с третьего курса для Анастасии Юрьевны Поляковой. Разрешите, я разденусь...

Лисовская встала и, расстёгивая галстук и белую блузку, продолжила вещать. Её движения были плавными, уверенными, и в них чувствовалась та особая грация, которая бывает у людей, привыкших к сцене. Она знала, что делает, и наслаждалась каждым мгновением.

— Я распознаю манипуляции всего по одному признаку, который сразу даёт понять, что перед тобой манипулятор, — заговорила студентка. — Человек обещает не приставать к тебе, при этом продолжает приставать. Это как раз то, что делает Виктория Бобровская. Она говорит: «Я просто хочу поговорить, я не буду к тебе прикасаться», а через минуту уже пытается залезть под юбку. Это классическая тактика — сначала завоевать доверие, а потом нарушать границы. Когда она подошла ко мне после лекции и сказала, что хочет обсудить мою курсовую, я сразу поняла, что она что-то замышляет. Она начала с комплиментов: «Машенька, ты такая умная, такая талантливая, я никогда не встречала таких студентов». А потом перешла к делу: «Ты не хочешь зайти ко мне в кабинет? Мы могли бы обсудить это в более неформальной обстановке». И я сказала: «Нет, спасибо. Я предпочитаю обсуждать академические вопросы в академической обстановке». И знаете, что она сделала? Она обиделась. Сказала, что я её не уважаю, что я веду себя высокомерно. Она пыталась вызвать во мне чувство вины за то, что я отказываюсь от её «дружеского» предложения. Это и есть манипуляция. А вот перед таким преподавателем, как вы, дорогая Алиса Дмитриевна, и открыться, и раздеться не стыдно. Жень, — она дёрнула за рукав рыжеволосую кудрявую девушку рядом с собой, Женю Ленину, — как я тебе?

— Секси, Маш, — улыбнулась Женя. — Ты очень похожа на Юлю Волкову в начале пути «Тату». И огонёк у тебя такой же, как у неё.

— А ты, Женёк, похожа на Лену Катину, — погладила соседку по щеке Лисовская. — Итак, возвращаясь к теме. Я вчера, когда нам сообщили о новых преподавателях, и Виктория начала бубнить, что, мол, понабрали каких-то шлюх, извините, по блату, сказала ей, что, дескать, не по блату, а по доверию, а если вам отовсюду, ещё раз извиняюсь, воняет говном, может, это вы сами обосрались. Она знаете, как онемела? Стояла, глазами хлопала! Это означает, что я один из слоёв манипуляций расколола. Это одна из моих личных психологических разработок: ответ на яд из уст противника язвительностью. В одной из глав моей курсовой есть неплохая иллюстрация.

Маша стянула галстук и блузку и повесила на спинку стула, затем разгладила белую маечку и, потянувшись к застёжке на своей юбке, продолжила вещать. Её голос стал ниже, более интимным, и она чувствовала, как взгляды однокурсников прикованы к ней. Она была в центре внимания, и это придавало ей сил.

— Манипуляторы всегда давят на наши слабости, если им не противодействовать. Одна из публикаций уважаемого нами Игоря Радаева на университетском учебном портале рассказывает о том, что сбить программу манипулятора можно не только описанным мной способом. В частности, делается отсылка к эффекту, обратному эффекту Даннинга-Крюгера. То есть ты показываешь манипулятору, где он некомпетентен, тем самым макая его в его же грязь.

— О, Мария... — облизнула губы Алиса. — Вы так чувственны... А скажите, моя дорогая, как звали вашего парня и на каком уровне были ваши отношения? Я читала, что некоторые парни, сами того не осознавая, манипулируют девушками.

— Стас, — коротко ответила Маша, садясь на стол и принимая сексуальную позу. Она откинулась назад, опираясь на руки, и её голос стал ниже, более интимным. — Мы встречались два года. Он был прекрасным парнем, очень заботливым, очень нежным. Он говорил мне, что я самая красивая, самая умная, что он никогда не встречал никого подобного. Но постепенно я начала замечать, что он часто говорит мне, что я слишком много работаю, что мне нужно больше времени уделять ему, что мои друзья на меня плохо влияют. Он делал это так мягко, так ненавязчиво, что я даже не замечала, как моя жизнь сужается до его присутствия. Я перестала видеться с подругами, перестала заниматься тем, что любила. А потом он ушёл к другой. И я поняла, что это была манипуляция. Он не любил меня. Он просто хотел, чтобы я была его собственностью. И я сказала себе: «Больше никогда». И теперь я не позволяю никому управлять мной. Потому что я сильная. И я сама выбираю, с кем мне быть и кого пускать в свою жизнь.

— А кем вы работаете, Машенька? — Алиса подошла к студентке и погладила её по маечке, затем прильнула к её уху и прошептала: — Вы очень сексуальны, моя дорогая. Ваши глаза горят таким огнём, что мне хочется узнать, что вы чувствуете, когда работаете. Расскажите мне.

— Я танцую, Алиса Дмитриевна, — ответила Лисовская, и её голос дрогнул от волнения. — В клубе TOKYO-7 на Афанасьевской площади, что напротив Push Start, в восемнадцатом доме. Точнее, выполняю две функции: я официантка и танцую. На вчерашней смене, когда я танцевала третий номер, мне показалось, что я за одним из столиков видела Викторию. Я знаю, что она любит ходить по ресторанам, барам, а также стрипушникам. Кого ищет, не знаю и не пойму никогда, наверное. Так вот, если это была она, то я понимаю, с какой целью она приставала к моей коллеге, танцовщице Станиславе Творог. Ну, просто Стасе, если что. Она ущипнула её за попу, делала какие-то странные комплименты, от которых Стася краснела...

Маша замолчала, и в её глазах появилась тревога. Она смотрела на Алису, ища у неё понимания. Она знала, что Виктория опасна, и боялась, что та может причинить вред её коллеге. Она вспомнила, как Стася потом дрожала, как её руки тряслись, когда она рассказывала о том, что произошло. И она не хотела, чтобы это повторилось.

— Что за комплименты? — спросила Алиса, и в её голосе послышалось беспокойство. — Расскажи мне всё, Маша. Это важно. Мы должны знать, с чем имеем дело.

— Она сказала Стасе, что та — «самая аппетитная девочка в этом клубе», что у неё «идеальные формы» и что она «хотела бы увидеть её без одежды». Стася покраснела и сказала, что это неуместно. Тогда Вика рассмеялась и сказала: «Не бойся, я не кусаюсь. Я просто хочу насладиться красотой». Я видела, как Стася потом дрожала. Она сказала мне, что это было страшно. Что она чувствовала себя жертвой. И она боится, что Вика вернётся. Что она начнёт преследовать её.

— Ни хера подобного, — отрезала Алиса. — Не начнёт. Я направила администратору, Нине Зубовой, предупреждение, чтобы Вику не пускали в клуб ни под каким предлогом. Так что ты в безопасности, Машуль. Танцуй и работай спокойно.

Вернувшись к столу, Алиса начала медленно опускать молнию на своём платье-коктейле и продолжила вещать томным голосом. Она знала, что её слова производят эффект, что студенты слушают её с открытыми ртами, и это придавало ей уверенности.

— Уважаемые студенты, манипулятивная психология — это как луковица или капуста, она так же многослойна, — заговорила Матвеева. — Мы с вами на нашем сегодняшнем занятии её, можно сказать, раздели так, что, я думаю, любой из вас у меня на этот билет ответит. Ваше домашнее задание — выбрать интересующую вас тему из моего курса по сексуальной психологии, составленного мной на четвёртом курсе клинической в МГУ, и подготовить по ней иллюстративный доклад. Кто у меня записан на десятиминутку по сексуальной психологии, прошу остаться. Мария, Евгения, это, кажется, вы. Остальные свободны.

Пока Алиса говорила, она эротично сняла платье-коктейль, оставшись в маечке, которая была под ним. Когда Маша и Женя остались в кабинете, Алиса села на стол и приняла соблазнительную позу. Она чувствовала, как тепло разливается по телу от предвкушения, и знала, что сейчас она сможет помочь этим девушкам больше, чем просто лекцией.

— Алиса Дмитриевна, скажите, как понимать такую ситуацию: вот Стас называл меня ичинбэ (шлюхой), а сам... — начала Маша. — Он говорил, что я слишком много танцую, что моя работа — это позор, что я должна бросить её, если хочу быть с ним. А потом я узнала, что он сам ходил в стрип-клубы и тратил там деньги. Он говорил мне, что я никому не нужна, что без него я пропаду. И я верила. Я верила ему, потому что боялась остаться одна. Но однажды я поняла: если я останусь с ним, я потеряю себя. И я ушла. Это было трудно. Я плакала ночами. Но я знала: это единственный правильный выбор. Потому что никто не имеет права называть тебя шлюхой за то, что ты делаешь то, что любишь. Никто не имеет права унижать тебя, чтобы возвысить себя.

— Ты всё правильно сделала, Маша, — Алиса взяла её за руку и сжала пальцы. — Ты — сильная женщина. Ты смогла разорвать эти цепи. И я горжусь тобой. А теперь скажи мне: когда ты в последний раз чувствовала себя по-настоящему свободной? Когда ты танцевала и знала, что тебя никто не осуждает?

— Вчера, — улыбнулась Маша. — Я танцевала номер под песню «Я сошла с ума». И я чувствовала, что я — сама Юля Волкова. Что я могу всё. Что я — королева. И никто не может мне помешать.

— Тогда запомни это чувство, — сказала Алиса. — И никогда не позволяй никому его у тебя отнять. Потому что это — твоя сила. Твоя свобода. Твоя жизнь. А этот Стас... идёт он на хуй, дорогая. Кстати, у меня возникла идея... А что, если, когда Виктория всё-таки наплюёт на запрет и пройдёт в клуб, ты и Стася при ней сделаете вид, что занимаетесь любовью?

Маша замерла, переваривая эту мысль. Она смотрела на Алису, и в её глазах загорался огонь — тот самый огонь, который был у неё, когда она танцевала. Она чувствовала, как внутри неё просыпается азарт, как кровь начинает быстрее бежать по венам. Это была не просто игра. Это была борьба. Борьба за право быть собой, за право не бояться, за право жить так, как она хочет.

— Это... это будет грандиозно, — сказала она, и её голос дрогнул от волнения. — Мы можем сделать это. Я знаю Стасю, она согласится. Она тоже хочет отомстить Вике за то унижение. Мы сделаем это так, чтобы Вика лопнула от злости. Мы покажем ей, что она не властна над нами. Что мы — свободные женщины. И никто не сможет нас сломать.

— Вот это я понимаю, — улыбнулась Алиса. — Ты — моя ученица, Маша. Я горжусь тобой. А теперь идите, готовьтесь. У вас есть время до вечера. И помните: вы — не жертвы. Вы — воины. И вы победите.

* * *

После занятия Саша встретила Алису, и они, держась за руки, гуляли по коридору в компании примкнувшей к ним Светы Герасимовой. Света была русой, подтянутой девушкой в белой футболке с розовым сердечком и надписью LOVE. Она была из тех людей, которые излучают позитив и доброту, и её присутствие делало этот момент ещё более тёплым.

Когда где-то в конце коридора замаячила Виктория, Алиса тут же переключилась на Свету: они обнялись и о чём-то увлечённо зашептались. Алиса чувствовала, как Виктория смотрит на них, как её взгляд сверлит им спину, и наслаждалась этим моментом. Она знала, что Виктория не выносит, когда кто-то уводит у неё «её» девушек, и это было идеальным моментом, чтобы показать ей, что она больше не всесильна.

— Ну так что, Светик, пригласишь меня на свидание? — шепнула Алиса, когда Виктория проходила мимо. — Я знаю, милая, ты хочешь этого. И ты не настойчивая и не навязчивая, как некоторые. Я это очень люблю в тебе, моя карамелька.

— Светлана Олеговна, а что это вы так обнимаете мою девушку? — кокетливо спросила Виктория, глядя на Свету.

— Конечно, моя дорогая, — прошептала Герасимова Алисе. — У меня сегодня будет вечер с Ксюшей Соловьёвой, к которому ты можешь присоединиться, либо мы можем устроить свидание позже.

— Простите, что? — Алиса смерила Викторию недовольным взглядом. — С каких это пор я ваша девушка? Мы даже не знакомы. И тем более, у вас такая внешность, что я бы скорее предпочла отдаться кому угодно, но не вам. Вы похожи на лошадь, уж простите, но это факт. Саш, Свет, идёмте.

Как только Алиса, Саша и Света завернули за угол, их догнала Ксюша Соловьёва.

— Алиса Дмитриевна, здрасьте, — радостно обняла Матвееву Ксюша, повисая у неё на шее. — Мою практическую по уголовному праву хотела проверять Виктория, но её забрал Афанасий Александрович. Я считаю, что это спасение. Да, я о нём не просила, но это действительно спасение. Светик, пойдём? — она взяла Герасимову под руку. — Увидимся, Алиса Дмитриевна. Спасибо вам огромное.

* * *

Чуть позже Виктория шла по коридору со стаканом кофе, из которого торчала трубочка для коктейля. Вдруг она услышала из-за одной из дверей звон бокалов, шелест одежды и смех.

— Кто там? — она постучала в дверь. — Можно мне к вам?

— Свет, давай постонем... — прошептала Ксюша на ухо Свете так, чтобы Виктория не слышала. Света кивнула, и Ксюша томным голосом начала выдыхать:

— Свет, ещё ниже... А-а-а... — её голос дрожал от притворной страсти, и она чувствовала, как Света, играя роль, прижимается к ней, создавая иллюзию интимности.

— О да, Ксюш... — простонала в ответ Света, и её голос был полон такой же фальшивой страсти. — Ты такая нежная... такая горячая... Я хочу тебя...

— Я слышу вас! — закричала Виктория, и её голос дрожал от злости. — Я знаю, что вы там делаете! Вы... вы не имеете права! Это моя девушка! Ксюша, ты моя!

— Нет, Виктория, — ответила Ксюша, и в её голосе была холодная решимость. — Я не твоя. И никогда не буду твоей. Я Светина. Светик, глубже... глубже...

— Какого хера?! — завелась Виктория. — Ты же клялась мне в любви, Ксюша! Ты же говорила, что мы будем вместе навсегда! Ты говорила, что я — твоя судьба! А теперь ты с этой... с этой шлюхой?! Ты предала меня! Ты предала нашу любовь!

— Я не говорила такого, идиотка, — усмехнулась Ксюша из-за двери. — Это всё твои выдумки. Ты просто помешана на мне, потому что не можешь получить то, что хочешь. Но ты никогда меня не получишь. Я не твоя игрушка. Я — человек. И я имею право выбирать, с кем мне быть. И я выбираю Свету. Светик, целуй меня.

За дверью раздался громкий, сочный чмок, и Виктория, не выдержав, разбила стакан с кофе об пол и, громко топая, ушла в сторону своего кабинета. В её голове звучал только один вопрос: «Почему все девушки, которых я хочу, уходят от меня?». Она не знала ответа. И, возможно, никогда не узнает. Потому что она не хотела знать правду о себе. Она была слишком занята созданием иллюзий, чтобы заметить, как они рушатся у неё на глазах.

— Девушка, вы кто? — спросила Викторию проходившая мимо практикантка Зина Крючкова. — Я не помню, чтобы видела вас в нашем университете. Вы не выглядите как преподаватель или студент. У вас такой вид, будто вы потерялись. Или ищете кого-то, кого не можете найти.

— Я... я преподаватель, — ответила Виктория, и её голос дрогнул. — Я Виктория Бобровская. Я... я веду здесь пары. Я дочь Марины Бобровской. Вы знаете, кто я? Я здесь работаю. И я имею право находиться здесь. Я имею право на всё. Я имею право быть с теми, кого хочу.

— А, вы та самая Бобровская, — сказала Зина, и в её голосе появились холодные нотки. — Та, чья мать травила студентов. И вы, кажется, решили продолжить её дело. Но вам здесь не место. Наши новые преподаватели, Алиса Дмитриевна и Александра Алексеевна, уже показали, что такое настоящий профессионализм. А вы... вы просто позор для этого университета. Мы не хотим вас здесь видеть. Уходите. Пока вас не вывели.

— Зиночка! — позвала Анна Васина из своего кабинета. — Зайди к нам с Ларисой Вадимовной, пожалуйста, у нас тут небольшой банкет. Я угощаю.

Зина улыбнулась, бросив прощальный взгляд на Викторию, и направилась в кабинет Васиной, оставляя Бобровскую одну в коридоре. Виктория стояла, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как её мир рушится, как все её иллюзии разбиваются о жестокую реальность. Она не понимала, как это могло случиться. Как она могла потерять всё так быстро. Но она знала одно: она не сдастся. Она будет бороться до конца. Даже если для этого ей придётся уничтожить всех, кто встанет на её пути.

* * *

Вернувшись в Push Start, Алиса и Саша сели с обеих сторон от Игоря и обняли его.

— Девчонки, вы чего? — с улыбкой спросил он, потеряв нить разговора с Юлей Волковой и Леной Катиной. Он видел, как они светятся от счастья, как их глаза горят, и чувствовал, что день удался.

— Игорёк, — начала Алиса, прижимаясь к нему, — мы сегодня сделали то, что планировали. Мы показали Вике, что она не всесильна. Она пыталась подойти к нам, но мы её отшили. И знаешь, она растерялась. Она не знает, что делать. Это наш маленький триумф.

— А я, — подхватила Саша, — провела первую лекцию по социологии. И студенты сказали, что я объясняю лучше, чем Бобровская. Мне подарили цветы. Я чувствую себя частью чего-то важного. Я чувствую себя полезной. Спасибо вам, ребята. Без вас я бы не решилась на это.

— Вы лучшие, — сказал Игорь, обнимая их в ответ. — Я горжусь вами. И знайте: это только начало. Мы ещё покажем этой Вике, где раки зимуют. Она не сможет нас победить. Потому что у нас есть правда. И у нас есть любовь. А это — самое сильное оружие. Вы — моя семья. И я никогда вас не брошу. Кстати, мне Юля рассказала, что одна из преподш в её школе её пыталась пристыдить за клип «Я сошла с ума», подумав, что она лесбиянка, раз целовалась с девочкой. А мне интересно, у Вики нашей кто-нибудь был, кто её распекал за её лесбийские манеры?

Игорь задумался, вспоминая все истории, которые он слышал о Виктории. Он знал, что её прошлое было окутано тайной, но что-то подсказывало ему, что корни её одержимости лежат глубже, чем просто подражание матери.

— Я слышал от Любы, — сказал он, — что в школе Викторию постоянно вызывали к директору за неподобающее поведение. Она приставала к девочкам, делала им непристойные предложения. Её несколько раз исключали из школ, но мать всегда находила способ её пристроить. И никто, похоже, не пытался донести до неё, что её поведение — это не норма. Она просто росла в этом вакууме вседозволенности, и это сломало её. Но теперь, когда у неё нет материнской поддержки, она просто не знает, как себя вести. И это наша возможность. Мы покажем ей, что мир не вращается вокруг неё. Что есть другие правила. И что за свои поступки нужно отвечать. И самое главное, ребят. Мать её избаловала, вот потому она и стала такой. А про то, почему она лесбиянка, помимо генов... Просто её мальчики всегда отшивали, вот и переключилась на девочек. Что скажете?

— Я думаю, ты прав, Игорёк, — сказала Лена Катина, которая до этого молча слушала. — Она просто ищет любви, но не умеет её получать по-нормальному. Она думает, что если она будет доминировать, если она будет подавлять, то она сможет контролировать ситуацию. Но она ошибается. Любовь нельзя завоевать силой. Её можно только заслужить. И она этого не понимает. Наверное, поэтому она и несчастна. Но это не оправдывает её поступки. Она причиняет боль другим, и за это она должна ответить. Как мы все должны отвечать за свои поступки.

— Согласен, Лен, — кивнул Игорь. — И мы сделаем так, чтобы она ответила. Но сначала... сначала мы дадим ей возможность измениться. Если она захочет. Если нет... что ж, мы готовы к любому развитию событий. Потому что мы — команда. И мы не боимся.

— Ой, слушай, да ни хера она не захочет, Игорёк, — подал голос Андрей Захаров из-за барной стойки. — Ты же знаешь сам, мы её вдоль и поперёк изучили. А что касается развития событий... К этому я всегда готов. Только скажи, что мне делать, и я это сделаю. Я не хочу, чтобы в моей альма матер, которую я десять лет назад окончил, но, бывает, возвращаюсь попреподавать, правила бал какая-то чокнутая лесбуха. Но против лесбиянок я в целом ничего не имею, ты знаешь. Я просто против несправедливости. И против тех, кто пытается навредить моим друзьям. А Вика — она пытается навредить всем нам. И мы не позволим ей этого сделать. Я на завтра, кстати, офигенное меню сделал. Так что завтра будет банкет. Да, мы ещё не победили, но банкет, я чувствую, необходим.

— Алис, — шепнул Игорь на ухо Матвеевой, — завтра берёшь Ларису, и весь день вы от Саши ни шагу. Сдувать с неё пылинки. По поводу твоих пар и Ларисиных консультаций я договорился. Их на себя берут Юля и Лена. Я думаю, студенты охренеют, увидев своих кумиров в новом качестве. Они расскажут и про свой лесбийский имидж, и про то, как важно не следовать навязанному сценарию, если хочешь жить для себя, ну, и так далее.

Игорь улыбнулся, представляя эту картину. Он знал, что Юля и Лена — не просто певицы, они — символы свободы и силы для многих студентов. И их появление в роли преподавателей будет не просто неожиданностью, а настоящим событием, которое перевернёт представление о том, каким должен быть университет.

— Я уверена, они справятся, — сказала Алиса. — Юля и Лена — настоящие профессионалы. И они знают, как вдохновлять людей. А мы с Сашей... мы будем рядом. Мы будем следить, чтобы Вика не смогла ничего испортить. Мы команда. И мы не дадим ей шанса.

— Тогда решено, — кивнул Игорь. — Завтра начинается новый этап нашей войны. И мы победим. Потому что мы семья. И мы никогда не сдаёмся.

На следующий день Юля Волкова и Лена Катина, направляемые Игорем через голосовой чат, который он назвал «Командный пункт», по микронаушникам, зашли в ИГУ и принялись осматривать окрестности. Игорь знал, что Юля и Лена высоко оценят идею выступить в амплуа преподавателей на юридическом факультете, несмотря на то, что Лена училась в МГЭИ на психолога. Они шли по коридору, и Юля чувствовала, как взгляды студентов скользят по ним, узнавая их. Она вспомнила, как много лет назад они с Леной выходили на сцену, и зал взрывался аплодисментами. Тогда они были просто девочками, которые пели. А теперь они были женщинами, которые могли изменить мир. И это ощущение наполняло её гордостью и уверенностью. Она сжала руку Лены, и та ответила на это пожатие, понимая без слов, что они вместе, и это главное.

— Лен, я договорился, — вещал Игорь. — Кристина Третьякова тебе даст методичку Полупановой, по которой у меня подруга тут преподавала до ухода в декрет. Может, знаешь такую, Таня Щербакова. Я тебе вроде рассказывал, что она с Серёгой Жуковым какие-то песенки мутила, но так ни хера и не выпустилось, потому что, со слов Серёги, пришёл Лёха Потехин и начал права качать. И, короче, Серёга с Лёхой чуть не посрались, но их, можно сказать, развели по углам Серёжка Лазарев и Влад Топалов, и вроде как ведутся переговоры по поводу возможного релиза альбома. Но, как Жуков мне говорит, это уже будут не «Руки Вверх». Идею нашего с вами проекта «Юлена» они с Лёхой одобрили, кстати. Они даже предложили сделать совместный трек, если мы решимся. Так что, девчонки, у нас есть возможность не просто преподавать, но и создавать музыку. Это отличная мотивация, чтобы довести дело до конца.

— Ни хера себе... — вклинилась на линию Лера Сладкова. — Любовь Васильевна сегодня при параде, такая красивая... Она вроде как интервью сегодня будет давать, номинировалась на преподавателя года. Журналисты должны приехать сегодня, говорят. Для «Ипинбасского вестника» интервью. Она так волнуется, что даже платье новое купила. Говорит, что хочет выглядеть идеально. И знаете, она действительно выглядит потрясающе. Как будто помолодела лет на десять.

— Отлично, Лер, — произнёс Игорь. — Юль, бейджик поправь. Голову выше и улыбайся своей фирменной улыбкой. Лен, я сегодня с твоим папой, Сергеем Васильевичем, разговаривал, он сказал, что ему Виктор Рыбин звонил, предлагал воссоединиться. Скажите мне, девчат, на хрена «Дюне» сейчас воссоединяться, если Рыбин сейчас что-то с Сенчуковой мутит? Да и тем более, твой папа, Лен, свой Steinberger то ли продал, то ли выкинул. Говорит, отвык от баса. Критики говорили, помнится, мол, Катин без Стайнбергера не Катин. Блядь, девчонки! Код тридцать восемь! Извините, что ору, я дебил и забыл запросить расписание. Рита, — обратился он к умному ассистенту, — расписание занятий Юлии Олеговны Волковой и Елены Сергеевны Катиной. Поставь окна, когда будет удобно. Юль, Лен, если что, у вас есть специальные высокочастотные свистки. Как только какое-нибудь говно произойдёт, свистите. Я сразу пришлю подкрепление.

— Есть, — ответила Юля.

— Пароль «Космос», — произнесла подошедшая к Юле и Лене Маша Карпухина. — Доброе утро, девчонки. Выглядите просто сногсшибательно. Я уверена, студенты будут в восторге. Они уже обсуждают ваше появление в университетских чатах. Говорят, что это самый крутой день в их жизни. Я слышала, как одна группа обсуждала, что они готовы прогулять любые другие пары, только чтобы попасть на вашу лекцию. Так что готовьтесь к аншлагу.

— Лен, отзыв, — подсказал Игорь в микронаушник.

— Отзыв «Снегопады», — ответила Лена. — Привет, Маш. Вики нет? Я её не вижу. Она обычно торчит в коридорах, как привидение, высматривая себе жертву. А сегодня её нигде нет. Что-то тут нечисто.

— Так точно, с самого утра отсутствует, — кивнула Карпухина. — По инсайдам, она собиралась в TOKYO-7 наведаться. Но сегодня клуб по инициативе Игоря закрыт. Так что Вика в своеобразном шахматном цугцванге сейчас. Все, кто знает о том, какой пиздец происходил здесь, предупреждены Игорем и превентивно не дают ей хода. Это позволит нам выиграть кучу времени. Она не сможет никого достать, потому что все её потенциальные жертвы уже знают, как себя вести. А если она попытается приблизиться к кому-то, у нас есть план Б. И план В. И даже план Г.

— Лен, отмена, группа, у которой ты должна была вести введение в семейное, на олимпиаде по английскому. План меняется, — сообщил Игорь в микронаушник Катиной. — Сейчас идёшь к Сергею Алексеевичу Васнецову и закрепляешь за собой один из потоков любого курса в списке. Запросить информацию и просто завести разговор с Сергеем Алексеевичем ты можешь, назвав ему кодовую фразу «Привет, Олимпийский!». Сергей Алексеевич очень любит разговаривать о музыке и книгах, так что общий язык найдёте. Люб? — Игорь обратился к Любови Васильевне. — Как обстановка в квадрате номер восемь?

— Японский городовой, связь плохая... Всё нормально, — отрапортовала Мельник. — Я, честно, поражена, что меня номинируют на преподавателя года, хотя я особо ничего не сделала для университета, чтобы получить такое звание. Я просто делала свою работу. Я помогала студентам, я поддерживала их, я старалась сделать их жизнь лучше. И вдруг такая награда... Это так неожиданно и приятно. Я чувствую, что мои усилия не прошли даром, и это самое важное.

— Люб, не скромничай, — с теплом в голосе сказал Игорь. — Ты и декан, и преподаватель, и советчик, и просто подруга. Твоя главная заслуга в том, что ты всегда отзывчивая, внимательная и готова помочь. Если бы у меня на ФИЯ в НГПУ была такая деканша, как ты, я бы, может, и более тепло вспоминал свою учёбу. Александра Александровна, шестой пост, — обратился Радаев к Поповой. — Как у вас дела? Как ваша замечательная дочь, Женя?

— Отлично, Игорь Сергеевич, — ответила Попова. — Женя сегодня собирается на ночёвку к подруге. Если туда припрётся Виктория, Женя знает, что делать. У неё есть специальный сигнал тревоги, и она знает, как вызвать помощь. Мы готовимся к любому развитию событий. Женя сказала, что, если Вика появится, она не будет ждать, а сразу нажмёт тревожную кнопку. Мы не дадим ей шанса навредить.

— Ловись, сигнал, большой и маленький... Опаньки, — Игорь удовлетворённо щёлкнул языком. — Поймал линию связи ИГПУ. Виктория собирается наведаться туда. Но угадайте с трёх раз, что её ждёт? Облом, потому что даже в пед её не пустят. А знаете, на кой чёрт она хочет сунуться в пед? Там работает её бывшая девушка, с которой она до сих пор в контакте. Лиля Маркова. С Лилей связалась Полина Романенко, они сейчас в «Каморке» на Тихоновской устроили импровизированное свидание. Полина мне пишет, что Лиля ей сказала, что она ей понравилась. «Я, — говорит, — не лесбиянка, но будь я оной, я бы с этой Лилей встречалась, она очень милая». Лиля спалила ей, что её мама дружила с Мариной Бобровской. Даже больше: они вместе ХОДИЛИ НА ВАШИ КОНЦЕРТЫ, чтобы вас освистывать. Но есть один нюанс: Марина Бобровская, блядь, при этом ЭКСПЛУАТИРОВАЛА ЛЕСБИЙСКИЙ ИМИДЖ, который вам навязали, для травли студентов, как я уже рассказывал в ваших чатах, девчонки. То есть та, что на вас дрочила, при этом вас хейтила, пыталась освистывать. Но Лилина мама, Анастасия Александровна, сейчас активно отваживает дочь от Вики. Вот осознайте: вы уже знаете, что Вика лесбиянка, но при этом отрицает свою ориентацию. Это как, блядь, вообще работает? Логика тут просто шлёт пешим эротическим маршрутом здравый смысл.

* * *

Тем временем в пустой кабинет Виктории, который, как оказалось, был не заперт, зашла Саша Авдеева. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее при мысли о том, что она сейчас сделает — не просто займёт кабинет, а превратит его в убежище для тех, кто нуждается в защите. И в первую очередь — для своей спутницы. Она вспомнила, как вчера вечером, когда они с Алей встретились впервые, она почувствовала что-то необычное — как будто нашла ту, кого искала всю жизнь. И сейчас, стоя в этом кабинете, она хотела, чтобы Аля чувствовала себя здесь в безопасности, чтобы знала, что она под защитой.

— Алечка, проходи сюда, моя дорогая, — мягко улыбнулась она, заводя за руку в кабинет свою спутницу, которой была та самая танцовщица из «Радона», Аля Поспелова. Она была немного упитанной, высокой русоволосой девушкой с голубыми глазами, которая двигалась так, будто танцевала даже вне сцены. — Располагайся, детка, отныне ты у меня полноправная хозяюшка этого уютного кабинетика. Чувствуй себя королевой этого места, солнышко. Раздевайся, моя маленькая. Не стесняйся, пожалуйста. Я сейчас принесу тебе кофейку, и ты начнёшь работать. Бумажки, которые тут были не нужны, я вчера выбросила, часть уничтожила в шреддере. Тебе табличку с именем на двери поменять?

Саша говорила, а сама не могла оторвать взгляда от Али. Она видела, как та поправляет платье, как ткань скользит по её плечам, обнажая кожу, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Ей хотелось подойти ближе, коснуться её, почувствовать её запах. Она сдерживала себя, но в её глазах уже читалось желание. Ей хотелось узнать, какая Аля на вкус, на ощупь, какой у неё голос, когда она шепчет. Она знала, что это чувство — опасное, но она не могла с ним бороться. Оно было слишком сильным. Она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы этот момент длился вечность. Чтобы они могли просто стоять здесь, смотреть друг на друга и улыбаться.

— Поменяй, конечно, — кивнула Аля, кокетливо распуская волосы и позволяя им упасть на плечи мягкими волнами, касаясь обнажённых ключиц. Она провела рукой по своей шее, словно приглашая Сашу задержать взгляд на этом жесте, и её губы тронула лёгкая, загадочная улыбка. — И должность какую-нибудь припиши к имени, если не сложно, Саш. А я пока разденусь... Ты же не смутишься, если я буду ходить в маечке и боксерах? Вроде солидный университет, а я с таким неуместным дресс-кодом... Ай, ладно, эпатаж так эпатаж.

Она чуть наклонила голову, стрельнула глазками в сторону Саши и медленно провела пальцами по краю платья, словно примеряясь, как его снять. В её движениях было столько кокетства, что у Саши перехватило дыхание. Она смотрела, как Аля играет с тканью, как её пальцы дразнят, и чувствовала, как внутри неё закипает что-то новое, что-то, что она не могла контролировать.

Саша почувствовала, как в ней просыпается что-то новое, когда она смотрела на Алю — её плавные движения, лёгкую улыбку, игру в голубых глазах. Она знала, что между ними завязывается что-то большее, чем просто деловое знакомство, и это ощущение наполняло её теплом. Она хотела, чтобы Аля чувствовала себя здесь своей, защищённой, желанной. Её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла край своей рубашки, и она с трудом сдерживала улыбку, которая рвалась наружу. Она чувствовала, как её пульс участился, как кровь приливает к щекам, и знала, что Аля это замечает.

— Давай, раздевайся, малышка, — кивнула Саша, закрашивая имя Виктории на табличке на двери кабинета и выводя на ней «Поспелова Алевтина Сергеевна, ассистент и просто милый зайчонок». — Можешь хоть халатик надеть, моей маленькой принцессе можно всё. Хоть голенькой ходи. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь свободно. Чтобы знала, что это место — твоё. Что ты можешь делать здесь всё, что захочешь. И никто не посмеет тебя осудить.

Аля кивнула, повернулась к Саше спиной и расстегнула молнию на спине своего красного платья, затем спустила лямки, приподняла подол и сняла платье через голову, оставаясь в нежной розовой маечке и красных боксерах. Её движения были очень чувственными, и она тихонько постанывала от удовольствия, ощущая, как ткань скользит по коже, освобождая тело. Она повернулась к Саше, позволяя той рассмотреть себя, и в её взгляде читалось доверие и желание быть принятой такой, какая она есть. Она чуть приподняла подол маечки, показывая край красных боксеров, и игриво улыбнулась. Её пальцы скользнули по животу, задержавшись на краю маечки, и она наклонила голову, глядя на Сашу из-под ресниц.

— Сашенька, а тебе нравится, что ты видишь? — спросила она, и в её голосе послышалось кокетство. — Я хочу, чтобы тебе нравилось. Потому что, когда ты смотришь на меня так... я чувствую себя особенной. Я чувствую себя желанной. И мне это нравится, Саш. Мне очень нравится, как ты на меня смотришь. Как будто я — самое прекрасное, что ты видела в жизни. Твой взгляд проникает прямо в душу. И я хочу, чтобы ты продолжала так смотреть. Всегда.

— Ты у меня просто божественна, любовь моя, — выдохнула Саша, и её голос дрогнул от восхищения. — Эта маечка подчёркивает каждый изгиб. А боксеры... они делают тебя невероятно сексуальной, Алечка. Ты у меня, как всегда, сама нежность. Я хочу смотреть на тебя бесконечно. Я хочу видеть, как ты двигаешься, как ты улыбаешься, как ты смотришь на меня. Ты — моя мечта, которая стала реальностью. Ты — мой свет в этом тёмном мире. И я не хочу, чтобы этот свет погас. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом. Всегда.

Аля улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Саша почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она подошла ближе, и её рука сама собой потянулась к маечке Али, поправляя край ткани, и её пальцы задержались на её плече, ощущая тепло её кожи. Она провела рукой по плечу Али, затем по её руке, чувствуя, как та вздрагивает от прикосновения, как её кожа покрывается мурашками. Саша видела, как Аля прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновением, и это зрелище заставило её сердце биться ещё быстрее. Она хотела продолжать, но взяла себя в руки. Сейчас был не тот момент. Сначала нужно было закончить дело.

— Ложись на стол, детка, — Саша поправила Але маечку, и её пальцы задержались на ткани чуть дольше, чем требовалось, ощущая тепло, исходящее от тела. Она провела рукой по спине Али, чувствуя, как та изгибается под её прикосновением, как её тело подаётся навстречу, словно прося ещё. — Выгни спинку, приподними попочку. Вот так, давай я тебя сфоткаю. Отлично, сейчас в ВК выложу.

Сделав снимок, Саша выложила его на свою стену ВКонтакте, не забыв добавить к нему милую подпись: «Моя самая любимая и красивая на свете Алечка в новом кабинетике. Алечка, если ты это читаешь, я хочу, чтобы ты знала: ты — моя радость, мой свет, моя вдохновительница. Спасибо, что ты есть у меня. Ты делаешь этот мир лучше. И я хочу, чтобы ты всегда это знала. Люблю тебя, моя хорошая! Ты — мое вдохновение, моя муза, мой воздух. Ты делаешь каждый мой день особенным, наполняешь его смыслом и теплом. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Ты — моя семья. Моя жизнь. Моя Алечка». Она знала, что Виктория увидит это, и это был идеальный способ показать ей, что кабинет больше не принадлежит ей. Её пальцы задержались на кнопке публикации, и она почувствовала, как Аля подходит к ней сзади, обнимая за талию и прижимаясь щекой к её плечу.

— Красотка моя, — пропела Саша, поглаживая Алю по спине, чувствуя, как та изгибается под её рукой, как её тело реагирует на каждое прикосновение. Она провела рукой по позвоночнику Али, чувствуя каждый позвонок, и ощутила, как та вздрагивает, словно от электрического разряда. — Вот в таком виде и ходи. А если захочешь, можешь ещё раздеться. Я думаю, что под твоими боксерами отличные трусики. Мне бы очень хотелось увидеть, что ты там прячешь, моя шалунья. Но я подожду. Я умею ждать, когда знаю, что меня ждёт награда.

Она наклонилась к Але, и её дыхание коснулось её уха. Она чувствовала, как Аля вздрагивает от этого прикосновения, как её дыхание становится прерывистым. Саша хотела продолжать, хотела узнать, что скрывается под этой маечкой, но она сдержала себя. Это была не игра — это была защита. Она хотела, чтобы Аля чувствовала себя в безопасности. Её рука скользнула по талии Али, и она почувствовала, как та прижимается к ней ближе, словно ища защиты.

— А под маечкой очень сексуальный лифчик, — промурлыкала Аля в ответ с игривым кокетством в голосе. Она чуть приподнялась на локтях, глядя на Сашу снизу вверх, и в её глазах заплясали весёлые огоньки. Она провела рукой по своему животу, затем по груди, останавливаясь на краю маечки, и её пальцы слегка приподняли ткань, дразня Сашу. — Какова моя первая боевая задача, моя сладкая зайка? Может, мне раздеться полностью? Или ты хочешь, чтобы я что-то сделала с этим компьютером? Я выполню любой твой приказ, моя королева. Потому что ты заслуживаешь самого лучшего.

— Первой боевой задачей моей принцессы будет изменение учётной записи бывшей хозяйки кабинета на портале вуза как в плане аватара, так и в плане описания, — кокетливо пропела Саша, и её голос стал ниже, более интимным. Она наклонилась к Але, чувствуя, как её дыхание касается уха девушки. — Вот что мы сделаем, малышка...

Она крепко обняла Алю, прижимаясь к ней всем телом, и ощутила, как та отвечает на объятие, как её руки скользят по её спине. Саша наклонилась к её уху и что-то зашептала с придыханием, изредка прерываясь, чтобы поцеловать её в щёку — сначала нежно, едва касаясь губами, потом чуть дольше, задерживаясь на тёплой коже. Она чувствовала, как Аля тает в её руках, как её дыхание становится глубже, а пальцы слегка дрожат. Каждое слово, каждое прикосновение создавало между ними невидимую нить, которая становилась всё прочнее. Её губы скользнули к шее Али, и она почувствовала, как та выгнулась ей навстречу, как её руки сжались на её плечах. Саша слышала, как Аля тихонько вздохнула, и этот звук был слаще любой музыки.

Аля кивнула, открыла портал вуза, где Виктория даже не удосужилась выйти из учётной записи, и начала работать с клавиатурой. Её пальцы двигались быстро, но она то и дело бросала взгляд на Сашу, и в этом взгляде читалось столько тепла, что у Саши перехватывало дыхание. Она чувствовала, как Аля иногда наклоняется к ней, чтобы показать что-то на экране, и её плечо касается плеча Саши, её волосы щекочут её щёку. Каждое такое мгновение было для Саши как маленький подарок, который она запоминала навсегда.

Спустя пару минут описание профиля Виктории вместо привычного «Правовед-универсал, психолог, художник, актриса и мечта всех девушек республики» содержало нечто другое: «Неврастеничка, лесбиянка, отрицающая свою ориентацию, сталкерша, бездарный преподаватель и потенциальная пациентка психиатрической клиники». На аватаре профиля красовалось фото, на котором Виктория стояла полностью обнажённой на фоне стены своего кабинета. Саша, взглянув на фото, почувствовала, как Аля снова прижимается к ней, и её рука находит руку Саши, переплетая пальцы.

— Вот теперь всё запузырится, моя лапочка, — пропела Саша с гордостью в голосе, оценив взглядом работу Али. — Очень сексуально составлено. И фоточка идеальна. Если бы я была лесбиянкой, и Вика была бы адекватной, я бы ей отдалась. Но она неадекватная, и я гетеросексуальна. Работай, Алюш. Я тебе что-нибудь принесу, если захочешь. Целую.

Она обняла Поспелову, чувствуя, как та прижимается к ней, как её руки скользят по её спине, и на мгновение задержалась в объятиях, вдыхая запах её волос. Она поцеловала Алю в макушку, затем в щёку, и, отстранившись, выпорхнула из кабинета. На прощание она обернулась и послала Але воздушный поцелуй, и та ответила ей такой же нежной улыбкой, что у Саши защемило сердце.

Шагая по коридору, Саша остановилась возле пятикурсницы второго потока Кристины Дудиной, которая читала какую-то методичку по игровым механикам за авторством Игоря. Кристина была высокой, с длинными каштановыми волосами, в худи с надписью I LOVE IPINBAS и очках. Она выглядела задумчивой, сосредоточенной на чтении, но как только Саша подошла, подняла голову, и на её лице засияла улыбка.

— Привет, Кристюш, — Саша обняла Дудину и чмокнула её в щёку, чувствуя, как та на мгновение прижалась к ней в ответ. — Как у тебя дела, моя ненаглядная?

— Привет-привет, моя королева, — Кристина чмокнула Авдееву в ответ, и в её голосе слышалась искренняя радость от встречи. — Вот к приватному коллоквиуму по игровой методике коммуникации в психологии с Алисой Дмитриевной готовлюсь. Она обещала меня посвятить в некоторые механики сексуальной психологии. Вика вчера пыталась, короче, меня развести на секс в её кабинете, но я умело отмазалась, и она сказала, что вернётся с этим предложением, когда у меня появится настроение. Где она, кстати? Её сегодня нет в вузе, хотя ей запретили покидать его территорию.

— В ИГПУ сунуться хотела, — ответила Саша, заметив, как при упоминании Виктории Кристина слегка нахмурилась. Она хотела убрать эту тень с её лица, сделать так, чтобы она снова улыбалась. — К Лиле Марковой, её бывшей девушке.

— Чего, блядь? К Лилии Павловне? — Кристина приподняла очки, и в её глазах отразилось удивление. — Они же расстались, дай Бог памяти, в июле! Лиля рассказывала, что её мама её защищает от Вики, хотя и дружила с её матерью.

— Лиля убежала из педа, посидела с Полиной Дмитриевной в «Каморке» и ушла в Push Start, — поглаживая Кристину по щеке, кокетливо проворковала Саша, чувствуя, как Дудина чуть заметно прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновением. — Игорь там уже обхаживает нашу Лилечку, ей очень комфортно. Кстати, Кристюш... У меня, пока я свою ненаглядную Алечку устраивала в бывший Викин кабинет, родилась идея. А что, если ты сделаешь раздаточный материал для потенциальных жертв Вики, где расписаны все варианты отмазок для защиты от её поползновений? Наши девочки, я думаю, это очень высоко оценят, пупсик. А я тебе помогу. Пойдём ко мне в кабинетик, уединимся, рыбка моя.

Кристина улыбнулась, кивнула и взяла Сашу за руку, и Саша почувствовала, как её пальцы переплетаются с пальцами Кристины. Они пошли по коридору, и Саша ощущала, как тепло от руки Кристины поднимается выше, согревая её. Она видела, как Кристина поглядывает на неё, и в её взгляде было нечто большее, чем просто дружеское участие. Саша слегка сжала её пальцы в ответ, и та улыбнулась, придвигаясь чуть ближе. Их плечи соприкасались, и даже через одежду Саша чувствовала, как бьётся сердце Кристины — быстро, взволнованно, в такт её собственному.

Зайдя в кабинет, который Саша делила с Алисой, они сели на диван, и Саша, не отпуская руки Кристины, повернулась к ней.

— Садись, моя хорошая, — сказала она, и её голос стал мягче, почти ласковым. Она чувствовала, как напряжение уходит из тела Кристины, когда та опускается на мягкую обивку. — Расскажи мне, что тебя тревожит. Я вижу, что ты не просто так задумалась. Вика снова пыталась тебя достать?

Кристина вздохнула, и Саша увидела, как её плечи опускаются, словно она сбрасывает тяжёлый груз. Она взяла вторую руку Кристины в свои и погладила большим пальцем её запястье, чувствуя, как бьётся пульс — неровно, прерывисто.

— Она не оставляет меня в покое, — тихо сказала Кристина, и в её голосе слышалась усталость. — Вчера вечером она прислала мне сообщение, что знает, где я живу, и что она придёт ко мне, если я не соглашусь на встречу. Она сказала, что я «должна понять, что я нужна ей», что она «не может жить без меня». И я боюсь, Саш. Я боюсь, что она действительно придёт. Что она сделает что-то. И я не знаю, что делать.

Саша обняла её, и она почувствовала, как Кристина прижимается к ней, ища защиты. Она гладила её по спине, чувствуя, как та дрожит, как её дыхание становится рваным. Саша наклонилась к её уху и прошептала:

— Ты не одна, Кристюш. Мы тебя защитим. Я тебя защищу. Она не посмеет причинить тебе вред. Я сделаю всё, чтобы она не приближалась к тебе. Ты — моя дорогая, моя хорошая. И я не позволю никому тебя обидеть. Ты слышишь меня? Ты в безопасности.

Кристина подняла на неё глаза, и Саша увидела в них благодарность и надежду. Она провела рукой по её волосам, заправляя прядь за ухо, и её пальцы задержались на щеке Кристины, поглаживая её кожу. Она чувствовала, как та тает под её прикосновениями, как её дыхание становится ровнее, как напряжение отпускает её тело.

— Саш, — прошептала Кристина, и её голос был таким тихим, что Саша почти не услышала. — Спасибо тебе. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Ты — мой свет в этом тёмном мире. Ты — моя опора. Я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить такого человека, как ты, но я очень рада, что ты есть. Что ты рядом.

— Ты ничего не должна делать, чтобы заслужить меня, — ответила Саша, и её голос был полон тепла. — Ты просто есть. И этого достаточно. Ты уникальная, Кристюш. Ты — сильная, красивая, умная. И ты достойна любви. Настоящей любви. Которая не требует ничего взамен. Которая просто есть. Как я. Как мы.

Они сидели в объятиях, и Саша чувствовала, как между ними рождается что-то новое — что-то, что было больше, чем просто дружба. Она знала, что Кристина чувствует то же самое. И это было прекрасно. Она погладила Кристину по спине, затем по плечам, чувствуя, как та расслабляется в её руках, как её дыхание становится ровным и глубоким.

— Кристюш, — прошептала Саша, — если хочешь, ты можешь остаться здесь. На ночь. Я не оставлю тебя одну. Мы будем вместе. И никто не сможет причинить тебе вред. Я обещаю.

Кристина подняла голову и посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы, но это были слёзы облегчения. Она кивнула, и Саша почувствовала, как её сердце наполняется любовью к этой девушке. Она знала, что они справятся. Вместе. Всегда.

* * *

В Push Start тем временем царила привычная атмосфера. Игорь сидел за своим столиком, с удовольствием наблюдая за тем, как оживлённо беседуют за соседним столиком Полина Романенко и Лиля Маркова. Полина, которая была не только преподавателем, но и талантливым психологом, умела расположить к себе любого, и Лиля, судя по её сияющей улыбке, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Чуть поодаль, на диване, уютно устроились Лариса и Алиса, обнимаясь и о чём-то тихо перешёптываясь. Было видно, что после всех событий они наконец-то могут позволить себе просто быть рядом, наслаждаться моментом.

— Лиль, — подал голос Игорь, — а хочешь, мы создадим твоего голоклона, чтобы Вика, если что, приставала к твоей копии, а не к тебе самой?

Лиля подняла голову, и на её лице отразилось удивление, смешанное с любопытством. Она перевела взгляд с Полины на Игоря, и в её глазах появился интерес. Она знала, что такое голоклоны, но никогда не думала, что у неё может быть свой собственный. Это было и забавно, и странно, и в то же время привлекательно.

— Голоклон? — переспросила она, и в её голосе послышалась нотка сомнения. — Это как? Я же не актриса. Я просто преподаватель. И я не знаю, как это работает. Это безопасно? Она не сможет навредить ему? Или мне?

— Это проще, чем кажется, — улыбнулся Игорь, подходя к ним и садясь рядом. — Мы сделаем точную копию тебя, с твоими движениями, твоим голосом, твоей мимикой. Ты даже не заметишь, как это произойдёт. А когда Вика придёт к твоему голоклону, она будет думать, что это ты. И пока она будет общаться с копией, ты будешь в безопасности. Тебе не придётся с ней встречаться. Ты сможешь жить спокойно. А если она начнёт вести себя агрессивно, голоклон просто исчезнет. Он не может причинить ей вреда, но и она не может причинить вреда ему. Это идеальная защита. Обещаю, мы не подведём тебя.

Лиля задумалась, и в её глазах промелькнула тень сомнения. Она вспомнила, как Виктория преследовала её, как она не могла избавиться от её навязчивого внимания, как боялась выходить на улицу. И вот теперь ей предлагали решение. Она посмотрела на Полину, которая ободряюще улыбнулась, и кивнула. Она решила довериться. Она решила, что этот шаг — её шанс на свободу.

— Хорошо, — сказала она, и в её голосе послышалась решимость. — Давайте попробуем. Я устала бояться. Я устала прятаться. Если этот голоклон поможет мне избавиться от Вики, я согласна. Что мне нужно сделать?

— Для начала просто расслабься, — сказал Игорь, доставая из рюкзака голокуб. — Это займёт всего несколько минут. Просто стой неподвижно и думай о чём-нибудь приятном. Я всё сделаю сам.

Лиля кивнула, поднялась и встала перед голокубом, закрыв глаза. Она чувствовала, как по её телу пробегает лёгкая дрожь, но это был не страх — это было предвкушение. Она представляла себе, как её жизнь изменится. Как она сможет ходить по улицам, не оглядываясь. Как она сможет спокойно работать. Как она сможет, наконец, чувствовать себя свободной.

Через несколько минут перед Лилей стояла её точная копия — такая же высокая, с теми же каштановыми волосами и голубыми глазами. Голоклон улыбнулся ей, и Лиля улыбнулась в ответ. Это было странное чувство — смотреть на себя со стороны, но в то же время оно было правильным. Как будто она встретила свою лучшую версию.

— Готово, — сказал Игорь. — Теперь Вика будет думать, что она общается с тобой. А ты можешь жить спокойно. Этот голоклон полностью автономен. Он будет реагировать на её действия так, как ты бы реагировала. Он будет говорить твоим голосом, двигаться как ты. Он — идеальная копия. А ты — идеальная ты.

Лиля посмотрела на свой голоклон, затем на Игоря, затем на Полину, и на её глазах выступили слёзы — слёзы облегчения и благодарности. Она обняла Игоря и прошептала:

— Спасибо тебе. За всё. За эту надежду. За то, что ты веришь в меня. За то, что ты не даёшь мне сдаться. Я никогда не забуду этого. Никогда.

Игорь обнял её в ответ, чувствуя, как её плечи дрожат. Он знал, что это только начало, но он чувствовал, что они движутся в правильном направлении. Победа будет за ними. Потому что они — команда. Потому что они — семья. И потому что правда на их стороне. А правда — это самое сильное оружие. И они используют его на полную катушку.

Когда Лиля и Полина вернулись к своему разговору, Игорь почувствовал, как его телефон завибрировал. Это было сообщение от Саши: «Игорёк, всё готово. Викин кабинет теперь принадлежит Але. Мы испортили ей профиль. Вика будет в шоке, когда увидит. Хорошего дня». Игорь улыбнулся и набрал в ответ: «Отлично, Саш. Ты лучшая. Я знал, что на тебя можно положиться». Он посмотрел на зал, на своих друзей, и понял, что они побеждают. Не в одной битве, а в целой войне. И эта победа была сладкой. Он чувствовал, как напряжение, копившееся днями, начинает отпускать его, как в груди разливается тепло. Он посмотрел на Лену и Юлю, которые уже увлечённо обсуждали что-то с группой студентов, на Ларису и Алису, которые смеялись, прижимаясь друг к другу, на Полину и Лилю, которые, казалось, нашли друг друга. И он понял: они справятся. Они всегда справятся. Потому что они не просто группа людей. Они — семья. И это самое главное.

На следующий день Аля Поспелова, сходив в душ, первым делом открыла переписку с администраторшей «Радона», Мариной Власовой. Она была в настолько прекрасном настроении, что даже в переписке с Мариной не обошлась без милых слов. Вода из душа всё ещё стекала по её плечам, и она чувствовала себя обновлённой, готовой к новому дню. Аля нажала на микрофон и начала запись голосового сообщения, в котором её голос звучал мягко и игриво, как будто она делилась секретом:

— Мариш, доброе утро. Слушай, солнышко, позвони мне, пожалуйста, у меня такие крутые новости, что ты упадёшь. Я мало того, что в сферу высшего образования влилась, так ещё и практически сходу штатный сотрудник. Саша, ну, наш завсегдатай, меня устроила, кое с кем там познакомила. И знаешь, мне очень понравилось. Но это ещё не главное. За нами, да и за ИГУ, стоит Игорь Радаев и его антибуллинговая коалиция, ряд участников которой — наши преподаватели. И самое главное: одну из инициатив по борьбе с буллингом мне предложила как раз Саша. То, что мы сделали, это классический пример этой самой... сука, как же это там, на букву Д начинается... Дефамации, во. Короче, зай, позвони, я тебе подробнее расскажу всё. Но главное, что мне Саша доверила ходить так, как мне хочется, забив на официальный дресс-код. То есть можно раздеваться, ходить в маечке и шортиках или вообще белье, ну, и так далее.

Аля отправила сообщение и улыбнулась своему отражению в зеркале. Она чувствовала, как внутри неё разливается тепло, как её сердце наполняется радостью от того, что она может делиться этим с теми, кто ей дорог. Она вспомнила, как ещё неделю назад она танцевала в клубе, чувствуя себя просто исполнительницей, а теперь она была частью чего-то большего — борьбы за справедливость, за право людей быть собой. И это придавало её жизни новый смысл. Она провела рукой по мокрым волосам, откидывая их назад, и взглянула на своё отражение. В её глазах больше не было той усталости, которая преследовала её раньше. Теперь в них горел огонь надежды и решимости.

Не прошло и минуты, как её телефон зазвонил. На экране высветилось имя «Марина». Аля приняла вызов, и в динамике раздался кокетливый, чуть хрипловатый голос подруги, в котором слышалась искренняя радость и любопытство.

— Детка, ну, во-первых, поздравляюшки тебя, — кокетливо заговорила Власова. — ИГУ — это серьёзно. Во-вторых, правильно, давно надо было ту Викторию, которая нас всех в клубе заебала, приструнить. В-третьих, Саша тоже умничка. Выделить тебе кабинет в практически непосредственной близости к деканату — это очень смело. А что там с Викой?

— Вместо её дурацкого описания в профиле, где она называла себя «мечтой всех девушек», мы с Сашей написали правду — что она неврастеничка, лесбиянка, отрицающая свою ориентацию, сталкерша и бездарный преподаватель. И это не просто слова, Мариш, это факты. Она действительно довела несколько студенток до слёз, пыталась навязать им свои отношения. И теперь, когда все это увидят, она не сможет просто притвориться, что ничего не случилось. И фотографию мы поставили абсолютно кликабельную, — ответила Аля, чувствуя, как её голос становится твёрже от уверенности в своей правоте. Она говорила быстро, с воодушевлением, жестикулируя свободной рукой, хотя Марина не могла её видеть. Ей хотелось, чтобы подруга прочувствовала каждую эмоцию.

— Какую?

— Где она в своём кабинете голенькая. Да, у неё горячее тело, но она неадекватна. А так, будь я лесбиянкой... Я бы, может, ей впендюрила. Ладно, пупс, у меня первой парой введение в уголовный процесс у Юр-4-190, это четвёртый поток первого курса. Если захочешь, приходи в универчик, потом в Push Start махнём. Я тебе одну брошюрку показать хотела.

Аля попрощалась с Мариной, положила трубку и, напевая мелодию, которая крутилась у неё в голове, направилась к шкафу, чтобы выбрать наряд для этого важного дня. Она чувствовала себя так, будто наконец-то нашла своё место, где она может быть полезной и где её ценят. Она достала любимую розовую рубашку, которую приготовила ещё вчера, и приложила её к себе, глядя в зеркало. Ткань мягко струилась, обещая свободу движений и ту долю эпатажа, которая теперь была её визитной карточкой.

* * *

Добравшись до кабинета, Аля первым делом, как вчера, сняла платье, оставшись в маечке и боксерах. Она подошла к столу, на котором уже лежали приготовленные Сашей материалы, и начала их просматривать. Её пальцы пробегали по страницам, а взгляд скользил по строкам, но мысли были заняты предстоящим днём. Она думала о том, как изменилась её жизнь за последние несколько дней — из танцовщицы в ночном клубе она превратилась в почти штатного сотрудника университета. И это было не просто совпадение, это было призвание, которое она почувствовала, когда впервые переступила порог этого кабинета. Она вспомнила, как стояла на сцене «Радона», и зрители аплодировали ей, но внутри неё было пусто. А теперь, когда она стояла в этом кабинете, она чувствовала наполненность, смысл, цель. Она подошла к окну и посмотрела на улицу, где студенты спешили на занятия. Она была частью их мира, и это было невероятно.

— А может, боксеры тоже снять? — спросила Аля себя, потянувшись пальцами к резинке. — У меня там такие трусики, что лучше их не прятать. Так, а что у нас в гардеробе на день... А вот эту розовую рубашечку на голенькое тельце, наверное, надену. Без лифчика, пусть сисечкам будет свободнее. Пуговички застегну, пусть подчёркивает мои сиси.

Она сняла боксеры, оставшись в кружевных трусиках нежно-голубого цвета, и подошла к гардеробу. Её пальцы заскользили по вешалкам, останавливаясь на розовой рубашке, которая висела на самом видном месте. Это была её любимая вещь — лёгкая, почти прозрачная, с рядом маленьких пуговиц, которые, казалось, были созданы для того, чтобы их медленно расстёгивали. Она сняла рубашку с вешалки, чувствуя, как ткань скользит по её пальцам, и надела её, оставляя несколько верхних пуговиц расстёгнутыми. Затем она подошла к зеркалу и поправила ткань так, чтобы она свободно ложилась по фигуре, мягко обрисовывая её формы. Её отражение улыбнулось ей — она выглядела именно так, как хотела: свободно, красиво, сексуально. Она провела рукой по груди, поправляя ткань, и почувствовала, как её тело откликается на это прикосновение.

— Ты великолепна, Алечка, — сказала Поспелова сама себе. — Ладно, лучше, наверное, поддену что-нибудь, а то кто-нибудь сосочек увидит, и пиздец, раскричится.

Когда Аля поддела под рубашку чёрный топик с микропуговками, она села за стол и расслабилась. Пара, которую ей поставили первой, была дистанционной. Она включила микрофон и начала говорить со студентами, чувствуя, как её голос звучит уверенно и спокойно. Она знала, что они её слушают, что она может донести до них свои мысли, и это наполняло её гордостью. Она объясняла материал так, словно разговаривала с каждым из них лично, и её голос звучал мягко и проникновенно.

— Алечка, — заглянул в кабинет проходивший мимо Игорь Иванов, — доброе утро. Я тебе кое-что принёс.

Он достал из-за спины букет роз и какой-то свёрток и положил перед Алей. Его лицо сияло доброй улыбкой, и в глазах читалось искреннее желание помочь. Он был одним из тех людей, которые всегда оказывались в нужное время в нужном месте, и его появление было как глоток свежего воздуха. Аля заметила, что розы были свежими, с капельками воды на лепестках — явно только что из магазина. Она взяла букет в руки и понюхала его.

— Цветы тебе передал Игорь Радаев, — произнёс Иванов. — А здесь, — он указал на свёрток, — брошюра его же авторства для изучения гражданского права через призму видеоигр. Мы с Игорьком также поговорили с Лилей Марковой, и в ходе разговора выяснилось, что она давняя фанатка творчества Игоря, о чём Виктория даже не знает. Лиля хочет, чтобы мы помогли ей найти молодого человека, чтобы окончательно дать понять Виктории, что Лиля не лесбиянка. Ну, или хотя бы кого-нибудь, кто был бы интереснее, чем Виктория. Просто Вика пыталась ей внушить, что только девушки могут понять девушек, что все парни козлы. Но я-то знаю, что Лиле нужна не навязчивая манипуляторша, а обычная подруга, если молодой человек не найдётся.

Аля взяла букет и вдохнула аромат роз. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как её сердце наполняется благодарностью к этим людям, которые приняли её как свою. Она посмотрела на Игоря Иванова и улыбнулась той улыбкой, которая могла растопить лёд в любом сердце.

— Спасибо, Игорь Николаевич, — сказала она, и её голос был полон тепла. — Передайте Игорю Сергеевичу мою огромную благодарность. И скажите ему, что я сделаю всё, чтобы оправдать его доверие. А что касается Лили... Я думаю, мы сможем ей помочь. У меня есть пара идей, как отвадить Вику. Может быть, мы сможем организовать для Лили свидание с кем-то из наших знакомых. Например, с Димой Романовым. Он производит впечатление надёжного парня.

Игорь Иванов улыбнулся, услышав предложение, и кивнул.

— Отличная мысль, Алевтина Сергеевна, — сказал он. — Я поговорю с Димой сегодня. Думаю, он не откажется помочь. Это будет наш маленький вклад в борьбу с Викой. И кто знает, может быть, у них с Лилей что-то получится. Это будет лучше, чем любая месть. Я уже вижу, как Вика будет беситься, когда узнает, что Лиля счастлива с другим.

— Привет, Олимпийский! — заглянул в кабинет Сергей Алексеевич Васнецов. — Игорь Николаевич, вы Елену Сергеевну Катину не видели? Мы вчера так хорошо поговорили обо всём, что мне захотелось поприсутствовать на её занятии. Моя третья дочь, Галя, берёт пример с наших новых преподавателей и в этом году будет писать курсовую работу по манипулятивной психологии.

Сергей Алексеевич был невысоким, коренастым мужчиной лет пятидесяти, с добрыми глазами и лёгкой залысиной на лбу. Он был известен своим неформальным подходом к преподаванию и любовью к музыке, что сближало его со студентами. Аля видела, как он излучает доброжелательность и открытость, и это вызывало у неё чувство доверия. Она заметила, как он слегка поправил галстук, словно готовился к чему-то важному.

— Сергей Алексеевич, Елена Сергеевна сейчас проводит занятие по семейному праву на основе курса «Секс-право» у Юр-3-610, — ответил Иванов. — И, Сергей Алексеевич... Сегодня должна подойти Лилия Павловна Маркова из ИГПУ, у неё есть несколько вопросов, с которыми нужно ей помочь.

Васнецов внимательно посмотрел на Алю, затем на Игоря, и на его лице появилось понимание.

— А, это та самая Лиля, которую Виктория преследует? — спросил он, и в его голосе послышалось сочувствие. — Я слышал об этой истории. Бедная девушка. Если я могу чем-то помочь, я всегда готов. Я знаю, что такое быть жертвой обстоятельств. У меня пять дочерей, и я бы не хотел, чтобы кто-то из них оказался в такой ситуации. Так что скажите мне, что нужно сделать.

Аля почувствовала, как в груди разливается тепло, когда она поняла, что Васнецов тоже готов присоединиться к их борьбе. Она знала, что это означает, что они стали ещё сильнее. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо, чувствуя, как он слегка напрягся от неожиданности, но затем расслабился.

— Сергей Алексеевич, если вы сможете поговорить с Лилей как старший коллега, просто поддержать её, это будет уже много, — сказала она. — Ей очень важно знать, что она не одна. Что есть люди, которые готовы защитить её. И если она увидит, что такой уважаемый преподаватель, как вы, на её стороне, это придаст ей сил. Она будет знать, что не только мы, но и вы верите в неё.

Васнецов кивнул, и в его глазах загорелась решимость.

— Я сделаю это, — твёрдо сказал он. — Я поговорю с ней сегодня. И я прослежу, чтобы Виктория больше не могла ей досаждать. Это мой долг как преподавателя и как человека. К тому же, я считаю, что университет должен быть местом, где каждый чувствует себя в безопасности. И я сделаю всё, чтобы так оно и было.

* * *

После своего занятия Аля вышла из кабинета и направилась к одной из преподавательских, где у неё должна была быть пересдача одной первокурсницы, которую намеренно завалила Виктория, по социологии. Как только она зашла, студентка уже сидела там. Это была стройная девушка с тёмными волосами и зелёными глазами, в которых читалось напряжение и надежда одновременно. Её руки слегка дрожали, когда она перелистывала конспект. Она была в белой блузке и строгой чёрной юбке, но её волосы были распущены, и Аля заметила, что она нервно теребит прядь волос.

— Доброе утро, — кокетливо произнесла Аля, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной. Её голос был мягким, обволакивающим, как шёлк. Она хотела создать атмосферу доверия, чтобы студентка почувствовала себя спокойно. — Фамилию напомните?

— Нечаева Екатерина Андреевна, — ответила студентка с лёгким волнением в голосе. — Я сестра Натальи Андреевны Нечаевой.

— Прекрасно, моя дорогая, — кивнула Аля, включая на телефоне лёгкую музыку. Она подошла к столу и села на край. Её движения были плавными, почти танцевальными, и она чувствовала, как Катя следит за каждым её жестом. Она заметила, как студентка нервно облизнула губы, как её взгляд скользнул по её фигуре, и Аля поняла, что Катя не просто боится экзамена — она пытается справиться со своими чувствами. — Назовите тему, и я вас выслушаю.

— История социолого-правовых учений, — начала Катя, стараясь сосредоточиться. Её голос дрожал, но она делала над собой усилие, чтобы звучать уверенно. Она сглотнула и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной.

— Угу, — соблазнительно промычала Аля, садясь на стол и закидывая ногу на ногу. Она чуть откинулась назад, опираясь на руки, и её рубашка слегка приоткрылась, обнажая ключицы. Она знала, что этот жест может сбить студентку с толку, но хотела посмотреть, как та справится с этим. Она заметила, как Катя на мгновение задержала взгляд на её ключицах, но затем быстро отвела глаза. — Продолжайте, моя хорошая. Я слушаю.

— Конкретно я бы хотела разобрать социологическую юриспруденцию Эрлиха и Паунда, — заговорила Катя без какой-либо подготовки, и её сначала неуверенный голос постепенно становился всё более твёрдым. — Данное течение оформилось в самостоятельную дисциплину в связи с потребностью в целенаправленном изучении и использовании права в качестве инструмента регулирования и социального контроля.

Пока студентка говорила, Аля потянулась к резинке и распустила волосы. Делала она это так соблазнительно, что у неё самой перехватило дыхание. Её тёмные волосы упали на плечи, обрамляя лицо, и она почувствовала, как Катя на мгновение сбилась с мысли, но затем продолжила, стараясь не смотреть на преподавательницу. Аля видела, как Катя сглотнула, как её пальцы сжали конспект чуть крепче, и она поняла, что ей удалось создать атмосферу, в которой Катя чувствует себя одновременно и неуютно, и возбуждённо. Она медленно провела рукой по волосам, откидывая их назад, и улыбнулась.

— Австрийский правовед Евгений Эрлих опубликовал в 1913 году книгу «Основы социологии права», в предисловии к которой он написал, что право коренится не в текстах законов, а в жизни: «Центр тяжести развития права в наше время, как и во все времена, — не в законодательстве, не в юриспруденции, не в судебной практике, а в самом обществе», — продолжила говорить Катя, и её голос становился всё более уверенным, когда она чувствовала, что материал у неё в голове. Она уже не смотрела в конспект, а говорила, глядя прямо на Алю.

— Угу, — Аля медленно расстегнула несколько пуговиц на рубашке, обнажая чёрный топик под ней. Её движения были неторопливыми, почти гипнотическими, и она видела, как взгляд Кати на мгновение задерживается на её пальцах, а затем снова возвращается к конспекту. Она знала, что это отвлекает Катю, но хотела проверить её способность концентрироваться. Она заметила, как Катя снова облизнула губы, и на её щеках появился лёгкий румянец.

— Концепция Эрлиха получила название концепции «свободного права», поскольку для нее стал характерным «свободный подход к праву», который, согласно Эрлиху, можно обнаружить в практике судебного разбирательства, где имеет место свобода судейского усмотрения. Исходные начала самого права следует искать в обществе, в образующих его объединениях и союзах, таких как семья, торговые товарищества, община и само государство. «Чтобы понять истоки, развитие и сущность права, следует прежде всего изучить порядок, существующий в общественных союзах. Причина неудач всех предшествующих попыток объяснить право состояла в том, что они исходили от правовых предписаний, а не из этого порядка», — продолжила Катя, уверенно глядя Але в глаза. Её голос окреп, и она больше не смотрела на руки преподавательницы, сосредоточившись на материале. Она чувствовала, как её уверенность растёт с каждым словом. — Социологическая юриспруденция наибольшее распространение получила в США, где она сосуществовала и конкурировала с аналитической юриспруденцией и естественно-правовым направлением. Роско Паунд, глава этой школы, начал разрабатывать новую проблематику еще в первой четверти века и в конце своего творческого пути сумел свести воедино свои разработки в пятитомной «Юриспруденции» 1959 года. Суть нового подхода в социологии права была охарактеризована самим Паундом как «инструментальный прагматический подход» к изучению права, причем само право стало восприниматься преимущественно как «инструмент социального контроля».

Катя сделала паузу, переводя дыхание, и Аля почувствовала, как гордость за эту студентку наполняет её. Она видела, как та преодолела свой страх и выдала материал, который явно готовила, но в присутствии нового преподавателя её голос звучал особенно уверенно. Аля улыбнулась, и в её глазах заплясали весёлые огоньки. Она медленно спустилась со стола и подошла к Кате, чувствуя, как та затаила дыхание.

— Отлично, — улыбнулась Аля, и в её голосе послышалась искренняя похвала. — Идите ко мне, Катюшечка.

Она притянула Нечаеву за галстук, обняла за шею и коротко поцеловала в губы. Этот поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было столько тепла и поддержки, что Катя почувствовала, как напряжение уходит из её тела. Аля чувствовала, как дрожат губы студентки, как её дыхание становится прерывистым, и знала, что этот момент останется в её памяти надолго. Она видела, как Катя закрыла глаза на мгновение, наслаждаясь этим прикосновением, как её пальцы сжали плечи Али, словно она боялась отпустить её. Аля ощутила, как её сердце забилось быстрее в ответ на эту близость.

— Ты у меня большая умничка, — шепнула Поспелова с нежностью и гордостью в голосе. — Давай зачётку.

Катя протянула Але зачётную книжку, та её открыла на нужной странице, вписала название предмета, затем написала в графе с отметкой «отлично», а возле подписи нарисовала сердечко. Её рука вывела сердечко с особым вниманием, словно она хотела вложить в него частичку своей души. Она чувствовала, как Катя смотрит на её руку, и знала, что этот жест будет означать для неё больше, чем просто оценка.

— Я люблю тебя, — прошептала Аля, снова обняв Нечаеву и прильнув к её уху. Её дыхание коснулось кожи Кати, и она почувствовала, как та вздрогнула. — Всё, беги. Если что, пиши, малышка. И на будущее: называй меня Аля, Алечка и Алюша. И, если хочешь... давай дружить. И встречаться чаще.

Катя чмокнула Алю в щёку и выпорхнула из преподавательской, цокая каблуками по полу. Её сердце билось быстрее обычного, и она чувствовала себя так, будто только что выиграла в лотерею. На её лице сияла улыбка, и она едва сдерживалась, чтобы не запрыгать от счастья прямо в коридоре. Она прижала зачётку к груди, словно это было сокровище.

— Ну как? — огорошила Нечаеву Оля Пахомова из группы Юр-3-150 третьего потока, которая ждала её в коридоре. Она выглядела взволнованной и любопытной, и Катя почувствовала, что её подруга переживает за неё.

— «Отлично», — выдохнула Катя с сияющими от счастья глазами. — Мы с Алевтиной Сергеевной знакомы всего каких-то несколько часов, а я уже люблю её, мне кажется. Она такая красивая, такая добрая и понимающая... Ну, и невероятно сексуальная. У неё такие глаза, такие сисечки, м-м-м... Так и хотелось потискать. И целуется она классно. А в кабинете у неё, говорят, есть маленькая кроватка с подушками-сердечками. Она мне сейчас написала, что, если у меня есть желание, можно прийти, понежиться на этой кроватке вдвоём. И она разрешает называть её просто Аля или Алечка. Вот так, пупсик.

Катя говорила быстро, захлебываясь от эмоций, и Оля слушала её, затаив дыхание. Она видела, как горят глаза её подруги, как она светится изнутри, и понимала, что этот день стал для неё особенным. Она обняла Катю, чувствуя, как та дрожит от переполняющих её чувств.

Катя достала телефон и начала записывать Але голосовое сообщение. Её голос дрожал от переполнявших её эмоций, но она старалась говорить ровно, чтобы передать всю глубину своих чувств. Она говорила так, будто хотела, чтобы Аля почувствовала каждое её слово, каждую эмоцию. Её голос был как тёплый ветер, который обнимал и успокаивал.

— Алечка, чуть не забыла. Спасибо тебе огромное за эти двадцать минут, дорогая. За твой комплимент. За сердечко в зачётке. Я не только ответила нормальному преподавателю, но и получила эстетическое удовольствие сегодня. У тебя такие глазки, такая улыбка... А твои попка и сисечки... Просто космос, Алечка. Извини, я, наверное, тебя слишком засмущала. Я тоже тебя люблю. А ещё я слышала, что у тебя сегодня первый полноценный день в этом вузе, так что... поздравляюшки тебя, Алечка. Кстати, Алюш, открой, плиз, подарки в ВК, я тебе там кое-что отправила. Целую тебя с язычком. Увидимся.

Голос Кати в сообщении звучал мягко и нежно, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у неё, когда она волновалась. Она говорила так, будто хотела, чтобы Аля почувствовала каждое её слово, каждую эмоцию. Её голос был как тёплый ветер, который обнимал и успокаивал. В конце сообщения она добавила лёгкий вздох, который звучал как обещание новых встреч и новых эмоций.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, Аля открыла ноутбук и зашла в подарки ВКонтакте. Её взгляд упал на подарок от Кати — большое сердечко с надписью «Люблю» большими буквами. Но большее внимание Поспеловой привлекла подпись: «Спасибо тебе большое ещё раз, Аля. Я не знаю, к кому бы я обращалась за пересдачей, если бы не ты. Люблю тебя, зайка!». Сердце Али забилось быстрее. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как её душа наполняется счастьем. Она знала, что её работа имеет значение, что она может изменить жизни людей к лучшему. Она перечитала сообщение несколько раз, и каждый раз её улыбка становилась шире. Подарок был оформлен с особой тщательностью — на фоне сердечка были нарисованы маленькие цветы и звёздочки, словно Катя хотела вложить в него всю свою нежность.

Аля провела пальцем по экрану, касаясь изображения сердечка, и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы радости.

Она открыла сообщения и записала Кате ответ, нажав на микрофон. Её голос был мягким и нежным, она говорила так, будто хотела обнять Катю через экран и передать ей всё тепло, которое чувствовала. Она говорила медленно, с паузами, словно хотела, чтобы каждое слово дошло до сердца Кати. В её голосе слышалась искренняя нежность, которая могла растопить даже самое холодное сердце.

— Катюшечка, радость моя, спасибо тебе огромное за такие словечки! — говорила Аля. —Ты у меня тоже зайка. Я видела тебя впервые в жизни, но уже могу сказать о тебе кое-что. Ты умненькая, красивенькая, миленькая и очень талантливая. Я видела твои рисуночки в твоей творческой группе ВКонтакте. Это потрясающе, Катюша. Я тобой восхищаюсь. Но что мне нравится в тебе больше всего... Это твоя смелость. У тебя тоже очень красивые глазки. И фигурка... слов нет. Хотя стоп, они есть. У тебя просто невероятные формы, моя сладкая. Мне было приятно на тебя смотреть. Ты моя безграничная гордость, дорогая. Моя надежда. Моя самая чудесная на свете подружка. Ну всё, чмоки-чмоки, мой зайчик.

Аля говорила ласковым полушёпотом, в котором слышалась искренняя нежность. Она говорила медленно, с паузами, словно хотела, чтобы каждое слово дошло до сердца Кати. В конце она добавила лёгкий смех, похожий на звон колокольчика, и мягкий вздох, который звучал как обещание новых встреч. Она отправила сообщение и почувствовала, как её сердце наполняется теплом от осознания того, что она может дарить людям радость и поддержку. Она знала, что этот день станет началом чего-то нового в её жизни.

* * *

— Ну чё, десантура, блин, — говорил Игорь Радаев, когда в зале Push Start собрались все, кто уже был давним членом антибуллинговой коалиции, и новые лица, — пришло время пустить в дело, так сказать, старую собаку и выучить её новым трюкам, чтобы выиграть второй этап противостояния с Викой. Достаём Олю Зубкову, и пусть она перевоплотится в Вику. При этом Вика-дубль в исполнении Оли будет отличаться от оригинала отсутствием манипулятивности в действиях. Играем на искренности, ведь, я думаю, многие хотели видеть у оригинала искренность. Что скажете, ребят?

Он обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с каждым из присутствующих. Он видел в их глазах огонь решимости, и это придавало ему уверенности. Он знал, что они готовы к новому этапу борьбы, и чувствовал, что их план сработает.

— Я считаю, это отличная идея, — подала голос Лариса, которая сидела в обнимку с Алисой. — Если мы покажем студентам, что Вика может быть другой, что она способна на искренность, это может изменить их отношение к ней. И, возможно, даже заставит её саму задуматься о своём поведении. Главное — чтобы Оля была убедительной. Я знаю её, она справится. У неё талант перевоплощения.

Алиса, которая сидела рядом, согласно кивнула и погладила Ларису по руке. Она знала, что это важный момент, и что их план может сработать, если они подойдут к нему с душой.

— Я готова, — кивнула Оля Зубкова, поднимаясь со своего места. — Я уже продумала, как буду двигаться, как говорить. Я хочу, чтобы она увидела себя со стороны и поняла, какой она может быть, если перестанет быть стервой. Это будет не просто пародия, это будет зеркало, в которое она сможет посмотреть и увидеть свой потенциал. Я знаю, что это сработает.

— Тогда за работу, — сказал Игорь, поднимаясь и подходя к Оле. — Мы с тобой отработаем несколько сцен, чтобы ты точно попала в образ. Помни: ты должна быть не просто похожей на неё, ты должна быть лучше. Ты должна быть той Викой, которой она могла бы стать, если бы перестала бояться и начала доверять людям. Это будет наш главный козырь. Так, сначала образ. Возьми паричок и что-то сексуальное из одежды. Надеюсь, ты во время многоходовки со снотворным что-нибудь из одежды из её бывшего кабинета спиздила.

Оля усмехнулась, и в её глазах заплясали лукавые огоньки. Она подошла к сумке, которую принесла с собой, и достала оттуда несколько вещей: чёрное кружевное платье, которое было на Виктории в тот день, когда они проводили операцию, и парик, почти точь-в-точь похожий на её причёску.

— Я была готова, командир, — сказала она, и в её голосе слышалась гордость. — Я подумала, что это может пригодиться. И я была права. Платье, парик, даже несколько её любимых украшений. Я хочу, чтобы это было идеально. Чтобы никто не усомнился, что перед ними настоящая Вика. Но только та, которой она могла бы быть.

— Отлично, — кивнул Игорь, и в его голосе послышалось одобрение. — Тогда давай попробуем. Начинаем репетицию. Помни: ты — не просто актриса. Ты — посланник надежды. Ты должна показать, что даже в самом тёмном человеке есть свет. И что этот свет может засиять, если дать ему шанс. Это будет наша главная атака. И она сработает. Я уверен.

Оля кивнула и начала перевоплощаться. Её движения стали более плавными, уверенными, и когда она надела платье и парик, перед ними стояла почти точная копия Виктории. Но в её глазах не было той хищной холодности, которая была у оригинала. В них светилась искренность. И это была не игра — это была надежда. Надежда на то, что даже у такой, казалось бы, потерянной души, как Виктория, есть шанс на искупление.

— Это работает, — сказал Игорь, глядя на неё. — Ты не просто выглядишь как она, ты излучаешь то, чего ей не хватает — теплоту. Это именно то, что нужно. Теперь нам осталось только показать это студентам. И тогда Виктория, возможно, впервые задумается, кем она на самом деле является. И кем она может стать. А теперь давай отрепетируем твою первую фразу. Она должна быть простой, но глубокой. Что-то, что заставит её задуматься. Например: «Я знаю, что причинила много боли. Я хочу это изменить. Помогите мне». Или: «Я устала быть той, кого все боятся. Я хочу быть той, кого любят». Что-то в этом духе.

Оля кивнула, встала в центре зала, подняла голову и произнесла:

— Я устала быть той, кого все боятся. Я хочу быть той, кого любят.

В её голосе было столько искренности, что у всех, кто был в зале, перехватило дыхание. Это было не просто перевоплощение. Это было откровение. И Игорь знал, что этот образ станет оружием, которое поможет им победить. Он подошёл к Оле и положил руку ей на плечо.

— Это то, что нужно, — сказал он. — Мы сделаем это. И мы победим. Вот такую Вику весь универ хотел бы, блин.

Оля улыбнулась, и в её глазах засиял огонь решимости. Она знала, что это только начало, и что у них ещё много работы впереди. Но она была готова. Все они были готовы. И они знали: победа будет за ними. Потому что они — семья. И они никогда не сдаются. В зале повисла тишина, но это была та тишина, которая бывает перед бурей, перед решающим штурмом. И все чувствовали: завтра начнётся новый день. День, когда они нанесут свой главный удар.

На следующий день Игорь послал членам студенческого совета и всей своей команды голосовое сообщение с кратким инструктажем. Основной посыл был направлен Игорю Иванову. Утро выдалось хмурым, за окнами моросил мелкий дождь, но в голосе Игоря чувствовалась та особая энергия, которая появлялась у него перед началом новой операции. Он сидел за своим столиком в Push Start, перед ним стояла чашка крепкого чая, а на ноутбуке были открыты несколько вкладок с документами и схемами. Он чувствовал, как внутри него закипает адреналин, как его пальцы слегка дрожат от предвкушения. Он знал, что этот день может стать поворотным в их борьбе с Викторией.

— Начнём вот с чего, ребята, — чётко и уверенно, командирским тоном говорил Радаев. — Игорёх, запроси журнал 180-й группы второго потока. Это первый курс. Я хочу проверить, нет ли там подделанных нашей Викой оценок и записей в поле домашнего задания. А также расписание их занятий. Мне надо знать, сколько преподавателей из-за Виктории ушли на длительные больничные. Сегодня у них пару по прикладной криминалистике проведёт один известный тебе человек, Сергей Ковалёв, двоюродный брат нашего Черепа из «Боли поколений». Подключи своего брата, Олежку, к проведению ликбеза по ТГП. Список тем я отправлю сейчас одним файлом. Далее. Артём Башмаков, тебе полегче задача. Зайди в студенческий театральный кружок и полюбопытствуй там насчёт последнего спектакля, который не запузырился из-за вмешательства Вики. Я хочу, чтобы постановка всё-таки произошла, а то мне говорили, мол, Вика пришла и всё к херам зарубила, а ансамбль репетировал партитуру долго и старательно. Так, ребят, мне тут Наташа подаёт журнал одной из групп... Щас проявлю... Ебучие баурсаки! Ребят, сейчас я вам сфотографирую, что обнаружил. Это проявляется, если полить некоторые места с записями водой.

Игорь взял у Наташи старый, потрёпанный журнал, который она держала в руках. Он открыл его на нужной странице, и Наташа аккуратно капнула водой на несколько записей. Игорь поднёс телефон ближе, чтобы заснять процесс. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее — он знал, что нашёл улику, которая могла стать решающей. Он вспомнил, как в детстве, когда он был ещё подростком, друг его отца, следователь, показывал ему подобные фальсификации. «Игорь, — говорил он, — в этом мире есть люди, которые думают, что они умнее всех. Но они забывают, что правда всегда всплывает. Иногда достаточно просто капли воды». Игорь никогда не забывал этих слов.

— Смотрите, — сказал он, показывая на экране телефона, как оценки начинают меняться. — Видите? Двойки и тройки превращаются в четвёрки и пятёрки. Это не просто ошибка или описка. Это систематическая подделка. Она годами портила статистику, занижала студентам баллы, а потом, когда её спрашивали, почему у студентов такие низкие оценки, она могла сказать, что они плохо учатся, и никто бы не проверил. А тут — проявилось водой. Это как если бы она писала тайные послания. Только её послания были направлены на разрушение чужой жизни. Я видел такое в деле, которое вёл друг моего отца. Тогда один преподаватель занижал оценки, чтобы вымогать взятки. Но он использовал обычные чернила. А эта — придумала целую систему. Она хотела быть неуловимой. Но она ошиблась. Потому что правда всегда найдёт способ проявиться.

Радаев сделал несколько снимков и отправил их в чат, сопровождая их вторым голосовым сообщением:

— Она, как я понял после того, как залез и погуглил странные канцелярские товары, использует ручку с трансформирующимися, сука, чернилами. Сейчас я поясню, что это за зверь и с чем его жрут. Она ставит всем подряд двойки и тройки, забивая хуй на их ответы и активность на парах, но при проявлении водой эти оценки становятся четвёрками и пятёрками. А эта хуйня — стопроцентно 268-я УК Безбашмака. Это самая настоящая подделка. А ещё я понял, по какому принципу эта сука выбирает жертв. Она выбирает самых, по её мнению, смазливых девушек и чередует подкаты и буллинг. Сама же свою же схему и сломала в итоге. ОДНАКО, блядь! У нас есть подвижки, и об этом сейчас расскажет Оля Зубкова.

Игорь сделал паузу, позволяя сообщению дойти до всех. Он чувствовал, как в чате воцарилось напряжение, как его команда ждала продолжения. Он знал, что Оля сейчас вставит свои пять копеек, и это будет важная информация. Он откинулся на спинку стула и сделал глоток чая, наслаждаясь горьковатым вкусом, который контрастировал с предвкушением победы.

— Начнём с того, что я где-то в семь двадцать забралась в Викину квартиру, с которой сняли полицейские ленты после обыска, — говорила Зубкова в голосовом сообщении. Её голос звучал возбуждённо, она явно была в приподнятом настроении от того, что смогла проникнуть так далеко. — Она спала и, как следствие, ни хера не видела и не слышала. И вот, порывшись в её телефончике, я поняла, что она чередует подкаты с буллингом по следующей схеме. С одними она использует подкаты, которые переходят в буллинг, который снова переходит в подкаты, а с другими — сначала буллит, а в конце уже подкатывает. Если на подкаты нет реакции, то начинается пиздец. Она начинает хныкать, говорить, что наложит на себя руки, и так далее. Естественно, хнычет она наигранно, фальшиво. Я бы её за такую хреновую игру отчислила из театралки на первой же реплике. Ну, и про систематическое присылание девушкам фото, где она голенькая или в белье, не стоит забывать. Короче, про её единственное желание может сказать только припев одной из песен Ace of Base. All that she wants is another baby, блядь. Короче, просто лёгкой победы она хочет. Вы поняли.

Игорь усмехнулся, слушая сообщение Оли. Он знал, что она всегда отличалась проницательностью, и её выводы были ценными. Он уже начал строить план на основе этой информации. Он представил, как Виктория спит, не подозревая, что кто-то уже роется в её вещах, и почувствовал, как внутри него разливается холодная, спокойная уверенность. Он знал, что они на правильном пути.

— А одну из студенток, — продолжил уже Игорь, — Вика, как оказалось, всё-таки уломала снять для неё видео со стриптизом. Это Вика Канапухина с седьмого курса. Ну, что сказать, у девчонки очень сексуально получилось, хоть я и не спец по стриптизу. Опять-таки, ОДНАКО, блядь! Я проанализировал фотографии Канапухиной из ВК, сравнил один из образов с видео, и выясняется, что это ЕБУЧИЙ ДИПФЕЙК. Это как меня один рыжий жирный ебанат с шизой делал якобы водителем общественного транспорта в самых хуёвых нейросетях на текущий момент. Ну, это тот самый, которого одна из бойцов БЗН на той освободительной операции в июле 2021-го сняла из автомата, Чугункин. Ну, а тем временем...

Игорь подвинул на столе вазу с конфетами и продолжил, чувствуя, как его голос становится твёрже, когда он говорит о том, что Виктория не остановилась даже перед использованием дипфейков, чтобы манипулировать людьми. Он вспомнил, как сам однажды стал жертвой подобной манипуляции, когда кто-то использовал его изображение в своих целях. Это было унизительно и больно. И теперь он видел, что Виктория делает то же самое с другими, и это вызывало в нём холодную, жгучую ярость.

— Алёна Галкина продолжает домашнее обучение, — с теплом в голосе при воспоминании об Алёне, которую он целовал в здравпункте университета, заговорил Игорь. — Вика пытается ей написывать, но Алёна её везде заблокировала. При таком прессинге Алёна умудрилась даже сдать один из четырёх экзаменов досрочно онлайн. Система поставила ей 9 из 10, что спокойненько конвертируется в «отлично». И самое главное. В Push Start Вика НЕ придёт. А почему? Да потому что доступ сюда есть только у добрых и хороших людей. А у нас таких сто процентов. Вику новая система Андрюхи Захарова автоматически отфутболит. И вот ещё. Саша, если есть возможность, должность Али на табличке на двери её нынешнего кабинета чуть-чуть измени. Она, насколько я понимаю, не какая-то ассистентка, судя по тому, что она успела сделать на факультете. Уточним сейчас, если что, должность Али. Люба может лучше знать, как Алю назвать. Люб, как Саше лучше написать должность, которую Аля занимает?

— Младший преподаватель-универсал, — подсказала Любовь Васильевна. — А вот подпись про зайчонка лучше оставить. Она уже стала её неофициальным брендом. Студенты её обожают, и эта подпись создаёт ту самую тёплую атмосферу, которая так нужна сейчас на факультете. Я слышала, как одна студентка сказала, что Аля — «самая добрая и красивая преподавательница в этом универе». И это не просто слова, это то, что чувствуют студенты. Её подход к обучению — не просто передача знаний, это создание атмосферы доверия и поддержки. И если мы сможем сохранить это, мы сможем изменить весь факультет.

— Вот так будет лучше, — согласно сказал Игорь. — Вроде бы с этим всё. Наши бывшие «татушки» вчера были координаторами между Игорем Ивановым, Сергеем Алексеевичем Васнецовым и его дочерью Галей. Лена помогает Гале с занятиями в приватном формате. Ну, а Оля в десять провела занятие у третьего потока второго курса в образе нашей Вики. Получилось невероятно. Даже видеоконспект есть. Это дисциплина, которую в методичке Анны Павловны Рыковой, одной доцентши, называют не иначе как сексуальным правом. Конечно, это что-то новенькое, но занятие по этой дисциплине Оля-Вика провела блестяще. И напоследок, самое интересное. Аля вчера принимала пересдачу у забулленной и заваленной Викой Кати Нечаевой, один в один похожей на ту самую Катю Нечаеву, которая в 2003-2004 с нашими бывшими «татушками» и на Евровидении выступила, и в «Поднебесной» писалась. В общем, своё «отлично» девчонка получила. У меня к этому часу всё. За другими новостями или к Любе, или к Ларисе, которая, пользуясь случаем, работает со студкомитетом и профкомом сейчас.

Игорь откинулся на спинку дивана, после чего развернул конфетку и отправил в рот. Он чувствовал, как напряжение, копившееся в нём последние дни, начинает отпускать. План работал. Они двигались в правильном направлении. Но он знал, что это только начало, и впереди их ждёт ещё много работы. Он посмотрел на Наташу, которая сидела рядом и улыбалась ему, и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Она была его опорой, его якорем в этом шторме. И он знал, что вместе они справятся со всем.

— Полин, — почавкивая конфеткой, обратился он к Полине Романенко, — по поводу Лили слушай инструкцию. Сними ей квартиру в Академическом районе Ипинбаса, где Вика не дотянется до неё. Приняли решение состыковать её с Димой Романовым, чтобы тот защищал её от Вики. Почему я выбрал Академический? Да потому что это не спальный район и не центр, а вполне себе хорошее место на северо-западе, типа Строгино в Москве. Диме Лиля сразу понравилась, он знаком и дружит с её мамой, она у него даже практику принимала. Она и педагог инклюзивки, и юрист. К тому же, там хорошая транспортная доступность, и если что, мы сможем быстро добраться до неё в случае опасности. Я знаю, что Дима — надёжный парень. Он не даст её в обиду. И я хочу, чтобы Лиля чувствовала себя в безопасности, чтобы она могла спать спокойно и не бояться, что Виктория появится у её двери в два часа ночи.

— Есть, — кивнула Полина, записывая указания в телефон. Она чувствовала ответственность за это задание, потому что знала, что от него зависит безопасность Лили. Она помнила, как сама когда-то была в подобной ситуации, когда кто-то преследовал её, и знала, как важно чувствовать себя защищённой.

— На жопе шерсть, — подкалывая её, ответил Игорь, после чего повернулся к Бариновой. — Ларис, у тебя что?

— Мы с Аней Васиной вчера провели совместную пару по процессуальному праву у второго потока шестого курса, — начала рассказывать Лариса. — Это было невероятно, Игорёк. Мы не просто читали лекцию, мы создавали атмосферу. Мы с Аней надели одинаковые белые блузки и чёрные юбки, и студенты сначала не поняли, что происходит. А потом мы начали диалог — она задавала вопросы, я отвечала, и это выглядело как настоящий спектакль. Мы разбирали дела, обсуждали спорные моменты, и в какой-то момент я заметила, что даже самые сонные студенты начали записывать. А в конце мы подошли к каждому и лично поблагодарили за внимание. Это был наш маленький триумф. И, знаешь, я поняла, что мы можем изменить их отношение к учёбе, если покажем, что процессуальное право — это не скучно, а увлекательно. Мы говорили с ними о реальных делах, о том, как право влияет на жизнь обычных людей. И я видела, как загорались их глаза, когда они понимали, что это не просто теория, а что-то, что может изменить их будущее. Один студент, Дима, после занятия подошёл ко мне и сказал: «Я никогда не думал, что право может быть таким живым. Спасибо вам, что показали это». И я поняла, что мы делаем правильное дело.

— Во, ваще тема, — показал большой палец Игорь. — По секретным каналам прошла инфа, что сорванный Викой и неумело освистанный ею и её теперь уже бывшими подсосками спектакль согласились восстановить. Но это не главное. Главное — то, о чём я уже рассказал. Отдыхаем, дамы и господа. Я послеживаю, кстати, за всеми каналами и прочим. Где-нибудь вечером-ночью я самолично совершу вылазку кое-куда и кое-что сделаю. Я уже кое-что придумал, и это будет нечто. Вика ещё не знает, что на каждый яд есть своё противоядие.

* * *

В своём кабинете Аля Поспелова с какой-то методической книжкой расположилась на маленькой кроватке с розовым покрывалом и милыми подушками-сердечками. Она была одета в своё традиционное платье с застёжкой на спине и маленькие синие туфельки. В её голове прокручивались самые разные сценарии проведения очных пар, и она невольно улыбалась каждому. Она чувствовала, как тепло от розового покрывала разливается по телу, как мягкие подушки обнимают её, создавая ощущение полного уюта и безопасности. Это место стало для неё убежищем, где она могла быть собой, не боясь осуждения или преследования. Она вспомнила, как всего несколько недель назад она стояла на сцене «Радона», и зал аплодировал ей, но внутри неё было пусто. А теперь, когда она лежала в этом кабинете, она чувствовала, что её жизнь наполнилась смыслом. Она была нужна, она была важна, и это придавало ей сил.

В дверь засунулся Стёпа Булгаков, младший брат практикантки Василисы Булгаковой, с подносом, на котором стояла бутылка просекко с бокалом, к которому был прицеплен лимон, и лежал виноград. Он был невысоким парнем с рыжими волосами и веснушками, которые рассыпались по его лицу, делая его похожим на подростка, хотя ему было уже двадцать два. Он двигался тихо, но в его глазах читалась искренняя забота, и Аля заметила, как он аккуратно ставит поднос на тумбочку, чтобы ничего не разбить.

— Алевтина Сергеевна, ваш вечерний перекус, — Стёпа поставил поднос на тумбочку и исчез, но Аля успела заметить, как он слегка задержал взгляд на её фигуре, прежде чем выйти. Это был не навязчивый, а скорее восхищённый взгляд, который вызвал у неё тёплую улыбку. Она знала, что Стёпа был застенчивым парнем, и его внимание было для неё знаком того, что она чувствует себя здесь комфортно и желанно. Она почувствовала, как её сердце наполнилось благодарностью к этому человеку, который проявил заботу о ней, даже не зная её по-настоящему.

Аля улыбнулась, глядя на поднос. Просекко игриво пузырился в бутылке, а виноград блестел капельками воды. Она взяла бокал, налила немного искрящегося вина и сделала глоток, чувствуя, как приятная прохлада разливается по телу. Затем она взяла виноградину и отправила её в рот, наслаждаясь сладостью. На вкус это было как ананасы с шампанским, что не могло не радовать Алю. Она откинулась на подушки, чувствуя, как напряжение уходит из её тела, и закрыла глаза на мгновение, позволяя себе насладиться этим моментом покоя. Она представила, как завтра она войдёт в аудиторию, и студенты будут смотреть на неё с надеждой и уважением. Она была готова стать для них той, кто поможет им преодолеть страх и поверить в себя.

— Алевтина Сергеевна, — вдруг активировался голосовой помощник Мария, — как вам отдыхается? Не запланированы ли у вас сейчас консультации, занятия или пересдачи?

— Отдыхается отлично, Машенька, — ответила Аля. — Что касается второй части вопроса, то нет, нет и нет. Зато завтра с утречка у меня будет очная пара с группой заочниц с шестого курса, а потом консультация с одним человечком. Это будет с шести тридцати. Я переночую здесь, чтобы домой не ехать. Мне здесь так уютно, что даже не хочется никуда уходить. Здесь я чувствую себя в безопасности. Здесь я могу быть собой.

В кабинет Али заглянула собравшаяся уходить Саша. Она стояла в дверях с лёгкой улыбкой на лице, и в её глазах читалась та особая теплота, которая появлялась у неё, когда она смотрела на Алю. Саша была одета в свой любимый чёрный костюм, который подчёркивал её фигуру, и в руках она держала небольшой пакет, из которого торчал край шарфа. Она выглядела уставшей, но счастливой — день был долгим, но он принёс много побед.

— Алечка, отдыхаешь? — спросила она. — Я домой, детка. Если завтра понадобится помощь, напиши, хорошо? Я буду на связи. И, кстати, я принесла тебе кое-что.

Она подошла к Але и протянула ей пакет.

— Это шарф. Я подумала, что в кабинете может быть прохладно, особенно вечером. Он мягкий и тёплый. Держи, моя хорошая. Пусть он согревает тебя, когда меня нет рядом. Я знаю, что ты сильная, но иногда всем нужна маленькая частичка тепла, чтобы чувствовать себя защищённой.

— Спасибо, Саш, — улыбнулась Аля, принимая пакет. Она достала шарф и приложила его к щеке, чувствуя его мягкость и тепло. Он был серого цвета, с тонким, почти незаметным рисунком из маленьких звёздочек, который делал его особенным. — Ты даже не представляешь, как много для меня значит твоя поддержка. Этот шарф — не просто вещь. Это как будто частичка тебя, которая всегда будет со мной. Иди, отдыхай. Завтра будет новый день, и мы сделаем ещё один шаг к победе. Обнимаю тебя, зайка!

Саша послала Але воздушный поцелуй и убежала. Аля осталась лежать на кроватке, чувствуя, как звуки дождя за окном создают уютную атмосферу. Она смотрела на шарф, который держала в руках, и чувствовала, как тепло наполняет её сердце. Она знала, что этот день был особенным, и что завтра будет ещё лучше. Она провела пальцами по мягкой ткани шарфа, представляя, как Саша выбирала его для неё, как она думала о ней, и это чувство заботы было для неё самым ценным подарком.

Спустя несколько минут Аля закрыла методичку, потянулась к телефону и, открыв переписку с Катей Нечаевой, начала записывать ей наполненное нежностью голосовое сообщение, в котором говорила мягко, с той особенной интонацией, которая появлялась у неё, когда она обращалась к тем, кто был ей дорог:

— Катюшенька, моя радость, спасибочки тебе ещё раз огромное за вчерашний подарок в ВК и за твои приятные словечки! Кстати, ты не могла бы завтра залезть в преподавательской раздевалке в куртку Виктории, которую она так и не забрала? Я хочу размагнитить её ключ от домофона и сделать на основе её ключа от квартиры такой ключ, который, наоборот, не даёт ей попасть в квартиру. Пусть ночует на улице. И ещё, Катюш... Если вдруг её встретишь, передай ей, что, если она только посмеет попытаться опять саботировать учебный процесс, я её убью. Ну, и напоследок просто хочу тебе напомнить: ты у меня очень красивенькая, умненькая и талантливенькая. Добрых снов, Катюш. Люблю тебя.

Аля говорила ласково, с едва заметной хрипотцой, которая делала её голос особенно тёплым и интимным. Она чувствовала, как её сердце наполняется теплом, когда она произносит эти слова, и знала, что они дойдут до Кати и согреют её, как этот мягкий шарф согревает её сейчас. Она отправила сообщение и откинулась на подушки, чувствуя, как усталость постепенно окутывает её, как мягкое одеяло. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон, зная, что завтра её ждёт новый день, полный надежд и борьбы.

* * *

— Натусик, — обратился Игорь к положившей голову ему на плечо Наташе, — завтра можешь занятия не проводить, я для подстраховки кое-кого уже припахал. А то вдруг Вика припрётся и начнёт приставать к тебе. Я не хочу, чтобы эта сука сделала тебя своей ручной лесбиянкой. Пойдём лучше со мной сейчас, для меня важно, чтобы ты видела, что и как я делаю. Я быстро, аки ниндзя.

Они с Наташей взялись за руки и вышли из антикафе, кивнув всем. На улице моросил мелкий дождь, но это не имело значения. Игорь чувствовал, как его решимость растёт с каждым шагом. Он знал, что этот визит в «Аргон» был необходим, и что Наташа должна быть рядом, чтобы увидеть всё своими глазами. Он хотел, чтобы она стала частью этого, чтобы она поняла, что он делает всё это ради них, ради их общей победы. Он сжал её руку, и она ответила на это пожатие, передавая ему свою поддержку и веру.

— Шеф, до клуба «Аргон» довезёшь? — спросил Игорь таксиста, которого остановил. — Есть тема, связанная с одной ебанашкой. Там бармен, Виталик, постоянно наливает одной клиентке, которая потом окучивает официанток, танцовщиц, артистов зачем-то.

— Садысь, рэхтэс (дорогой), — ответил таксист на смеси русского и безбашмакского с грузинским акцентом. — Для тэбэ и дэвушки бэсплатно, я тэбэ знаю, ты герой. Я видел твои обзоры, ты делаешь правильные вещи. Для таких, как ты, у меня всегда есть место.

Игорь и Наташа приземлились на заднее сиденье, и такси поехало по улице в направлении клуба-бара «Аргон». Игорь смотрел в окно, наблюдая, как огни города мелькают за стеклом, и чувствовал, как внутри него закипает адреналин. Он знал, что этот визит будет не просто проверкой — это будет удар по самой сути системы Виктории. Он вспомнил, как несколько лет назад он сам был в подобной ситуации, когда его друг стал жертвой манипулятора. Он тогда не смог помочь, и это чувство бессилия преследовало его долгие годы. Но теперь он мог изменить это. Он мог защитить тех, кто нуждался в защите.

Как только они вышли из такси, Игорь провёл Наташу через второй вход, и они направились к бару. Внутри клуба играла тихая, меланхоличная музыка, создавая атмосферу, которая контрастировала с его мрачными намерениями. Он подошёл к стойке, за которой стоял бармен с короткой стрижкой и татуировкой на руке — якорь, обвитый цепью. Бармен, увидев Игоря, едва заметно кивнул, словно знал, что он придёт. В его глазах читалась усталость, но когда он увидел Игоря, в них загорелась искра надежды.

— Виталик, значит, так, — начал Игорь, подойдя к бармену. — Вот эта сука заходила?

Он показал Виталику одну из фотографий Виктории на телефоне. Бармен наклонился, присмотрелся, и его лицо озарилось узнаванием. Он покачал головой, и в его глазах появилось отвращение. Он явно вспомнил её — ту самую женщину, которая приносила с собой только проблемы и страх. Он провёл рукой по своему затылку, словно смахивая неприятное воспоминание.

— О, эта! — воскликнул он, понижая голос. — Конечно, заходила. Она тут постоянно зависала. Всегда заказывала одно и то же — «Секс на пляже» и просила добавить туда какой-то свой порошок. Я сначала думал, что это просто прикол, но потом заметил, что после этого напитка девушки, с которыми она общалась, становились какими-то сонными и послушными. Я перестал добавлять этот порошок, и она перестала ходить. Сказала, что я испортил ей вечер. Как будто я обязан участвовать в её грязных играх. Она угрожала мне, говорила, что у неё есть связи, что она может меня уволить. Но я не испугался. Я просто сказал ей, что, если она ещё раз появится, я вызову полицию. Я видел, как она смотрела на девушек, которых хотела заполучить. Это был взгляд хищника. И я знал, что она не остановится, пока кто-нибудь не остановит её.

— Порошок, порошок... — задумался Игорь, вспоминая все известные ему порошковые препараты. Он прокручивал в голове список, который он составил ещё в начале расследования, и пытался сопоставить его с тем, что могла использовать Виктория. Он вспомнил, как Толян рассказывал ему, что на лекциях по криминалистике в НГУ и СПбГУ слышал о подобных веществах, которые использовались для подавления воли жертвы. — Это точно не «котики». Это конгломерат виагры и... как второе-то называлось, забыл. На букву И. Империум, во. Только вот она из виагры выпарила элемент, который отвечает за улучшение сексуальной функции. Ставлю тысячу безбашмакских рублей, что она говорила тебе, что этот порошок просто как вкусовая добавка. Однако на каждый яд есть своё, сука, противоядие. Я собрал его сам, потому что я с детства самостоятельный. Это может показаться какой-то сложной алхимией, но я хотел бы это продемонстрировать.

Радаев достал из рюкзака прозрачный пакетик с какой-то порошковой смесью, в которой угадывались кристаллики сахара, аспирина, какао-порошка и ещё как минимум трёх ингредиентов. Пакетик был небольшим, но его содержимое переливалось на свету, создавая иллюзию чего-то волшебного. Игорь чувствовал, как его пальцы слегка дрожат, когда он держит этот пакетик — он знал, что это его собственное изобретение, и оно должно было сработать. Он вспомнил, как экспериментировал с разными составами, как он проверял их на себе, чтобы убедиться, что они безопасны. Это было рискованно, но он знал, что это единственный способ создать настоящее противоядие.

— Я назвал это средство мемокортином, — объявил Игорь, встряхивая пакетик и высыпая его содержимое в стакан с напитком, который Виталик только что выставил на стойку. — Облегчает мыслительный процесс, срезает негативные воспоминания и затрудняет подчинение манипуляциям. Да, головушка может болеть, но это проходит за три минуты. Если ещё сверху ебануть лимонный сок с сахаром, положительный эффект усилится. Виталь, позови, пожалуйста, кого-нибудь для проверки. Я точно знаю, что тут сейчас как минимум три жертвы Вики находятся.

Виталик кивнул и вышел из-за стойки. Через несколько минут он вернулся с тремя девушками, которые выглядели растерянными и испуганными. Они были официантками, и их лица были бледными, а глаза красными от слёз. Игорь подошёл к ним и мягко заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал успокаивающе, как тёплый ветер в холодную ночь:

— Девчат, представьтесь, пожалуйста.

— Оля, — сказала одна из них, высокая брюнетка с заплаканными глазами. Её голос дрожал, и она нервно теребила край своей формы. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей, и Игорь видел, как её руки трясутся, когда она пытается успокоиться. Она держалась за край стойки, словно ища опору, и в её взгляде читалась мольба о помощи.

— Аня, — представилась вторая, русоволосая девушка, которая держалась за руку Оли. Она выглядела испуганной, но в её глазах уже загоралась надежда, когда она смотрела на Игоря. Она была чуть ниже Оли, с мягкими чертами лица, и её голос был тихим, но в нём чувствовалась искренняя благодарность за то, что кто-то наконец-то пришёл им на помощь. Она сжала руку Оли, и Игорь увидел, как они обе пытаются найти силы друг в друге.

— Марина, — сделала реверанс третья, самая младшая из них, с короткой стрижкой и большими зелёными глазами. Она смотрела на Игоря с любопытством и страхом одновременно, словно не зная, можно ли ему доверять. Она была одета в такую же форму, как и остальные, но на её лице было выражение, которое говорило о том, что она уже многое пережила и не была готова снова открываться людям. Она нервно переминалась с ноги на ногу, и Игорь видел, как её плечи напряжены.

Игорь внимательно посмотрел на каждую из них, и в его взгляде читалось сочувствие и понимание. Он знал, что они прошли через ад, и был полон решимости помочь им. Он подошёл к стойке и взял стакан с мемокортином.

— Это не столько напиток, сколько противоядие от той херни, которой вас напичкала Виктория, — сказал он. — Девчонки, я вам предлагаю выпить за меня как за вашего спасителя. И знайте: антибуллинговая коалиция, работающая под эгидой антикафе Push Start и студкомитета ИГУ, под моим председательством стоит за вами. Слово Игоря Радаева, главнокомандующего антибуллинговой коалиции. Мы не дадим вас в обиду. Мы сделаем всё, чтобы вы могли жить спокойно и не бояться.

Оля, Аня и Марина переглянулись. Игорь видел, как они колеблются, и чувствовал, как в воздухе повисает напряжение. Он знал, что это важный момент, и от их решения зависело многое. Он протянул им стакан, и Оля, сделав глубокий вдох, взяла его первой. Она поднесла стакан к губам и сделала небольшой глоток, затем передала его Ане. Аня последовала её примеру, и стакан перешёл к Марине. Марина, немного поколебавшись, тоже отпила.

Игорь смотрел, как они пьют, и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он знал, что сейчас начнёт действовать мемокортин, и через несколько минут они почувствуют его эффект. Он видел, как Оля моргнула, как её плечи слегка расслабились, и понял, что средство начинает работать. Он улыбнулся, чувствуя, как его уверенность растёт.

— Ну как, девчонки, — спросил он, когда они поставили стакан на стойку. — Чувствуете себя лучше?

Оля, которая выглядела наиболее подавленной, вдруг подняла голову, и в её глазах засиял свет. Она улыбнулась — впервые за долгое время, и эта улыбка была искренней. Она посмотрела на Игоря и кивнула, чувствуя, как груз, который давил на неё, начинает отпускать.

— Да, — сказала она, и её голос звучал увереннее. — Я чувствую... легкость. Как будто я сбросила тяжелый груз. Я помню, что Вика сделала, но это уже не причиняет боли. Это просто... факт. Я больше не боюсь её. Спасибо большое. Я даже не знаю, как благодарить тебя. Ты вернул мне меня. Я чувствую, что могу снова дышать полной грудью.

Аня тоже кивнула, и в её глазах появилась надежда. Она обняла Олю, и Игорь увидел, как их плечи расслабились. Марина улыбнулась, и её улыбка была похожа на солнечный свет после дождя.

— Я тоже, — сказала она. — Я думала, что никогда не смогу забыть этот страх. Но теперь я чувствую, что могу двигаться дальше. Я знаю, что вы поможете нам. Спасибо, Игорь. Спасибо, что ты есть. Ты — наш герой. Мы никогда не забудем, что ты сделал для нас.

Игорь почувствовал, как его сердце наполняется гордостью за них. Он знал, что это только первый шаг, но он был уверен, что они справятся. Он обнял каждую из девушек и сказал:

— Девчонки, на всякий случай вот вам порошок ниндзя. Если только Вика опять сюда наведается и начнёт приставать, вы можете кинуть его на пол и оказаться в другом месте. Это этакий телепорт. Приглашаю вас в Push Start. А также я создам ваших голоклонов для подстраховки, и Вика будет общаться с альтернативными версиями вас.

Он достал из рюкзака три маленьких пакетика с блестящим порошком и протянул их девушкам. Они взяли их с благоговением, чувствуя, что это не просто вещи — это символ их новой свободы. Порошок переливался в тусклом свете клуба, и девушки смотрели на него, как на магический артефакт, который мог изменить их жизнь.

— И запомните, — добавил Игорь, глядя им в глаза. — Вы не одни. Мы всегда будем рядом. Если что-то случится, просто позвоните по номеру в визитке, которую я оставил Виталику, или приходите лично. Мы придём и поможем. Это обещание.

Девушки кивнули, и Игорь увидел, как их глаза наполнились слезами благодарности. Он знал, что они справятся, и что эта ночь станет началом новой главы в их жизни. Он проводил их до выхода и вернулся к Наташе, которая ждала его у стойки.

— Ты был великолепен, — сказала она, обнимая его. — Я горжусь тобой. Ты изменил их жизни. Ты дал им надежду.

— Мы дали им надежду, — поправил её Игорь, целуя в лоб. — Вместе. Потому что мы — команда. И это только начало. А теперь идём. Нас ждут дела. И мы ещё не закончили.

* * *

Когда Игорь и Наташа вернулись в Push Start, Игорь первым делом скинул куртку и сообщил:

— Ну чё, десантура, блядь, сегодня мы с вами узнали, что на каждый яд есть своё противоядие. Если кто-нибудь будет в клубе «Аргон» на Штабной, спросите бармена Виталика Макарова, он вам расскажет, что я сделал. В ближайшее время там будет завоз мною придуманного средства для лечения того яда, который насаждает Вика своим жертвам путём подсыпания чего бы то ни было в их напитки. Мы не остановимся, пока каждый, кто пострадал от неё, не почувствует себя свободным. Потому что мы семья. И мы всегда приходим на помощь. А теперь отдыхаем, ребят. По коечкам.

Он обвёл взглядом зал, и в его глазах горела уверенность. Он знал, что эта война ещё не закончена, но он также знал, что они выиграют. Потому что они были командой. Потому что они были семьёй. И потому что правда всегда побеждает. Он подошёл к Наташе, обнял её и прошептал:

— Спасибо, что ты у меня есть. Без тебя я бы не справился.

Она улыбнулась и прижалась к нему, зная, что они вместе и что они никогда не сдадутся.

На следующий день в зале Push Start появилась Катя Нечаева, которую Саша Авдеева привела с собой. Они шли за руку, улыбаясь друг другу, что показывало то, как тепло Саша относится к студентке. Утро было солнечным, и лучи света, проникая сквозь высокие окна, заливали зал золотистым сиянием, создавая ощущение надежды, которое так контрастировало с мрачными планами, которые они строили. Катя чувствовала, как рука Саши согревает её, и это прикосновение наполняло её уверенностью. Она знала, что сегодняшний день может стать решающим, и была готова встретить его вместе с теми, кто стал ей семьёй. Она вспомнила, как всего несколько недель назад она боялась даже заходить в университет, а теперь она шла с высоко поднятой головой, готовая защищать то, что ей дорого.

— Кать, а ты знаешь, кстати, что Вика, оказывается, инцестница? — спросил Игорь, пожав Нечаевой руку. — Если Анжелику знаешь, ну, сеструху её, то наверняка слышала об этом.

Катя вздрогнула, услышав это слово, и её лицо на мгновение побледнело. Она перевела взгляд с Игоря на Сашу, ища поддержки. Саша сжала её руку чуть крепче, и это прикосновение вернуло Кате спокойствие. Она вспомнила, как Анжелика, с которой они случайно разговорились на прошлой неделе в коридоре университета, рассказывала ей о своей семье. Тогда Катя не придала этому значения, подумав, что это просто семейные дрязги. Но сейчас, в свете новых знаний, эти слова приобретали совсем другой смысл. Она вспомнила, как Анжелика говорила, что её мать и сестра были одержимы идеей контроля, как они пытались сделать из неё свою копию. И теперь, когда Игорь произнес это слово, Катя поняла, что это была не просто метафора — это была реальность, от которой она содрогалась. В её голове пронеслись образы: Анжелика, сидящая на скамейке в парке, с глазами полными слёз, рассказывающая о том, как её мать запирала её в комнате, чтобы «защитить от плохого влияния». Катя тогда не до конца поняла, но сейчас эти фрагменты складывались в жуткую картину.

— Да, Анжелика говорила мне... — тихо сказала Катя, и её голос дрогнул. — Но я не думала, что это правда. Я думала, что она просто преувеличивает. Что это была какая-то семейная драма... Но теперь... теперь я понимаю, что это было реальностью. И это ужасно. Я не могу представить, каково это — жить в такой семье, где тебя используют, где твои границы разрушают с самого детства. Анжелика рассказывала, как её мать и сестра пытались контролировать её, как они манипулировали ею. И я думаю, что она действительно сбежала от них. Она сделала единственно правильный выбор. И я восхищаюсь её смелостью. Она смогла вырваться из этого ада, и это требует невероятной силы.

— Да, такая вот семейка, блядь, — Игорь покачал головой, и в его голосе послышалась горечь. Он чувствовал, как внутри него закипает злость при мысли о том, что творилось в семье Бобровских. Он вспомнил, как сам когда-то столкнулся с подобной ситуацией, когда его друг детства оказался в семье, где его использовали и манипулировали им. Он тогда не смог помочь, и это чувство бессилия преследовало его долгие годы. Но теперь он мог изменить это. Он мог защитить тех, кто нуждался в защите. — Мамаша, Марина Бобровская, с детства вдалбливала девочкам, что только женщина может дать настоящее удовольствие. При этом сама Марина была бисексуалкой. Она выбрала себе в мужья Анатолия Бобровского просто чтобы кто-то воспитывал наследниц. Я не знаю, как она его уломала, но, видимо, у неё были свои методы. А до этого, в свои восемь лет, когда родились девочки, она решила, что они должны стать её продолжением. Она не просто хотела детей — она хотела создать свой собственный мир, где она была бы главной, где она была бы богиней. И когда она поняла, что Вика более покладистая и управляемая, она сделала её своим орудием. А Лика — та просто сбежала. Вика, видимо, не выдержала давления и сломалась, превратившись в ту самую мать, от которой сбежала Анжелика. И ты знаешь, что самое страшное? Она даже не осознаёт, что стала той же, кого ненавидела. Она думает, что она свободна, что она управляет своей жизнью. Но на самом деле она просто танцует под дудку своей матери, даже сейчас, когда та в тюрьме. Марина продолжает управлять ею из-за решётки. Это как главная ария оперы, которая звучит до самого конца, даже когда занавес уже упал.

— Мне это даже песню той самой Кати Нечаевой, с которой меня сравнивают, напоминает, — хихикнула Нечаева. — Ща спою.

Она потянулась за гитарой, которая стояла в углу, и взяла её в руки. Её пальцы пробежались по струнам, извлекая попсово-фанковый ритм, который сразу же заполнил зал энергией. Она подняла глаза на Игоря и Наташу, и в её взгляде читалась искренняя радость от того, что она может поделиться этой песней с ними. Она чувствовала, как музыка наполняет её, как она становится частью чего-то большего. Она запела, и её голос, чистый и звонкий, разнёсся по залу:

Почему Илья ревнует Олю к её родному папе?

Отчего Сергей ласкает Аню? Он является ей братом!

Ну зачем тогда тебе он снится? Он влюблён в свою сестру, а не в тебя!

И почему тогда отец так злится, когда Олю ждут её друзья?

Игорь, знакомый с этой песней, подхватил припев, вплетая свой голос в голос Кати и создавая гармонию, которая заставляла сердца биться быстрее:

Твои семейные секреты, твои нетайные желания...

Твои семейные секреты, твои нетайные желания...

Во втором куплете песню подхватила Наташа, добавляя в эту историю чувственный оттенок:

Мой октябрь — это отношенья: ей семнадцать, ему сорок пять.

Он в плену своих влечений, ей так хочется его обнять.

Ну зачем тогда тебе он снится? Он влюблён в свою сестру, а не в тебя!

И почему тогда отец так злится, когда Олю ждут её друзья?

Припев пели уже все трое, переплетая свои голоса в единую мелодию, звучавшую как гимн всем тем, кто столкнулся с грязью в семье и преодолел её. Бридж с повторением слова «инцест» Катя пропела одна, вкладывая в него всю боль и надежду, которые она чувствовала. Наташа хлопнула сестру по плечу и обняла одной рукой её, а другой Игоря, чувствуя, как их общая энергия становится сильнее.

— Кать, беги на пары, — сказал Игорь, отпуская Катю. — Вика тебя не тронет. Я это гарантирую. Сегодня у нас будут новые лица — три официантки из клуба «Аргон». Я вчера с ними немного познакомился, они очень хорошие. А грёбаная Вика пыталась их испохабить. Ну ладно, как я и говорил вчера, на каждый яд есть противоядие, и оно скоро распространится от «Аргона» до «Каморки». У тебя, Катюх, пересдачи какие-то ещё есть?

— Меня Антипов под гипнозом Вики завалил по уголовному праву, — призналась Катя, и в её голосе послышалась горечь. Она вспомнила, как сидела в аудитории, как Антипов смотрел на неё с пустыми глазами и ставил двойку, даже не слушая её ответ. Это было унизительно и больно. — Он был как робот, как будто его запрограммировали. Я пыталась объяснить, я знала материал, но он просто смотрел сквозь меня. Это было страшно. Я чувствовала себя беспомощной. К кому для пересдачи обратиться?

Игорь задумался, и его взгляд стал рассеянным, словно он прокручивал в голове список всех преподавателей, которым можно было доверять. Он знал, что это важно — найти того, кто не поддастся влиянию Виктории, кто будет судить по справедливости. Он вспомнил, что можно воспользоваться помощью Сергея Ковалёва, двоюродного брата Черепа, для решения проблемы с Катиной пересдачей, и его лицо озарила хитрая улыбка. Он вспомнил, как Ковалёв когда-то, приехав из Москвы в Новосибирск, помог ему самому, когда он столкнулся с несправедливостью в университете, и знал, что на него можно положиться.

— К Ковалёву, — наконец сказал он. — Сергей Дмитриевич Ковалёв, тот самый, кого я вчера припахал для ликбеза по прикладной криминалистике. Он с апреля преподаёт уголовное право на кафедре, которую до сих пор пытается сожрать Вика. Он не из тех, кто поддаётся гипнозу. Я его знаю давно. Он не даст себя запугать. Если у тебя есть возможность, зайди к нему сегодня. Скажи, что ты от меня. Скажи, что тебе нужна честная пересдача. Я напишу ему, чтобы он тебя ждал. Он поможет тебе. Он настоящий профессионал. А после зайди к Але, ну, и беги потом сюда. Аля тебя примет для пересдачи по истории государства и права, которую тебе всё та же Вика завалила.

* * *

После успешной пересдачи у Ковалёва, который выслушал её с вниманием и уважением, задал несколько уточняющих вопросов и поставил «отлично» без малейшего колебания, Катя, поправив свою розовую блузку, отправилась в кабинет Али Поспеловой. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее от предвкушения встречи, и на её губах играла лёгкая, загадочная улыбка. Ковалёв оказался именно таким, как описывал его Игорь — строгим, но справедливым, и его поддержка придала Кате уверенности. Она знала, что Аля ждёт её, и это наполняло её теплом. Она вспомнила, как впервые встретила Алю, как та улыбнулась ей и сказала: «Не бойся, я здесь, чтобы помочь». Эти слова запомнились ей навсегда.

Она подошла к кабинету Али и постучала в дверь, чувствуя, как её пальцы слегка дрожат от волнения. Она слышала, как из-за двери доносится тихая музыка, и улыбнулась, узнав мелодию — это была песня, которую они с Алей слушали во время их первой встречи. Катя сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и вошла.

— Доброе утречко, Алечка, — кокетливо сказала Нечаева. — Я тут к тебе по поводу пересдачи. Моя тема — Новгородская и Псковская судные грамоты. Я знаю, что большое влияние на развитие права Новгородской и Псковской республик оказала Русская Правда. Важными правовыми документами были княжеские уставы и грамоты. Среди других источников следует отметить договоры города с князьями, судебную практику и иностранное законодательство.

— Угу, — закивала Аля, облизывая губы и приподнимаясь. Она видела, как Катя жестикулирует, как она уверенно смотрит вперёд. Её глаза блестели, и Аля чувствовала, как внутри неё разливается тепло при виде этой уверенной, красивой девушки.

— Существует лишь один весьма неполный список Новгородской судной грамоты. В этом отрывке содержатся отдельные уголовно-процессуальные нормы о «наездчиках» и «грабежчиках», это про захват недвижимого и движимого имущества, — продолжила Катя, садясь на стол, протягивая руку к резинке в волосах и распуская их. Она чувствовала, как её волосы падают на плечи, и это придавало ей уверенности. — Что касается Псковской судной грамоты, до нас дошли два ее списка, которые в сумме дают представление о полном тексте этого документа. Видимо, Псковская судная грамота была первоначально составлена в 1397 или даже раньше, но вот до нас дошли списки с более поздней редакции Псковской судной грамоты, составленной в 1467. Хотя есть и другие точки зрения по поводу датировки Псковской судной грамоты.

— Угу, — промычала Аля, теребя пуговку своего топика, затем медленно расстёгивая её, а после вторую. Она чувствовала, как напряжение в комнате растёт, и это добавляло остроты моменту.

— Как и в случае с Русской правдой, текст Псковской судной грамоты был разделен на статьи не древним законодателем, а Владимирским-Будановым. По сравнению с Русской правдой, в Псковской судной грамоте больше норм гражданского права и меньше норм уголовного права. В преамбуле Псковской судной грамоты есть ссылки на ее первоисточники: грамоты великого князя Александра, а это, видимо, или князь Александр Невский, живший в XIII веке, или князь Александр Тверской, живший в XIV веке и Константина, а это, наверное, псковский князь, живший в начале XV века. В общем, не очень понятно, что именно это за князья, поэтому осложняется датировка самой Псковской судной грамоты. Помимо грамот этих невыясненных князей, среди источников Псковской судной грамоты в её преамбуле указываются псковские пошлины, постановления псковского веча, — продолжила Катя, соблазнительно закидывая ногу на ногу. — Видимо, Псковская судная грамота, во всяком случае, в XV веке, не отменяла Русской правды, так как в ней нет множества важных норм, например, об ответственности за убийство, поэтому нельзя сказать, что в Псковской судной грамоте содержались все действовавшие нормы псковского права. Та же ситуация с Новгородской судной грамотой для Новгорода.

— Угу, — почти простонала возбуждённая Аля, стягивая топик и открывая короткую маечку. Она видела, как Катя смотрит на неё, и чувствовала, как её сердце бьётся быстрее.

— В общем, Новгородская и Псковская судные грамоты отражают более высокую ступень в развитии права по сравнению с законодательством Древнерусского государства. Содержание грамот характеризуется большой системностью в положении норм. Законодатель дает определение некоторых общих положений и понятий. В целом грамоты представляют собой кодексы феодального права, закреплявшие привилегии господствующего клас­са и неравное положение зависимых сословий, — заговорила Катя более эротично, расстёгивая блузку. Как только открылась последняя пуговка, она сняла её и положила на стол, затем поправила чёрную маечку и принялась за свою синюю юбку. — Судебный процесс носил обвинительно-состязательный характер. Судопроизводство Новгорода и Пскова регламентировалось более подробно и чётко, чем в Русской Правде. В соответствии с судными грамотами возрастала роль суда и судебных должностных лиц. Ответчик вызывался на суд повесткой. В случае сопротивления к нему применялся привод. Свидетели вызывались в суд при помощи судебных агентов. Изменилась система доказательств. К упомянутым в Русской Правде судебным доказательствам, а это свидетельские показания, вещественные доказательства, ордалии, присяги, добавились новые: судебный поединок и письменные доказательства, это «доски» — частные расписки, ну, и «записи» — официально заверенные документы. В этот период возник институт судебного представительства для защиты интересов женщин, монахов, стариков и детей. Судебное делопроизводство всегда возлагалось на дьяков. Решение суда оформлялось судной грамотой. Сторона, выигравшая дело, получала «правую» грамоту. Разрешённые судом дела не подлежали пересмотру.

Напоследок Катя стянула юбку, под которой скрывались голубые боксеры, открыла свою полосатую тетрадку с буквами «ИГП» на обложке и чувственным голосом зачитала со странички, исписанной своим каллиграфическим почерком:

— Уголовное право отличалось исключительной жестокостью. Жестокость, организованный террор являлись одним из условий установления и охранения длительного господства над покоренными народами. По Великой Ясе смертная казнь полагалась за измену, неповиновение хану и другим феодалам, самовольный переход из одного военного подразделения в другое, неоказание помощи в бою, сострадание пленнику в виде оказания ему помощи пищей и одеждой, ложь перед старшими в суде, присвоение чужого раба или бежавшего пленника, в некоторых случаях за убийство, имущественные преступления, супружескую неверность, скотоложство, подсматривание за поведением других и в особенности знати и начальства, волшебство, казнили даже тех, кто в застолье подавился костью. Смертная казнь, как правило, производилась публично и способами, характерными для кочевого образа жизни, — посредством удавливания на верёвке, подвешенной к шее верблюда или лошади, волочения лошадьми. Как-то так, Алюш.

— Катюшечка... — простонала грудным голосом Аля, когда Катя закончила. — Это так чувственно... Ты во второй раз доказала, что ты у меня умненькая. Ты знаешь, что я люблю тебя, детка? Как самую красивенькую, самую умненькую, самую миленькую и талантливенькую подружку.

— Знаю, конечно. Я тоже тебя люблю, Алечка, — прошептала Катя, обнимая Алю и наклоняясь к её уху. Затем она коротко чмокнула её в губы и притянула к себе, крепко прижимая. — Тоже как самую красивую и нежную подружку...

— Внимание всем! — раздался голос охранницы Аллы Кузьминой, сопровождаемый сиреной. — Виктория Бобровская в здании! Я сейчас её задержу! Всем преподавателям, студентам и лаборантам собраться на первом этаже!

Катя и Аля замерли, услышав это сообщение. Они переглянулись, и в их глазах промелькнула тревога. Катя почувствовала, как её сердце забилось быстрее, а Аля сжала её руку, стараясь передать ей своё спокойствие. Они знали, что этот день может стать решающим, и были готовы встретить его вместе.

Аля быстро накинула топик и поправила волосы, чувствуя, как адреналин начинает бежать по венам. Она посмотрела на Катю и сказала:

— Идём, Катюш. Мы справимся. Мы вместе. Что бы ни случилось, мы не позволим ей снова разрушить наши жизни. Это наш университет, и мы будем защищать его.

Катя кивнула, и они вышли из кабинета, держась за руки. В коридоре уже слышался шум голосов — студенты и преподаватели собирались на первом этаже, готовые встретить Викторию. Катя чувствовала, как рука Али согревает её, и знала, что она не одна. Она была частью чего-то большего, и это придавало ей силы.

* * *

— Стоять, сука! — Алла Кузьмина сняла с пояса дубинку и направила на Викторию. — Ты не пройдёшь!

— Алл, стреляй, блядь! — замахал рукой Афанасий Дмитриев, которого сорвали с семинара по уголовному праву у второго потока второго курса. — Дубинкой делу не поможешь!

Виктория остановилась, оглядывая собравшихся студентов и преподавателей, и на её лице появилась наглая улыбка. Она чувствовала себя уверенно, даже несмотря на то, что была окружена теми, кто ненавидел её. Она подняла руки, демонстрируя, что у неё нет оружия, но в её жестах читалась угроза. Её глаза блестели, и она явно наслаждалась вниманием, которое было приковано к ней. Она чувствовала, как власть, которую она так долго искала, снова начинает возвращаться к ней. Но это была иллюзия — она уже проиграла, просто ещё не осознавала этого.

— Я не причиню вреда, — сказала она, и её голос звучал сладко, почти издевательски. — Я просто хочу поговорить с вами. Я хочу объясниться. Я хочу, чтобы вы поняли, что я не такая, какой вы меня считаете. Я просто хочу... любви. Я хочу, чтобы меня приняли. Но вы все отвергаете меня. Вы не даёте мне шанса. И я не понимаю, почему.

— Да потому что ты грёбаная лесбиянка-сталкерша, вот почему, — отчеканила первокурсница Катя Пушкарёва, которая ещё с первой встречи с Викторией поняла, что на «вы» с ней лучше не общаться. — Ты не более, чем простая маньячка с недотрахом, притворяющаяся преподавателем. Ты лесбиянка, отрицающая свою ориентацию. Ты — позор для этого университета.

Виктория посмотрела на Катю Пушкарёву, и её улыбка стала ещё шире. Она сделала шаг вперёд, и толпа замерла, ожидая, что она сделает. Она чувствовала, как все взгляды устремлены на неё, и это давало ей ощущение власти, которого ей так не хватало последние дни. Она подняла голову и ответила:

— Ты ничего не знаешь обо мне, девочка. Ты не знаешь, через что я прошла. Ты не знаешь, как тяжело быть той, кого никто не понимает. Ты думаешь, что ты лучше меня? Но ты такая же, как и все. Ты просто боишься. Боишься того, что я могу тебе показать. Но ты не готова к этому. Ты даже не представляешь, что я могу дать тебе. Я могу дать тебе свободу. Я могу дать тебе любовь, которую ты никогда не знала. Но ты слишком слепа, чтобы это увидеть.

— Заткни своё грязное ебало, тварь! — выскочив из толпы, взревел Игорь. Он схватил Викторию за руку и отшвырнул от студентки. — Слушай меня сюда, блядина тупая. Если я ещё раз узнаю, что ты пытаешься кого-то травить в учебных заведениях или приставать к девушкам, которые не имеют отношения к сфере высшего образования, я клянусь, я убью тебя.

В его голосе было столько ярости, что толпа затаила дыхание. Виктория на мгновение отшатнулась, но затем снова приняла наглый вид. Она посмотрела на Игоря, и в её глазах промелькнула искра страха, которую она быстро скрыла за маской презрения. Она знала, что он не шутит, но не могла показать свою слабость.

— Убьёшь? — усмехнулась она, пытаясь сохранить контроль. — Ты не посмеешь. Ты всего лишь блогер, который возомнил себя героем. Ты не сможешь остановить меня. Я всегда буду возвращаться. Потому что это моя жизнь. И я не позволю вам отнять её у меня.

— А вот хуй, — Игорь взмахнул рукой, и в ней появился всамделишный пистолет Степанова 17-й модели. — Отойди от Кати, мразота. Ты меня знаешь, я слова на ветер не бросаю. Если ты только посмеешь ещё на шаг к ней подойти или дотронуться до неё, я выстрелю и не пожалею. И всё, Гитлер капут. Ребят, я стреляю?

В его голосе не было сомнений. Он стоял, держа пистолет нацеленным на Викторию, и в его глазах горел холодный огонь решимости. Толпа замерла, ожидая его следующего слова. Виктория смотрела на него, и в её глазах впервые появился настоящий страх. Она видела, что он готов сделать это, и это заставило её задуматься о том, стоит ли продолжать эту игру. Она почувствовала, как её руки начинают дрожать, и поняла, что впервые за долгое время она не контролирует ситуацию.

— Игорь, не надо! — раздался голос Наташи из толпы. — Мы не такие, как она. Мы не будем опускаться до её уровня. Не дай ей разрушить то, что мы построили.

Игорь услышал голос Наташи, и его рука на мгновение дрогнула. Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнула искра сомнения. Он знал, что она была права. Но он также знал, что должен был защитить Катю и всех остальных от этой женщины. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Он вспомнил, как они все вместе строили новый порядок в этом месте, как они боролись за каждый уголок этого университета, и понял, что не может позволить ей разрушить это одним выстрелом.

— Ты права, — сказал он, не сводя глаз с Виктории. — Но, если она хоть раз попытается причинить кому-то вред, я не буду колебаться. Это моё последнее предупреждение. Итак, у нас три варианта: либо она уёбывает отсюда, забрав все документы, либо я убиваю её, либо мы вызываем полицию, и её сажают к её мамаше. Ну, а про любовь... На сцене Юля Волкова и Лена Катина, дуэт «Юлена». Песня «Покажи мне любовь» или «Я твоя не первая» из альбома «200 по встречной» группы «Тату». Музыка Сергея Галояна, слова Валерия Полиенко.

Заиграла фонограмма песни «Покажи мне любовь», и из круга вышли Юля и Лена с ручными беспроводными микрофонами, после чего начали мизансцену.

— Аллё? — начала Юля.

— Аллё? — подхватила Лена.

— Видишь ветер?

— Ну и что?

— Посмотри в окно.

— Ну и что?

— А вчера было солнце.

— Ну и что?

— Зачем ты всё время говоришь одно и то же?

— А я автоответчик.

После этого диалога Лена начала куплет:

Взять и успокоиться, золото — молчание,

Радио «Бессонница», станция «Прощание»...

Кто кому достанется — выпадет монетками,

Кто кому останется нервами, таблетками.

Юля подхватила:

За ночными окнами закричит, сломается...

Это не считается, это не считается!

Верная-неверная, тихая-печальная,

Я твоя не первая, ты моя случайная!

И они вместе запели припев, когда взорвался инструментал:

Покажи, покажи, покажи, покажи,

Покажи, покажи мне любовь!

Покажи, покажи, покажи, покажи,

Почему, почему я с тобой!

Покажи, покажи, покажи, покажи,

Покажи, покажи мне любовь!

Покажи, покажи, покажи, покажи,

Почему, почему я с тобой!

На инструментальный проигрыш в круг вышли девушки из танцевальной группы факультета в специальной форме и начали номер, точь-в-точь повторяющий хореографию шоу-балета «Тату» начала нулевых. Их движения были синхронными, отточенными, и в них чувствовалась та самая энергия, которая когда-то покорила мир. Они танцевали с такой страстью, с такой отдачей, что казалось, будто время вернулось назад, и они снова были на пике своей славы. Катя смотрела на них, и в её глазах стояли слёзы гордости за то, что она была частью этого момента, частью этой борьбы, частью этой семьи. Она чувствовала, как музыка проникает в её душу, как она становится частью чего-то большего, чем просто пересдача или учеба.

— Давайте, девчонки, давайте, — стал подбадривать танцовщиц Игорь. — Покажите мне любовь!

Лена запела второй куплет:

Кажется, окажется проще не знакомиться.

Кто из нас откажется взять и успокоиться?

Девочки как девочки, а потом лунатики,

Номера и стрелочки, шоколадки, фантики...

Юля подхватила следующие строчки:

Спрячется, расплачется, скажет, испугается...

Это не считается, это не считается!

Верная-неверная, тихая-печальная,

Я твоя не первая, ты моя случайная!

Пока Волкова и Катина пели припев и коду, Игорь вышел из толпы, нашёл контакт Галояна и нажал кнопку вызова. После гудков он сказал:

— Серёж, привет ещё раз. Это Игорь, ну, друг Юли Волковой и Лены Катиной. Слушай, я тебе вчера премиксы с грядущего сингла «Юлены» кидал, как тебе? Мне Курицын говорил, что прямо по его лекалам сделано, а так я практически за тобой повторил. И трекер там, и Минимуг, блядь, и ещё Корг знает что, много всего, короче. Кстати, Серёж, ты сейчас где? А, на Птичьем переулке? Езжай в ИГУ, блядь, там наши экс-«татушки» шоу сейчас мутят. Заодно и лично познакомимся, и увидишь, кто твою музыку и образы девчонок использует для своих грязных целей. Это знаешь как? От Птичьего до Фроловской, потом на перекрёсток Сахарной и Котова, далее по дуге на Космический бульвар, и потом прямо до Ульянова, шесть. Охраннице скажешь, мол, композитор и аранжировщик Галоян Сергей Сасуникович, друг лидера антибуллинговой коалиции Игоря Радаева и студентов вуза. Если запросит цель визита, скажи, мол, обсудить возможность возобновления сотрудничества с бывшими коллегами по проекту «Тату», ну, и так далее.

Спустя пару минут, когда Юля и Лена запели All The Things She Said на английском, дверь главного корпуса университета открылась, и в ней появился Сергей Галоян, одетый в простую чёрную водолазку и джинсы. За спиной у него был рюкзак, из которого торчали древний винчестер от 486-го компьютера и несколько журналов, а также два диска «Тату». Его лицо, обычно серьёзное, осветилось улыбкой, когда он увидел знакомые лица и услышал музыку, которая когда-то была частью его жизни.

— Здрасьте, Сергей Сасуникович, — поздоровалась проходящая мимо юная работница библиотеки Таня Муравьёва. Она смотрела на него с восхищением, и в её глазах читалось уважение.

Галоян кивнул в ответ, но его взгляд был прикован к сцене, где бывшие «татушки» пели песню, которая когда-то принесла им мировую славу. Он смотрел на них, и в его глазах промелькнула искра узнавания и гордости. Он вспомнил, как создавал эту музыку, как вкладывал в неё часть своей души. И теперь, видя, как она звучит вновь, он чувствовал, что его работа не была напрасной. Он подошёл ближе, и Игорь заметил его и махнул рукой, приглашая присоединиться к ним. Толпа расступилась, давая Галояну пройти, и он оказался в центре событий, где решалась судьба университета и его обитателей.

— Смотри, Серёж, это вот такие образы я девчонкам подобрал, — Игорь показал рукой на Юлю и Лену. — Инструментал переписывал я сам с нуля по мотивам демки и релиза. Что скажешь?

— Ебать, инструментал как решает... — выдохнул Галоян. — Игорёк, это... это пиздец! А что это за шаболда с короткой стрижкой перед девчонками мельтешит?

— Это Виктория Бобровская, — ответил Игорь, и в его голосе послышалась сталь. — Дочь той самой суки, которая эксплуатировала лесбийский имидж «Тату» для травли студентов. Она думает, что она неуязвима. Но сегодня мы покажем ей, что это не так. Сегодня мы покажем ей, что значит настоящая любовь и настоящая сила. Кстати, помнишь, я тебе говорил, что к Шаповалову изначально хотели подмазаться как сама эксплуататорша, так и её подсосы, чтобы Юльку с Ленкой ко всем херам развратить до конца? Так вот, развращение перешло на студенток, потому что с девчонками не вышло.

— Пиздец... Я с Ваней давно не общаюсь, но надеюсь, Ваня послал этих недо-сопродюсеров на хуй, — произнёс Галоян, качая головой. Он чувствовал, как внутри него закипает злость при мысли о том, что его музыка могла быть использована для таких грязных целей. Он вспомнил, как Шаповалов всегда был одержим коммерцией, как он готов был идти по головам ради успеха, и понимал, что эта история — лишь продолжение той же линии.

— Конечно, Серёж. Кхм! — Игорь громко кашлянул. — В этом зале автор хитов «Тату» с их первого альбома. Дамы и господа, Сергей Галоян. Или, как он сам себя обзывает для Запада, Серджио Галоян.

— Охуеть... Серёжа! — Юля подбежала к Галояну и обняла его. — Ты здесь! Мы думали, ты после того, как мы с Ленкой разошлись, больше не захочешь нас видеть. Ну, и из-за того, что я Ваню поддерживала после твоего ухода в период релиза первого альбома «Тату», когда он мне внушал, что ты козёл.

— Юль, не надо, — остановил Волкову Игорь. — Наговоримся в Push Start. Я думаю, вызывать полицию или нет. Хотя... Сука, да проще было убить её прямо тут! Ой, ладно, в пизду, ща.

Он достал телефон и набрал номер Андрея Захарова:

— Андрюх, мы застали Вику врасплох. Подключай бывших бойцов БЗН, они в ментуру её передадут. По тем же статьям, что впаяли её мамке и её подсосам. Пусть в одну камеру их поместят, и они там друг с другом хоть ебутся. Я больше не хочу видеть эту суку на свободе. Никогда.

В его голосе не было сомнений. Он смотрел на Викторию, и в его глазах горел холодный, решительный огонь. Толпа замерла, ожидая её реакции. Виктория стояла, окружённая студентами и преподавателями, и впервые за всё время на её лице появилось выражение, которое нельзя было назвать иначе, как растерянность. Она смотрела на Игоря, и в её взгляде промелькнула искра страха. Она, казалось, не ожидала, что всё зайдёт так далеко. Она думала, что сможет запугать их, как всегда, но теперь она видела, что это не сработает. И это понимание было для неё ударом. Она почувствовала, как её мир рушится, как все её иллюзии разбиваются о реальность.

— Ты не посмеешь, — сказала она, но её голос дрогнул. — Ты не посмеешь сделать это. Я... я имею права. Я преподаватель. Я дочь... я дочь Марины Бобровской! Вы не можете просто так взять и... и посадить меня! Это незаконно! У меня есть связи! Я позвоню своим адвокатам, и они разберутся с вами. Вы пожалеете, что связались со мной!

— Ты не преподаватель, ты сраная маньячка, как тебе было сказано, — раздался голос подошедшей Любови Васильевны. — Тебя ещё несколько дней назад лишили всех полномочий, как ты этого-то не понимаешь? Настоящий преподаватель не травит студентов, не занимается сталкингом и не соблазняет девушек, которые его не хотят. Ты — позор для этой профессии. И ты сама это знаешь, просто не хочешь признавать.

Виктория почувствовала, как на её глаза наворачиваются слёзы. Она давно не плакала, давно не позволяла себе проявлять слабость. Но сейчас она не могла сдержать их. Она плакала от облегчения, от того, что борьба наконец-то закончилась, и от осознания того, что она проиграла. Она смотрела на людей, которые стояли перед ней, и понимала, что они не просто враги — они те, кто смог сделать то, чего она никогда не умела: объединиться ради общей цели. И это осознание было для неё горше, чем любой приговор.

Когда по коридору послышались тяжёлые шаги и громкие голоса, она подняла голову. В проёме главного входа стояли четверо крепких мужчин в гражданской одежде, но с выправкой, которая выдавала их принадлежность к силовым структурам. Их взгляды были холодными, оценивающими, и они сразу же нашли глазами Викторию. Они были теми, кого Андрей Захаров смог привлечь для задержания. Мужчины двигались с той уверенной тяжеловесностью, которая бывает у людей, привыкших к власти и силе.

— Значит так, — сказал главный из них, подходя к Игорю. — Мы по вашему вызову. Личность установлена — Виктория Анатольевна Бобровская. Ордер на арест по подозрению в ряде преступлений, включая сталкинг, угрозы, попытку насильственных действий. Всё на законных основаниях. Едем с нами, Бобровская. Без глупостей.

Виктория вздрогнула, когда он произнёс её имя, но не стала сопротивляться. Она позволила им надеть на неё наручники и, когда они повели её к выходу, она повернулась и посмотрела на Игоря, на всех, кто стоял в этом зале. Она увидела их лица — не просто врагов, но людей, которые объединились, чтобы защитить друг друга от зла. И это зрелище было для неё одновременно и унизительным, и странно успокаивающим. Она поняла, что никогда не была частью чего-то подобного, никогда не была нужна по-настоящему. Она провела взглядом по лицам — Катя Пушкарёва, Аля, Саша, Любовь Васильевна, Наташа, Игорь — все они смотрели на неё с выражением, в котором смешались презрение, жалость и облегчение. И она поняла, что для них она была не человеком, а символом всего, что они ненавидели.

— А знаешь, — сказал Игорь, глядя ей вслед, — будь у тебя в своё время те, кто сказал тебе правду о твоей матери, возможно, всё могло бы быть иначе. Но ты сама выбирала, кого слушать. Надеюсь, у тебя будет шанс сделать правильный выбор. А пока... прощай, Вика. Надеюсь, мы больше не увидимся. По крайней мере, в этой роли.

Когда двери за ней закрылись, в зале повисла тишина. Все смотрели друг на друга, осознавая, что эта глава их жизни наконец-то завершена. Виктория ушла, но все понимали, что её тень ещё долго будет витать над этим местом. Однако теперь все могли дышать свободно, без страха, без оглядки на её возможное появление. И это ощущение свободы было сладким, как первый глоток воды после долгой жажды.

Игорь глубоко выдохнул, убирая пистолет. Он подошёл к Кате, которая всё ещё стояла, не веря своим глазам. Он обнял её и прошептал:

— Всё кончено, Катюш. Ты в безопасности. Больше она никого не тронет. Ни тебя, ни кого-либо ещё. Ты сильная. Ты выстояла. И теперь у тебя есть вся жизнь впереди. Без страха. Без её тени над головой. Ты заслуживаешь счастья, и ты его обязательно найдёшь. А мы будем рядом, чтобы помочь тебе в этом. Мы всегда будем рядом.

Катя почувствовала, как по её щекам текут слёзы — слёзы облегчения и благодарности. Она обняла Игоря в ответ и сказала:

— Спасибо, Игорь. Спасибо за всё. За то, что защитил нас. За то, что дал мне шанс жить без страха. Ты — настоящий герой.

Игорь улыбнулся и отпустил её, затем подошёл к Наташе и взял её за руку. Он чувствовал, как напряжение уходит из его тела, как он снова может дышать полной грудью. Он обвёл взглядом всех своих друзей, всех тех, кто стоял рядом, кто верил в него и в их общее дело. Он увидел слёзы на глазах Алисы, которая обнимала Ларису, и улыбку Саши, которая держала за руку Алю. Он увидел, как Юля и Лена, обессиленные после выступления, привалились друг к другу, как Галоян стоял с гордой улыбкой, понимая, что его музыка стала частью этой победы. И он понял, что это был не просто конец борьбы с Викторией — это было начало новой эры, эры, в которой они все могли жить свободно и счастливо.

— Ну что, друзья, — сказал он. — Кажется, мы победили. Виктория Бобровская больше не угроза. Мы сделали это. Все вместе. И я хочу сказать вам спасибо за то, что вы есть. За то, что вы не сдались. За то, что вы — моя семья.

Зал взорвался аплодисментами и радостными криками. Люди обнимались, смеялись, плакали от счастья. Это был триумф не только над Викторией, но и над страхом, который она символизировала. И этот день навсегда останется в их памяти как день, когда они доказали, что правда, любовь и единство сильнее любой ненависти. Игорь поднял руку, призывая всех к тишине, и добавил:

— Но мы не остановимся на этом. Мы будем продолжать бороться за справедливость, за то, чтобы каждый студент чувствовал себя в безопасности. Виктория ушла, но её методы могут вернуться в другом облике. Мы будем бдительны. Мы будем сильны. Мы будем вместе. Потому что только вместе мы сможем защитить то, что построили.

В его голосе слышалась уверенность, которая передавалась всем остальным. Они знали, что это не конец, но они также знали, что они готовы к любым вызовам. Они были семьёй, и это было самое главное. Игорь обнял Наташу и прошептал ей на ухо:

— Мы сделали это, любимая. Мы победили. И теперь начнётся новая жизнь. Наша жизнь.

Наташа улыбнулась и прижалась к нему, чувствуя, как её сердце наполняется теплом и любовью. Она знала, что впереди их ждёт ещё много испытаний, но она также знала, что вместе они справятся со всем. Потому что они были командой. Потому что они были семьёй. И потому что любовь была самым сильным оружием, которое у них было.