Чай для человека, который не приходил (джен)

В Хогсмиде имелось несколько домов, мимо которых Минерва Макгонагалл проходила с особенным удовольствием. Не потому, что они отличались красотой или представляли историческую ценность, хотя некоторые из них могли похвастаться и тем и другим, а потому, что каждый хранил собственную историю, не нуждавшуюся ни в свидетелях, ни в слушателях. В одном доме старый волшебник каждую весну чинил одну и ту же изгородь, которую осенью непременно ломал его козёл. В другом вдова пекла пироги по рецепту мужа, хотя сама предпочитала овсяное печенье. А в третьем, маленьком каменном коттедже на улице, спускавшейся к окраине деревни, каждую неделю зажигали свет в кухонном окне ещё до того, как солнце успевало скрыться за холмами.

Именно этот дом Минерва заметила в первый четверг октября.

День выдался промозглым. Над крышами Хогсмида висели низкие серые облака, ветер гонял по мостовой мокрые листья, а от витрин «Сладкого королевства» тянуло таким соблазнительным запахом карамели, что даже директор Хогвартса, давно привыкшая не отвлекаться на подобные мелочи, невольно замедлила шаг. Она возвращалась из деревни после короткого визита к мадам Розмерте, с которой обсуждала поставку праздничных напитков для школьного ужина, и уже собиралась аппарировать обратно в Хогвартс, когда увидела знакомую фигуру за окном коттеджа.

Старая ведьма стояла у стола, придерживая одной рукой чайник, а другой осторожно поправляя кружевную салфетку. На столе уже стояли две чашки, две тарелки с тонкими ломтиками кекса и маленькая вазочка с сахаром. Женщина двигалась неторопливо, с той сосредоточенностью, с какой люди занимаются делом, давно ставшим частью их жизни.

Минерва остановилась.

— Элеонор? — пробормотала она, прищурившись.

В последний раз она видела Элеонор Уитмор несколько лет назад, когда та приезжала в Хогвартс на похороны одного из старых преподавателей. Даже тогда пожилая ведьма казалась человеком, который никогда не торопится и не позволяет обстоятельствам распоряжаться собой. У неё были серебристые волосы, собранные в аккуратный узел, светлые глаза и привычка выслушивать собеседника до конца, прежде чем отвечать. Минерва помнила её ещё по молодости: Элеонор училась в Хогвартсе на факультете Когтевран, а после окончания школы вышла замуж за местного волшебника и поселилась в Хогсмиде.

Муж её умер много лет назад. Сын, насколько помнила Минерва, работал в Министерстве магии и жил где-то неподалёку от Лондона.

Она не знала, почему Элеонор держит на столе две чашки, но почему-то это зрелище заставило её задержаться.

Минерва постучала в дверь.

— Входите, открыто! — раздался из кухни знакомый голос.

В коттедже пахло чаем, корицей и древесным дымом. У стены стоял небольшой книжный шкаф, на подоконнике теснились горшки с геранью, а возле камина находилось кресло с вышитой подушкой. В комнате было так тепло и уютно, что Минерва невольно вспомнила собственную гостиную в Хогвартсе, где даже в самые холодные вечера удавалось поддерживать приятную температуру, не прибегая к помощи многочисленных чар.

Элеонор обернулась, увидела гостью и на мгновение замерла.

— Минерва! — воскликнула она. — Какая неожиданность! Почему ты не предупредила, что собираешься заглянуть?

— Потому что сама не знала об этом пять минут назад, — ответила Минерва, снимая перчатки. — Увидела тебя в окне и решила поздороваться.

— И правильно сделала. Проходи, дорогая. Я как раз приготовила чай.

Она указала на стол, где по-прежнему стояли две чашки.

— Для меня? — спросила Минерва.

— Если ты не откажешься.

— С удовольствием.

Элеонор просияла, словно получила гораздо более важное согласие, чем простое разрешение налить чаю.

— Вот и прекрасно. Я как раз испекла кекс. Правда, он немного пересох с одного края, но это не страшно. Если отрезать кусочек с другой стороны, никто ничего не заметит.

— Полагаю, это один из тех секретов, которые передаются из поколения в поколение?

— Нет, — ответила Элеонор. — Это секрет, который мой покойный муж узнал слишком поздно. Он однажды заявил, что кекс у меня всегда одинаковый, и я решила доказать ему обратное. С тех пор я каждый раз оставляю один край чуть более сухим, чтобы никто не забывал о разнообразии семейной жизни.

Минерва рассмеялась. Она села за стол, приняла чашку и отломила небольшой кусочек кекса.

Чай оказался превосходным. Элеонор заваривала его с апельсиновой цедрой и добавляла совсем немного молока. Они поговорили о погоде, о школьных делах, о том, что в Хогвартсе снова протекает крыша над одним из дальних коридоров, хотя завхоз уверял, что ремонтировал её всего три месяца назад. Элеонор с интересом расспрашивала о новых учениках, о преподавателях и о том, удалось ли наконец привести в порядок школьную библиотеку после последних событий.

Минерва отвечала, иногда улыбаясь, иногда качая головой. Разговор шёл легко, и лишь однажды её взгляд снова остановился на второй чашке.

Элеонор заметила это.

— Привычка, — сказала она.

— Какая именно?

— Готовить чай на двоих.

Она произнесла это так спокойно, словно объясняла, почему держит на кухне лишнюю ложку.

Минерва поставила чашку на блюдце.

— Ты ждёшь кого-то?

Элеонор посмотрела на вторую чашку.

— Когда-то ждала.

За окном прошелестел ветер. Ветки старой яблони царапнули стекло, и одна из гераней на подоконнике качнулась, хотя окно было закрыто.

— Прости, — сказала Минерва. — Я не хотела вмешиваться.

— Ты не вмешиваешься. Просто заметила то, что давно замечают все, кто бывает у меня в гостях.

— И давно ты готовишь чай на двоих?

Элеонор немного подумала.

— Двадцать лет в следующем феврале.

Минерва не сразу нашлась с ответом.

— Двадцать лет?

— Да.

— Элеонор, это же…

Она остановилась, потому что не могла подобрать слова, которые не прозвучали бы либо жестоко, либо глупо.

— Неразумно? — подсказала хозяйка.

— Я хотела сказать, что это долго.

— Долго, — согласилась Элеонор. — Очень долго.

Она подняла чайник и долила немного горячей воды в свою чашку, хотя чай там ещё оставался.

— Но знаешь, Минерва, у привычек есть одно неприятное свойство. Они не всегда спрашивают, разумны ли мы. Иногда они просто остаются, когда всё остальное уже ушло.

Минерва внимательно посмотрела на неё. В голосе Элеонор не было ни жалобы, ни горечи. Только усталость человека, который слишком долго носил внутри одну и ту же мысль и давно перестал замечать её тяжесть.

— Ты ведь не собираешься держать меня в неведении до самого вечера? — спросила Минерва наконец. — Кто должен был прийти?

Элеонор аккуратно положила чайник на подставку.

— Мой сын.

Эдмунд Уитмор был единственным ребёнком Элеонор и её мужа. В детстве он отличался упрямством, но не больше, чем любой мальчик, которому родители позволяли самостоятельно принимать решения и затем требовали отвечать за последствия. Он хорошо учился, увлекался магическими механизмами, а после Хогвартса поступил на работу в Министерство магии. Элеонор рассказывала о нём без излишней гордости, хотя Минерва знала, что в те годы она часто приезжала в школу, чтобы узнать об успехах сына.

— Он был способным мальчиком, — сказала Элеонор, убирая крошки со стола. — Не самым прилежным, конечно. Иногда забывал о домашних заданиях, зато мог часами разбирать какой-нибудь старый прибор, пока не выяснял, почему тот перестал работать.

— Кажется, я помню его, — сказала Минерва. — Он однажды пытался объяснить мне, что школьные часы отстают не потому, что их давно не ремонтировали, а потому, что им не хватает правильной мотивации.

Элеонор рассмеялась.

— Именно! Он всегда считал, что любую проблему можно решить, если достаточно долго её изучать. Кроме одной.

Она замолчала.

Минерва не стала торопить её.

— Мы поссорились в конце девяностых, — продолжила Элеонор. — Ещё до того, как всё окончательно стало страшным. Эдмунд хотел уехать из Британии. Он говорил, что здесь становится опасно, что Министерство больше не понимает, что происходит, и что скоро каждый волшебник будет вынужден выбирать сторону, даже если не хочет участвовать в чужой войне.

— Он не ошибался, — тихо заметила Минерва.

— Нет, не ошибался. Но тогда мне казалось, что он просто хочет сбежать от ответственности. Его отец уже был болен, и я не представляла, как смогу справиться со всем одна. Я сказала ему, что он думает только о себе. Он ответил, что я всю жизнь решала за него, а теперь хочу решить, где ему умирать.

Элеонор произнесла последние слова почти беззвучно.

Минерва почувствовала, как что-то неприятно сжалось у неё в груди. Она знала, что такое страх за близких, и знала, насколько легко страх превращается в гнев, если человек не умеет признаться, что ему страшно.

— Это было жестоко, — сказала она.

— Да.

— С обеих сторон?

Элеонор задумалась.

— Возможно. Но я помню только собственные слова. Его слова я могу объяснить себе тысячей способов, а свои — нет.

Она встала, подошла к буфету и вынула из ящика небольшую коробку, перевязанную выцветшей лентой.

— Он уехал через неделю. Сначала писал мне. Я отвечала. Потом письма стали короче. В какой-то момент он сообщил, что собирается остаться за границей ещё на год. Я написала, что не понимаю его решения. Он ответил, что устал оправдываться.

Элеонор провела пальцами по крышке коробки.

— Потом пришло письмо, в котором он сообщил, что женится. Я обиделась, потому что узнала об этом последней. Написала ему, что, видимо, он больше не считает меня частью своей жизни. Он ответил, что не собирается всю жизнь просить у меня разрешения быть счастливым.

— И после этого вы перестали писать друг другу?

— Нет. Мы ещё несколько раз обменялись письмами. Но каждый раз получалось хуже. Я пыталась объяснить, что не хотела его обидеть, а он отвечал, что я снова объясняю ему, что он должен чувствовать. Потом умер его отец. Эдмунд приехал на похороны, но мы почти не разговаривали. Он уехал через два дня.

Минерва молчала.

— Я собиралась написать ему после этого, — продолжила Элеонор. — Несколько раз садилась за стол, брала перо, но каждый раз думала, что он должен сделать первый шаг. В конце концов я решила, что он ещё слишком сердит. Потом прошло несколько месяцев, потом год. А после стало уже неловко писать так, словно ничего не случилось.

— Ты могла просто извиниться.

— Конечно, — ответила Элеонор. — Это очень легко сказать, когда не сидишь перед пустым пергаментом.

Минерва посмотрела на коробку.

— А почему ты готовишь чай именно по четвергам?

— Мы пили чай вместе по четвергам, когда он ещё жил дома. Он возвращался с работы, рассказывал о своих делах, а я делала вид, что меня интересуют подробности его министерских отчётов. На самом деле я просто хотела, чтобы он задержался подольше.

Она открыла коробку. Внутри лежали старые письма, перевязанные тонкой бечёвкой, несколько открыток и пожелтевшая фотография, на которой молодой Эдмунд стоял возле каменного моста, придерживая одной рукой шляпу, которую ветер пытался унести.

— Я начала готовить чай на двоих после того, как он перестал приезжать. Сначала думала, что он вернётся к следующему четвергу. Потом — что к Рождеству. Потом решила, что не стану убирать вторую чашку, пока не узнаю, что он больше никогда не придёт.

— Но ты не знаешь этого.

Элеонор подняла глаза.

— Нет. Не знаю.

Минерва откинулась на спинку стула. За долгие годы преподавания она видела множество разновидностей гордости. Некоторые были громкими и вызывающими, другие прятались за хорошими манерами, третьи принимали форму бесконечного перечисления чужих ошибок. Но гордость Элеонор оказалась самой тихой из всех. Она не требовала признания, не стремилась победить и даже не пыталась доказать свою правоту. Она просто годами удерживала старую женщину на одном месте, убеждая её, что написать первой означает проиграть.

— Ты знаешь, где он сейчас живёт? — спросила Минерва.

— В Лондоне, насколько мне известно. Он вернулся в Британию несколько лет назад. Работает в отделе магического транспорта.

— Ты с ним не связывалась?

— Нет.

— Даже не пыталась узнать, как он?

Элеонор слабо улыбнулась.

— Я знаю, что он жив. Иногда получаю новости от старых знакомых. Этого достаточно, чтобы не беспокоиться слишком сильно.

— Достаточно, чтобы не беспокоиться, — повторила Минерва. — Но недостаточно, чтобы быть счастливой.

Элеонор посмотрела на неё с лёгким удивлением.

— Ты стала говорить прямо, Минерва.

— Возраст, дорогая. С годами начинаешь ценить время и меньше доверять намёкам.

Элеонор тихо рассмеялась, но смех быстро угас.

— Я не знаю, что ему написать.

Минерва перевела взгляд на письма.

— Для начала, пожалуй, стоит выяснить, что ты уже писала.

— Зачем?

— Потому что, судя по всему, ты помнишь каждую свою ошибку и ни одной попытки её исправить.

Элеонор не ответила. Она только придвинула коробку ближе к Минерве.

Они провели за письмами почти два часа.

Минерва обнаружила, что старые конверты хранились в строгом порядке: сначала письма Эдмунда, затем ответы Элеонор, потом открытки с поздравлениями и несколько коротких записок, написанных уже после смерти отца. Бумага пожелтела, чернила местами выцвели, но почерки оставались разборчивыми.

Первые письма были полны обычных подробностей. Эдмунд рассказывал о работе, о комнате, которую снимал в Лондоне, о необычном соседе, который пытался разводить магических мотыльков на балконе. Элеонор писала о погоде, о саде, о том, что соседский кот снова украл рыбу с кухонного подоконника.

Постепенно тон менялся. Появлялись фразы, которые можно было понять по-разному, если читать их в плохом настроении. Эдмунд сообщал о своих планах, а Элеонор отвечала, что не понимает, зачем ему так далеко уезжать. Она спрашивала, почему он не приехал на выходные, а он объяснял, что у него много работы. Она писала, что в его возрасте пора научиться думать не только о себе. Он отвечал, что как раз пытается это сделать.

— Здесь, — сказала Минерва, остановившись на одном из писем. — Послушай.

Она прочла вслух:

— «Я знаю, что ты беспокоишься обо мне, мама, и я благодарен тебе за это. Но иногда мне кажется, что ты любишь меня только тогда, когда я поступаю так, как ты считаешь правильным. Я не хочу ссориться с тобой. Я просто хочу, чтобы ты поверила, что я могу принимать решения самостоятельно».

Элеонор закрыла глаза.

— Я помню это письмо.

— А что ты ответила?

Старая ведьма нашла конверт и вынула лист.

Минерва прочла несколько строк, затем остановилась.

— Ты написала, что он слишком остро реагирует на обычную материнскую заботу.

— Я действительно считала, что он преувеличивает.

— Возможно, так и было. Но это не значит, что его чувства были выдуманными.

Элеонор медленно кивнула.

— Я всегда думала, что если объясню ему, почему поступаю так, он поймёт. Я ведь хотела ему добра.

— Я не сомневаюсь, что хотела. Но желание добра не всегда означает, что мы знаем, какое именно добро нужно другому человеку.

Элеонор долго смотрела на письмо.

— Знаешь, что самое неприятное? Я до сих пор иногда думаю, что была права.

— Разумеется, — ответила Минерва. — Если бы ты внезапно перестала так думать, это было бы весьма подозрительно. Люди редко ошибаются во всём. Чаще всего они ошибаются в том, что считают собственную правоту достаточной причиной не слушать другого.

Элеонор улыбнулась краешком губ.

— Ты всегда умела говорить так, будто выставляешь оценку за эссе.

— Привычка преподавателя. К счастью, в данном случае я не собираюсь ставить тебе отметку.

Они продолжили разбирать письма.

В самом конце коробки, под несколькими открытками, Минерва нашла чистый лист пергамента. Он был сложен вдвое, но не содержал ни одной строчки.

— Ты собиралась написать ему? — спросила она.

Элеонор взяла лист.

— Да. Наверное, лет десять назад. Я даже приготовила его заранее, чтобы не искать бумагу, когда наконец решусь.

— И что помешало?

— Я не знала, с чего начать.

Минерва внимательно посмотрела на неё.

— Элеонор, ты можешь начать с того, что хочешь его видеть.

— А если он не захочет приезжать?

— Тогда он откажется. Это будет его решение, и тебе придётся его принять.

— А если он приедет только из вежливости?

— Тогда ты хотя бы сможешь предложить ему чай.

Элеонор тихо вздохнула.

— Ты делаешь всё таким простым.

— Нет, — сказала Минерва. — Я лишь не хочу, чтобы ты ещё десять лет готовила чай для человека, которому даже не дала возможности ответить.

Слова повисли между ними. Элеонор опустила взгляд на чистый лист, затем аккуратно положила его обратно в коробку.

— Я не могу сегодня.

— Хорошо.

— И завтра, наверное, тоже.

— Как пожелаешь.

— Но, возможно, на следующей неделе…

— Элеонор, — мягко перебила Минерва, — я не собираюсь назначать тебе срок сдачи сочинения.

Старая ведьма рассмеялась.

— Спасибо.

— Однако я бы посоветовала не ждать следующего четверга только потому, что так удобнее твоей гордости.

На этот раз Элеонор ничего не ответила.

Но, когда Минерва уходила, она попросила оставить дверь незапертой, чтобы завтра можно было спокойно впустить почтальона.

На следующей неделе Минерва снова зашла в коттедж.

Она сказала себе, что просто оказалась поблизости, хотя на самом деле специально выбрала дорогу через Хогсмид. В Хогвартсе её ждали отчёты, письма из Министерства, несколько срочных распоряжений по хозяйственной части и эссе третьекурсников, в которых слово «левитация» почему-то всё чаще писалось через «и». Однако всякий раз, когда она пыталась сосредоточиться на чём-то из перечисленного, перед глазами возникала вторая чашка на столе Элеонор.

В этот раз чайник уже стоял на плите, а сама хозяйка сидела за столом с пером в руке.

Перед ней лежал пергамент.

— Ну? — спросила Минерва, снимая пальто.

Элеонор подняла голову.

— Я написала письмо.

— Правда?

— Да. Потом перечитала и разорвала.

Минерва медленно повесила пальто на крючок.

— И почему же?

— Оно получилось слишком длинным. Я написала о том, что произошло двадцать лет назад, объяснила, почему была расстроена, рассказала о том, как умер его отец, и даже упомянула, что в саду наконец-то зацвела старая роза. А потом поняла, что это письмо не приглашает его приехать. Оно просит его выслушать меня.

Минерва села напротив.

— И ты считаешь, что это плохо?

— Я не знаю, что я считаю. Я просто не хочу снова всё испортить.

— Тогда, возможно, стоит написать короче.

Элеонор посмотрела на неё с выражением человека, которому предложили решить сложную магическую задачу, убрав из неё половину условий.

— Короче?

— Да. Например, спросить, как он поживает. Или сообщить, что хотела бы его увидеть. Необязательно сразу обсуждать все двадцать лет вашей жизни.

— Но ведь они никуда не исчезли.

— Нет, не исчезли. Однако тебе не обязательно помещать их все в одно письмо.

Элеонор задумалась.

— Ты действительно считаешь, что он может приехать?

— Я считаю, что он может получить твоё письмо и решить сам. Этого достаточно для начала.

Старая ведьма посмотрела на пергамент, затем на перо.

— Хорошо. Давай попробуем.

Минерва отодвинула свою чашку, чтобы освободить место на столе.

Элеонор написала несколько слов, остановилась и перечитала их. Потом зачеркнула одно, заменила другое, снова отложила перо.

— «Дорогой Эдмунд», — произнесла она вслух. — Нет, это слишком официально.

— Он твой сын, а не представитель Министерства.

— Я знаю, кто он!

— Тогда, возможно, стоит написать так, как ты обращалась к нему раньше.

Элеонор прикусила губу.

— «Милый Эдди»?

— Если ты называла его так, когда он был мальчиком, то почему нет?

— Он не мальчик уже много лет.

— Это, полагаю, он заметит сам.

Элеонор фыркнула, но в её глазах мелькнуло веселье. Она снова взяла перо и написала обращение.

На этот раз письмо продвигалось быстрее.

«Милый Эдди,

я часто думаю о тебе и хотела бы узнать, как ты поживаешь. Если у тебя найдётся время, приезжай ко мне на чай в любой четверг. Я всё ещё пеку тот самый кекс, который тебе нравился, когда ты был маленьким.

Твоя мама».

Элеонор перечитала написанное несколько раз.

— Слишком коротко? — спросила она.

— Нет.

— Не слишком холодно?

— Нет.

— А если он решит, что я пытаюсь сделать вид, будто ничего не произошло?

Минерва немного подумала.

— Тогда он может спросить тебя об этом, когда приедет.

Элеонор посмотрела на неё.

— Ты уверена, что мне не нужно добавить хотя бы одну фразу о том, что я сожалею?

— Если ты хочешь написать её, напиши. Но не потому, что считаешь её обязательной частью письма. И не потому, что боишься, будто без неё он не поймёт, как ты к нему относишься.

Элеонор долго держала перо над бумагой.

Затем добавила в конце: «Мне жаль, что мы так долго не разговаривали».

Она перечитала письмо ещё раз, сложила его и положила в конверт.

— Вот, — сказала она.

Минерва кивнула.

— Хорошее письмо.

— Ты не думаешь, что оно слишком простое?

— Элеонор, если бы каждое важное решение требовало трёх страниц объяснений, в Министерстве магии пришлось бы нанимать ещё тысячу писарей.

Старая ведьма рассмеялась. Затем она поднялась, подошла к двери и позвала почтовую сову, которая обычно сидела на крыше соседнего дома. Птица прилетела не сразу, но в конце концов опустилась на подоконник, нахохлившись и явно недовольная тем, что её потревожили в такой сырой день.

Элеонор привязала письмо к её лапке.

— Лети к Эдмунду, — прошептала она.

Сова повернула голову, посмотрела на ведьму одним янтарным глазом и взмыла в серое небо.

Элеонор долго следила за ней из окна.

— Теперь остаётся ждать, — сказала она.

— Нет, — возразила Минерва. — Теперь остаётся жить дальше. Ждать можно и одновременно с этим.

Ответа не было три дня.

Потом не было неделю.

Элеонор продолжала готовить чай по четвергам, хотя в этот раз она не стала ставить вторую чашку сразу. Она сначала заварила чай, нарезала кекс, поправила салфетку, а затем, словно вспомнив о чём-то важном, достала из буфета вторую чашку и поставила её на стол.

Минерва не приходила в этот четверг. Она получила срочное письмо из Министерства и провела большую часть дня, разбираясь с последствиями неудачного эксперимента в отделе магического транспорта. Однако вечером, возвращаясь в кабинет, она поймала себя на том, что думает о письме Элеонор.

На следующее утро, во время завтрака, профессор Флитвик сообщил ей, что в Хогсмиде появился новый почтовый совёнок, который, по всей видимости, решил устроить гнездо на крыше «Трёх мётел». Минерва выслушала сообщение, поблагодарила коллегу и уже собиралась уйти, когда в голове у неё возникла неожиданная мысль.

Эдмунд работал в отделе магического транспорта.

Если он получил письмо, он мог ответить не сразу. Мог быть занят. Мог не знать, что сказать. Мог прочитать приглашение, отложить его и каждый день обещать себе написать завтра.

Минерва знала, как легко подобное «завтра» превращается в годы.

В пятницу после уроков она снова отправилась в Хогсмид.

Элеонор встретила её с чашкой чая в руке и сообщила, что ответа пока нет.

— Я не удивлена, — сказала Минерва.

— А я удивлена. Немного. Хотя, наверное, не должна быть.

— Ты знаешь, где он работает?

— В Министерстве. Отдел магического транспорта. Но я не собираюсь писать туда.

— Почему?

— Потому что это будет выглядеть так, словно я не доверяю ему самому.

Минерва села за стол.

— Ты права. Не стоит писать ему на работу.

Элеонор облегчённо выдохнула.

— Спасибо.

— Но можно узнать, всё ли в порядке, не вмешиваясь в его дела.

— Как?

Минерва сняла перчатки и положила их рядом с чашкой.

— Ты говорила, что у вас есть общие знакомые. Кто-нибудь из них знает его адрес?

Элеонор задумалась.

— Миссис Хендерсон. Она живёт в Лондоне и иногда встречается с Эдмундом. Но я не хочу просить её вмешиваться.

— Тогда не проси вмешиваться. Попроси передать ему, что ты надеешься на встречу, если он сам захочет приехать.

— Но я уже написала письмо.

— Да. И теперь ты можешь оставить ему время ответить.

Элеонор посмотрела на Минерву с подозрением.

— Ты говоришь так, будто сама никогда не совершала подобных ошибок.

Минерва чуть приподняла брови.

— Элеонор, если бы я перечисляла все свои ошибки, нам пришлось бы заваривать чай в ванне, потому что на столе не осталось бы места для чашек.

Старая ведьма рассмеялась так искренне, что Минерва невольно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала Элеонор. — Я подожду.

Но в тот вечер, когда Минерва уже собиралась уходить, хозяйка остановила её у двери.

— Минерва?

— Да?

— Ты ведь не думаешь, что я была плохой матерью?

Минерва повернулась к ней.

Вопрос прозвучал тихо, почти буднично, но в нём было столько лет сомнений, что ответить сразу оказалось трудно.

— Нет, — сказала она наконец. — Я думаю, что ты была матерью, которая боялась потерять сына и пыталась удержать его рядом. Возможно, ты иногда делала это неправильно. Но любовь и умение правильно её показывать — не одно и то же.

Элеонор опустила глаза.

— А если он не простит меня?

— Тогда тебе придётся принять его решение. Ты можешь попросить прощения, но не можешь потребовать его.

Старая ведьма кивнула.

— Я знаю.

Минерва взяла перчатки.

— И ещё одно, Элеонор. Не превращай его молчание в доказательство того, что ты недостойна ответа. Ты не знаешь, почему он молчит. Возможно, он тоже не знает, что написать.

Элеонор долго смотрела на неё, а затем тихо сказала:

— Спасибо.

Минерва ушла, оставив её у двери. На этот раз вторая чашка осталась в буфете.

Письмо пришло в понедельник.

Элеонор обнаружила его утром, когда вышла в сад проверить, не повредил ли ночной ветер молодые побеги роз. Сова сидела на перилах крыльца, нахохлившись и недовольно переступая лапами. На конверте стояло её имя, написанное знакомым почерком.

Элеонор долго не решалась взять письмо.

Она смотрела на него, словно конверт мог внезапно исчезнуть или, наоборот, оказаться совсем не тем, за кого она его принимала. Потом всё-таки протянула руку, отвязала письмо от лапки совы и поблагодарила птицу.

Сова улетела.

Элеонор вернулась в дом, закрыла дверь и села за кухонный стол. Она не стала сразу вскрывать конверт. Сначала сняла пальто, повесила его на крючок, вымыла руки, хотя они и так были чистыми, а затем налила себе стакан воды.

Только после этого она взяла нож для писем.

Внутри лежал один лист.

«Мама,

спасибо за письмо. Я не знал, что ты всё ещё готовишь чай по четвергам.

Я могу приехать в этот четверг, если приглашение остаётся в силе.

Эдмунд».

Элеонор прочитала письмо трижды.

Затем она встала, прошла к буфету и достала вторую чашку.

Она поставила её на стол, посмотрела на неё и вдруг обнаружила, что не знает, что делать дальше.

В течение двадцати лет она представляла себе возвращение сына бесчисленное количество раз. Иногда он приезжал без предупреждения, входил в дом, обнимал её, и они плакали, пока все старые обиды не исчезали. Иногда он приезжал сердитым, требовал объяснений и уезжал ещё до того, как чай успевал остыть. Иногда они сидели за столом и разговаривали так, словно расставания никогда не было.

Но она никогда не представляла себе, что он напишет всего несколько строк.

И что эти несколько строк окажутся одновременно самым простым и самым трудным, что она когда-либо получала.

В четверг Элеонор проснулась раньше обычного.

Она перестелила кровать, вымыла окна, хотя дождь обещал начаться к полудню, и дважды передумала, какой кекс следует испечь. Сначала она решила приготовить тот, который Эдмунд любил в детстве, потом вспомнила, что он однажды сказал, будто слишком сладкая глазурь мешает чувствовать вкус теста, и выбрала рецепт без глазури. Затем ей показалось, что это может выглядеть как попытка доказать, будто она всё ещё помнит его предпочтения, и она вернулась к первоначальному рецепту.

К полудню на кухне стояли два кекса.

Элеонор посмотрела на них с таким выражением, словно они оба лично оскорбили её.

— Непременно, — пробормотала она. — Двадцать лет молчания, а теперь я не могу решить, какой кекс подать к чаю.

Она убрала один в кладовую, оставив второй на столе.

Потом достала две чашки, две ложки, сахарницу и молочник. Поправила салфетку. Переставила вазочку с цветами ближе к окну. Вернула её на прежнее место. Сняла со стола лишнюю тарелку и тут же пожалела об этом, потому что теперь стол казался слишком пустым.

Без четверти четыре она села в кресло и стала ждать.

В половине пятого раздался стук в дверь.

Элеонор поднялась так резко, что чуть не задела коленом стол.

Она остановилась посреди комнаты, глубоко вдохнула и только потом пошла открывать.

На пороге стоял Эдмунд.

Он постарел. Это было первое, что она заметила, и первое, о чём тут же пожалела. В его волосах появилось много седины, лицо стало более худым, а вокруг глаз пролегли тонкие морщины. На нём было тёмное пальто, промокшее по плечам, и в руке он держал небольшой дорожный чемодан.

Но глаза остались прежними.

— Здравствуй, мама, — сказал он.

Элеонор почувствовала, что все приготовленные слова исчезли из её головы.

— Эдди.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Ты всё ещё меня так называешь.

— Иногда, — ответила она. — Проходи. Ты, наверное, замёрз.

— Немного.

Она отступила в сторону, пропуская его в дом.

Эдмунд снял пальто и повесил его на крючок. Элеонор заметила, что он по-прежнему делает это аккуратно, расправляя воротник и проверяя, чтобы рукава не загибались внутрь. Когда он был мальчиком, она часто поправляла ему одежду перед выходом, и теперь ей пришлось приложить усилие, чтобы не протянуть руку и не сделать то же самое.

— Дорога была хорошей? — спросила она.

— Да. Поезд немного задержался, но ничего серьёзного.

— Сейчас часто задерживаются поезда.

— В последнее время — особенно.

Они посмотрели друг на друга.

— Чай готов, — сказала Элеонор.

— Хорошо.

Она повела его на кухню.

На столе стояли две чашки. Эдмунд заметил их, но ничего не сказал. Он сел на прежнее место, то самое, на котором сидел в детстве, и положил руки на колени. Элеонор налила чай, добавила ему немного молока, а себе оставила без молока, как привыкла за последние годы.

Она помнила, как он любил чай: не слишком крепкий, с молоком и без сахара. Но на всякий случай поставила сахарницу ближе к нему.

— Я не знал, что ты всё ещё живёшь здесь, — сказал Эдмунд.

— А где же мне жить?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Я просто… давно не был.

— Да.

Элеонор села напротив.

Некоторое время они молча пили чай. За окном начался дождь, и капли застучали по стеклу. Где-то в соседнем доме захлопнулась дверь, затем послышался голос ребёнка, который настойчиво убеждал кого-то, что его домашнее задание не может считаться законченным, пока чернила не высохнут.

Эдмунд посмотрел в окно.

— У тебя всё ещё растёт старая яблоня?

Элеонор чуть не рассмеялась от неожиданности.

— Конечно. Она пережила и меня, и твоего отца, и, полагаю, переживёт всех нас.

— Я помню, как ты запрещала мне лазить на неё.

— Потому что ты однажды упал с ветки.

— Я не упал. Я спрыгнул.

— С высоты трёх метров?

— Я был уверен, что смогу.

— Ты был уверен во многом, Эдмунд.

Он посмотрел на неё, и на его лице мелькнула улыбка.

— Это правда.

Элеонор почувствовала, что напряжение в комнате немного ослабло.

— Я недавно обрезала нижние ветви, — сказала она. — Они мешали проходить к сараю. А вот розы в этом году цветут хуже. Наверное, им не понравилась весна.

— Ты всегда говорила, что розы капризнее людей.

— Это потому, что розы не умеют объяснять, чего хотят.

— Люди тоже не всегда умеют.

Элеонор замерла.

Эдмунд опустил глаза к чашке.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел…

— Нет, — ответила она. — Ты прав.

Он поднял голову.

Она не знала, что сказать дальше. В голове вдруг возникло множество слов, которые она хотела произнести: о том, как сожалела о старых письмах, о том, что слишком долго ждала, о том, что каждый четверг ставила на стол вторую чашку и надеялась, что однажды он переступит порог. Но все эти слова казались слишком тяжёлыми для тихого вечера, в котором они только начали заново учиться сидеть рядом.

Эдмунд взял кусочек кекса.

— Он такой же, как раньше, — сказал он.

— Правда?

— Да. Ты всегда клала чуть больше корицы, чем следовало.

Элеонор почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Я могу испечь другой, если тебе не нравится.

— Мне нравится.

Он сказал это просто, без особого выражения, и снова откусил кусочек.

Они заговорили о работе Эдмунда. Он рассказал, что в Министерстве недавно изменили порядок регистрации некоторых транспортных чар, из-за чего его отдел несколько недель разбирал ошибки в документах. Элеонор спросила, много ли у него работы, и он ответил, что иногда приходится задерживаться, особенно когда кто-нибудь решает испытать новую модель метлы без разрешения.

— Полагаю, в твоём отделе никогда не бывает скучно, — сказала она.

— Иногда бывает. Это самые хорошие дни.

Элеонор рассмеялась.

Потом они говорили о погоде, о дороге, о том, что в Хогсмиде стало меньше лавок, продающих обычные товары, и о том, что соседская кошка снова научилась открывать калитку лапой. Эдмунд спросил, жива ли ещё старая миссис Хендерсон, и Элеонор ответила, что та теперь плохо слышит, зато всё ещё умудряется узнавать новости раньше остальных жителей деревни.

Время шло.

Когда часы пробили шесть, Эдмунд посмотрел на них и слегка выпрямился.

— Мне пора. Завтра рано вставать.

Элеонор кивнула, стараясь не показать разочарования.

— Конечно. Дорога до станции займёт некоторое время.

— Я могу пройти пешком.

— В такую погоду?

— Дождь почти закончился.

Он поднялся, отнёс чашку к раковине и, прежде чем Элеонор успела что-либо сказать, поставил её рядом с чайником.

Она смотрела на него и вдруг поняла, что боится не его ухода, а того, что после этого вечера снова не будет знать, когда увидит сына в следующий раз.

— Эдди, — позвала она.

Он обернулся.

Элеонор сжала пальцы.

— Спасибо, что приехал.

Эдмунд некоторое время смотрел на неё.

— Спасибо за приглашение, мама.

Он надел пальто, взял чемодан и вышел за дверь.

Элеонор проводила его до крыльца. Они не обнялись. Не говорили о прошлом. Не обещали, что теперь всё будет иначе.

Но, когда Эдмунд дошёл до калитки, он обернулся и поднял руку на прощание.

Элеонор подняла руку в ответ.

И только после этого закрыла дверь.

В следующий четверг Минерва снова появилась в Хогсмиде.

На этот раз она не стала останавливаться у окна, а сразу постучала в дверь. Элеонор открыла почти мгновенно, словно ждала её.

— Ты опоздала, — сказала она.

Минерва взглянула на часы.

— На три минуты.

— В моём возрасте три минуты — вполне достаточный срок, чтобы чай остыл.

— В моём возрасте три минуты — достаточный срок, чтобы человек успел пожалеть о половине принятых решений. Но я всё ещё надеюсь, что мы сможем пережить это недоразумение.

Элеонор рассмеялась и пропустила её в дом.

На столе стояли две чашки.

Минерва посмотрела на них, затем на хозяйку.

— Он приезжал?

— Да.

— И как всё прошло?

Элеонор задумалась.

— Мы пили чай.

— Это я вижу.

— Разговаривали о погоде, о работе, о саде. Он сказал, что кекс почти такой же, как раньше, хотя я уверена, что он был лучше.

— Возможно, он просто хотел сделать тебе приятное.

— Возможно.

Элеонор поставила чайник на стол.

— Он не извинился. И я тоже.

Минерва не ответила.

— Я думала, что почувствую что-то особенное, когда он войдёт в дом. Что всё сразу станет легче. Но сначала я испугалась, что не узнаю его, потом испугалась, что он узнает меня слишком хорошо. А когда мы наконец сели за стол, я не могла вспомнить ни одного слова, которое хотела сказать ему все эти годы.

— Это вполне естественно, — заметила Минерва.

— А потом мы заговорили о яблоне.

— Яблони, по-видимому, обладают удивительной способностью спасать семейные беседы.

— Да. Он вспомнил, как упал с ветки, хотя до сих пор утверждает, что спрыгнул. А я вспомнила, как ругала его за это. Мы даже смеялись.

Элеонор села напротив Минервы.

— Он обещал приехать ещё раз.

— Правда?

— Не в этот четверг. У него много работы. Но он сказал, что постарается приехать в следующем месяце. И… — Она замолчала, словно не решалась произнести последнюю часть. — Он спросил, можно ли иногда писать мне.

Минерва почувствовала, как на её лице появляется улыбка.

— И что ты ответила?

— Что, разумеется, можно. А потом спросила, зачем он вообще задаёт такой глупый вопрос.

Минерва рассмеялась.

— Очень в твоём духе.

— Я знаю. И теперь думаю, что могла бы ответить немного мягче.

— У тебя будет ещё возможность.

Элеонор посмотрела на вторую чашку.

— Знаешь, Минерва, я долго думала, что примирение должно выглядеть как-то иначе. Будто однажды мы сядем за стол, поговорим обо всём, что произошло, и после этого сможем забыть двадцать лет. Но, кажется, это не так.

— Нет, — сказала Минерва. — Вряд ли.

— Мы всё ещё не знаем, как говорить друг с другом. Иногда мне хочется спросить его о чём-то, а потом я вспоминаю, что не имею права требовать ответа. Иногда он замолкает, и я начинаю думать, что сказала что-то не то. Но потом он рассказывает какую-нибудь глупость о своей работе, и всё снова становится обычным.

Она улыбнулась.

— Наверное, обычное и есть самое трудное.

Минерва взяла чашку.

— Возможно. Но обычные вещи, как правило, и составляют большую часть жизни.

Элеонор кивнула.

Они пили чай, пока за окном постепенно темнело. На кухне пахло корицей и свежим кексом. В камине потрескивали дрова, а на подоконнике стояли герани, которые за последние недели заметно разрослись.

Когда Минерва собралась уходить, Элеонор проводила её до двери.

— Ты придёшь в следующий четверг? — спросила она.

— Если не возникнет чего-нибудь срочного в Хогвартсе.

— Тогда я приготовлю чай.

— На двоих?

Элеонор улыбнулась.

— Разумеется. На этот раз я просто не стану заранее решать, кто именно будет сидеть за вторым местом.

Минерва посмотрела на неё с одобрением.

— Это, пожалуй, самое разумное решение, которое я слышала за всю неделю.

— Ты говоришь так, будто всю неделю слушала только глупости.

— Ты даже не представляешь, дорогая.

Они рассмеялись.

Минерва вышла на улицу, подняла воротник пальто и направилась к дороге, ведущей к Хогвартсу. Ветер стих, дождь закончился, а между облаками показалась узкая полоска вечернего неба. В окнах коттеджей зажигались огни, и из одного дома доносился звон посуды.

У Элеонор на столе снова стояли две чашки.

Одна была её собственной. Другая предназначалась человеку, который, возможно, придёт через неделю, через месяц или ещё позже. Элеонор больше не собиралась считать дни и не намеревалась превращать ожидание в обязанность, от которой нельзя отказаться.

Она просто оставляла место.

Не потому, что была уверена в возвращении сына, и не потому, что прошлое вдруг перестало причинять боль. Она оставляла место потому, что однажды поняла: если дверь всё ещё может открыться, не стоит заранее запирать её изнутри.

И когда в следующий четверг чайник снова закипел, Элеонор достала две чашки, поставила рядом тарелку с кексом и села ждать не столько гостя, сколько самого обыкновенного вечера, в котором у них обоих наконец появилось немного больше времени.

Иногда для начала новой истории не требовалось ни громких обещаний, ни великих признаний.

Иногда было достаточно короткого письма, открытой двери и двух чашек чая.