Пожалей, стрела, оленя (гет)

Пожалей, стрела, оленя,

Пожалей стрелу, охотник,

Пожалей стрелка, дубрава,

Пожалей, любовь, меня.

Не бери стрелка, истома,

Не пыли его, дорога,

Не студи его, водица,

Не пытай, любовь, меня.

Пощади, огонь, поленья,

Пожалей стрелу, охотник,

Не кали ее, не надо,

На оленя не готовь.

Пожалей, стрела, оленя,

Пожалей стрелу, охотник,

Пожалей стрелка, дубрава,

Пожалей меня, любовь

(Вероника Долина)

Анна.

Тихо и мрачно, только слышно, как в лесу за окном шелестят сосны, и как под полом скребутся крохотными лапами мышата. Мне жалко ставить на них ловушки, они такие нежные и забавные, но приходится. Молчание окутывает саваном, закрывает рты на замки и выбрасывает ключи. Наша с Нищим лачужка погрузилась в сон без сновидений, мутный и тягучий, как туман.

Мой Нищий сидит в полумраке, его лицо как всегда не видно из-за нависающего капюшона. Он никогда не показывает своего лица, даже в постель ложится в своем балахоне, что очень негигиенично. Я приняла это, как должное. Однажды я попробовала силой стащить с него капюшон, но он перехватил меня за руку и нежно, как добрый учитель, произнёс «не делай этого». И поцеловал моё запястье. Тогда мне сразу расхотелось его разоблачать, и его маска стала мне даже мила. Ну и что, что я никогда не узнаю, как он выглядит? Подумаешь… Он всего лишь мой муж, отданный мне на всю жизнь… Всё же во мне всё ещё теплится злость.

Солома тяжело гнётся в руках. Эти корзины меня с ума сведут. Я никогда раньше не думала, что корзинщикам так сложно. Всегда казалось, что это как плести косу: легко и приятно. Лица Нищего не видно, но он явно следит за моими движениями, пристально, как птица посматривает за первым полётом птенчика. Я вздыхаю: хочется занять себя разговором, чтобы не было так скучно.

— Нищий. — окликаю я его грубовато, как обычно — Нищий, а как тебя зовут? Я никогда не спрашивала твоего имени. Всё ты Нищий да Нищий...

Он молчит, думает (как будто над этим вопросом надо думать!). Сжимает на коленях руки в замочек.

— Лахим. — произносит он через некоторое время — Моё имя — Лахим. Но я предпочту, если ты будешь звать меня просто Нищим. Моё положение давно стало мне второй натурой.

Я представляю человека с именем Лахим — перед глазами рисуется смуглый арабский купец, от которого пахнет редкими специями… Или колдун в остроконечном колпаке — коварный и бледный. Уж точно не вечно находящийся в тени оборванец, которому попалась в жёны принцесса по чистой случайности. Я подумала, что при других обстоятельствах мой Нищий мог бы быть и вполне на своём месте в богатом антураже. Хоть он и вечно сутулится, что-то есть неумолимо королевское в его походке.

— Анна и Лахим… — произношу я спесиво. — Что ж, я начинаю к тебе привыкать, Нищий.

— Рад слышать. — усмехнулся мой муж беззлобно.

В этот момент мой палец дёргается и его шипом пропарывает до крови солома. Я вскрикиваю от боли, наверное, слишком громко, на весь дом, бросаю корзину на пол. Алая капля блестит на подушечке пальца, боль, казалось бы, пронзила всю руку жарким ударом плети. Я начинаю хныкать, баюкая мою руку.

Он кидается ко мне, как если бы его подстегнули хлыстом. Моя рука оказывается в его руке, тёплой и мягкой, как подушка в королевском дворце. Я всё ещё всхлипываю, стараясь не смотреть на кровь. Он ненадолго выпускает мою руку, а потом возвращается с серым платком, смоченным травяным отваром. Коротким движениями он промокает мои пальцы, я кривлю лицо оттого, что зелье щипет и колет.

— Дурацкие корзины! — чертыхаюсь я, как не подобает моему статусу. Бывшему статусу.

— Ты у нас нежная. — говорит, как колыбельную поёт, мне Нищий, и каждое его движение напоминает поцелуй — Ничего. Научишься. Потихоньку, не сразу. Ещё не раз придётся уколоться. Но ты сумеешь, Аннушка.

Меня от его доброты скручивает в спираль и бросает то в жар, то в холод. Так только он умеет. Мягко и еле слышно. Я всё бранила его поначалу, а он никогда не поднимал на меня голоса, а уж о том, чтобы проучить кулаком, не было и речи. А я ведь представляла, что живя с ним, буду вся в синяках. Он такой правильный, такой благородный. Ну почему ты не король, мой глупый Нищий! Разве шелка и рубины не подойдут больше твоей высокой натуре?

Это наводит меня на мысль. Я спрашиваю своим привычно нахальным тоном — другим не умею:

— Нищий, а ты всегда был беден? Может, у тебя есть какие-то дворянские корни, но ты разбазарил имущество?

Нищий смеётся, как будто ухает старый филин на суку.

— Сколько себя помню. Мой отец был нищим, моя мать была нищенкой, а деда и бабушки своих я не знаю, но уверен, и они жили небогато. — поясняет он, потом убирает с моих пальцев тряпицу и дует на больное место холодным дыханием. Я вспомнила, как в детстве обожглась крапивой, и отец точно так же дул на мои пальцы. Тот самый отец, что потом отдаст меня первому встречному. Сама виновата, конечно, но всё же...

Он тогда ещё держал мою красную от крапивы руку так же нежно, как пташку, и так же медленно лился ветерок его дыхания на мои скрюченные от боли розовые пальчики.

Эх, батюшка, что ж ты, злодей, сотворил со мной, что ж ты наделал, мерзавец...

— Жа-а-алко... — всхлипываю я, мой разум затуманили воспоминания, и я уже не отличаю настоящее от прошлого, реальность от выдумки.

— Не жалко, Анна. Не жалко. Без груза золота на плечах легче творить добро. Имущество удерживает тебя, тянет вниз, как камень на шее утопленника. Когда ты освободишься от него, ты становишься свободным. Недаром говорят, что богатым сложно найти дорогу в Божий рай.

Эх, Нищий, да я же не о том...

Я молча доделываю корзину. Выходит она невпопад, стебли соломы торчат в разные стороны. Моя корзина похожа на нахохлившегося ежа. Нищий не ругает меня, только вздыхает. Мы ужинаем серой похлёбкой из гороха, скудной и невкусной пищей, которую я опять передержала на огне. Когда-нибудь я научусь не только вязать корзины, но и готовить. Надо Нищему помогать.

Мы ложимся в постель, я поджимаю ноги под себя. Прошло уже около двух месяцев с нашей странной свадьбы, а Нищий так и не коснулся меня. Сначала я сама этого не хотела и была даже готова закричать и начать царапаться, если он решит потребовать с меня супружеский долг. Но всё это время между нами на ложе лежал охотничий нож, показывая границу между чужими друг другу пленниками королевской затеи. Нищий даже не предлагал ничего такого, как будто понимал, что я с ним не по любви.

Я потянулась к нему и коснулась широкой спины. И отдёрнула руку в тот же миг. Нет... Пока я не готова. Не сейчас.

Тем более, он сам этого не хочет. Он любит меня ровно столько же, сколько я люблю его.

Ведь так?

Я засыпаю, глядя на мои пальцы. Ранка подзатянулась, погрубела, казалось бы, боль позади, а у меня всё ещё отзывается в голове момент, когда он держал мои руки. Я сжимаю пальцы в кулак.

Кажется, я начинаю понимать Нищего лучше.

Добро, которое творится, когда нет ни гроша за душой... Смогу ли я творить такое добро? Делала ли я в жизни вообще хоть что-то доброе за свои семнадцать вёсен?

Я медленно, постепенно проваливаюсь в глубокий сон, зябко ёжась под грубым одеялом.

Михал

Я ухожу рано, оставив Анну дома за хозяйку. Стараюсь не оборачиваться — её глаза вынимают из меня душу. Ей так тяжело каждое утро расставаться.

Я иду "продавать корзины", а на самом деле — переговорить с моими актёрами, обсудить следующий шаг спектакля, как дальше нам вскрутить голову Анне. С каждым днём я всё больше и больше сомневаюсь в необходимости нашей игры. Я вижу, как Анна смиряется. Вижу, как она старается. Разве не довольно с неё этого? Но голос из глубины души всё шепчет мне : "нет, ты послушай голос, которым она с тобой говорит, посмотри на её лицо! Неужто ты хочешь, чтобы твой урок прошёл даром! Она всё ещё гордячка!".

А ещё я боюсь, что если перестану быть Нищим, я перестану быть ей нужным. Я чувствовал это напряжение. Как она крепко жмётся ко мне спиной каждую ночь, как влечёт её ко мне, не в смысле развратном, а в смысле духовном, как сердце у сердцу. Что же я творю? Король-фигляр теперь не знает, это он ставит эксперимент над капризной королевой или это она его водит за нос!

Ещё и имя ей ложное назвал, просто перевернув своё обычное. Она не поняла, правда. Но у меня такое ощущение, будто я самоубийственно напрашиваюсь на то, чтобы она разгадала все трюки с дымом и зеркалами.

Актеры, как и прежде, были готовы выполнять мои поручения. Мы как раз продумывали эпизод с долговой ямой. И только матушка смотрела на меня недобро, винила меня за то, что я издеваюсь над девушкой. Я сам себя винил.

Я возвращаюсь в середине дня. На пороге стоит Анна с деревянным тазом в руках, в нём — вода. Она ставит таз на пол, падает на колени и тянет руки к моим ногам.

— Анна, ты что... — спрашиваю я; что бы это ни значило, в мои планы игры это не входило.

— Прости меня. — отвечает моя подопытная — Я приношу тебе одни муки.

Анна снимает с меня ботинок, ставит мою ногу в воду и начинает нежно омывать. Мне холодно и странно. Её руки скользят по моей ступне аккуратно и бережно, так девочка купает любимую куклу.

— Анна... — шепчу я, а на глаза надвигаются слёзы.

Что же я делаю с этой хрупкой светлой девочкой, в конце-то концов...

— Я хочу делать добро. — Анна вытирает передником мою ногу от влаги и принимается за следующую — Я хочу научиться этому у тебя.

— Анна, тебе не надо ничему учиться. — я проглатываю ком в горле — Ты уже человек достойный. Ты — моя любимая жена.

Она не отвечает, лишь гладит мои стопы своими ледяными пальцами.

Я уже и не прошу от неё приготовленной еды, она и так достаточно сделала для меня. Но еда на столе. Я растерянно хлебаю слабо посоленную гущу, водя ложкой по дну миски. Она тоже ест: по всем правилам приличия, с поистине королевской статью. Её руки всё ещё слегка блестят влагой после омовения; она их не вытерла до конца.

Какой же я мерзавец... Мне стыдно смотреть на самого себя.

А ещё я говорил ей о доброте. Как могу я считать гордячкой ту, что была так ласкова и скромна? Как могу я продолжать делать это с ней?

И худшее ещё впереди. Когда мы ложимся в постель, она убирает нож с ложа и тянет ко мне руки. Я всё сильнее натягиваю капюшон, как будто это было нужно — в темноте она всё равно не увидит моего лица.

— Анна, ты не хочешь этого. — умоляю я — Давай спать.

— Но ты-то хочешь, Лахим... Хочешь же? — пищит по-детски голосок. Во мраке можно еле-еле разглядеть её расплывчатые очертания, тонкий стан и острые локти.

— Это всё изменит. — голос меня еле слушается, предательски дрожа.

— Не страшно. — я ощущаю, как мягкие губы касаются моего лба, затем закрытых век. Её руки идут всё ниже и ниже по моей груди. Я испуганно проглатываю слюну.

Не этого ли я хотел? Не о том ли я мечтал, чтобы неприступная королевна Анна стала моей по-настоящему? Моей единственной женой, частью моего тела и души?

Но пока я в этом маскараде, не будет ли это равносильно тому, как если бы я взял её силой?

Пожалей, любовь, меня!

Я рывком отталкиваю Анну, грубо швыряя её худое тело на простыню. Она тихонько взвизгивает, как животное на заклание перед тем, как вонзить в него нож.

— Прости... — мямлит она — Я обидела тебя?

В горле першит, я запускаю руку в волосы.

— Нет... — бормочу я — Нет, Анна, просто не сегодня!

— Прости меня. — повторяет моя добрая жена, залезая под одеяло — Я просто почувствовала к тебе... что-то. Но ты тоже пленник нашего брака. Я не хочу тебя неволить. Мне жаль.

Эх, Аннушка, знала бы ты, как я счастлив в этом плену! Знала бы ты, как я мечтаю о такой неволе!

— Забудь об этом. — успокаиваю я её, сам так и не придя в спокойствие.

Я поправляю на ней одеяло и отворачиваюсь к стене.

Сон не шел всю ночь. Анна сопела рядом, свернувшись калачиком, словно ничего и не было.

Когда только рассвело, раньше песни птиц, я медленно сполз с кровати и побрёл к двери, спотыкаясь о мебель.

Ноги понесли меня наружу, ближе к лесу, к дикости, необузданной и жестокой, как я сам. Там я смог снять с головы капюшон и перестать сутулиться. Не от кого было скрывать, что я и есть король Дроздовик. Зелёный мох на деревьях полнился влагой, над землёй полз молочный туман. Я присел на первый попавшийся пень и погрузился в думы.

Сделало ли её такой моё испытание? Возможно, добро и впрямь проступает в нищете. Как будто я сильно думал о том, что говорил ей тогда днём... На самом деле наша нищета просто маска. Она — принцесса, я — король. На самом деле всё это игра, всё ради того, чтобы она стала хорошим человеком. И, казалось бы, я добился этой цели, отчего же тогда мне так не хочется прекращать спектакль? От стыда ли за собственную наглость или оттого, что она никогда не полюбит Дроздовика так, как любила Нищего? Разве есть в Дроздовике то, чего в Нищем нет? Он слаб, он жалок.

Или может, мне это даже нравится? Может, я люблю её страдания, как пьяница любит вино?

Из глубины леса выглядывает маленькая головка орехового цвета. Ко мне выходит хрупкая косуля, бурая в белых, как снег на крыше зимой, пятнышках. Она почти не боится людей, видимо, ещё ни разу не встречала охотников.

Я нащупываю у себя за пазухой припасённую корку хлеба. С тяжестью на сердце я протягиваю руку с хлебом косуле и смотрю, как она медленно касается ладони и начинает неловко есть, подрагивая. Глаза у косули глубокие, печальные.

— Как же мне быть с тобой, Анна... — произношу я вслух, и косуля пугается звука моего голоса. В ужасе она прыскает прочь, высоко поднимая тонкие ножки. Я смотрю, как животное удаляется в чашу, и на душе у меня так гадко, будто все внутренние органы расковырял ножом какой-то мясник.

Я оборачиваюсь и бреду домой с разбитым сердцем, натянув плащ покрепче, снова спрятав лицо.

Надо заканчивать эту историю.

Я должен пообещать себе, что скоро всё прекратится, и я отпущу Анну на свободу.

Сыграем сцену с долговой ямой, и всё.