Вкушающий истину (джен)

Нерын еще раз потянулся, потер живот. В юрту, несмотря на плотно запахнутую дверь-шкуру, упрямо вползал утренний холод. Он лез под одеяло, щекотал голые пятки и безмолвно вопил, что пора вставать и разводить огонь. Голод, давно насланный злыми духами, вторил холоду еще громче.

Вставать не хотелось, как и плестись за дровами, стряпать и вообще работать — как и подобает колдуну, Нерын с ранних лет ненавидел и презирал любой труд. Ручная каменная меленка в углу завалилась набок, а мешок с зерном выглядел совсем тощим. «Ничего, — сказал себе Нерын, пока надевал кафтан и расправлял поверх него амулеты и обереги, — придут, никуда не денутся. Каждый день кто-нибудь да придет, вот и сегодня придут».

Долго ждать не пришлось. Не успел Нерын как следует разжечь огонь в священной жаровне-треноге, как зазвенели бубенцы, подвешенные снаружи на двери-шкуре. Звон перебил хриплый глуховатый голос:

— О Вкушающий истину, дай ответ!

«Ларзр, — узнал Нерын голос. — Хм, что же у него стряслось, что явился так рано? Обычно он в это время посылает своих пастухов в степь… Так-так, неужели что-то с овцами? Сейчас узнаем».

— Войди, Ларзр, мир тебе.

С ответным: «И тебе да пошлют духи мир, Вкушающий истину» Ларзр вошел. Был он сверстником Нерыну, самым зажиточным в стойбище и владельцем огромных стад — и явно тревожился. Заботливо расшитый женами кафтан из дубленой овчины был криво перепоясан, а жидкая бороденка словно поредела еще сильнее. В руках у него Нерын с радостью заметил чуть запачканный белым кожаный мешок величиной в четыре мужских кулака.

— Взгляни, Вкушающий истину, и да откроют тебе ее вода и плоды земли! — Ларзр протянул Нерыну свой мешок. — Нынче утром я недосчитался лучшего моего племенного барана и двух овец. Ты знаешь, мои стада всегда стерегут псы, и сторожа не смыкают глаз. Но сегодня ограда была проломлена, и баран с овцами исчезли. Будь это волк, нашлись бы следы. Взгляни, вкуси и дай мне ответ, найдутся ли мои овцы!

«Сейчас поглядим, — усмехался про себя Нерын, пока ставил на священную треногу каменную сковороду и доставал каменную же миску для замешивания теста. — Ты богат, но зимой у тебя снега не допросишься, можешь и для меня поскупиться. С тебя станется подсунуть мне старую тухлую муку, какой побрезгует и последний бедняк…»

Бубня под нос заклинания, Нерын взялся за сито. Пушистым снегопадом просеянная мука сыпалась в миску, следом упала щепотка соли и полилась свежая вода — благо, юрта стояла прямо над священным родником, и не было нужды далеко ходить за водой, как женщинам стойбища. Нерын погрузил пальцы в тесто и месил до тех пор, пока оно не перестало липнуть к рукам. Проворно скатав и сплющив первую лепешку, он бросил ее на смазанную жиром раскаленную сковороду.

От запаха печеного хлеба в животе заурчало пуще прежнего. Заглушая это урчанье, Нерын громче завыл заклинания, пока Ларзр следил за ним горящими, как угли в жаровне, глазами. Деревянной лопаткой Нерын перевернул лепешку и сделал вид, что разглядывает темные и светлые припеки.

— Я вижу злой умысел, — провыл он, тихо и низко. «Еще бы его не было — жадных никто не любит». — Кто-то украл твоих овец… или выпустил нарочно… Сейчас скажу вернее…

Лепешка шлепнулась на деревянное блюдо. Нерын смазал ее жиром, тут же оторвал кусок и, обжигаясь, отправил в рот.

«Ты погляди, не обманул, хорошую муку принес! Так и быть, утешу…»

— Твои овцы найдутся, — заявил Нерын, когда прожевал. — Пошли искать в той стороне, где проломлена ограда, и твои люди непременно нападут на след. Далеко ли уйдут непраздные овцы? А баран не даст их в обиду. Но помни: люди должны идти на поиски строго по солнцу. Хоть один сделает шаг против солнца — и все пропало.

Ларзр принялся благодарить — и Нерына, и духов, и клятвенно пообещал подарить лучшего ягненка, шкуру и мешок шерсти, когда настанет пора. «И что мне прикажешь делать с твоей шерстью? — думал Нерын, пока отвечал на благодарность и уверял, что гадание непременно сбудется. — Лучше бы велел женам связать мне две-три пары новых копытцев и соткать пояс. Ну да ладно, женщин в стойбище хватает, и все — мастерицы. Найду, кому поручить».

Лепешка стыла на блюде. Едва Ларзр ушел, довольный, Нерын кинулся к блюду и вмиг сжевал остатки лепешки, одновременно катая следующую. Благоухал растопленный жир, в котором плавало куриное крыло для смазывания, лепешки шлепались на блюдо одна за другой, но стопка их никак не росла. Нерын все еще был голоден.

Тесто наконец закончилось. Нерын достал подвязанную к своду юрты сушеную баранью ногу, отрезал несколько толстых темно-красных стружек и съел с оставшимися лепешками. В заваренные кипятком священные травы он плеснул растопленного жира и с удовольствием закончил трапезу.

«Хорошая все-таки мука! И еще немного осталось, хватил на вечер — или на завтра, если еще кто-нибудь придет. Лишь бы старый скупец не позабыл про ягненка… хотя, если позабудет, духи ему напомнят…»

— О Вкушающий истину, мир тебе! — зазвенело снаружи вместе с бубенцами.

«Так-так, женщина… Судя по голосу — старуха Гухлиль, вдова. Ох, и противная же баба, чего ее принесло? Сейчас поглядим».

— Входи, Гухлиль, мир тебе и благословение духов!

Вошла: нарочно в самом бедном своем, без украшений и вышивки, кафтане, глаза-жучки бегают, руки теребят сверток. Принюхавшись, Гухлиль сглотнула — в юрте еще пахло вкусно жиром и лепешками. «Думает разжалобить? Не иначе, плохую муку принесла».

— Дай ответ, Вкушающий истину, — заговорила Гухлиль, по-прежнему тиская свой мешок. — К младшей моей дочери, Зилэль, сватаются два парня: один здешний, Нарг, другой — из соседнего стойбища. Оба они не бедствуют, оба хороши, и моя дочь не знает, к кому склоняется ее сердце. Взгляни, вкуси и скажи, что говорят духи!

Неспешно Нерын замесил новое тесто, стараясь не морщиться: мука Гухлиль отчетливо попахивала сыростью. «Так-так, Зилэль… такая же противная, как ее мать, только молодая… Неудивительно, что до сих пор не замужем… Ну что ж, у Нарга семья неплохая, щедрая — на подарки не скупятся и тухлятины не подсовывают. Не заслужила она такого мужа. А вот в соседнем стойбище чужаков ой как не любят… Пусть ей достанется свекровь позлее!»

Лепешка была отвратительной — Нерын еле заставил себя разжевать и проглотить. Запах сырости и тухлятины стал сильнее, а еще она вышла бледной, хотя он держал ее на огне как обычно.

— Вот что говорят духи, Гухлиль, — сказал наконец Нерын, отчаянно борясь с желанием скорее заесть или запить мерзкий вкус чем-нибудь. — Суждено твоей красавице Зилэль покинуть родное стойбище и уйти в семью Олэна. И пусть будет она покорна во всем мужу и его роду, иначе случится несчастье.

Гухлиль низко поклонилась и принялась благодарить, суля после свадьбы дочери подарить «Вкушающему истину» вышитые войлочные сапоги-чуни и кафтан из лучшей овчины. Нерын насилу выпроводил ее, а потом долго пил из чаши с отваром, хотя тухлая отрыжка так и не исчезла пока. Следом он выбросил оставшееся тесто в отхожую яму и прикрыл ее получше.

Остаток дня прошел в трудах, подобающих колдуну: Нерын начистил песком и жиром все свои амулеты, доел муку Ларзра — хватило и на лепешки, и на казанок похлебки из сушеной баранины. «Сейчас бы свежей, — мечтал он, — ну да ладно, подождем. Вот начнут колоть овец да праздновать свадьбы, тогда и поедим вдоволь…»

Под вечер снова захотелось есть, но никто больше не пришел гадать. Со вздохом Нерын развязал мешок с собственным зерном, смолол в меленке и взялся за стряпню. Пока лепешки пеклись, он по привычке разглядывал их — и вдруг отметил, что они никак не желают румяниться.

Дурной знак.

Зерно было хорошим, не испорченным, сковорода накалена и смазана на совесть — так почему? Ответ напрашивался сам собой, но Нерын отказывался верить. «Глупости какие, — утешал он себя. — Все эти знаки, приметы и предсказания — для дураков, но я-то умнее, я сам дурачу… так неужели позволю одурачить себя? Глупости… ну вот, и зарумянились наконец-то…»

Лепешки вправду зарумянились, даже слишком — все, как одна, подгорели сбоку. Нерын отломил и сжег подгорелое, а остатки съел, уверяя себя, что только глупцы станут верить в такое колдовство. Как всегда после еды, ему захотелось спать, и он уснул, не снимая чуней и кафтана.

Сон полыхал гарью и гневом.

Нерын видел огни вокруг своей юрты и мечущиеся человеческие тени. Из сплошного сердитого гула голосов вырывался то один, то другой, и он узнавал их.

«Обманщик! — кричал один, похожий на охотника Зыра. — Ты говорил, что я добуду на охоте двух волков, а я не добыл ни одного и вернулся еле живой, без ноги! Чтоб тебе самому духи ноги поотрывали!»

«Лжец! — ярился Ларзр. — Ты сказал, что мои овцы отыщутся, а я не нашел ни одной и потерял двух батраков! Скажешь, что кто-то из нас шел против солнца, да?»

«Обманул меня! — вторил им пастух Гырык. — Ты говорил, что моя жена в этот раз непременно родит сына, — и что? Она принесла дочерей-близнецов и умерла, теперь у меня десять девочек-сирот и ни одного мальчика! Кто будет учить их, если не мать? Кто возьмет мои стада, если не сын?»

«Чтоб тебя волки растерзали, лгун проклятый! — визжала старая Гухлиль. — Из-за тебя Зилэль отказала доброму Наргу, и он с горя бросился на собственный нож! А у нее самой семья мужа отняла все приданое и выгнала зимой в степь с позором! Я лишилась внука, моя дочь умирает! Чтоб и тебе сдохнуть, как слабому волку по весне!»

Нерын вскочил. Лоб его взмок, одежда кисло воняла страхом. Жаровня давно погасла, и он в темноте пополз к роднику и окунул лицо в воду. Напившись, он перевел дух и поднял было руку, чтобы отереть губы и бороду, но рука упала.

Снаружи мелькал красный свет, и низко гудели яростные голоса.