По воле Великого Эму (Следопыт) (гет)

Ванисуйю, белые люди из города, наняли Джамбалу, как лучшего следопыта племени нунггубуйю, чтобы тот помог разыскать и арестовать скрывшегося в дебрях буша беглого каторжника-убийцу.

За это семья Джамбалы получила бы несколько мешков муки, риса и вкусного мяса в жестяных блестящих банках, которые надо было вскрывать ножом.

Ванисуйю всегда так делали — оплачивали работу Джамбалы едой. Он однажды слышал, как полицейский, который нанимал его и которого все остальные называли просто «сержант», говорил охотнику Сэму, переводившему с языка нунггубуйю: мол, деньги этот парень, то есть Джамбала, всё равно пропьёт.

Джамбала не обиделся. Он понимал, что склонность пить до упаду вонючую горькую воду, которую сами же ванисуйю сюда и привозили, завладела слишком многими людьми его племени. Даже старым колдуном Махвашей. Но сам он лишь однажды попробовал на язык эту воду, после чего с отвращением выплюнул. Пусть другие пьют её, если хотят, пусть сержант даёт ему в оплату еду, на всё была воля Великого Эму, взиравшего на племя нунггубуйю с небес — над землёй, которую ванисуйю называли Австралией.

Джамбала ещё не был женат, ему недавно сравнялось двадцать зим, но он кормил большую семью: мать и пятерых братьев и сестёр разного возраста, все младше него. Год назад отец умер от укуса ядовитой змеи-барранги, а старый колдун ничем не смог ему помочь.

Что ж, и на то была воля Великого Эму.

Дебри буша вовсе не были для Джамбалы дебрями. Он знал их так же хорошо, как ванисуйю знали все закоулки своих поселений. В одном из таких поселений, где находилась миссия при большом доме, который назывался церковью, Джамбале довелось провести целых три зимы, когда он был мальчишкой и ещё не стал мужчиной. Там он и выучил язык ванисуйю (о чём вообще-то предпочитал помалкивать), а потом с огромной радостью вернулся в буш.

Он навсегда запомнил, как, выйдя за ворота миссии и за границу поселения, скинул колючую и тесную одежду и обувь ванисуйю. Смеркалось. Он свернул в сторону и побежал по бездорожью. Ветер обвевал его разгорячённое тело, а сверху, с тёмного неба, яркими мерцающими глазами звёзд на него спокойно смотрел Великий Эму.

Джамбала был частью буша, такой же, как крикливая кукабарра или мохнатый поссум, мог скользить среди ветвей подобно змее-барранге, красться в чаще подобно лесному динго и никогда не возвращался в свою хижину без добычи. И, если надо было разыскать в буше пропавший скот, заблудившегося ребёнка или, как сейчас, сбежавшего преступника, ванисуйю обращались к нему.

На этот раз задание, которое он получил от сержанта, было довольно трудным. На своём фырчащем джипе сержант привёз Джамбалу к предгорьям, туда, где раскинулись огромные зелёные палатки тех ванисуйю, которые зачем-то ковыряли здесь землю и лазили по пещерам. Сержант, более хмурый, чем обычно, сказал, что эти ванисуйю называются «археологи». И что человека, который возглавлял их, — профессора — ночью убил — зарезал ножом прямо в его палатке — сбежавший из тюрьмы каторжник.

— Поступили ориентировки, что он направляется сюда, но я не сумел прибыть раньше. Прибыл уже после убийства, вызвал вертолёт и отправил труп в город на экспертизу, — пояснил сержант Джамбале, а потом спохватился и с досадой махнул рукой. — Сэм, переведи ему вкратце, — распорядился он, покосившись на охотника, подпрыгивавшего рядом на потрескавшемся сиденье в обнимку со своим ружьём. — Мы не смогли использовать ищейку, тут, как назло, прошёл дождь. Может быть, у парня получится. Беглый был ранен. Жена профессора вбежала в палатку сразу после убийства и выстрелила в него из пистолета — какой-то дамской пукалки, но уложить на месте не смогла. Немногим раньше неё в палатку на шум вошёл ученик профа, Ричард Шекли. Он-то и стал свидетелем убийства. Каторжник сперва пытался взять профа в заложники, а потом, когда понял, что это не получается, просто зарезал его и удрал. Прибежали остальные и затоптали там все следы. Беглого преследовать не стали — стояла глубокая ночь, а эти городские боятся буша.

Всё это сержант рассказывал, сосредоточенно глядя перед собой на дорогу и крутя баранку руля. Джамбала смирно помалкивал на заднем сиденье, цепляясь за скобы на дверце, когда джип запылил по бездорожью. Он не хотел показывать, что понимает язык ванисуйю, по опыту зная, что всё равно никто не станет его слушать. Он был нужен сержанту как двуногая ищейка, только и всего.

Вместо него вопрос с живейшим любопытством задал Сэм:

— Так он что-то спёр у профессора, этот, как его там…

— Джонс, — буркнул сержант, с прищуром вглядываясь в темнеющий горизонт. — Фредерик Джонс. Жена профа говорит, что пропал его бумажник и некоторые важные, откопанные ими находки, например, статуэтка эму, датированная хрен знает каким тысячелетием. Но она не видела, как каторжник их забирал.

Сэм издал некий неопределённый звук, возможно, просто прикусил язык от тряски… а Джамбала ещё сильнее навострил уши, придав лицу выражение полнейшего безразличия.

Великий Эму что-то хотел от него! Раз именно изображение эму было украдено каторжником!

Тем временем джип остановился рядом с высокими зелёными палатками, из которых начали появляться ванисуйю, мужчины и женщины. Джамбала порадовался, что в знак уважения к ненужным лично ему обычаям ванисуйю надел не только шорты вместо набедренной повязки, но и синюю рубашку, и грубые сандалии. Он тихонько выскользнул из джипа вслед за сержантом и Сэмом.

Археологи с любопытством на него глазели, но разговаривали лишь с сержантом, который поднял руку, обрывая их вопросы, и кивком указал на Джамбалу со словами:

— Я привёз следопыта. Паренёк знает эти места как свои пять грязных пальцев. Он великолепно заменит ищейку, поэтому уже к ночи мы разыщем убийцу профа и схватим его. Занимайтесь своими делами, пожалуйста.

— А вы уверены, что справитесь с убийцей, имея под своим началом такое малое количество людей, сержант? — воскликнул высокий широкоплечий ванисуйю, чью светловолосую голову прикрывала кепка козырьком назад. — Этого туземного мальчишку можно вообще не считать, — он пренебрежительно скривился. — В общем, я хочу пойти с вами, и точка. Волонтёром, так сказать.

Он решительно выпятил подбородок, поросший рыжеватой щетиной. Джамбала заметил вдруг, с каким странным выражением на осунувшемся лице поглядела на него молодая ванисуйю в бриджах и широкополой шляпе. Поля шляпы не могли скрыть того, что глаза у неё красные и заплаканные. Вдова профа — вот кто она была, догадался Джамбала. Она очень сильно походила на фотографии красивых ванисуйю в цветных ярких журналах из магазина поселения.

Сержант раздражённо махнул рукой:

— Если мы не справимся, сюда прибудут армейские части. Я вызову их по рации. Говорю же вам, что этот парень, — он подтолкнул Джамбалу вперёд, — лучший следопыт здешних мест, Сэм — вон тот бородач — прекрасный охотник, и все мы вооружены, а у беглого говнюка… кхм… из оружия — только нож. Но если вы настаиваете, мистер Шекли, что ж, пойдёмте с нами. Есть ли у вас разрешение на ношение оружия от властей штата?

Светловолосый кивнул, демонстрируя кобуру на поясном ремне.

— Господи, ну почему при мне не было револьвера тогда, в палатке? Я только и мог, что с голыми руками кинуться на негодяя, когда тот напал на профессора и вонзил в него нож. Я не успел спасти его. Я подхватил профессора, и он умер у меня на руках, — сокрушённо добавил он, понизив голос и бросив короткий взгляд на красивую ванисуйю в шляпе. — Филиппа не смогла убить мерзавца, хотя и попала в него.

Он подошёл к женщине и неловко обнял её за плечи.

— Будь осторожен, Дик, — почти шёпотом проговорила она, так тихо, что её расслышал только Джамбала. — Очень осторожен.

Тот в ответ лишь кивнул и крепко сжал губы.

— Переведи сержанту, что мне надо попасть на место убийства, — быстро сказал Сэму Джамбала, и охотник перевёл его слова.

Полицейский на миг поднял брови и пошёл вперёд, к окраине лагеря, к последней палатке у склона горы, а Джамбала и Сэм поспешили за ним, слыша позади поднявшийся гомон.

Когда сержант отдёрнул полог палатки, внутрь хлынул солнечный свет.

Джамбала присел на корточки, зорко осматривая всё вокруг, не пропуская ни единой мелочи. Всё было перевёрнуто вверх дном, будто здесь резвился взбесившийся динго. Кружка с остатками кофе валялась под складной походной койкой — он запустил туда палец и понюхал. Точно так же он поступил, коснувшись бурой безобразной лужи, расползшейся по полу. Он заметил, что Сэм и сержант переглянулись и поморщились.

Хорошо, что тут сейчас не было красивой ванисуйю.

Он ещё раз, опустив голову и вбирая ноздрями воздух, прошёл по палатке. Вот сюда вбежала красивая ванисуйю. Начала стрелять. Вот поломанные опоры палатки — раненый каторжник выскочил наружу, но разрезов на брезенте не было, беглый попросту дёргал его, крушил и рвал, спасаясь от смерти. А вот здесь, где лужа крови, стоял светловолосый с телом профа на руках.

Джамбала прикусил губу. Картина, нарисовавшаяся у него в голове, не совпадала с рассказом сержанта.

— Это кровь убитого, — сумрачно пояснил тот, хотя Джамбала его ни о чём не спрашивал. — Проф умер мгновенно. Весь их лагерь топтался тут как ошалевшее стадо, — добавил он и с досадой поскрёб лысеющую макушку под форменной шляпой.

— Профессор Генри Монтгомери, — выпалил чей-то голос от входа, — настоящее светило в нашей области, мы все глубоко его уважали и, конечно, немедля принялись осуществлять реанимационные мероприятия.

Это был светловолосый ванисуйю с револьвером. Мистер Шекли, Дик.

— Какие реанимационные мероприятия, — раздражённо отмахнулся сержант, — когда у него горло было располосовано от уха до уха? Овцу и то гуманнее забивают. Ладно, — он повернулся к Джамбале, — что тебя ещё интересует, парень? Сэм, переводи.

Джамбала покачал головой. Ванисуйю бестолково растаптывали тут кровь, но он всё равно чуял — даже если бы не видел, — где именно находился беглый каторжник-Джонс, когда в него попала пуля. Две пули. Кровь другого цвета. Пахнет по-другому. Далеко от входа. Далеко от лужи крови профа.

— У него был нож. Почему он не разрезал палатку ножом? — негромко спросил Джамбала, а Сэм перевёл.

Сержант пожал плечами:

— Ошалел от того, что сотворил, видимо. Почём мне знать?

Джамбала проскользнул в пролом. Недавний дождь действительно почти смыл следы крови каторжника, и он представил, как скулит озадаченная ищейка, потеряв эти следы, скулит и вертится у ног проводника. Но его вело другое чутьё, он сам превратился в беглеца, тяжело дышавшего, оступающегося, зажимающего ладонью рану на плече. Две раны.

Его собственное плечо на миг обожгло острой болью. И отпустило.

Да, он чуял беглеца, становился им, идя по следу. Таков был его дар, ниспосланный Великим Эму.

— Скажи им, пускай идут за мной, — бросил он Сэму и поспешил вперёд, к горам, чувствуя спиной взгляды ванисуйю.

* * *

Джамбала вытропил каторжника быстро. Тот не придумал ничего лучше, чем отсидеться в ближайшей расселине, а ведь уходить как можно дальше ему следовало именно во время дождя. Очевидно, у него совсем не оставалось сил идти, и он отправился в путь, только когда ливень закончился. Это облегчило Джамбале задачу: после расселины беглец, сам того не зная, будто бы оставлял за собою записки, адресованные ему. То примятые ветки, то несколько пятен крови на валуне, куда он, наверно, присаживался передохнуть, то щедро окроплённый мочой куст.

Единственное, что Джамбала не мог понять — куда и зачем направляется Джонс. Тот просто хотел отсидеться в горах, пока его не бросят искать? Глупо, очень глупо. Ведь Джонс не знал гор, не знал этих мест. Ещё он потерял много крови. «Скоро его раны воспалятся, — думал Джамбала, переходя вброд сильно пересохшую речушку, — и всё его тело охватит огонь лихорадки, знойный огонь, который погубит его».

Сэм, сержант и мистер Шекли о чём-то негромко переговаривались за его спиной, но не окликали, не мешали. И не отставали, хотя Джамбала слышал, как они пыхтят: жирная сладкая еда ванисуйю отягощала их плоть.

Внезапно Джамбала услышал ещё, как сержант сердито прикрикнул на светловолосого:

— А ну-ка, убери пушку обратно в кобуру, сынок! Ещё не хватало, чтобы ты споткнулся и прострелил себе или кому-нибудь ногу!

Тот что-то проворчал, но послушался. Джамбала увидел это краем глаза и окликнул Сэма на языке нунггубуйю:

— Пора сделать привал. Прямо сейчас мы его всё равно не нагоним. Мы остановимся на ночлег, потому что он тоже остановится.

Джамбала предполагал, что мистер Шекли рассердится, и не ошибся. Его красивое лицо побагровело, и он стал похож на индюка, который со своими самками жил во дворе миссии. И заклекотал он, как тот индюк:

— Мы прекращаем преследование, потому что так сказал этот туземный щенок? Но, сержант, вы ведь обещали, что мы настигнем убийцу до заката!

Что всегда нравилось Джамбале — в буше сержант молчаливо признавал его неоспоримое превосходство над собою и никогда не спорил, предоставляя следопыту принимать решения. Вот и сейчас он снял шляпу, привычно потёр лысину и лаконично сообщил мистеру Шекли:

— Парень знает дело лучше вас. Встанем вот тут, у ручья, лагерем, Джонс никуда не денется, мы у него на хвосте.

— Тогда я один продолжу преследование! — выкрикнул мистер Шекли, но сержант в ответ рявкнул так, что у Джамбалы в ушах зазвенело:

— Я вам продолжу! Попробуйте только! Отберу пушку и отправлю в лагерь! Вы волонтёр, вот и подчиняйтесь!

Сэм старательно закивал в подтверждение. Он уже бросил наземь свой вещевой мешок и явно рад был присесть и вытянуть натруженные ноги. Джамбала, на которого тоже упал свирепый взгляд мистера Шекли, привычно придал своему лицу самое деревянное выражение.

Тот яростно сплюнул и опустился на бурый растрескавшийся валун рядом с излучиной ручья. Вид у него сразу стал какой-то пришибленный, словно и не он вот только что тут грозно клекотал. Сэм тем временем начал собирать щепу для костра, и Джамбала споро принялся ему помогать.

После вечерней еды — мясо из жестяных банок и кофейный порошок с кипятком в кружках — Джамбала отправился в кусты помочиться, а потом к ручью — посмотреть на воду и в небо — на звёзды.

Великий Эму, как всегда, спокойно глядел на него сверху, и Джамбале тоже стало хорошо и спокойно.

Он почуял, что к нему кто-то приближается, идёт от костра, но не подал виду. Он и так знал, кто это, и не ошибся. Мистер Шекли, натянуто улыбаясь, протянул ему пачку сигарет и зажигалку, но Джамбала отрицательно помотал головой и так же принуждённо, но широко улыбнулся. Тогда из кармана светловолосого возникла фляга, откуда остро запахло вонючей ядовитой водой, и Джамбала даже отшатнулся. Мистер Шекли хохотнул, пожал плечами и сам глотнул из своей фляги, а потом чиркнул зажигалкой и закурил. Джамбала молчал, незаметно отойдя ещё на несколько шагов и гадая, когда можно будет так вернуться к костру, чтобы не сойти за невоспитанного.

Наконец он с облегчением попятился и услышал, как светловолосый с досадой пробормотал ему вслед:

— Надо же, от какого дикого щенка всё зависит.

Джамбала снова не обиделся. Он был бы не прочь в следующей жизни, по милости Великого Эму, родиться собакой динго. Он улёгся прямо на земле возле костра, не заворачиваясь в одеяло, как это сделал Сэм; сержант остался караулить возле горящих углей, время от времени подкидывая туда щепу.

А Великий Эму всё смотрел и смотрел на Джамбалу, успокаивая. Тот видел это даже сквозь опущенные веки.

* * *

Они поднялись на рассвете, разобрали бивак и затоптали костёр. Джамбала не сомневался, что беглец ещё ночью учуял преследователей по запаху дыма. Хотя, возможно, он уже заполз в какую-нибудь нору, охваченный пламенем снедающей его лихорадки, и лишился чувств.

Мистер Шекли едва не приплясывал на месте от нетерпения, переминался с ноги на ногу, будто бы ему хотелось по нужде. Его тоже обуяла лихорадка, ведь они вот-вот должны были настичь каторжника.

Когда все начали спускаться по тропе, Джамбала старался как можно незаметнее держаться поближе к мистеру Шекли. Это оказалось несложным: тот вырвался вперёд, обогнав Сэма и сержанта, и буквально прилип к Джамбале, шедшему, как всегда, во главе их цепочки. И увидел он каторжника одновременно с Джамбалой.

Дальше всё произошло очень быстро. Быстро и страшно. Джамбала крикнул сержанту:

— Вот он! — и вскинул руку, указывая на возникшую впереди фигуру вынырнувшего из-за камней каторжника. Тот брёл медленно и пошатывался — его действительно пожирала лихорадка. Он обернулся, скалясь по-волчьи, и тут позади Джамбалы послышался резкий, как удар хлыста, голос сержанта:

— Джонс! На землю! Лежать, мать твою! — и ещё: — Шекли, не смей!

Джамбала, находившийся ближе всех к светловолосому, выхватившему револьвер, успел ринуться на него и толкнуть в бок, но это не помогло. Прогремело два выстрела, похожих на удары грома. Джонс отлетел к скале, перекатился на спину и застыл, безжизненно уставившись в небо. По его подбородку потекла кровавая пена.

От толчка Джамбалы мистер Шекли тоже покачнулся, однако удержался на ногах. Он смерил его яростным взглядом, но тут же это выражение на его красивом лице сменилось злорадным восторгом.

— Что ты натворил! — проорал сержант, пробегая мимо них и устремляясь к распростёртому на камнях телу каторжника. Тот был мёртв, Джамбала не сомневался.

— Подонок сдох! — торжествующе возвестил мистер Шекли, деловито засовывая револьвер в кобуру. — Я готов ответить за это перед законом, — напыщенно добавил он. — Уверен, что любой суд присяжных меня оправдает. Тем более все слышали, что он не подчинился вашему приказу, не остановился и, если бы я его не застрелил, сумел бы снова сбежать.

— Да неужели? — гневно выпалил сержант, выпрямляясь — он щупал пульс на шее убитого. — Что это за пальба по людям, словно по куропаткам! Дайте сюда свой револьвер, немедленно!

Шекли неохотно подчинился, заявив:

— Покойный профессор Монтгомери был не только моим учителем, но и другом. Мразь, убившая его, не имеет права называться человеком и ходить по земле.

Джамбала вовсе не собирался говорить такое именно сейчас, но словно со стороны услышал, как произносит на языке ванисуйю:

— Вы же ходите по земле, хотя убили его.

То, как они все выпучили глаза и разинули рты, было даже смешно, словно с ними заговорила скала, возле которой они стояли, или труп каторжника.

Но ведь, возможно, так оно и было: по воле Великого Эму Джамбала стал голосом погибшего Фредерика Джонса.

— Он убил Джонса, — наконец медленно проговорил сержант, всё ещё сжимая в руке револьвер мистера Шекли, и Джамбала внезапно понял, как же ему повезло, что это оружие перекочевало к сержанту.

Потому что взгляд мистера Шекли был взглядом разъярённого хищника. Он-то сразу сообразил, что имел в виду следопыт.

Джамбала покачал головой и объяснил сержанту, как мог:

— Он убил профа и теперь убил Джонса. Потому что тот был свидетелем.

— Да что ты такое порешь, гадёныш черномазый! — закричал мистер Шекли, угрожающе надвигаясь на Джамбалу, но сержант быстро отпихнул его в сторону, всё ещё сжимая в руке револьвер, и снял с пояса наручники, перебросив их Сэму со словами:

— А ну-ка, надень их на него, Сэмми. Ричард Шекли, вы арестованы за убийство Фредерика Джонса… пока что, и вы имеете право хранить молчание, всё, что вы скажете, будет записано и может считаться свидетельством против вас в суде, — добавил он, а потом хмуро повернулся к Джамбале и сказал: — Если ты вдруг решил заговорить, как Валаамова ослица, сынок, то я хочу слышать всё от начала до конца. Все твои соображения.

Под его мрачным взглядом Джамбале захотелось поёжиться. Он покосился на Шекли, которого Сэм всей своей грузной тушей придавил к скале, надевая на него наручники, вздохнул и проговорил:

— Этот Фредерик Джонс вошёл в палатку, ближнюю к горам. Мистер Шекли уже был там с профом. Был там, а не прибежал позже. Они ссорились. То есть проф и мистер Шекли. У Джонса был нож. Он потребовал денег… возможно, еды или автомашину. Схватил профа как заложника. Мистер Шекли начал бороться с ним и одолевал. Он сильный. Так они боролись, а проф был между ними. Пока нож не оказался в руках у мистера Шекли.

— Да что за бред! — закричал Шекли, безуспешно пытаясь вывернуться из хватки Сэма.

— И тогда он этим ножом перерезал горло профу. Он понял, на кого можно свалить за это вину. Вбежала красивая миссис, начала стрелять в каторжника, тот был ранен, но выскочил и убежал, прямо сквозь стену палатки, — одним духом выпалил Джамбала. Подумал и добавил: — Мистеру Шекли надо было тогда же преследовать Джонса и убить его, но он не знал наших гор. И ему ещё надо было объяснить красивой миссис и всем, почему на нём кровь профа. Вот он и принялся таскать мертвеца туда-сюда. И успел спрятать бумажник, нож и статуэтку Великого Эму. Как будто всё это оказалось у каторжника. Как будто бы тот ограбил профа.

— Но зачем ему было всё это делать? — сдвинув брови, требовательно спросил сержант, и Шекли тут же подхватил:

— Вот именно! Зачем мне надо было это делать?!

— Вы спите с красивой миссис, а проф, наверно, это узнал, — исчерпывающе объяснил Джамбала, и над тропинкой повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь отдалённым плеском пробегающего по своему каменистому ложу ручья.

— И как же я должен доказывать твою версию, сынок? — наконец осведомился сержант ровным негромким голосом, но Джамбала чувствовал, что тот наконец-то ему поверил. Поверил! Он пожал плечами и ответил так же негромко:

— У Джонса, — он мотнул головой в сторону мертвеца, — нет никакого ножа. Но нож наверняка можно найти в лагере или в окрестностях, если хорошо поискать. А ещё можно найти бумажник профа… и статуэтку Великого Эму.

Он посмотрел в сторону притихшего Шекли. Тот плотно сжал губы, решив, очевидно, последовать заклинанию, которое только что произнёс сержант, — про то, что каждое слово может быть использовано против него в суде.

— Ясно, — после долгой паузы подытожил сержант, тоже поглядев на Шекли, и взялся за висевшую на поясе рацию. Очевидно, он хотел, чтобы сюда прибыли наконец армейские части, про которые он толковал в лагере. Но, прежде чем их вызвать, он ещё раз посмотрел на Джамбалу и как-то очень устало произнёс:

— Сынок, почему же ты не рассказал этого всего сразу, если подозревал о случившемся?

Джамбала глянул на него как на несмышлёныша и объяснил:

— Я не мог бы ничего доказать раньше. Я же просто чуял. Мне бы никто не поверил, пока этот, — он указал подбородком на Шекли, — не попытался убить ещё раз... Моё слово было бы против его слова. А Джонса всё равно надо было поймать — как беглого и как свидетеля. Но я виноват, — закончил он уже тише, упавшим голосом, низко опуская голову. — Я догадывался, что он попытается убить Джонса, что он для этого пошёл с нами, но я недосмотрел. Я виноват, — повторил он с тоской, — и Великий Эму не будет доволен мною.

* * *

Дальше всё было просто. Прилетел жужжащий пятнистый вертолёт, блестя лопастями винтов; он забрал арестованного мистера Шекли, а также Джамбалу, сержанта, Сэма и труп Джонса в чёрном мешке. Сержант попросил приземлиться в лагере археологов, и при виде трупа каторжника и Шекли в наручниках красивая ванисуйю, жена профессора, тут же начала рыдать и кричать, что она видела, как Шекли прячет под обрывом какой-то свёрток на рассвете после убийства, но решила смолчать.

— У меня ведь никого не осталось, не осталось, я не виновата, — надрывно повторяла она.

Но вот статуэтки как раз в свёртке и не оказалось. Только нож в запёкшейся крови и бумажник. Джамбала совершенно упал духом.

Великий Эму не простил его.

Пока сержант собирал улики, временами нехорошо ругаясь на ходивших за ним по пятам, охавших и ахавших археологов, Сэм увёз Джамбалу в посёлок нунггубуйю на джипе.

Сам сержант появился возле хижины семьи Джамбалы на следующий день к вечеру. Он возник у входа, поприветствовал всех сидящих у очага и поманил Джамбалу к себе. Тот вышел медленно, неохотно, ибо не ожидал ничего хорошего. Накануне вечером, вернувшись от археологов, он сразу упал на подстилку и заснул мёртвым сном, даже не посмотрев на небо, в глаза Великого Эму.

Ему было очень стыдно.

Но сержант повёл его к джипу, откуда вытащил три больших мешка с мукой и рисом, а также длинную тяжёлую коробку с брякавшими внутри жестянками. Братья и сёстры Джамбалы радостно высыпали из хижины с криками и визгом, но сержант прицыкнул на них и сам потащил два мешка, а Джамбала — оставшийся мешок и консервы.

Пока мать Джамбалы суетилась у очага, собираясь напечь лепёшек, сержант снова кивком головы показал своему следопыту на выход, и они вернулись к джипу. В вечереющее небо Джамбала упорно не смотрел, только себе под ноги. Но сержант тронул его за руку. Джамбала поднял глаза и онемел: на раскрытой ладони полицейского лежала высеченная из камня статуэтка Великого Эму, маленькая, с грубо обозначенными глазами и клювом.

— Бери, — сурово сказал сержант и сунул статуэтку в руки Джамбале. — Я, конечно, превысил свои полномочия, утаив вещдок, но, чтобы осудить этого психа, там хватит всего остального. А это — твоё.

Устало улыбнувшись, он подмигнул остолбеневшему Джамбале, похлопал его по плечу, сел в свой джип и укатил, подняв облако бурой пыли.

Джамбала крепко сжал статуэтку в ладони, она была гладкой и прохладной. Он несмело поднял глаза на небо. Великий Эму смотрел на него оттуда — спокойно и строго, как всегда. Он простил!

Джамбала перевёл глаза на статуэтку у себя в руке и заплакал.

Со стороны селения послышался зов. Кто-то выкликал его имя. Мать стояла возле хижины в своей развевающейся холщовой юбке и звала его протяжно и ласково.

Джамбала утёр глаза кулаком и пошёл ужинать.

Волею Великого Эму, всегда взирающего с небес на своих детей — племя нунггубуйю, Джамбала, молодой следопыт, стал помощником и правой рукой сержанта Хокинса в любом расследовании, которое тот вёл.

С тех пор, как Джамбала выяснил, что на самом деле профессора из лагеря археологов, белых людей-ванисуйю, убил его ученик, а вовсе не беглый каторжник, на розыски которого сержант и отрядил Джамбалу, следопыт даже не пытался отказать полицейскому. И не только потому, что тот втайне от всех отдал ему каменную статуэтку Великого Эму, найденную профессором в раскопе. Джамбале нравилось помогать сержанту в его расследованиях, тем более что тот всегда после этого привозил в посёлок нунггубуйю много мешков с рисом и мукой, а ещё банки с консервированным мясом. Можно было даже сказать, что Джамбала охотился для сержанта и вместе с ним. Хотя иногда во время такой охоты возникали недоразумения.

Например, когда потерялась Энни Гладстон, пятнадцатилетняя дочка богатого ванисуйю Гладстона, у которого был большой красивый дом, много лошадей и коров, ванисуйю решили, что Энни заблудилась в буше. А на самом деле она уехала на мотоцикле с молодым парнем из города. Отец, беловолосый краснолицый великан, собравший на её поиски в буше целый отряд, очень сильно разозлился, когда Джамбала, изучив следы Энни, ему об этом сказал. Он ударил Джамбалу, и, если бы тот не успел увернуться, ходить бы ему без передних зубов, что мешало бы раскусить даже чёрствую лепёшку. Сержант Хокинс оттащил беснующегося Гладстона, а через день приехал в посёлок племени и сообщил, что девчонку нашли, мол, в одном из байкерских клубов. Отец забрал её домой, и с тех пор Джамбала обходил его усадьбу десятой дорогой.

Но вышло так, что молодой следопыт вновь понадобился сержанту Хокинсу, чтобы поработать именно на Гладстона. На этот раз у того не дочка сбежала в город, а угнали лучшую племенную кобылу, занесённую в какой-то там «реестр» — Джамбала так и не понял, в какой. Кобыла ко всему прочему была жеребой, и случка произошла с отменным производителем, так что похититель получал сразу двух породистых животных. Их можно было бы, перебив кобыле клеймо, продать, либо, не рискуя разоблачением, просто получать от кобылы доброе потомство.

— Не хочу я связываться с этим Гладстоном, — угрюмо пробурчал Джамбала, покосившись на сержанта из-под шапки спутанных волос.

— Он сказал, что лично тебе заплатит, если кобыла найдётся, — исчерпывающе высказался Хокинс, и Джамбала закатил глаза.

— Мне-то он вообще ничего не заплатит, — продолжал гнуть своё полицейский. — Его люди уже один раз обошли окрестности, но лошади не нашли. Не упрямься, парень, надо действовать, пока следы не остыли. Сам знаешь.

Джамбала знал. Он вздохнул и сдался. Лошадь-то вовсе не была виновата, что её хозяин — такой камайсойю, вонючка. Она могла погибнуть: не от рук похитителя, так от зубов стаи динго, если никто её не крал, а она убежала сама. И потом, с помощью сержанта Джамбала обрёл каменное изображение Великого Эму, и, возможно, Великий Эму желал, чтобы Джамбала теперь всегда сержанту помогал. Пока тот не состарится.

Он с сомнением поглядел на Хокинса, прикидывая, как скоро тот войдёт в старческий возраст. По всему получалось, что нескоро — ещё зим двадцать. Это было дольше, чем вся минувшая жизнь самого Джамбалы.

Сержант истолковал взгляд следопыта по-своему и торопливо добавил:

— Я тоже с тобой расплачусь. Десять банок мясных консервов.

— Двадцать. И мешок муки, — с достоинством уточнил Джамбала после приличествующей моменту паузы.

— Обдираешь ты меня, сынок, — пожаловался сержант с ухмылкой облегчения на квадратной обветренной физиономии. — Хорошо, по рукам. Но только если кобыла найдётся.

— Она найдётся, — величественно заявил Джамбала.

* * *

Не теряя больше времени, сержант привёз Джамбалу на своём пропылённом джипе к воротам владений ванисуйю Гладстона — деревянной арке, торчащей посреди рыже-бурой равнины. Джамбала привычно удивился, зачем Гладстон возвёл такую арку, будто бы её нельзя обойти или объехать. Харайе — глупость. Но он, как всегда, держал своё мнение при себе, просто выскочив из джипа и распахнув створки ворот под аркой.

— Сделано как в Штатах на ранчо, — с усмешкой сказал сержант, всё-таки заметив удивление Джамбалы. — Ковбойские фильмы видал, парень?

Джамбала покачал головой. Он не видал.

Сержант подкатил прямиком к конюшням — двум приземистым длинным зданиям, возле которых толклось несколько человек — работники Гладстона, понял Джамбала. Некоторых из них он знал. Все они с любопытством на него поглядывали, приподняв свои широкополые шляпы при виде сержанта, который вылез из джипа вместе с Джамбалой.

— Парни, где хозяин? — нетерпеливо окликнул тот, но сам Гладстон уже выходил из дверей конюшни, отряхивая сюртук и бриджи от соломенной трухи.

— Приветствую, — сумрачно бросил он при виде приехавших.

— Утречка, — коротко ответил сержант, а Джамбала выдавил:

— Хай.

Тут случилось ещё кое-что примечательное. Из тех же конюшенных дверей выскочила и решительно направилась к джипу кудрявая ванисуйю в тёмном свитере и коричневых бриджах для верховой езды. На её хорошеньком детском личике было написано самое упрямое выражение. Беловолосая голова её была гордо откинута, подбородок воинственно выпячен. Энни, беглая дочка Гладстона, определил Джамбала, укрывавшийся за широкой спиной сержанта, и не ошибся.

— Папа, постой, — возбуждённо выпалила девчонка, подбегая к ним. — Вы собираетесь в буш искать мою Красотку? Тогда я с вами!

— Ничего подобного, — сурово возразил отец, но кудряшка отпрыгнула и зашипела, как змея барранга:

— Ты и так держишь меня под замком вот уже второй месяц, — говоря это, она бросила на Джамбалу уничтожающий взгляд, явно будучи в курсе, кто он и какую роль сыграл в её поимке. — Это моя лошадь, я тоже хочу её искать!

Её голубые глаза налились слезами.

Джамбала прекрасно понимал, что Гладстон сдастся — так и вышло.

— Седлай Питера, — проворчал он, нервно постукивая хлыстом по голенищу своего высокого ботинка.

Просияв, девчонка опрометью метнулась обратно в конюшню, а сержант кивком указал Джамбале на заднее сиденье джипа и предложил хозяину поместья:

— Садитесь рядом со мною. Мисс Гладстон тоже можно было бы в машину сесть.

Гладстон полоснул по Джамбале не менее уничтожающим взглядом, чем его дочь, и буркнул:

— Нельзя.

Джамбала не сказать чтобы обиделся. Он знал, что предложить дочке такого богатого и спесивого ванисуйю сесть рядом с «або» — аборигеном — сущее оскорбление. Сержант как будто не понимал этого.

Так они все вчетвером и направились на пастбище, откуда пропала кобыла: впереди джип с ними троими, позади на вороном мерине — беловолосая кудряшка.

Пастбище было пустым: видно, Гладстон распорядился перегнать лошадей в другое место. Прошедший здесь не так давно дождь канул в бурую землю, но всё равно облегчил задачу Джамбале. Он выпрыгнул из джипа, едва сержант затормозил. Все остальные тоже вылезли, спешилась и девчонка.

Пастбище было истоптано следами лошадиных и коровьих копыт. Джамбала на миг закрыл глаза и заставил себя всецело сосредоточиться на наблюдении. Он присаживался то возле одной, то возле другой цепочки следов, неразличимой для глаз ванисуйю, но он, да ещё благодаря дождю, видел эти следы так, будто они были буквами в книгах ванисуйю.

Он поглядел на Гладстона и негромко спросил, уже не прикидываясь, будто не понимает чужого языка:

— Здесь были не только лошади, но и коровы?

Гладстон замялся, словно не желая отвечать, но, поскольку все на него смотрели, неохотно бросил:

— Очевидно.

— Папа? — тут же вмешалась Энни. — Я не видела здесь никаких коров, когда приходила проведать Красотку.

— Я разрешил главному скотнику запустить сюда двух наших стельных айрширок, — объяснил ей отец, — если будет такая необходимость.

— И это было сделано? — как ни в чём не бывало осведомился сержант.

— Возможно, — нетерпеливо бросил Гладстон. — Повторяю, этим должен был заниматься главный скотник Морган.

— Вижу коровьи следы, — дождавшись, пока он замолчит, сообщил Джамбала.

— И что с того? — снова вспыхнул Гладстон, в упор уставившись на него своими блекло-голубыми глазами.

Под этим сверлящим взглядом тот крепче сжал статуэтку Великого Эму в кулаке. Занимаясь расследованиями, он всегда носил её в кармане, завёрнутой в лоскут ткани.

— Значит, здесь всё-таки были коровы, — раздражённо продолжал Гладстон. — И, кроме Красотки, ещё две кобылы — Мартина и Чёрная Джози. После случившегося я, как уже говорил вам до этого, сержант, велел перегнать их на другое пастбище. Что и проделал один из моих работников, Боб Стенли, который ранее обнаружил отсутствие Красотки.

— Да, я уже допрашивал его, — кивнул сержант. — Он сказал, что беспокоился о кобылах, оставленных на пастбище, ведь ночью шёл дождь. Потому он и заявился сюда на рассвете.

— Если с Красоткой что-то случится, немедля уволю этого чёртова остолопа, — процедил мистер Гладстон. — И даже расчёт не подумаю ему выплачивать, пускай потом хоть в суд подаёт, мне всё равно.

Мисс Энни, слушая отца, покусывала губы и ковыряла траву носком своей белой кроссовки. Джамбала видел это так же хорошо, как коровьи следы на земле.

— Поищи, сынок, откуда вывели кобылу и куда она потом подевалась, — негромко приказал сержант, и Джамбала ещё раз медленно обошёл небольшое пастбище.

Он понимал, почему для своих самых ценных животных мистер Гладстон выбрал именно этот участок: много травы, неподалеку ручей. Почва более влажная, и вкупе с недавним дождём это облегчало Джамбале задачу. Он вернулся к группе терпеливо ожидавших его людей и поднял глаза на сержанта со словами:

— Если по следам судить, отсюда только те лошади ушли, про которых говорил мистер Гладстон. Две лошади рядом с верховым. Они все направились вон туда. Три цепочки следов, и одна в той стороне. Но там не лошадь вовсе была.

— Что за чёртова чушь! — сердито перебил его Гладстон, снова полоснув по Джамбале жёстким взглядом. — А кто же тогда? Кенгуру, что ли? — он позволил себе даже усмехнуться углом рта.

Джамбала тоже посмотрел на него в упор и пояснил:

— Вон туда, — он указал рукой в сторону плоскогорья, — увели двух лошадей. А в сторону дороги увели корову.

Гладстон нахмурился, а потом выдавил из себя короткий пренебрежительный смешок со словами:

— Сержант, ваш следопыт немного того. Он порет ерунду. У меня украли лошадь. Лошадь, а вовсе не корову!

Энни тем временем подошла к отцу и встала за его плечом, в свою очередь искоса поглядывая на Джамбалу.

Сержант кашлянул и предложил в некотором замешательстве:

— Давайте сперва проедем по следам уведённых Бобом Стенли лошадей, сэр. Проверим ещё раз, что там с ними.

Гладстон пожал плечами:

— Пожалуйста, Хокинс, но это потеря времени, предупреждаю вас. Не знаю, какая муха укусила вашего мальчишку.

— Папа, можно, я оставлю вороного здесь, а сама сяду в машину, — внезапно выпалила Энни, не глядя на Джамбалу. Помедлив, Гладстон кивнул, хотя ясно было, что ему это не нравится.

Если он во всём потакает своей взбалмошной дочке, как же он ухитряется удерживать её дома до сих пор, удивился про себя Джамбала. Но это, конечно, было не его делом.

Энни уселась на заднее сиденье джипа — не рядом с Джамбалой, разумеется, а почти что вжавшись в дверцу. Он отвернулся с показным безразличием.

Несколько раз ему пришлось просить сержанта остановиться, чтобы вылезти со своей стороны и проверить, не прерываются ли цепочки следов. Но нет, они продолжали литься, словно буквы в книге ванисуйю, и привели прямёхонько ко второму пастбищу, где пасся добрый десяток лошадей.

— Вот мои лошади, — указал на них Гладстон, когда сержант затормозил. — И среди них те, что были вместе с Красоткой, Мартина и Джози, как я уже упомянул. Чтобы внести полную ясность, сообщаю: Красотки здесь нет, — саркастически добавил он.

Хокинс вопросительно глянул на Джамбалу через плечо:

— Что скажешь, парень?

— Вернёмся обратно, — коротко отозвался Джамбала, а Гладстон едко заметил:

— Верно толкуют, что непонятно, кто у нас в полицейском участке главный — вы или этот ваш або. А ещё толкуют, будто вы не зря называете его сынком, — он гулко хохотнул.

— Папа, — прошептала Энни с явной укоризной.

Сержант смотрел только вперёд, будто не слышал. На таком бездорожье главное — не попасть в осыпающийся овражек, поэтому ему правда не стоило отвлекаться. Но Джамбала видел, как крепче сжались пальцы Хокинса на баранке руля.

Джамбала в очередной раз выпрыгнул из джипа и подошёл к тому месту, откуда в сторону уводила цепочка коровьих следов. В ту сторону, где лежала грунтовая просёлочная дорога, через несколько миль соединявшаяся с шоссе.

— А все ли ваши коровы на месте, мистер Гладстон? — поинтересовался сержант, встав позади Джамбалы, которому теперь предстояло идти пешком, чтобы смотреть, смотреть, смотреть, что здесь происходило на рассвете.

— Если бы какая-то корова пропала, мне бы доложили мои парни, — отрезал Гладстон, хмурясь всё сильнее. — Я, право, не понимаю, что происходит, сержант. Чего добивается ваш або?

Уже не обращая на него внимания, Джамбала спешил, продолжая напряжённо вглядываться в следы. Человек ведёт корову за собой. Не верховой. Идёт пешком. Но кому бы понадобилось угонять корову? Когда она тут очутилась? Почему Боб Стенли, названный «чёртовым остолопом», ни словом про неё не упомянул, раз Гладстон о ней не знает? И где следы пропавшей кобылы, этой самой Красотки?

— Какого дьявола происходит? — повысил голос Гладстон.

Джамбала повернулся к нему и снова посмотрел прямо в лицо, покрасневшее от возмущения и напряжения.

— Вот тут шёл человек в подбитых подковами ботинках, — он указал на следы, которые увидел в нескольких местах на тропинке. — А вот шла корова. Копыта раздвоены, — он опять ткнул пальцем вниз.

— Меня, — с ударением на каждом слове заявил мистер Гладстон, едва посмотрев на следы, — не интересует корова, чёрт бы её подрал вместе с тобой, або. Где моя призовая кобыла?

— Папа, — снова с мольбой прошептала Энни, тронув его за рукав. Отец с досадой отмахнулся.

— Предстоит выяснить, когда на этом вашем пастбище были коровы и не пропала ли одна из них, — вмешался сержант и развернулся к Джамбале: — Сынок, ты утверждаешь, что это свежие следы?

— Сами взгляните, — лаконично отозвался тот. — Ночью же шёл дождь.

— Я не желаю ничего больше слышать ни про какую чёртову корову! — взревел Гладстон, наливаясь краской так, что Джамбала испугался — вдруг у него в голове лопнет жила от натуги. — Если, как вы говорите, какой-то мифический человек увёл отсюда мифическую корову, то куда подевалась моя Красотка? Улетела?

— Я не знаю, — честно ответил Джамбала, понимая, что ему не видать ни денег от этого беснующегося ванисуйю, ни припасов от сержанта. Великий Эму не желал помогать ему в этом деле. — Может, и улетела, если у неё были крылья, — добавил он, не сдержавшись, но тут же спохватился и придал своему лицу самое деревянное выражение.

Гладстон испепелил его взглядом и собрался было что-то сказать, но Хокинс его прервал:

— Пойдёмте дальше и узнаем, куда поведут следы этой злосчастной коровы и того, кто её увёл.

Они медленно двинулись по тропке: впереди — Джамбала, за ним — все остальные. Следы оборвались, как Джамбала и предполагал, на грунтовой дороге, где сменились следами шин.

— Грузовик или фургон, — Джамбала указал на них пальцем. — Подъехал и ждал тут. Корову завели по сходням внутрь. Человек сел в кабину. Машина уехала.

Больше ему нечего было добавить. Оставалось вернуться к усадьбе Гладстонов и выяснить насчёт коровы. На сей раз Энни снова ехала позади джипа на своём вороном Питере, а Гладстон всю дорогу ворчал и насмехался над Джамбалой. Тот притворялся глухонемым, сержант тоже сумрачно отмалчивался.

Всё это ужасно не нравилось Джамбале, но делать было нечего. Он мог только напряжённо размышлять (с прежним деревянным выражением на лице), куда и в самом деле подевалась кобыла и откуда взялась корова.

Во дворе усадьбы главный скотник Гладстонов, седой и сухощавый Билли Морган, только замахал руками в ответ на расспросы сержанта о корове: мол, никто бы не впустил коров за изгородь к такой ценной жеребой кобыле, как Красотка, мало ли как она могла повести себя, иное дело — лошади, которых она знала.

— Я снова отправлю в горы своих ребят, пусть продолжают поиски, — закончил Морган.

— А мне придётся доставить из города ищейку, — скучным голосом произнёс сержант, не глядя на Джамбалу. Тот знал: Хокинс понимает, как ему обидно.

Но до того как привезли городскую ищейку, сержант снова явился в посёлок нунггубуйю за своим следопытом, потому что в предгорьях нашли мёртвую лошадь.

* * *

— Я платить этому вашему або не буду, — отрывисто заявил Гладстон, едва джип с сержантом и Джамбалой затормозил возле конюшни и они вылезли наружу. — Зачем вы его опять сюда притащили? Он не нашёл мою Красотку, её нашли другие — мёртвой. А он всё толковал про какую-то чёртову корову!

Казалось, он едва сдерживается, чтобы снова не кинуться на следопыта с кулаками. Джамбале сильно захотелось укрыться в джипе, но он только крепче сжал в кармане статуэтку Великого Эму.

Тут уже не из конюшен, а из дома появилась Энни, бледная, заплаканная, растрёпанная, в том же рабочем наряде, что и накануне, и прямо на бегу накинулась на отца:

— Папа, ты не имеешь права меня к ней не пускать! Ты сам туда едешь… и они вот… — она ткнула пальцем в сторону джипа. — Это моя лошадь! Моя… девочка… — как бы она ни сдерживалась, слёзы градом хлынули по её круглым щекам. — Я хочу видеть её и знать, что с ней слу… случилось…

— Только если ты успокоишься, — отрезал Гладстон, на чисто выбритых скулах которого снова проступили красные пятна. — Как я могу взять тебя туда, если ты закатишь там истерику? Ты будешь мешать… м-м… сержанту.

На Джамбалу он больше не смотрел.

— Я не буду, — залепетала Энни, в волнении прижимая к груди стиснутые кулачки и переступая с ноги на ногу. — Честное слово, клянусь! Красотка же моя лошадь!

Она, видимо, считала это неоспоримым аргументом, хотя кобыла-то принадлежала её отцу, устало подумал Джамбала. У него щемило сердце, когда он глядел на Энни, беспомощно вытиравшую щёки бумажным платком.

Все они загрузились в джип и покатили к предгорьям.

— Кто нашёл мёртвую лошадь и почему вы решили, что это ваша Красотка? — негромко и сухо спросил сержант у Гладстона, глядя перед собой на дорогу. — Вы там уже были?

Энни, уныло скукожившаяся в углу на заднем сиденье, вздрогнула.

— Ещё не был, а кобылку нашёл Боб Стенли, — после паузы так же сухо сообщил Гладстон. — Парень, видимо, боится увольнения… или чувствует свою вину, в общем, он в одиночку принялся рыскать по горам в поисках Красотки. Вот, он её нашёл и сразу же поспешил в усадьбу. Билли хорошо знает эту лошадь, у меня нет оснований не доверять ему.

Джамбала услышал, как Энни втянула воздух носом, видимо, опасаясь опять заплакать.

— Кроме того, на… кхм… останках можно видеть моё клеймо, — гораздо тише добавил Гладстон.

— Останках? — сержант повернул к нему голову.

— Её растерзали динго, я полагаю, — устало бросил Гладстон. — Энни, я предупреждал, что тебе нечего там делать, — проворчал он, услышав, как вскрикнула дочь.

«Мог бы тогда запереть её в комнате», — с досадой подумал Джамбала. Он вообще не понимал этих ванисуйю. Они очень сильно баловали своих детей и вместе с тем были к ним неоправданно жестоки. Куда хуже показывать дочке растерзанную лошадь, чем запирать в комнате. Но это опять же было не его дело.

Его делом стал лошадиный труп, к которому они наконец подошли, оставив джип на дороге. Гладстон ориентировался по приметам, описанным ему Бобом Стенли — мол, у второй излучины пересохшего ручья Стэнд-Крик. Ручей не совсем пересох — воды туда добавили недавние дожди, и Джамбала снова возблагодарил за такую милость Великого Эму. Потому что он нашёл на раскисшей земле несколько чётких отпечатков подошв чьих-то ботинок — ещё до того, как они подошли к нужному месту.

Кровавая куча была видна издалека. Кобылку гнедой масти и правда самым жестоким образом раскромсали острые зубы целой стаи динго. Торчали рёбра, внутренности были съедены, морда запачкана кровью. Джамбала раньше не раз видел такие картины, но и ему стало не по себе. Даже сержант и мистер Гладстон побледнели. Гладстон попытался увести дочь обратно к джипу, но она вырвалась и убежала за ближайший валун. Судя по доносившимся звукам, её там рвало. Вернулась она нескоро, снова утираясь платочком и горько, но почти беззвучно плача.

Джамбала несколько раз обошёл вокруг туши, над которой уже вились насекомые, присел, внимательно вглядываясь в жалкие останки, а потом поднял голову и спросил у Гладстона, державшего Энни в объятиях:

— Вот это ваше клеймо?

Белёсое тавро в виде треугольника, перечёркнутого стрелой, ясно виднелось на крупе, ближе к лошадиной репице.

Гладстон посмотрел на Джамбалу поверх кудрявой головы прильнувшей к нему дочери и кивнул.

Сержант тоже нетерпеливо глянул на следопыта и негромко спросил:

— Ну, что скажешь, парень?

Тот сжал губы, отвечать ему не хотелось. Но только заговорив, он мог как-то утешить Энни. Впервые он обратился прямо к ней:

— Мисс, вы же хорошо знали свою лошадь?

Продолжая судорожно всхлипывать, Энни повернула голову и припухшими глазами посмотрела на Джамбалу.

— Д-да… — выдавила она. — И что?

Ему надо было дать ей надежду, чтобы она сделала то, что он от неё хотел. То, что она должна была сделать.

— Это, может быть, вовсе не ваша Красотка, — мягко, но настойчиво проговорил Джамбала, не обращая внимания на Гладстона, который набрал в грудь воздуха, явно готовясь разразиться бранью. — Пожалуйста… подойдите и посмотрите на неё.

— Что ты опять городишь? — обрушился на него Гладстон. — Ты что, не понимаешь, какая это для неё травма? Энни не в состоянии…

— Дайте ей опознать лошадь, — резко перебил его сержант. Его серые глаза сузились, словно он целился из своего пистолета, подумал Джамбала, незаметно переводя дух. Уж на сержанта-то он всегда мог положиться.

Девушка тем временем вывернулась из объятий отца и посмотрела на Джамбалу. Её губы дрожали, лицо побелело ещё сильней.

— Энни, не надо! — снова яростно запротестовал Гладстон. — Ты, або, убери от неё свои грязные руки!

Джамбала перестал его слушать. Он знал, что за его спиной сержант справится с кем угодно, даже если для этого придётся дать в челюсть этому богатому ванисуйю. Великий Эму и сержант — они были на стороне Джамбалы, на стороне правды. Он неловко сжал локоть Энни, поддерживая её, и подвёл к мёртвой лошади.

Энни присела на корточки возле её оскаленной в агонии морды и безо всякой боязни или отвращения погладила слипшуюся от крови шерсть. Провела ладонью по лбу, коснулась правого уха, левого и вдруг выпалила, вскакивая на ноги:

— Это не она! Господи… это не Красотка!

— Боже, да с чего ты взяла?! — выкрикнул её отец, и сержант, подбегая к ней и Джамбале, застывшему рядом, тоже быстро спросил:

— Почему ты так решила, девочка?

Энни снова заплакала, но сквозь слёзы ответила:

— Левое ухо. Когда она была жеребёнком, она пыталась пролезть в дыру в изгороди и повредила ухо. Помнишь, папа? — она живо повернулась к отцу. — Остался рубец. Его почти не было видно, но на ощупь… — она пошевелила пальцами. — И зубы… и у Красотки было совсем не такое выражение… — она запнулась и решительно подытожила: — Это не она. Какая-то другая лошадь, тоже наша, очень похожая.

— Энни, ты уверена? — снова начал было Гладстон, но тут сержант опустил руку на плечо Джамбалы и напрямик спросил:

— Ты догадался, что это не Красотка. Как? Давай выкладывай всё как есть, сынок.

Ну, Джамбала и выложил.

— Тут есть следы, — начал он, поглядывая то на Энни, то на сержанта, но не на Гладстона. — Те же ботинки с подковками, что я видел на тропинке, по которой вели корову.

— Опять эта корова! — перебил его Гладстон с неприкрытой яростью. — Ты, грязный тупой…

— А ну-ка, заткнитесь, — оборвал его сержант таким тоном, что тот поперхнулся и действительно замолчал. — Продолжай, парень.

Джамбала продолжал. Статуэтка Великого Эму нагрелась в его ладони.

— И такие же подковки были на башмаках того человека, что уводил от загона двух других лошадей. Он там не спешивался, у загона, но спешился, когда перегнал их на новое пастбище. И там, и в старом загоне много таких следов. Похожих.

— Боб Стенли, — определил сержант, а Гладстон снова не вытерпел и рявкнул:

— Что за чушь! Ваш парень хочет сказать, что Боб был здесь? Да, он был, ведь он же нашёл Красотку… эту дохлую лошадь, — поправился он, быстро глянув на Энни.

— Здесь и старые следы, и свежие. Этот человек был тут не так давно… и раньше — возможно, ночью, — пояснил Джамбала не ему, а сержанту. — И он же увёл корову… только это была вовсе не корова, а кобылка маленькой мисс, — он покосился на Энни, которая слушала его, широко раскрыв свои голубые глаза. Веки её распухли, волосы спутались, на щеках чернели полосы грязи, но она всё равно была очень, очень красивая.

Джамбала сглотнул и продолжал, не удивляясь тому, что не слышит новых возмущённых воплей мистера Гладстона, который и правда будто в рот воды набрал:

— Сверх её подков на неё были надеты подковы, похожие на коровьи копыта. И в загоне, и на тропе я видел только следы этих копыт и никакого коровьего навоза. Только лошадиный.

Он долго размышлял обо всём этом нынче ночью… и наконец его осенило, так что если бы сержант за ним не приехал, он бы сам отправился в участок, чтобы всё ему рассказать.

— Так-так-так… — задумчиво произнёс тот. — В прошлом веке это проделывали конокрады в буше, я видел такие штуки в каком-то музее.

Энни вдруг опустила голову и шагнула вперёд, пройдя мимо отца и подойдя вплотную к Джамбале и сержанту.

— У нас дома есть такие подковы, — чётко проговорила она. — Там, где у папы хранятся всякие редкости… ну... исторические, которые он показывает гостям. Вроде бумеранга, — она прямо посмотрела в лицо Джамбалы и добавила так же чётко и громко: — Прости меня, пожалуйста, я плохо о тебе думала и говорила. — Потом она повернула голову к отцу и гневно спросила: — Папа, где Красотка?

Тот лишь покачал головой под её взглядом.

— Я не понимаю, о чём ты… о чём вы все толкуете, — процедил он.

— Хорошо, я разберусь, — спокойно обронил сержант после тяжёлого молчания, которое длилось, как показалось Джамбале, целую вечность. — Вернёмся в усадьбу.

В джипе они снова каменно молчали, все четверо. Энни глядела в окно невидящими глазами, пока джип пылил по бездорожью среди кустов и колючек. Едва только сержант затормозил у конюшен, как она распахнула дверцу и опрометью кинулась к дому. Отец не стал её останавливать.

Вернулась Энни буквально через минуту.

— Их там нет, — твёрдо, с вызовом бросила она. — Нет коровьих подков.

И снова выжидательно уставилась на отца. Привлечённые этой мизансценой, из конюшен понемногу начали выглядывать работники, с любопытством уставившись на происходящее. Гладстон сердито махнул Билли Моргану: мол, убери всех, и парни мгновенно испарились.

Он повернул голову и из-под набрякших век устало посмотрел на сержанта.

— Хокинс, вы мне больше тут не нужны. Полиция не нужна. Произошло недоразумение. Моя племенная кобыла нашлась. Красотка завтра же окажется в своём стойле. — Теперь он смерил тяжёлым взглядом ахнувшую дочь. — Помолчи, Энн, ты достаточно сказала, — в его голосе лязгнула сталь. — Тушу погибшей лошади закопают в буше. Инцидент исчерпан, а теперь оставьте мою семью в покое.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и направился в дом, высоко держа голову.

Энни, закусив нижнюю пухлую губу, отчаянно посмотрела на сержанта, потом — на Джамбалу, крутанулась на месте и побежала вслед за отцом.

Джамбала крепче сжал в кармане статуэтку Великого Эму.

* * *

На следующий день к вечеру сержант опять наведался в посёлок нунггубуйю. Джамбала сидел на пороге хижины, глядя, как ребятишки в замурзанных рубашонках взапуски гоняются за чёрным щенком. Щенок тявкал и делал вид, что он большой и страшный. Джамбала ухмылялся.

Он встал с порога, когда по дороге запылил джип сержанта. Хлопнула дверца, ребятишки и щенок помчались к машине. Сержант выволок из багажника картонный ящик с жестянками и два мешка муки.

— Это типа премия, — пояснил он Джамбале, проворно подхватившему мешок, сам взял второй, а ребятишки разобрали жестянки с консервами. Мать Джамбалы выглянула из хижины и подбоченилась, одобрительно глядя на сына. Охотник. Добытчик. Ловит плохих людей. Она была довольна своим старшим: теперь их семья никогда не будет голодать. Пора, пожалуй, ему жениться. Она потрепала проходившего мимо Джамбалу по плечу, улыбаясь всем своим морщинистым плоским лицом. С тех пор, как отца её детей укусила змея и тот умер, старший сын стал настоящим главой семьи.

Сержант дотащил свой мешок до закопчённой печурки и повернулся к своему следопыту:

— Пошли. Поговорим.

Они отправились в пустыню. Никто не увязался за ними, даже щенок. Жители посёлка молча смотрели им вслед.

Для Джамбалы и сержанта это стало определённого рода ритуалом: после каждого удачно проведённого дела и полученной платы они обсуждали все обстоятельства и обдумывали выводы.

— В общем, я выяснил, что мог, — неспешно проговорил сержант, вытаскивая пачку сигарет и традиционно предлагая одну Джамбале, а тот так же традиционно покачал головой. Сержант чиркнул зажигалкой и закурил сам. — Я не могу взять за жабры этого ферта Гладстона, уж больно он влиятельная задница. К сожалению, но что уж… — он вздохнул. — Боб этот Стенли — сиделец, отбыл срок за карманную кражу, прибыл сюда из Аделаиды, никаких противозаконных действий тут не совершал, спокойно работал на Гладстона. Но тот, видать, прознал о прошлом парня и нажал на него, когда понадобился человек, способный обстряпать всё быстро и чисто. Но вот благодаря тебе, — он одобрительно ткнул Джамбалу локтем, — быстро и чисто не получилось. И вообще ничего не получилось.

Джамбала изобразил улыбку, растянув уголки губ. На самом деле ему было вовсе невесело. Одна хорошая лошадь погибла, другая — неизвестно где, маленькая кудряшка Энни Гладстон ужасно расстроена, и немудрено: ей достался отец, который хоть и балует её, но по сути своей — камайсойю, вонючка.

— Короче, Джеку Гладстону нужны были деньги, — задумчиво продолжал сержант, затянувшись и выпустив струйку дыма в чернеющее небо. — Прогорели кое-какие его делишки, он влез в долги к серьёзным людям… словом, возникли проблемы, которые он намеревался решить с помощью страховых выплат за исчезнувшую породистую лошадь. Идея эта, скорее всего, пришла ему в голову, когда он смотрел на исторические коровьи подковы, так сказать, фамильные реликвии. У него и в самом деле на первом этаже — настоящий музей истории этих мест, про него не раз писали в газетах и телепередачу снимали, — сержант коротко усмехнулся. — Любимая кобыла дочки — что с того? Убивать лошадь он не собирался, хотел потихоньку вывезти куда-нибудь, а потом рассказать дочери об этом. Деньги были бы уже получены, проблема решена. Жеребята от этой Красотки были бы не племенные, заносить их в соответствующие реестры он не имел бы права, раз Красотка официально погибла, но с фальшивыми документами они могли бы побеждать на скачках, к примеру. Лошадь-то отличная, в родословной одни чемпионы. Не суть. Боб Стенли всё сделал, как велел хозяин: «переобул» кобылу в коровьи подковы, вывез её с выгона и где-то припрятал. Потом увёл оттуда же двух оставшихся кобыл и поднял тревогу на ранчо: мол, Красотка пропала. И тут Гладстон сделал одну ошибку — он попросил меня, чтобы кобылу искал ты, как мой лучший следопыт, и, если бы ты облажался, никто больше не стал бы связываться с этими поисками. Но ты не облажался, — он ещё раз шутливо ткнул Джамбалу в бок. — Ну, чего ты такой, а, парень? Расслабься, ты молодец.

Джамбала снова вымученно усмехнулся и сказал:

— Он был так уверен, что я ничего не обнаружу и что дочь его не выдаст. Она ведь быстро догадалась про подковы, думаю.

— Умненькая девочка, — кивнул Хокинс. — Но он не принял во внимание её эмоции, больше того, ему нужно было, чтобы они проявлялись как можно ярче, для пущего правдоподобия. Раскрывать ей всю подоплёку он не стал, отложил это на потом. Тем временем Боб Стенли отыскал среди лошадей хозяина одну, подходящую по масти и возрасту и… убил.

— Да, я думаю, он её зарезал, а потом на запах крови и мяса сбежались динго, — подтвердил Джамбала.

— Создал видимость, что они загрызли именно элитную кобылу, а что та была жеребая, так что с того, все знают, что динго в первый черёд начинают с внутренностей, ни один ветеринар бы не догадался, что перед ним не та кобыла, в этой-то куче ошмётков, — сержант поморщился. — Ладно, но как догадался ты?

Джамбала пожал плечами:

— Я тоже, наверно, когда-то и где-то слышал про эти коровьи подковы. Неважно. Мисс Энни должна была очень хорошо знать свою кобылу, я и попросил её опознать. Подумал, что она справится, так и получилось. Но самое главное — следы от башмаков Стенли.

— Им с хозяином стоило понагнать туда побольше народу на поиски, — хмыкнул сержант. — Всё затоптать, а тут получилось, что Боб этот как бы нашёл кобылу в одиночку. Что уже было подозрительно. Но не думаю, что я бы справился без твоей помощи.

Сержант дружески похлопал Джамбалу по спине и встал:

— Пойду уже. Устал я.

«Без помощи Великого Эму мы бы оба не справились», — подумал Джамбала и задрал голову, всматриваясь в тёмную бездну неба.

Великий Эму, как всегда, спокойно и сурово глядел на него сверху. Джамбала вдруг вспомнил долгий взгляд маленькой мисс Гладстон и улыбнулся.

Она любит эти края. Великий Эму присмотрит и за нею.

Джамбала, молодой следопыт из племени нунггубуйю, знал все тропинки в буше — подобно тому, как белые люди — ванисуйю — знают улицы и проулки своего родного города. Но не только потому сержант Хокинс, отвечающий за порядок в городке Абердино и близлежащих посёлках, нанимал Джамбалу для полицейских расследований. Он не раз во всеуслышание заявлял, что у мальчишки есть логическое мышление, интуиция и цепкий ум и потому, мол, если бы Джамбала не был аборигеном, он сделал бы в полиции отличную карьеру, куда там самому сержанту.

Обычно такие речи Хокинс вёл после второй банки пива, если вообще позволял себе выпить в конце напряжённого дня, а Джамбала в ответ лишь отмалчивался да улыбался. Он-то знал, что он — дитя Великого Эму, взирающего на племя нунггубуйю с небес, и правильнее этого ничего в мире быть не могло. Что же до полицейской карьеры, то следопыта вполне устраивало благоволение к нему сержанта, который в качестве жалованья расплачивался с ним мешками с кукурузной мукой и банками с консервированной ветчиной. Получалось, что Джамбала, вместо того чтобы охотиться в буше за кенгуру и опоссумами, охотился для сержанта за беглыми преступниками, заблудившимися детьми и лошадьми. Семья Джамбалы — преждевременно постаревшая мать, младшие братья и сёстры — тоже были всем довольны. С тех пор, как их отец умер от укуса ядовитой змеи-барранги, Джамбала стал кормильцем и добытчиком, как самый старший из сыновей. Прежде чем это случилось, он учился в школе при миссии ванисуйю и потому хорошо знал их язык, но предпочитал помалкивать.

— Да ты хитрец, парень, — как-то со смехом сказал ему сержант Хокинс. — Ты специально носишь маску этакого туповатого або, который по-английски и двух слов связать не может. И это помогает тебе обводить вокруг пальца всех, кто действительно считает вас, аборигенов, тупицами. Так им и надо, — он похлопал Джамбалу по плечу, а тот, конечно, молча улыбнулся. Не мог же он сказать: «Всё верно, сэр». — Кроме того, это помогает тебе в расследованиях, — уже серьёзно закончил сержант, и тут Джамбала наконец кивнул в подтверждение.

Когда он был в маске добродушного туповатого або, способного только сосать дешёвую сивуху да пасти коров у ванисуйю, белых людей, те не считали нужным что-то от него скрывать. И он спокойно выводил из тьмы все их тайны, многие из которых оказывались довольно грязными. Он-то знал себе цену, и то, что думают про него ванисуйю, его нисколько не волновало.

Так обстояли дела у Джамбалы, молодого следопыта нунггубуйю, когда в их посёлок нагрянула съёмочная группа Би-Би-Си.

* * *

Киношники приехали в Абердино из Аделаиды, а туда прилетели аж из самого Лондона, столицы Соединённого Королевства. Всё это крайне заинтересовало Джамбалу: в школе при миссии он больше всего любил изучать географию, смотреть на очертания разных континентов и мечтать о том, как однажды поедет в неведомые земли и страны. Хотя с тех пор, как он ушёл из миссии, ему на глаза не попадалась ни одна географическая карта, сейчас он ясно представлял себе, где находится Лондон и Аделаида и как пролегал по миру путь съёмочной группы. Скорее всего, они летели через Индию или Арабские Эмираты.

Даже произносить про себя эти слова ему было приятно.

Если на то будет воля Великого Эму, Джамбала однажды тоже сможет посетить эти места.

Но пока что люди из Лондона приехали в Абердино.

Словно стая галдящих попугаев, они высыпали из взятых в аренду машин и заполонили пансион миссис Стоун, оккупировав его вплоть до мансарды. Их главному режиссёру потребовалось аж две комнаты со всеми удобствами, а оператору — дополнительное помещение для работы с оборудованием, но ведь в пансионе жили ещё и другие постояльцы! Джамбала слышал, как в бакалейном магазинчике миссис Стоун жаловалась на это продавщице миссис Грэшем, а та сперва поджала губы, а потом с ехидцей сказала:

— Ну что ж, Бетси, пусть у тебя в доме по утрам нет ни одной свободной уборной, зато ты на этом хорошо заработаешь.

Тогда миссис Стоун тоже поджала губы и промолчала. На Джамбалу, покупавшего бурый рис, они при этом обратили не больше внимания, чем на пирамиду банок с консервированным томатным супом.

Как понимал Джамбала, у киношников был какой-то сценарий их будущего документального фильма, и на другой же день после приезда они заявились в посёлок племени нунггубуйю.

Джамбала как раз сидел на пороге своей хижины и лущил бобы, помогая матери. По справедливости, этим должны были заниматься меньшие, но он пожалел усаживать за эту нудную работу сестрёнок и братишек, беззаботно носившихся сейчас друг за другом и вздымавших босыми пятками пыль. Зато они первыми заметили приближавшуюся к посёлку кавалькаду киношников на двух джипах и ровере.

Все нунггубуйю от мала до велика сразу побросали свои домашние дела и кинулись к картинно развернувшимся на окраине посёлка автомобилям ванисуйю. Поднялся со своего места и Джамбала.

— Кто это там, сын? — озабоченно спросила мать, высовываясь из хижины и близоруко щурясь в сторону доносившегося от дороги гвалта. Джамбала же с беспокойством подумал, что надо спросить сержанта, где и как можно достать для матери очки. Сейчас стоял солнечный день, а она всё равно видела плохо, а после захода солнца и вовсе не выходила за порог, боясь споткнуться и упасть.

— Это ванисуйю из Лондона, мама, — мягко ответил он. — Из самой Англии.

— Зачем они здесь? — ахнула она.

Джамбала с любовью посмотрел на её покрытое сеточкой морщин круглое доброе лицо, на статную фигуру в полосатой юбке и бесформенной кофте. Несмотря на бедность одежды и босые ноги, держалась она не менее величественно, чем английская королева, но для приезжих ванисуйю была не более чем дикаркой. Он коротко вздохнул:

— Наверно, хотят нанять проводников для поездки в буш. Видишь ли, они собираются снимать здесь кино, как сказала миссис Стоун из пансиона. Они там остановились. Я слышал это вчера в магазине. Снимают кино про наш буш.

— Ты пойдешь с ними? — продолжала допытываться мать, вытягивая жилистую шею, чтобы хоть что-то рассмотреть. Она не настаивала, у них в доме была еда, но Джамбала кивнул в знак согласия, зная, что призрак голода после смерти отца всегда незримо витал под их кровлей:

— Да, если они захотят нанять меня. И, — он усмехнулся, — судя по тому, что сюда со всех ног несётся Ирлуна, они уже этого хотят.

Действительно, самый младший из семьи, пятилетний Ирлуна, которого, видимо, послали сюда остальные дети, не желавшие разлучаться с ванисуйю, споро пылил к родной хижине, вопя при этом во всё горло:

— Джамбала! Джамбала! Старейшина сказал, чтобы ты сейчас же шёл сюда.

Джамбала помахал ему рукой: дескать, всё понял, не надрывайся, вернись к машинам и получи свою порцию конфет и жвачки, потом улыбнулся матери, потрепавшей его по плечу, и не спеша направился к автомобилям.

Киношников было четверо — и с ними вездесущий, вечно с похмелья и заросший седой щетиной проводник из ванисуйю, охотник Сэм. Все они, кроме Сэма, были в коротких шортах и майках, в сланцах на босу ногу, яркие, как попугайчики. Ярче всего выглядели две женщины с вытравленными краской пышными волосами и обгоревшими на солнце плечами и шеями. Они собрались идти в буш, эти сумасшедшие, — вот так, как есть? Буш сожрёт их.

Джамбала немедля заявил об этом Сэму — на языке нунггубуйю для пущей важности. Он интуитивно угадывал, что для киношников это — экзотика, и именно потому они его послушаются. Сэм вскинул брови, досадливо морщась, но перевёл слова Джамбалы толстяку в тёмных очках и соломенной шляпе, которого остальные называли главреж Алан.

— Вот, парень говорит, что вы все помрёте, если отправитесь в буш в том, в чём приехали, — без обиняков сообщил Сэм, и возле хижин наконец воцарилась благословенная тишина. На пару минут. А потом киношники завопили с удвоенной громкостью. Точно, попугаи.

Главреж сдвинул с покрытого испариной лба соломенную шляпу и сердито глянул на Сэма сквозь очки:

— А вы почему нас не предупредили, что мы неподобающе одеты?

— Не моё дело, — лаконично ответил Сэм, а главреж побагровел ещё пуще и выпалил, как выплюнул:

— Вы уволены!

— А? — оторопел охотник и заметно протрезвел.

— Вместо вас я нанимаю вот этого парня, — короткий палец главрежа с аккуратно наманикюренным ногтем ткнул в сторону застывшего столбом Джамбалы. — И мне плевать, что он не знает английского!

— Да знаю я английский, — с досадой пробурчал Джамбала, попавшийся в собственную ловушку. — Просто… э-э… ну…

Он в затруднении потёр скулу. Все они теперь пялились на него: женщины с красными плечами, долговязый бородатый мужик, стоящий возле выгруженной из джипов кучи мешков и ящиков, и главреж Алан. А также все до единого нунггубуйю в главе со старейшиной Хоакуну, беззубо ухмылявшимся.

— Тем лучше, — не растерялся Алан. — Так, парень, ты нанят по контракту со студией Би-Би-Си, и тебе причитается… эм… ну, контракт я составлю новый, — он покосился на Сэма, который в сердцах плюнул в пыль и зашагал к своему роверу. — А пока что объясни, какую одежду и обувь нам надо купить для съёмок в буше. Мэделайн, записывай, будешь искать в местных магазинах.

Джамбала прекрасно знал, что по вновь составленному контракту он получит вдвое меньшую сумму, чем обещанная Сэму, но никак не показал, что понимает это. Маска туповатого, вечно улыбающегося або давным-давно приросла к его лицу при общении с незнакомыми ванисуйю.

Он вздохнул и принялся диктовать список резво подбежавшей к нему женщине, которую главреж назвал Мэделайн.

* * *

Эта Мэделайн Хаксли была самой странной из всех них, размышлял Джамбала, лёжа ночью у костра и задумчиво глядя в звёздное небо, откуда на него взирал Великий Эму. В чём именно заключалась её странность, он не смог бы объяснить, но чуял её, как звери чуют изъян или болезнь сородича. Возраст Мэделайн сложно было определить, её соломенные волосы напоминали паклю, обгоревшие плечи пошли пузырями, под серыми глазами с вечно размазанной на жаре тушью залегли синяки. Всё это делало её гораздо старше. Но когда-то она была очень красива — иногда эта красота так явственно проглядывала на её измождённом лице, что Джамбала готов был рот раскрыть.

Её должность называлась «помощница режиссёра», и все остальные обращались с нею крайне пренебрежительно, гоняя её по всяким пустякам то туда, то сюда: принести из трейлера забытую бутылку воды или крем от загара, например. Да, они наняли огромный трейлер, чтобы отдыхать, а иногда и ночевать в нём во время съёмок в буше, и Мэделайн то и дело ныряла туда, бегом возвращаясь. И она всегда заискивающе улыбалась, спеша исполнить чужие поручения. Однако частенько Джамбала подмечал на её лице гримасу настоящей, неподдельной ненависти, когда она смотрела на остальных, — мелькавшую и тут же исчезавшую гримасу.

— Мы взяли Мэдди на борт в Аделаиде, — лениво жуя резинку, объяснил как-то Джамбале оператор Грег. — На подхват.

Вторая девушка, Рэйчел, прилетела с ними из Англии, она была звукооператором. Вот эта походила на хорошенького котёнка, вернее, кошечку, капризничала и гоняла Мэделайн по каким-то своим надобностям чаще всех.

— Надо же дать бабе возможность подзаработать, — снисходительно закончил Грег, хотя Джамбала ни о чём таком его не спрашивал. — У неё же пацан. Она его у кого-то оставляла перекантоваться, а сейчас Алан согласился, чтобы он пожил в нашем трейлере с нею.

Да, у Мэделайн был ребёнок, тихий, как мышка, мальчик по имени Эдди, и Джамбала застал его прибытие.

Мэделайн привезла сына с автостанции вместе с рюкзаком пожитков, вытащила за руку из джипа и поставила перед всеми.

Он был очень на неё похож: такой же белобрысый, худенький, с серыми круглыми глазами-блюдцами. Но характером он, видимо, совсем не походил на суетливую и шумную мать — был незаметным, как тень.

Мэделайн так и заявила:

— Он не будет никому мешать. Эдди очень спокойный мальчик. Вы и не заметите, что он здесь.

— Ну-ну, Мэдди, — добродушно проронил главреж, — мальчишки должны быть шустрыми, на то они и мальчишки. Вот мне, бывало, удержу не было. Сколько ему лет? Пять?

— Скоро исполнится семь, — поспешно затараторила Мэделайн, — он болел в раннем детстве и потому выглядит меньше своих лет, но он очень развитый и больше всего на свете любит читать и рисовать. Он будет сидеть в трейлере и раскрашивать свои раскраски, да, малыш?

Эдди молчал, как убитый, не поднимая белобрысой головы, уставившись на носки своих старых, слишком больших для него кроссовок.

— Вот видите, я же говорю, он тихий, — торопливо заключила мать, и Грег неприязненно проворчал себе под нос:

— Зато ты балаболишь за двоих, Мэдди. Ты его совсем зашугала.

Та расплылась в широкой улыбке, будто ей какой-то комплимент сказали. И снова дёрнула мальчика за руку, на сей раз в направлении трейлера. Эдди, загребая пыль кроссовками, поплёлся туда.

Под мышкой у него была зажата кукла или зверушка: нечто тряпочное, коричневого цвета, замусоленное донельзя. Споткнувшись, он выронил её на ступеньки трейлера, и Джамбала, оказавшийся ближе других, проворно поднял игрушку и вручил ему. Мальчик невнятно, не подымая глаз, поблагодарил его и торопливо нырнул в трейлер. Но Джамбала успел заметить, кого изображала игрушка.

Это был тряпочный эму.

* * *

Великий Эму посылал ему свой знак, Джамбала в том не сомневался. Великий Эму уже делал так и раньше. Взять хотя бы то каменное его изображение, которое досталось Джамбале, когда он по указанию сержанта Хокинса расследовал убийство профессора в палаточном лагере археологов. Великий эму желал тогда, чтобы Джамбала нашёл истинного преступника, он и нашёл.

Но что же сейчас хотел Великий Эму от Джамбалы как следопыта нунггубуйю? Он не знал.

Но с Эдди ему следовало поговорить. Он сделал это следующим вечером, когда вместе с киношниками вернулся из буша к трейлеру.

— Хай, — приветливо сказал он, заглянув туда и увидев Эдди в душном полумраке. Мальчик вскинул голову. Весь день он просидел тут один. Мать уже приходила к нему, накормила, судя по стоящей на низком столике пустой жестянке из-под консервированного супа, и снова умчалась куда-то по поручению главрежа. — Тебе не скучно тут одному?

Эдди предсказуемо промолчал. Но он хотя бы глядел на Джамбалу глазами-блюдцами, хоть и робко, но с явным интересом.

— Если твоя мама разрешит, — поколебавшись, сказал Джамбала, — я могу взять тебя в наш посёлок и познакомить со своими братьями и сёстрами. Они примерно твои ровесники и захотят с тобой подружиться.

Выпалив эти слова, он уже о них пожалел. Конечно, Мэделайн не разрешит сыну водиться с грязными детишками або. Да он и сам не захочет.

Но мальчик прошелестел едва слышно:

— Вы абориген, сэр?

Никто в жизни не называл Джамбалу «сэром». Он даже растерялся на миг, а потом ответил с запинкой:

— Да. Мы принадлежим к племени нунггубуйю… и мы жили здесь всегда.

— А у вас есть собаки динго? — живо поинтересовался Эдди, поднимаясь с места и подходя поближе, чтобы лучше видеть и слышать Джамбалу, так и продолжавшего стоять у входа в трейлер. Но, рефлекторно оглянувшись, он подхватил с пола свою игрушку.

— У нас есть собаки, — дипломатично отозвался Джамбала, — собаки буша. Бушдоги, в них течёт кровь динго.

Глаза у мальчика загорелись от любопытства, и Джамбала поспешно сказал:

— Нами правит Великий Эму, он смотрит на нас с ночного неба. Ты же знаешь эму? Вот, у тебя игрушка.

Он протянул руку и указал на неё, не решаясь коснуться и предполагая, что Эдди отпрянет и снова замкнётся в себе. Но тот так же живо ответил:

— В небе над австралийским континентом находится огромное пылевое облако. Звёздное облако в форме эму, это в энциклопедии написано. А моего страуса зовут Шу. А вас как зовут, сэр?

Джамбала назвался. Этот странный разговор со странным мальчиком удивлял его всё больше и больше. Тот знал о Великом Эму, хоть и называл его по-другому. Да, это был знак для Джамбалы, но в чём его суть?

На Джамбалу и Эдди упала тень, следопыт оглянулся — позади него стояла Мэделайн и смотрела в упор, поджав губы.

— Прошу прощения, мэм, — быстро сказал он, — мы с вашим сыном беседовали про эму и динго.

Она улыбнулась, будто через силу, и поправила взбитые ветром волосы. Загар уже довольно прочно лёг на её кожу.

— Бросьте это. Я устала от странных тварей, которых с таким упоением выслеживает наш Алан. Он просто маньяк. Кстати, завтра запланированы съёмки в вашем посёлке, знаешь? — она криво усмехнулась уголком накрашенных губ.

Джамбала кивнул. Он знал. И это его совершенно не радовало. Он прекрасно понимал, какими предстанут в фильме Алана его соплеменники — немногим отличающиеся от зверей буша, демонстрирующие странные обычаи и обряды, полуголые дикари с раскрашенными лицами, — а ведь они сделают это ради приезжих гостей-ванисуйю, стремясь принять их как можно лучше и учтивее. Он вздохнул.

Эдди выбрался из фургона и прижался к матери, продолжая крепко сжимать в руке своего Шу.

Тут Джамбала счёл нужным сказать:

— Если вы не против, мэм, я пригласил вашего сына немного поиграть с моими братьями и сёстрами там, в посёлке, — он кивнул в сторону селения нунггубуйю. — Ему, наверное, скучно сидеть здесь одному целыми днями. Моя мама — очень добрая женщина, она присмотрит за вашим малышом.

Эдди поднял на мать тревожные глаза. Ему явно хотелось в гости, ради собак динго или чего-то другого, что он вычитал в своих книжках.

Джамбала ожидал, что Мэделайн высокомерно вздёрнет бровь и заявит, что её сын не нуждается в подобном присмотре, но она растерянно моргнула и посмотрела на Джамбалу с признательностью. А в улыбке, которой она его наградила, не было и тени притворства.

— Что ж, я не возражаю, мне и самой бывает не по себе, когда он так надолго остаётся один. Но я же зарабатываю деньги для нас обоих. Видишь ли… — она помедлила, потом тряхнула головой и продолжала: — Если я не смогу как следует обеспечивать Эдди, социальные службы могут отобрать его у меня и поместить в приют. Ну-ну, сынок, — она погладила кудряшки вздрогнувшего мальчика, — я же сказала «если». Твоя старушка мать вполне способна тебя прокормить, одеть, обуть и выучить. Скоро ты пойдёшь в школу и целый день будешь с учительницей и другими малышами. Тебе некогда будет скучать.

— Никакая ты не старушка! — горячо, с негодованием возразил Эдди, и Мэделайн рассмеялась вместе с Джамбалой.

— Сколько у тебя сестёр и братьев? — отсмеявшись, полюбопытствовала она.

— Пятеро, — отозвался Джамбала. — Я самый старший. Наш отец погиб в буше, его укусила змея-барранга.

Мэделайн испуганно ахнула:

— Господи, это ужасно. Значит, твоя мама — вдова? Я тоже вдова — потеряла мужа четыре года назад.

— Папа умер, — еле слышно прошептал Эдди, и Джамбала сочувственно кивнул.

Да, эта семья, бесспорно, знала, что такое лишения. Одежда и обувь на Эдди были не по возрасту и не по размеру. Может быть, Мэделайн получила их в миссии после благотворительной распродажи. Братья и сёстры Джамбалы тоже были одеты в обноски ванисуйю. Всем нам в этом мире приходится нелегко, со вздохом подумал Джамбала.

* * *

Эдди очень понравился матери Джамбалы. Она была от него просто в восторге, как и ребятишки посёлка, которых ей приходилось отгонять от Эдди с причитаниями, что они, мол, совсем замучили несчастного малыша. Эдди же явно гордился такой неожиданной популярностью. Он читал детям вслух, принёс им раскраски, карандаши и настольные игры, и теперь их было не вытянуть из хижины, где он восседал, будто маленький король.

Тем временем в посёлке появились киношники, снимавшие «священную церемонию мбарутанга», как торжественно пояснил им старейшина Хоакуну. Если бы лондонцы хоть немного пошевелили мозгами, то сообразили бы, что священная церемония, если она действительно священна, никоим образом не предназначена для посторонних глаз. А само слово «мбарутанга» вообще-то означало «вкусная еда». Перед съёмками старый хитрец Хоакуну величаво приказал главрежу купить тушу целого поросёнка, которого и запекли в специально вырытой яме, после чего все нунггубуйю наелись до отвала. Но, хотя всё это было чистой воды инсценировкой, люди посёлка предоставили киношникам всё, что те желали: раскрашенные цветной глиной лица и тела, набедренные повязки вместо штанов и юбок, длинные песнопения под удары колотушек по пустотелому стволу дерева ноа-ноа. Киношники извели, наверное, километры плёнки, с улыбкой думал Джамбала. Сам он на «священной церемонии» не присутствовал, отправился в буш, где оставался наедине со звёздным небом, высокими деревьями и своими мыслями.

И там его отыскал сержант Хокинс. Джамбала издали заметил клубы пыли, поднятые колёсами полицейского джипа, и вышел навстречу из зарослей.

— У вас там в посёлке цирк какой-то, ты потому и удрал? — осведомился сержант, вылезая из джипа и утирая лоб клетчатым носовым платком. — Окей, я просто хотел узнать, работаешь ли ты на этих ребят из Би-Би-Си и не замечал ли в их поведении чего-нибудь странного.

Сержант Хокинс никогда не любил ходить вокруг да около.

Джамбала мысленно хмыкнул, подумал и пожал плечами.

— Работаю проводником, показываю им буш… там, куда они вообще могут пройти. Ведут себя как обычные заполошные ванисуйю-приезжие, — кратко отозвался он и стал ждать объяснений, не утруждая себя вопросом «А что?».

Так и не дождавшись этого вопроса, сержант усмехнулся и сказал:

— Ну ты и гусь. Вы все гуси. Видал, что там устроил ваш старейшина?

— Не только видал, но и слыхал, — ухмыльнулся и Джамбала, поскольку песнопения «священной церемонии» доносились даже сюда. — Так что стряслось-то?

— Кто-то залез в приходскую церковь к пастору Джексону, — лаконично сообщил сержант, доставая из пачки сигарету и предлагая пачку Джамбале. Тот, как всегда, отказался. Было похоже, что сержант не теряет надежды когда-нибудь увидеть, как курит его следопыт. — Ничего не взято, но видно, что кое-что сдвинуто со своих мест, а за последним рядом скамеек кто-то пытался поднять половицы. Пастор пошёл в уборную, выглянул в окно, заметил в церкви свет вроде как от фонарика и поспешил туда. Но там никого не было.

Джамбала покрутил головой. Теперь он уже не мог делать вид, что ему неинтересно.

— Мы с пастором, — неспешно продолжал сержант, с удовлетворением поглядывая на его изумлённую физиономию, — доделали то, что не успел сделать этот вор, — вскрыли полы и обнаружили там нечто вроде тайника. Пустого, — прибавил он после некоторой паузы. — Итак, логически рассуждая, коли до приезда этих бибисишников ничего такого в городке не происходило, то это кто-то из них, знавший о существовании тайника и решивший пошарить в церкви. Что он там искал, бог весть. Ну?

— Что «ну»? — пробормотал Джамбала, почесав в затылке. — Надо установить в церкви дежурство. Ведь если вор не успел вскрыть тайник, он вернётся. Он же не в курсе, что вы уже туда залезли.

— Именно, — сержант одобрительно кивнул. — Надо его поймать. Но торчать в церкви каждую ночь я не намерен, я, в конце концов, женатый человек, и моя Глори меня не поймёт. А переложить эту миссию на пастора тоже не могу — а ну как злоумышленник разнервничается и саданёт его чем-нибудь тяжелым по голове?

Джамбала понял, что сержант желает отправить на дежурство в церковь именно его, и не ошибся. Правда, просьба полицейского, прозвучавшая как приказ, была сформулирована так:

— Ты же всё равно около них ошиваешься, вот и приглядывай, кто из них ночью куда-то пойдёт. Хватать его не надо, просто проследи, кто это будет, и всё, а потом расскажешь мне.

«А сам я спать когда буду?» — собрался было спросить Джамбала, но вместо этого спросил:

— Ну а если в церковь влезли не они, а например, миссис Грэшем из бакалейного?

И триумфально направился в посёлок, оставив позади обескураженного сержанта Хокинса.

Этот вопрос был риторическим, ради удовольствия увидеть выражение лица сержанта. Джамбала тоже ставил на то, что в церковь лез кто-то из киношников, больше некому. Но зачем? И что было в тайнике под половицами? И почему этого «чего-то» теперь там нет?

* * *

Когда Джамбала вернулся в посёлок, оказалось, что киношники уже устраиваются на ночлег в своём трейлере. Грег заявил, что отснятый материал он будет отсматривать завтра в пансионе. Джамбала ехидно подумал: сержант, давая ему задание, не предусмотрел, что группа может разделиться, — и что бы он тогда делал?

Но они все остались в своём разбитом на перегородки трейлере, а малыш Эдди — Джамбала глазам своим не поверил — отпросился ночевать в хижину к его матери. Туда должен был прийти старейшина Хоакуну, пообещав рассказывать детям сказки у очага, и Мэделайн отпустила сына. Услышав это, Джамбала невольно заулыбался. Он тоже вырос на сказках Хоакуну, который уже тогда казался ровесником родных холмов, и именно от него он впервые услышал про Великого Эму, взирающего на нунггубуйю с небес.

Он поглядел на Эдди, сидевшего на глинобитной лежанке рядом с Ирлуной. Мать Джамбалы заботливо укутала обоих полосатым покрывалом. Страусёнок Шу смирно лежал рядом на подушке. Джамбала ещё раз улыбнулся всем и отправился за дверь — он предпочитал ночевать под открытым небом.

После полуночи все в посёлке и в трейлере окончательно угомонились. Ночь была полна обычных звуков буша: какой-то возни, шорохов, птичьих вскриков, треска цикад. Джамбала точно мог бы сказать, кто именно издаёт эти звуки: вот вомбат тяжело шлёпает к ручейку, вот прыгнула с камня лягушка, вот сова пикирует на мышь, но безуспешно, и, с досадой взмахнув мягкими крыльями, улетает прочь. И надо всем живым в буше царил в высоком небе Великий Эму.

Джамбала сам не заметил, как начал засыпать. Но тут его будто кто-то толкнул в бок. Он поднял голову с одеяльной скатки и посмотрел вниз, туда, где темнели хижины посёлка и трейлер киношников. Кто-то выходил оттуда! В темноте маячила неясная тень, старавшаяся двигаться бесшумно, но в ночи звуки разносились далеко.

Джамбала сам не заметил, как оказался на ногах. Пригнувшись так, чтобы слиться с темнотой, он заскользил вниз по берегу ручья, к трейлеру, в то время как вышедший оттуда человек, напротив, очень осторожно продвигался по направлению к зарослям, то есть навстречу Джамбале. И он был не один. Две тени спешили прочь от трейлера. Кто-то из них споткнулся, полушёпотом выругался. Голос был мужским, низким, и Джамбала с удивлением узнал оператора Грега.

— Тихо ты! Вдруг кто услышит, — сердито одёрнул его второй голос, женский.

— Да кто услышит-то, — так же полушёпотом, с досадой, возразил Грег. — Все дрыхнут, и наши, и або. Как хорошо, что ты подкинула им своего парнишку, а то с тех пор, как ты его привезла, у нас не было никакой возможности перепихнуться.

И он с тихим смешком ухватил женщину за грудь, жадно ощупывая.

Так это была Мэделайн!

Джамбала понимал, что ему не следует подсматривать за ними, это гадко. Но он не мог сдвинуться с места, его босые ноги будто приросли к каменистой земле. Он знал, что может сейчас услышать нечто важное, нечто такое, что прольёт свет на попытку кражи в церкви или на прошлое этих двоих, в котором, возможно, было немало секретов. Таких же, как тот, что он сейчас разгадал: Мэделайн спала с оператором, по доброй ли воле или ради того, чтобы удержаться в съёмочной группе.

Она не оттолкнула грубо лапавшего её мужчину, но настойчиво проговорила:

— Зайдём поглубже в кусты, вон туда. Давай-давай.

— Да брось ты, Мэдди, — зашептал Грег между поцелуями, — в этих сраных кустах вечно ползают разные твари. Да сними же ты этот чёртов топ, или я порву его.

— У меня не так много одежды, чтобы ты её рвал, Грег Стокер! — огрызнулась Мэделайн, но вскинула руки, снимая свой топик через голову. Белая грудь, казалось, отразила свет вышедшей из-за облаков луны, а Джамбала, проклиная себя за бесстыдство, даже не отвернулся. Это было выше его сил.

— Я куплю тебе разного барахла, клянусь, Мэдди, — голос Грега совершенно охрип. — Ну и сиськи у тебя, ты что, пластику делала?

Грудь Мэдди, освободившаяся от ткани, действительно была красивее всего, что Джамбале доводилось видеть в жизни. В привычках его племени было полуобнажаться, как мужчинам, так и женщинам, но груди женщин нунггубуйю из-за ранних родов, частых беременностей и вскармливания младенцев походили на пустые мешочки, жалко обвисшие. Пышная грудь Мэделайн, увенчанная торчащими сосками, гордо сияла, будто луна на небе. Женщина повела плечами, принуждённо усмехнувшись:

— Откуда у меня деньги на пластику, сам подумай, я еле концы с концами свожу.

Она тихо вскрикнула, когда губы Грега жадно прильнули сперва к одному, потом к другому её соску, он мял и щупал её груди, урча, будто огромный кот.

— Ляжем, — прорычал он наконец. — Я взял одеяло, вот оно.

— Да видела я, что ты тащишь эту тряпку, но я боюсь тут раскладываться, как в спальне, — Мэделайн тряхнула головой. Они продолжали разговаривать шёпотом, но Джамбала слышал каждое слово.

Ему пора было убираться отсюда. Ни о какой церкви, ни о каких потайных делишках речи не шло. Но он обречённо понимал, что не уйдёт. Он вёл себя просто как последний подонок.

Грег тем временем торопливо расстелил на земле одеяло, и Мэделайн улеглась, вырвавшись из его рук. Он тут же плюхнулся сверху, видимо, придавив её, потому что она гневно зашипела и отпихнула его.

— Поаккуратнее, ты, мужлан, я не хочу утром краснеть, объясняя, откуда у меня синяки. Слышишь? Я не шучу, парень!

— Да слышу, слышу, — обиженно пробурчал Грег. — Заткнись ты уже.

И он закрыл ей рот поцелуем. Джамбала наконец отвернулся, но ушей не заткнул, поэтому до него долетал каждый их вскрик и грубое словцо, шлепки тела о тело, сдавленные стоны и всхлипы, непристойное хлюпанье. Краем глаза он видел, как безостановочно двигаются бёдра Грега, как жадно его ладони сжимают приподнятые ягодицы Мэделайн. Потом он перевернул её и со словами: «Я же знаю, как ты любишь, сучка», — вошёл в неё сзади.

У Джамбалы горели щёки и уши. Да чего там, он весь горел. Его рука невольно потянулась к собственному набухшему естеству, но он, опомнившись, её отдёрнул. Ему казалось, что он, как пёс, чует запах секса: запах женской влаги, выплеснувшегося мужского семени и пота. Они кончили дважды.

Мужчина и женщина шумно переводили дыхание, затем до оцепеневшего в кустах Джамбалы донёсся запах табачного дыма. Они лениво шептались, целовались, а потом Грег неохотно встал.

— Пойду отолью и в трейлер, — пробормотал он сквозь зевоту. — Не надо, чтобы нас заметили вместе. Умотала ты меня, Мэдди. Ну и горячая же ты штучка.

Мэделайн гортанно рассмеялась. Она так и лежала на одеяле, не поднимаясь и не натягивая разбросанную одежду. Джамбала отметил, что всё это время она вела себя совершенно по-другому, нежели раньше: не заискивала, не пыталась угодить, сознавая свою власть над этим человеком.

— А то, может, повторим, — Грег застыл в полурасстёгнутых шортах, не в силах отвести глаз от неё — голой, растрёпанной, распластавшейся на одеяле.

«Какая же она красавица», — заворожённо подумал Джамбала.

— Проваливай, — хохотнула Мэделайн и повернулась на бок, разыскивая собственные шорты и топ. — А то нас точно запалят.

Но Грег не уходил, всё топтался рядом.

— Слушай, Мэдди, — внезапно вымолвил он, откашлявшись. — Мы бы с тобой могли замутить по-настоящему, надолго, понимаешь? Может быть, я бы даже взял тебя с собой в Лондон. Но…

Мэделайн, натягивавшая шорты, вдруг замерла. Сперва Джамбала решил, что от радости, но нет, она вся напряглась, как волчица, почуявшая опасность.

— Но? — сдавленно переспросила она.

— Э-э… — невнятно промычал Грег и вдруг, решившись, бухнул: — Вот если бы ты была одна… имею я в виду, без своего пацана. Его я не потяну, да и что это за веселье, со спиногрызом под боком. Он же вроде у твоей бабки жил, ты говорила, так что… э-э-э… ты не можешь вернуть его ей?

— Не могу, — подозрительно ровно отозвалась Мэделайн после недолгого молчания и встала. — Бабушка сейчас в больнице. И вообще… я не хочу его никому больше отдавать. Хочу быть вместе со своим сыном. Это мой ребёнок, а таких хуёв, как твой, я сотню найду! Легко! Ты понял?!

Её голос опасно завибрировал, пальцы согнулись, как птичьи когти, — ещё секунда, и она вцепилась бы оператору в рожу. Тот мгновенно это сообразил и поспешно отступил назад.

— Ладно, ладно, чего ты… я же только спросил… Только предложил… я ничего такого…

— Иди ты нахуй с такими предложениями, — выкрикнула Мэделайн, с размаху швыряя в него свои сабо — один и второй. — Мудила!

Грег поднял руки ладонями кверху, повернулся и стремглав помчался к трейлеру, а Мэделайн, гневно фыркая и то и дело повторяя «Вот же мудак», принялась искать свою разлетевшуюся обувь. В темноте это было сложно сделать, и Джамбала замер, как кролик, в панике сообразив, что она направляется прямёхонько к нему.

Мэделайн снова свирепо ругнулась себе под нос, наступив на колючку, и тут же сама замерла, увидев Джамбалу.

Мечтая провалиться сквозь землю, он безмолвно наклонился и подал ей её сабо — сперва один, потом второй: он хорошо видел, куда именно они отлетели, срикошетив о плечи Грега.

Мэделайн тоже молчала, хотя он ожидал от неё ехидных вопросов или гневных реплик. Но она только обулась и выпрямилась, встав перед ним, гордая, как королева. У него даже в носу защипало, так она была красива.

— Я не мог уйти, — честно сказал Джамбала, пересилив себя. — Вы бы меня заметили. Но я отвернулся, — торопливо добавил он.

Хотя всё слышал. Джамбала знал, что эта сцена не изгладится из его памяти никогда.

Мэделайн принуждённо усмехнулась:

— У тебя уже были девушки? Вы, або, рано начинаете, я знаю.

— Неважно, — сдержанно проронил Джамбала, и Мэделайн снова усмехнулась:

— Хочешь меня? Давай перепихнёмся, — она кивнула на всё ещё расстеленное на земле одеяло и вдруг добавила: — Ты гораздо лучше этого идиота Грега.

Джамбала проглотил комок в горле и так же прямо ответил:

— Хочу. Но не буду. Потому что вы мама Эдди, а он мой друг. — И он брякнул невпопад, видимо, от смущения: — И у него есть Шу, это эму, это… знак.

Мэделайн с досадой закатила глаза:

— Какой ты смешной с этим вашим священным эму. На самом деле я купила Эдди этого Шу, когда он ещё говорить-то толком не научился. Он его повсюду за собой таскает… — Она оборвала себя, мотнув головой: — Ладно, чёрт с тобой, праведник несчастный. — Она подобрала одеяло, свернула и зашагала к трейлеру, пробормотав себе под нос: — Если кто заметит, скажу — загорать ходила.

Тут Джамбала не выдержал и нервно прыснул, и она тоже засмеялась, на миг обернувшись. А он сел на землю — его отчего-то не держали ноги.

На самом деле девушек у него пока что не было.

* * *

Утром киношники раскочегарили свой трейлер и направились в Абердино, заявив, что, мол, всё необходимое отснято и теперь им требуются цивилизованные условия, чтобы отсмотреть плёнки — не придётся ли что-то дополнить и переснять. Но вообще им уже пора уезжать, съёмочные сроки и без того безобразно превышены, продюсеры недовольны, как объявил главреж Алан.

Джамбала философски решил, что на всё воля Великого Эму, но расставаться с Эдди ему и его семье было очень жаль. Понятно, что мальчуган должен был отправиться в город с матерью. Сам Эдди, усаживаясь в трейлер, едва сдерживал слёзы, крепко прижимая к себе Шу. Мать устало цыкнула на него, а Джамбале пришлось вмешаться и пообещать Эдди, что он обязательно навестит его в гостинице, а как же.

В город его, однако, привёз не кто иной, как сержант Хокинс, который немедля решил, что, если киношники вернулись, кто-то из них снова непременно полезет в церковь. «Дались ему эти лондонцы», — уныло думал Джамбала, которому страсть как не хотелось торчать ночью в пустой холодной церкви ванисуйю, где, как они считали, незримо присутствует их Господь Иисус. Возможно. Джамбала и не собирался это оспаривать, но вот Великому Эму в их церкви не было места, он просто смотрел на неё сверху, снаружи.

Но размышлять о том, кто главнее, Господь Иисус или Великий Эму, Джамбале было некогда. Сержант заставил его подробно пересказать планы киношников относительно превышения сроков съёмок и скорого отъезда и решительно заявил, что, дескать, интуиция подсказывает ему — вторжения в церковь можно ожидать нынешней же ночью.

— Не куксись, парень, — добавил он, похлопав приунывшего Джамбалу по плечу, — я пойду с тобой, а моя леди нам ещё и перекусить с собою даст, так что, считай, у нас там будет пикник.

Всё-таки эти ванисуйю были очень странными, в очередной раз удивлённо подумал Джамбала. Пикник в церкви? Что ж, если сержант этого хочет, пусть так и будет.

Им удалось отправить пастора Джексона на боковую, а самим расположиться между длинными рядами отполированных за многие годы скамеек. Леди сержанта, то есть миссис Глория Хокинс, чрезвычайно расположенная к Джамбале и без конца кудахтавшая над тем, какой он худенький, положила им в школьный рюкзак сына столько еды, что можно было накормить всё племя нунггубуйю. Там были даже пирожные с клубникой — в отдельной коробочке. Чтобы не помялись. Джамбала решил, что отнесёт пирожные матери. Только матери, а не братьям и сёстрам, та никогда не посмела бы баловать себя чем-то подобным. И Джамбала будет стоять надо нею, пока она не съест всё до крошки.

Тут сержант схватил его за руку, и Джамбала едва не выронил коробочку с пирожными. Он и сам услышал, что на крыльце церкви кто-то есть.

Было уже за полночь. Тонкий луч карманного фонарика скользнул в приоткрытую дверь и заплясал по стенам, а потом по длинному ряду скамеек. Джамбала и сержант, скорчившись за ними, затаили дыхание. Заскрипели половицы — некто приближался. Следопыт глянул в проход краем глаза, но заметил только фигуру в чёрном, медленно и неуверенно идущую к концу зала. Казалось, пришелец не помнит, что он тут уже был, и сызнова распознаёт окружающее. Когда луч фонаря упал на Джамбалу, тот инстинктивно зажмурился, а незнакомец коротко, придушенно вскрикнул и выронил фонарь. Ударившись об пол, тот погас, а чужак, конечно, тут же дал дёру.

— А ну, стой! Полиция! — властно крикнул сержант и кинулся за беглецом. Раздался грохот — это оба налетели в темноте на противоположный ряд скамей. Сержант свирепо выругался, а Джамбала подобрал фонарик и включил его. Вспыхнул свет, и в луче этого света появилось перепуганное бледное лицо Мэделайн Хаксли, которую сержант крепко держал за предплечья.

Встретившись взглядом с Джамбалой, она отчаянно закусила нижнюю губу. На ней были чёрные джинсы и тёмная водолазка, как на заправском воре.

— Чёрт меня дери, — проворчал запыхавшийся сержант, выпуская её. — Не вздумайте больше бегать от нас, дамочка. Всё равно догоним. И потом, мы уже знаем, кто вы. Киношница, не так ли? Что это взбрело вам в голову? За каким рожном вы уже второй раз сюда лезете? Отвечайте.

Мэделайн молчала, глядя в сторону. По упрямству её сын пошёл в неё, подумал Джамбала. Так и не дождавшись ответа, сержант продолжал:

— Уж не это ли вы искали? — он чуть отступил, чтобы женщина могла увидеть раскуроченные ими половицы. Хокинс поднял одну из них за угол, показывая тайник в полу. — Там пусто, — сухо закончил он. — Но что там должно было быть? Не молчите же, а то я привлеку вас к суду за незаконное вторжение и осквернение церкви. И назовите уже своё имя.

— Это Мэделайн Хаксли, помощница режиссёра, сэр, — не выдержал Джамбала.

Мэделайн переступила с ноги на ногу и длинно выдохнула. Потом прямо посмотрела Хокинсу в лицо:

— Какое ещё осквернение? Вы же сами вскрыли эти полы. Там и правда ничего не было? — голос её дрогнул.

— Абсолютная пустота, — подтвердил сержант. — Но что там должно было быть? Что вы искали тут ночью?

Её плечи опустились, она посмотрела в пол и вдруг покачнулась. Джамбала быстро ухватил её за локоть и помог устроиться на скамье. Он подумал, что она так и будет запираться и отмалчиваться, чем может сильно разозлить сержанта, и тогда тот действительно упрячет её за решётку, но она тихо вымолвила:

— Там должно было лежать наследство моего сына. Моего Эдди, — и, видя, что сержант не понимает её, бесцветным голосом уточнила: — Наша настоящая фамилия — Хоксли, а не Хаксли. Мне удалось её сменить.

Сержант озадаченно переглянулся с Джамбалой, и Мэделайн скривилась:

— Вот, воистину так и проходит слава земная, — она даже хмыкнула. — Мой муж Эдвин Хоксли был проповедником, основателем Храма Истинной Веры, — она махнула рукой.

— А-а, это та секта? Пастор Хок? — сержант покрутил головой и, видя, что Джамбала по-прежнему ничего не понимает, пояснил: — Он объездил несколько штатов со своим шоу. Говорили, просто зомбировал паству и обирал её. В конце концов поднялась шумиха, и его арестовали.

— Я тоже была в числе его овечек, — устало бросила Мэделайн и потёрла ладонями измученное лицо. — И тоже отдала ему всё своё имущество, но я была красотка хоть куда, и он даже женился на мне. Он был очень обаятельным, гадина.

Сержант кивнул:

— Понятно. Теперь я всё вспомнил. Шумная и грязная была история с его осуждением и смертью. Так он и здесь успел побывать?

— Он действительно умер? Здесь? — подал голос Джамбала.

— Нет, здесь его арестовали, а через неделю он умер в тюрьме. Инфаркт. Я называю это божьей карой, — сухо проговорила Мэделайн. — У нас с Эдди отобрали последнее, описали имущество, чтобы вернуть деньги тем, кого он обобрал. Был страшный скандал, нас полоскали все, кому не лень. Не было смысла доказывать, что и я стала его жертвой. Я сменила фамилию, переехала к бабушке и… где и кем только не работала, чтобы Эдди ни в чём не нуждался.

Джамбала чувствовал, что она говорит чистую правду. Она и раньше ему не врала, когда рассказывала о себе, просто умолчала обо всех этих неприглядных подробностях.

— А эта церковь, при чём она тут? Тайник? — резко спросил сержант. — Как вы о нём узнали? Ведь вы не знали о нём, верно? Что там лежало?

— Я ведь уже сказала, — хмуро проронила Мэделайн. — Наследство Эдди. Последнее, что у нас ещё оставалось: ценные бумаги на кругленькую сумму. Да, вы правы, сержант, я не знала о существовании этого тайника. Иначе помчалась бы сюда ещё четыре года назад, — она со всхлипом втянула в себя воздух. — Но на меня вышел подельник Хока.

— Подельник? — перебил её сержант, нахмурившись, и женщина кивнула, заметив, как его покоробило это жаргонное словцо:

— Митч. Он сидит в тюрьме, где должен был сидеть и Хок, просто он там как-то ещё отличился, кого-то пырнул ножом, что ли. Он был гадкий человечишка, я всегда его боялась, — вырвалось у неё. — А он смотрел такими масляными глазками… впрочем, неважно. — Она глянула на Джамбалу: — Важно, что он разыскал меня через администрацию тюрьмы, бог знает каким образом, я думала, меня уже никто не найдёт. Вдова Хоксли тоже умерла. Но Митч сказал по телефону, что неизлечимо болен, из тюрьмы не выйдет и хочет мне кое-что сообщить. — Она перевела дух и посмотрела на свои исцарапанные жёсткие ладони. Да уж, она действительно бралась за любую работу, с уважением подумал Джамбала.

А Мэделайн продолжала почти бесстрастно:

— Я приехала туда… в Грейстоун… знаете, где это? Ну вот, и нам разрешили поговорить. Через перегородку, по телефону. И Митч сказал, что, мол, Хок оставил кое-что в этой церкви. Под полом за скамьями. Мол, Хок мне — ну то есть мне, своей жене, — не доверял, хотел со мной развестись, считал меня шлюшкой. — Она снова скривилась, будто проглотила что-то горькое. — И припрятал кое-что на чёрный день тут под полом, как раз перед тем, как его арестовали. Значит, наврал. Подонок, чтоб ему обосраться. У вас не будет закурить? — внезапно спросила она сержанта, и тот без слов протянул ей початую пачку сигарет и зажигалку.

Сам тоже взял одну. Они курили, а Джамбала смотрел на них. Тяжёлая, однако, жизнь у женщин ванисуйю. Без помощи Великого Эму, без помощи общины. Одни в целом свете.

— Я прошу прощения, — Мэделайн гордо вскинула голову под его сочувственным взглядом. — Я могу извиниться и отработать урон, нанесённый этой церкви. Я напугала пастора? — Она снова посмотрела на свои руки, в пальцах у неё тлела сигарета. — Я могу тут, например… полы помыть.

— Идите, — хмуро проворчал сержант. — И впредь не грешите. Идите к сыну. Моё почтение, мисс Хаксли.

Она кивнула и легко направилась к двери, тенью проскользнув в неё. Секунда — и её как будто здесь не было.

— Вы тут курили?! — с укоризной спросил кто-то от порога. Вспыхнул свет — это был пастор Джексон, помятый, зевающий, моргающий отёкшими веками. Он походил на внезапно разбуженную сову, пришло Джамбале в голову.

— Я искренне извиняюсь, — сержант прижал руку к груди. — Мы… э-э-э… раскаиваемся. Злоумышленники больше не придут, вас никто не потревожит. Джамбала? Бери свои пирожные и пошли. Мамке, что ли, отнесёшь? Пошли, пошли к нам, переночуешь, утром съешь их с чаем, а Глори тебе ещё напечёт, — он похлопал следопыта по плечу. — Мы с тобой молодцы.

Джамбала был с этим согласен. И пирожных ему хотелось, и выспаться в мягкой чистой постели. И ещё ему было необходимо поговорить с Эдди наедине. И с его матерью.

* * *

Он нашёл их в гостинице, сперва учтиво осведомившись у хозяйки, миссис Браун, может ли он подняться наверх, в комнаты киноэкспедиции. Миссис Браун так удивилась, услышав от него это слово, что пропустила на второй этаж, бросив вслед:

— А-а, так ты следопыт сержанта? Я тебя и не узнала. Кто из них тебе нужен?

— Вообще я пришёл к сыну Мэделайн Хаксли, — дипломатично ответил Джамбала. Для ванисуйю все або были на одно лицо, к этому он издавна привык.

Он постучал в дверь указанной ему хозяйкой комнаты, услышал «Войдите» и вошёл.

Мэделайн с удивлением подняла на него глаза от раскрытого чемодана, а Эдди, сидевший за низким столиком и что-то увлечённо малевавший на листе бумаги, вскинулся и засиял, узнав Джамбалу. Потом вскочил и бросился ему навстречу.

— Ты пришёл, ты пришёл, — повторял он взахлёб.

— Эдди, — укоризненно одёрнула его мать. — Веди себя прилично.

Джамбала внимательно посмотрел на неё. Она была бледна и словно осунулась, но под его взглядом гордо вздёрнула подбородок.

Джамбала мягко сказал:

— Простите, мэм, я могу кое-что у вас спросить? — И, дождавшись её озадаченного кивка, продолжал: — Расскажите мне, а где были вы, когда… м-м… когда ваш муж был задержан? Где был Эдди?

Мэделайн тоже взглянула на сына, который вздрогнул и прижался к ней. Она ласково положила руку ему на макушку.

— Он выгнал меня, Хок то есть. Сказал, чтобы я уезжала. Я, мол, дурно влияю на сына. — Она глубоко вздохнула. — Я вынуждена была уехать и как раз собиралась подать в суд, когда всё это произошло. Я услышала новости по телевизору, немедля кинулась сюда и забрала Эдди. Собственно, в этом городе я пробыла мало времени… сильно изменилась, и потому сейчас меня никто здесь не узнаёт. Тебя это интересовало?

Джамбала напряжённо размышлял. Да, он мог ошибаться, но что он теряет?

— А ты, Эдди? — он посмотрел на мальчика. — Ты помнишь, как всё это было?

Тот помотал низко опущенной головой, но потом поднял глаза на Джамбалу.

— Я был маленький, — с сожалением сказал он. — Помню, что я плакал, когда мама уехала, но потом она вернулась, и мы поехали к бабушке Лиз.

— А твой Шу у тебя тогда был? — быстро спросил Джамбала.

У Эдди округлились рот и глаза.

— О… Да. Он всегда со мной, мама купила мне его, я его очень люблю.

— Господи, — развела руками Мэделайн, — опять этот эму. Честное слово…

Она не договорила, Джамбала её перебил:

— А можно мне посмотреть на него поближе? Эдди? — он перевёл взгляд на мальчика. — Ты доверишь мне своего Шу ненадолго?

— О… — повторил Эдди озадаченно. — Конечно! Вот он.

Он кинулся за смирно лежавшим на столике Шу и торжественно вручил его Джамбале.

Тот повертел страусёнка в руках, внимательно изучая. Шу так же внимательно смотрел на него блестящими чёрными глазами. Его клюв и лапы когда-то были жёлтыми, туловище — коричневым.

— Боже. Мне стыдно, — снова вздохнула Мэделайн. — Его просто необходимо постирать.

Джамбала пощупал игрушку. Ему показалось или?..

— Эдди, — сказал он с прежней мягкостью, но непреклонно. — Ты видишь, вот тут, на спинке у Шу, есть шов? Кто-то когда-то распорол его по шву, а потом зашил, не очень аккуратно. Я бы справился лучше. Я думаю, Шу хотел бы, чтобы этот шов опять распороли и зашили правильно.

Эдди совершенно растерялся, снова взглянул на мать, на Джамбалу. Тот ожидал, что мальчик будет возражать, плакать, но в его серых глазах было только безграничное доверие.

— Да, если ты так считаешь, если ты думаешь, что это нужно, я согласен, — проговорил он медленно.

И тогда Джамбала взял поданные ему изумлённой Мэделайн маникюрные ножницы и аккуратно, очень осторожно, что-то ласково приговаривая, распорол шов на спине у страусёнка.

Бумаги были там. Плотный, туго скатанный свёрток, запакованный в полиэтилен. Несколько сложенных вчетверо листов. Мэделайн поспешно выхватила их из рук Джамбалы, развернула, проглядела и подняла на следопыта неверящий взгляд.

— Что это значит? — прошептала она. — Они были здесь? С нами? С Эдди? Всё это время? Все эти проклятые годы? Он спрятал их… — голос её пресёкся, она потрясла игрушкой.

— Да, — коротко обронил Джамбала. — Ваш муж… не доверял вам, не доверял никому… и не знал, куда это спрятать. Он сказал Митчу про тайник в церкви, но это блеф, обман. На самом деле он оставил всё у своего сына, в его любимой игрушке. Он надеялся, что мальчик не расстанется с нею, а сам он выйдет из тюрьмы и заберёт эти бумаги. Или вы их найдёте. Не знаю. Я правда не знаю, о чём он думал.

— Боже… — Мэделайн тяжело опустилась на стул, держа в руках свёрток и с прежним безграничным изумлением взирая на Джамбалу. — Как ты догадался?

Джамбала повёл плечами:

— Великий Эму подсказал. — И улыбнулся от души: — На самом деле это логично, — «логично» было любимым словечком сержанта. — Кто оставался с вашим сыном все эти годы? Только Шу.

— Ты же никому не скажешь? — прошептала Мэделайн и тут же сама ответила себе: — Да, я знаю, ты не скажешь. Господи… спасибо тебе… и твоему Великому Эму. — Она шмыгнула носом, вскочила и крепко стиснула Джамбалу в объятиях. — Господи! Теперь я его всё-таки постираю. Этого Шу. Зашью и постираю.

* * *

Джамбала проводил их до автостанции, посадил в автобус, помахал Эдди, почти уткнувшемуся носом в мутное стекло, и пошёл прочь.

В рюкзаке у него лежала коробка пирожных для матери и рисунок Эдди. Великий Эму плыл на нём среди звезд и улыбался.

Джамбала, юный следопыт племени нунггубуйю, почти никогда не брался за расследование происшествий, что случались в селениях ванисуйю, белых людей.

Его родным домом был буш, заросли кустарника, перемежаемые островками громадных деревьев, доходивших, кажется, до самых звёзд, до самого Великого Эму, взиравшего на своих детей из чёрной ледяной бездны.

Да и сержант Хокинс, нанимавший Джамбалу для своих расследований, крайне редко приглашал его в селения ванисуйю. Вот разве только в тот раз, когда кто-то неизвестный искал тайник в церкви пастора Джексона. Неизвестный, впрочем, оказался вовсе даже известным — городской киношницей по имени Мэделайн Хоксли, помощницей режиссёра. Джамбала крепко сдружился с её маленьким сыном Эдди, познакомил его со своими сестрёнками и братишками в посёлке нунггубуйю. Любимой игрушкой Эдди был эму, страусёнок, которого тот прозвал Шу и никогда с ним не расставался. А ведь как раз внутри у этого тряпочного Шу Джамбала и обнаружил тайник с бумагами, которые искала Мэделайн. Внутри у Шу, а вовсе не в церкви! Это был знак от Великого Эму, взиравшего с небес на свой народ и на всю эту землю. И Джамбала, поняв это, не стал выдавать киношницу с сыном сержанту. Они ведь и так натерпелись, сильно бедствовали, как и мама самого Джамбалы, растившая детей одна после того, как отца Джамбалы укусила в буше ядовитая змея-барранга.

Мэделайн была Джамбале очень благодарна, обнимала его и плакала. Он смущался и вместе с тем радовался — потому что Мэделайн была очень красивая ванисуйю. А когда он провожал их с Эдди к автобусу, отходящему в большой город ванисуйю, она лукаво посмотрела на Джамбалу сквозь длинные ресницы и заметила:

— Ты не позволяй этому старому, — она проглотила явно нелицеприятное словцо, — сержанту Хокинсу себя экс-плу-а-ти-ро-вать. Пусть он тебе как следует платит за твою работу. Или вообще возьмёт на службу в полицию.

Джамбала только молча улыбнулся в ответ на эти слова. Ванисуйю мало что понимали, ведь они судили по себе. Да, сержант Хокинс всегда расплачивался с Джамбалой не деньгами, а привезённой едой: жестянками с консервированной ветчиной или мешками с кукурузной мукой, но это было как раз то, чего ждала семья Джамбалы. А сам он ни в чём не нуждался. Он мог бы ходить в одной кожаной набедренной повязке, как его предки, но исправно надевал штаны, рубашку и обувь ванисуйю, чтобы те не сердились.

Он-то знал, что перед лицом Великого Эму все были нагими.

Служить в полиции? Носить пистолет и колкую душную форму? Для чего? Джамбала и так знал, что может ловить преступников лучше полицейских-ванисуйю, и это не было хвастовством, он действительно ловил их лучше.

Когда Джамбала притворялся простодушным недалёким або, аборигеном, способным только пить дешёвую сивуху да пасти коров у ванисуйю, те не считали нужным что-то от него скрывать. Не боялись его. И он спокойно выводил из тьмы все их тайны, многие из которых оказывались довольно грязными. Он-то знал себе цену, и то, что думают про него ванисуйю, его нисколько не волновало.

Ну или почти.

И вот, когда сержант Хокинс в очередной раз прикатил в посёлок нунггубуйю на своём джипе, Джамбала степенно вышел ему навстречу и так же степенно пожал протянутую руку, вопросительно уставившись на сержанта. Ребятишки из посёлка радостно вертелись вокруг, и Джамбала цыкнул на них, чтобы не мешали.

Он ждал, что сержант повезёт его на какое-нибудь расследование в буш или на ферму ванисуйю неподалёку, но тот озабоченно сказал, вытирая платком вспотевшую шею:

— Ну что, сынок, придётся нам с тобой прокатиться до города, там у нас снова происшествие в церкви, не сказать чтоб тяжёлое, но неприятное. Хочу, чтоб ты посмотрел. А заночуешь у нас с Глорией.

Глорией звали жену сержанта, пышнотелую и миловидную. Она всегда суетилась вокруг Джамбалы, пытаясь повкуснее его накормить. Это было приятно.

Джамбала крикнул матери, что уезжает в город, потом пообещал мелюзге, что привезёт им сладостей, и уселся в джип рядом с сержантом, который уже завёл мотор.

Тот сперва невнятно помычал, будто укладывая события у себя в голове, — он всегда так делал, — и начал:

— Да ничего особенного не случилось, говорю же, но как-то не по себе мне от этого. Ты же знаешь, что пастор хранит церковные книги с записями о том, кто когда в нашем Криспене родился, венчался и помер?

Джамбала кивнул. Он знал, что ванисуйю так делают, но не понимал, к чему это. У нунггубуйю такого в обычаях не было. Лишь колдун отмечал у себя на обрубке священного дерева-матейю самые важные события племени. Но никак не рождение, смерть или женитьбу.

Сержант искоса глянул на Джамбалу, будто догадался, про что тот думает, и сказал:

— Вам небось такое ни к чему. Но у цивилизованных людей, видишь ли, всё упирается в право собственности. Если мужчина и женщина не состояли в законном браке, жена не может унаследовать землю или дом после смерти мужа. Когда в таком союзе рождаются дети, они тоже не имеют права ничего наследовать, пока отец их не признал. Ну и так далее.

По мнению Джамбалы, всё это было несправедливо. Кроме того, земля вообще не могла никому принадлежать. Разве принадлежит кому-то воздух, которым дышат все живые существа? Ручьи-крики, вливающиеся в реку? Небо, с которого смотрит вниз Великий Эму?

Ванисуйю и так понатыкали везде своих загородок, из-за чего животные буша и нунггубуйю не могли больше свободно кочевать туда-сюда, как когда-то.

Ну да ладно, его мнения всё равно никто не спрашивал.

Сержант кашлянул. На горизонте, в поднятой колёсами жёлтой пыли, уже виднелась окраина Криспена, встречавшего подъезжающих яркими рекламными щитами рядом с бензозаправкой.

— Так вот, парень, дело в том, что кто-то пытался сжечь церковный архив, — сокрушенно произнёс Хокинс. — Книги со всеми этими записями, что хранятся у пастора в пристройке, имею я в виду. Причём дважды. Неделю тому назад и вчера. Оба раза вечером, темнело уже, и никто этого урода не заметил. Удачливый мерзавец, и упорный. — Он вздохнул. — Не просто что-то ищет, а желает спалить всё к чертям дотла. Совсем не то, что было с этой Мэделайн Хоксли.

Сержант тоже прекрасно помнил тот случай с помощницей режиссёра.

— Кто-нибудь переехал в Криспен за последнее время? — подумав, спросил Джамбала.

— Чтобы постоянно жить — нет, — качнул лысеющей головой сержант. — Обычные проезжие туристы, ночующие в пансионе или мотеле и тут же отправляющиеся восвояси. Я тоже счёл было, что это кто-то из них, но после второй попытки стало ясно, что нет. Это местный. Но что там такого, в этих книгах, и почему он озаботился их уничтожением именно сейчас?

Джамбала ещё немного поразмыслил.

— Наступило время? — несмело предположил он и после недоумённого взгляда Хокинса пояснил: — Какой-то срок? Прошёл или настал?

— Хм-м… — прогудел сержант. — Возможно, но как это выяснить? Никто не в состоянии просмотреть все церковные книги, они ведутся чуть ли не со дня основания Криспена, а это восемьдесят с лишним лет, знаешь ли. Да и к чему, мы же понятия не имеем, что там искать.

Впереди уже замаячил церковный шпиль, разрезавший розовеющее небо, но этот шпиль всё равно не был выше деревьев в буше, тянувших свои ветви к Великому Эму.

— Вы хотите устроить засаду? — спросил Джамбала.

— Я хочу, чтобы ты внимательно всё осмотрел, — отозвался сержант. — Ну и мы побудем там на случай, если сегодня злоумышленник опять явится. Возможно, никто и не придёт, но также возможно, что ты заметишь то, что упустил я. Но сначала мы наведаемся к моей Глори и славно подзакусим тушёной крольчатиной с кабачками.

Он подмигнул Джамбале, и тот благодарно улыбнулся. Он вовсе не был против, а, наоборот, очень даже за.

* * *

Набив живот едой так, что сразу же потянуло в сон, Джамбала отправился за сержантом к церковной пристройке. Там их ожидал пастор Джексон, невысокий, плотный, как сам сержант, но совершенно облысевший.

— Скоро начнётся вечерняя служба, — пояснил он, отдавая сержанту ключ от пристройки. — Не желаете ли поприсутствовать? — он посмотрел на Джамбалу, который сделал самое что ни на есть деревянное лицо.

— Мы на работе, — извиняющимся тоном произнёс сержант. — В другой раз.

— Это не концерт, — добродушно улыбнулся пастор. — Службы Господу будут идти, пока стоит эта церковь.

Сержант пробубнил что-то неопределённое, и они с Джамбалой поднялись на крыльцо пристройки.

— Уважаю нашего святого отца, но он иногда не ведает, что говорит, — проворчал Хокинс, убедившись, что пастор скрылся из виду. — Сказанул: пока стоит эта церковь. Оба раза, когда подожгли пристройку, огонь легко мог перекинуться туда.

— Откуда начался пожар? — живо поинтересовался Джамбала.

— Оба раза — с чердака, туда-то мы и поднимемся, — коротко пояснил сержант. — Входная дверь обычно заперта, и этот нечестивец проникал в пристройку через крышу.

— Через крышу? Там есть люк?

— Нет стёкол в окне, — качнул головой сержант.

— А что там горело? — продолжал допытываться Джамбала. — Как пастор узнал о пожаре? Почувствовал дым?

— Горело какое-то старое барахло. Здесь стоят дымоуловители, парень, — сержант похлопал его по плечу и наконец отпер дверь в пристройку. — Охранной сигнализации нет, наш пастор всё ещё считает, что дом божий должен быть по определению свободно открыт для всех, но противопожарная установлена. Именно это, возможно, и спасло церковь.

— Но архив-то заперт, — не выдержал Джамбала, искавший во всём логичность. — Почему?

Сержант коротко глянул на него и усмехнулся:

— Спроси у пастора. На самом деле, полагаю, он просто не считает пристройку божьим домом.

По мнению Джамбалы, пастор пёкся о сохранности своих книг с записями, а также вещей, принесённых прихожанами, это понятно. Сам Джамбала был одет в такие вещи из пожертвованных, и его это не смущало.

— Я обойду пристройку снаружи, — сдержанно известил он.

Но это ничего ему не дало.

— Следов от лестницы не видно, — сообщил Джамбала сержанту, вернувшись в пристройку, и тот в очередной раз вздохнул:

— Знаю. Говорю тебе, я всё тут осмотрел. И на крыше был. Этот паскуда как будто с вертолёта туда высадился.

Они прошли меж тесно стоявших стеллажей с какой-то утварью и толстыми книгами. Тут же были аккуратно составлены ящики с консервами и тюки с одеждой — пожертвования прихожан. Пахло затхлостью и пылью. У Джамбалы засвербило в носу, и он чихнул.

— Я на чердак, — сержант махнул в сторону ведущей туда деревянной узкой лестницы. — Ты можешь здесь всё осмотреть, но я почти уверен, что он сюда с чердака не спускался.

Джамбала удержался от нового резонного вопроса: «Почему же, если требовалось спалить именно книги?» — полагая, что успеет его задать. Он пошёл по проходу, внимательно осматриваясь, но быстро понял: если бы злоумышленник сюда и спускался, его следов он всё равно бы не обнаружил. Отпечатки обуви были едва видны. Слой пыли на стеллаже мог быть размазан кем угодно, колючую веточку кустарника таобе тоже мог уронить кто угодно…

Хотя нет. Не кто угодно. Тот, кто накануне был в буше.

Легко поднявшись по скрипучим лестничным ступенькам на чердак, Джамбала сообщил сержанту, внимательно на него посмотревшему:

— Если я хочу сжечь именно книги с записями, я спущусь вниз. Возьму любую ветошь из мешка, что-нибудь горючее. Сложу книги в кучу и подожгу. Почему он так не сделал? Почему он поджигал чердак?

— Я тоже всю голову об это сломал, — развёл руками сержант. — Возможно, он боялся, что сам не успеет смыться?

— Нелогично, — поразмыслив, объявил Джамбала.

— У преступников своя логика, знаешь ли, — хмыкнул сержант. — Ты что-то нашёл, сынок?

Джамбала вытащил из кармана отломанную веточку. Повертел в пальцах, понюхал, прежде чем передать сержанту. Гарью веточка не пахла.

— Могла она прицепиться к одежде вашей — или пастора? — лаконично осведомился он.

Сержант сосредоточенно нахмурился:

— К пастору — вряд ли, он не большой ходок по бушу. К моим штанам разве что, но Глори вчера утром выдала мне свежие. Чёрт знает, короче.

Джамбала кивнул в знак понимания и принялся обследовать чердак. Да, вот здесь сильно разило гарью, несмотря на то, что в окно и в отверстия под стрехой поступал свежий воздух. На половицах остались чёрные пятна и полосы. В углу стоял огнетушитель. Сгоревшую ветошь, разумеется, уже выбросили.

Он подошёл к чердачному окну и осторожно в него выглянул.

И тут же отпрянул.

На ветке дерева ситуйя прямо перед ним сидела птица.

В лучах клонившегося к закату солнца она казалась сгустком огня, хотя взором охотника Джамбала видел, что перья у неё скорее ржаво-бурые, чем золотые или алые. Была она совсем небольшая, гораздо меньше кукабары, с маленькой головой на длинной шее и изогнутым клювом. Таких птиц Джамбала сроду не видывал в буше.

Он замер, слыша каждый удар своего сердца. Это не могло происходить с ним на самом деле… но происходило.

Он крепче сжал в кармане бережно завёрнутую в тряпицу каменную фигурку Великого Эму. Её полтора года назад подарил ему Хокинс — когда он поймал убийцу профессора-археолога из лагеря ванисуйю. Фигурка была найдена убитым профессором в раскопках, и все о ней позабыли, а сержант, как он сам пробурчал тогда, «просто вернул по назначению». Джамбала всегда брал её на все расследования.

Он осторожно отступил в простенок за раму окна. И тут заметил ещё кое-что. В щелях между половицами виднелись две колючие веточки, подобные той, что он нашёл раньше, кем-то втоптанные. А в углу оконной рамы притаилось крохотное рыжее пёрышко. Рыжее, будто пламя.

Когда Джамбала снова выглянул в окно, птицы на ветке уже не оказалось. Очевидно, она всё-таки его заметила и улетела прочь.

Он ещё раз очень внимательно осмотрел всё вокруг, подобрал с пола веточки, снял с окна пёрышко и вернулся к терпеливо ожидавшему его сержанту.

* * *

— Это птица поджигала чердак, — объявил он бесстрастно, хотя сердце у него больно сжалось. Он знал, что сержант ему не поверит. И не знал, что ему теперь делать.

Хокинс так высоко поднял брови, что это могло показаться даже смешным.

Джамбала на миг прикусил губу. Следовало объяснить, но как? Разве этому было разумное объяснение с точки зрения ванисуйю?

Нет.

— Птицы иногда поджигают буш, — ровным голосом начал Джамбала. — Хищники. Ястребы, например. Они знают, что такое пожар в буше, и хотят, чтобы огонь продолжал гнать из своих нор всякую живность, на которую они охотятся. Для этого они сами гонят пожар дальше и дальше, перетаскивая горящие ветки в клювах. Но это не такая птица. Это огненный дух. — Он перевёл дыхание и в упор посмотрел на сержанта, чьё лицо в лучах заходящего солнца будто окаменело. Но Джамбала продолжал, ему больше ничего не оставалось: — Дух огня принимает облик золотой птицы. Она называется «джаджувара», та, что несёт огонь. Если кто-то или что-то мешает ей строить гнездо, она приносит огонь в это место, чтобы отомстить.

Сержант смотрел на Джамбалу не мигая. Но вопрос его прозвучал на удивление спокойно:

— А где она берёт огонь?

— Непрогоревшее кострище. Те же лесные пожары. Любой доступный ей огонь. Она поджигает сухие ветки и летит с ними в клюве, — объяснил Джамбала. — Поэтому нунггубуйю всегда затаптывают свои кострища или заливают мочой. Чтобы до них не добралась джаджувара. Я сейчас сам видел её, она сидела на дереве напротив окна, — он ткнул пальцем в ту сторону, не оборачиваясь.

— А раньше ты видел таких птиц? — с расстановкой спросил сержант.

— Никогда, — честно ответил Джамбала. Он разжал кулак и показал сержанту пёрышко и две веточки. — Она пыталась свить здесь гнездо. Под стрехой. Но кто-то тут ходил и пугал её. Тогда она решила отомстить. Она приносила другие, сухие горящие ветки, влетала с ними в окно и бросала здесь. А те веточки, из которых она строила гнездо, прицепились к вашей одежде или обуви, когда вы тут ходили. Если сейчас посмотреть под стреху, там будут и другие такие же. Они падают оттуда.

— Боже правый, — пробормотал сержант, закрывая глаза. — И что теперь делать?

Джамбала вдруг с превеликим удивлением понял, что тот ему поверил. Хокинс ему поверил, не стал смеяться и обзывать дикарём! Суеверным дурнем-або!

— Я не знаю, — проговорил он дрогнувшим голосом. — Но спрошу у колдуна, а он попросит помощи у Великого Эму, — он снова взглянул в окно, где на лоскутке темнеющего неба вспыхивали первые звёзды. — Великий Эму поможет.

— Не думаю, что пастору это понравится, — откровенно признался сержант, в затруднении потерев лысеющую макушку. — Языческие ритуалы в его церкви? Нонсенс! То есть нечто немыслимое.

Джамбала запомнил это слово.

— Посоветуйте ему застеклить окно и заделать все отверстия в крыше, — подумав, сообщил он. — А пока что вот.

Он вынул из кармана каменную фигурку Великого Эму и показал сержанту.

— Я могу оставить её здесь. Пока что, — скрепя сердце заявил Джамбала. — Пускай Великий Эму стережёт дом Иисуса. А я принесу от колдуна охранные амулеты. Очень сильные. И мы потихоньку положим их здесь.

— Очень потихоньку, — вздохнул сержант. — Боже нас упаси проболтаться пастору Джексону. Он меня от церкви отлучит. И знаешь что? Я буду настаивать, чтобы он заказал сюда охранную сигнализацию. Авось все вместе мы справимся с этой твоей… как её? Джаджу?..

— Джаджуварой, — подсказал Джамбала и счастливо улыбнулся.

— А сейчас пошли домой. Глори обещала испечь нам булочки с корицей, — с облегчением закончил сержант и потрепал Джамбалу по плечу.

— Вы мне поверили. Сразу, — не выдержал тот. — Почему?

Он пытливо смотрел в покрасневшее лицо сержанта.

— Э-э... Ну… — в замешательстве проворчал тот. — Потому что твой Великий Эму никогда не подскажет тебе дурного. Он всё знает. Пошли, пошли.

* * *

В ходе недавно проведённых в Австралии исследований было установлено, что местные жители называют чёрных коршунов, коршунов-свистунов и бурых соколов птицами-поджигателями. По словам аборигенов, хищники научились подхватывать тлеющую траву и ветви и самостоятельно разжигать пламя, тем самым выкуривая свою добычу, пишет Live Science. А та птица, о которой рассказал Джамбала, считается легендой.

Великий Эму, плывущий в звёздном небе над подвластной его воле землёй, взирал на своих детей спокойно и строго. Вокруг них всё непрерывно менялось, но он по-прежнему видел каждого из них. Видел он и Джамбалу, молодого следопыта из племени нунггубуйю.

* * *

Джамбалу вполне устраивало, что сержант Хокинс из полицейского участка в Абердино нанимал его для розыска беглых преступников, детей, заблудившихся в буше, потерянных коров, лошадей и овец. За это сержант расплачивался с ним съестными припасами — мешками с кукурузной мукой или рисом, например. Джамбала стал кормильцем в семье после смерти отца, а его пятеро братьев и сестёр, мал мала меньше, быстро росли и постоянно хотели есть.

Другие ванисуйю, белые люди, считали, что сержант эксплуатирует Джамбалу (тот отыскал это слово в словаре из общественной библиотеки Абердино), но это было неправдой. Сержант не только давал Джамбале работу и платил за неё, но и очень уважал его. Как сам говорил, за наблюдательность и дедуктивные (это слово тоже нашлось в словаре) способности — как у Шерлока Холмса, говорил он, и Джамбала, кроме словаря, взял в библиотеке книгу английского писателя с рассказами про этого самого Холмса. Читать было интересно, но Джамбала всё время гадал, как бы сам вёл расследование, справился бы или нет, окажись он на месте английского сыщика.

Кое-что для сержанта ему удалось по-настоящему расследовать. Например, убийство профессора-археолога, совершённое его помощником. После того, как Джамбала вывел его на чистую воду, сержант отдал ему найденную в раскопках каменную статуэтку Великого Эму, сделанную, как он сказал, предками Джамбалы много веков тому назад. После такого сержант мог вообще ничем с Джамбалой не расплачиваться, тот и так бы всё делал для него.

Ещё одним расследованием Джамбалы стал розыск пропавшей и якобы растерзанной динго породистой кобылки, принадлежащей Энни Гладстон, дочке богатого скотовода. Джамбала догадался, что исчезновение лошади подстроено самим Гладстоном, желавшим получить страховые выплаты. Кобылку по кличке Красотка по приказу Гладстона просто спрятали где-то в горах. Энни очень огорчилась из-за такого вероломства папаши, да и то, он был настоящий камайсойю, вонючка, высокомерный и презирающий всех або — аборигенов. Однако сама Энни такой не была: пусть и немного взбалмошная, но прямая и справедливая, она нравилась Джамбале.

Он порадовался за неё, когда она уехала из дома, от своего отца-камайсойю, чтобы работать с лошадьми в расположенных неподалеку конюшнях Уайт-Маунтин. Конюшни примыкали к ипподрому, который назывался так же. На ипподроме белые люди ванисуйю гоняли лошадей по кругу, чтобы узнать, какая из них самая быстрая. Джамбала не сомневался, что Красотка, которую Энни взяла с собой, стала там чемпионкой. Он не знал, зачем это нужно, но у ванисуйю были и другие, не менее странные развлечения.

Из этих конюшен Энни и заявилась в посёлок нунггубуйю рано поутру на маленьком красном автомобильчике. Дети тотчас обступили его, а она высунулась наружу, белокурая и растрёпанная, и спросила, здесь ли Джамбала.

Тот как раз собирался выйти в буш, но немедля забыл об этом, увидев хорошенькое, но расстроенное лицо Энни. Да, она была чем-то очень взволнована, когда выскочила из автомобильчика навстречу подоспевшему следопыту. Одета она была по-походному — в тёмные бриджи до колен и клетчатую ковбойку. За ней вылез невысокий молодой ванисуйю с симпатичным открытым лицом и рыжеватыми волосами, в потёртых джинсах и зелёной футболке с какой-то эмблемой на груди. Он протянул Джамбале руку, и представился: «Питер Раш», а Энни, облегчённо улыбнувшись, даже обняла Джамбалу, что было очень приятно. Он видел, что она искренне ему обрадовалась.

— Мне… нам, — поправилась она, взглянув на своего спутника, — нужна твоя помощь. Очень.

Её голубые глаза были тревожными, и вообще она показалась Джамбале сильно повзрослевшей.

— Тогда рассказывайте, — попросил он, ободряюще ей улыбнувшись. — А вы идите отсюда, каравимба, — прикрикнул он, повернувшись к детям, среди которых были и его озорные братишки и сестрёнки.

Каравимба, попугайчата, получив от рассмеявшейся Энни немного мелочи и конфет, мигом разлетелись, а Питер, Энни и Джамбала уселись в автомобильчик с распахнутыми дверцами: Энни и Питер впереди, Джамбала — на заднем сиденье.

— Питер — жокей, — начала Энни, сосредоточенно хмуря брови. — То есть он, как и я…

— Скачет верхом, — солидно подсказал Джамбала. — А другие люди приходят на это смотреть.

— Я работаю в конюшнях, — Энни с улыбкой кивнула, как бы похвалив Джамбалу за его познания, — и участвую в скачках на Красотке и на лошадях других владельцев. У Питера нет собственной лошади, он соревнуется на чужих, но у него есть друг, и вот с этим другом на днях случилось ужасное происшествие на скачках с препятствиями… — она умолкла, нервно сжимая и разжимая на коленях тонкие пальцы.

— Давай я расскажу, — мягко вмешался Питер и повернулся к внимательно слушавшему Джамбале. Он тоже хмурился, видимо, происшествие с его другом и впрямь было нешуточным. — Я живу у своих друзей, Боба и Сюзанны Рейн. Так вот, Боб тоже жокей-любитель, но он выступает только на своём коне по кличке Генерал. Этот Генерал — великолепная скаковая лошадь, признанный всеми фаворит. Большинство зрителей ставит на него, если он участвует в соревнованиях. Ставят деньги через букмекеров на то, что он выиграет скачку, — пояснил он.

— В этом бизнесе крутятся большие деньги, — вставила Энни, и Джамбала кивнул в знак понимания. Наверное, это и объясняло всё. Где деньги, там всегда есть люди, готовые ради них совершить что угодно. Тем более ванисуйю.

— Позавчера, — сказал Питер, — были традиционные скачки с препятствиями на кубок… впрочем, неважно, — он махнул рукой. — Я не участвовал, но Боб на Генерале — да. И вот, когда лошади уже пошли на второй круг, а Генерал, как обычно, лидировал, он вдруг упал на дальнем барьере. Я этого не видел, но другие жокеи, скакавшие следом, рассказали, что Боб вылетел из седла, а конь грохнулся следом и, пытаясь встать, видимо, как-то Боба задел. У Боба, как объяснили врачи, серьёзная травма головы, повреждена селезёнка, ему сделали экстренную операцию… в общем, он в коме третий день и не может рассказать, что произошло.

Он замолчал и уставился на свои сцепленные на коленях руки. Энни ласково погладила его по плечу.

— Боб поправится, вот увидишь, — с жаром проговорила она.

Но по её тревожному взгляду стало ясно, что сама она в это не очень-то верит.

Джамбала вздохнул и напрямик спросил:

— Почему вам понадобился я?

— Потому что нам кажется, что падение Генерала было кем-то нарочно подстроено, — горячо выпалила Энни. — Кем-то, кто хорошо на нём заработал, ведь большая часть зрителей, как всегда, ставила на Генерала, и когда он упал и выбыл из игры, денежки загребли те, кто ставил не на фаворита. Генерал — великолепный прыгун, а тут он упал ни с того ни с сего.

— Полиция… — начал Джамбала, но Питер с прорвавшейся в голосе горечью прервал его:

— Полиция слушала не нас, а службу безопасности ипподрома. А те заявили, что это типа обычный несчастный случай на скачках, ничего экстраординарного. Им невыгодно выносить сор из избы. И никому не важно и не интересно, что Сюзанна третий день сидит в больнице у постели Боба.

— Вы хотите, чтобы я осмотрел место происшествия? — осведомился Джамбала. — Осмотрел и сказал, что я думаю? Но ведь это будут просто слова против слов вашей службы безопасности. Здесь, в буше, за мной стоит сержант Хокинс, — он прямо посмотрел в расстроенное лицо Энни, — ты же знаешь. А там, у вас, мои слова всё равно никто не станет слушать. Я же просто какой-то або.

— Дело ещё и в том, — со вздохом пояснил Питер, — что завтра на Генерале скачу я. Снова большие скачки с препятствиями. Всё то же самое. И я не хочу, чтобы меня постигла участь Боба.

Джамбала задумчиво кивнул.

— Тогда поедем к вам в Уайт-Маунтин, я посмотрю, что там такое.

— Спасибо, — облегчённо выдохнула Энни и снова крепко обняла Джамбалу. А тот поверх её кудрявой белокурой головки поглядел на Питера и понял — эти двое влюблены друг в друга. Очень.

Стоило порадоваться за Энни: её парень показался ему порядочным и храбрым. Но Джамбале вдруг стало грустно.

* * *

Джамбала раньше никогда не бывал на ипподроме, это было интересно: уходившие вверх разноцветные ярусы трибун, залитые косыми лучами заходящего солнца, поле, на котором проходили скачки, и расставленные по нему там и сям препятствия — высокие заборы, через которые предстояло прыгать лошадям с наездниками на спинах.

— Ты считаешь это никчемным времяпрепровождением, не так ли? — внезапно осведомилась Энни у Джамбалы, когда они пробирались по влажной траве вдоль края поля к самому дальнему препятствию, возле которого и произошло несчастье.

Следопыт подумал и серьёзно ответил:

— Мои каравимба ловят в буше больших мататоке, таких жуков величиной с палец, и смотрят, чей жук быстрее побежит. Я тоже так делал, когда был маленьким, со своими друзьями.

Энни и Питер озадаченно покосились на него, а потом громко расхохотались. Джамбала был рад, что развеселил их.

Они наконец подошли к дальнему препятствию — забору из оструганных белых кольев между двумя толстыми столбами.

— Высота — четыре фута и десять дюймов, — сказал Питер. — Лёгкое препятствие.

Но Джамбала его почти не слышал. Началась его работа.

Он обошёл забор со всех сторон, то и дело присаживаясь на корточки. Никаких следов недавнего происшествия — падения лошади и всадника — тут не было и в помине, на песке виднелись только бороздки от грабель. Кто-то здесь старательно всё заровнял.

Радуясь, что вырос достаточно высоким, чтобы суметь всё проделать без посторонней помощи — а то пришлось бы просить Питера его подсадить, — он принялся не только осматривать, но и ощупывать первый несущий столб от самой его верхушки до земли. Дюйм за дюймом, по всей окружности гладко оструганного столба. Он мог только подозревать, что именно ищет, но охотничий азарт, азарт гончей, взявшей след, уже забурлил у него в крови.

Не произнося ни слова, он покончил с первым столбом и перешёл ко второму, точно так же ощупав его кончиками пальцев сверху донизу. Потом повернулся к Энни и Питеру, взиравшим на него безмолвно, но с явным беспокойством и нетерпением.

— Что-то заметить глазом очень трудно, — медленно проговорил он. — Вроде как ничего нет, никаких отметин. Но если провести по всей поверхности пальцами, вот, как я, — он указал на первый столб, — можно нащупать борозду у самой верхушки, кольцевую борозду, как будто вокруг было что-то обмотано.

— Проволока? — выдохнула Энни, потрясённо переглянувшись с Питером.

— Возможно, — бесстрастно ответил Джамбала. — Твой друг, — он посмотрел в напряжённое лицо Питера, — вылетел из седла, так? И только потом на него сверху рухнул его конь. Это значит, что конь за что-то зацепился ещё в воздухе, не смог удержать равновесие и тоже упал. Если бы твой друг остался в седле и упал вместе с конём, он, возможно, не пострадал бы так сильно. Но случилось то, что случилось. — Он сделал паузу и закончил: — На втором столбе таких отметин нет.

— Но почему? — изумилась Энни.

Джамбала наморщил лоб и ответил вопросом на вопрос:

— Следом за вашим Генералом скакали другие всадники, так? Если бы проволока была прочно примотана к обоим столбам…

— Они посыпались бы все, как груши с деревьев, и это сразу привлекло бы внимание, — подхватил Питер. — Этот ублюдок, наверно, держал второй конец проволоки, или что там у него было, в руках.

— Крепко держал, — буднично произнёс Джамбала. — Хотя я думаю, что конь, зацепившись копытами, вырвал её у него из рук. Когда он увидел, что всё удалось, он отцепил проволоку от столба и забрал, пока не началась суматоха. Кто был здесь, когда твой друг упал?

— Какой-то служитель дал отмашку белым флагом для санитаров, — пояснил Питер, и Джамбала немедля задал следующий резонный вопрос:

— Кто? Вы узнали его имя?

— Какой-то Патрик Смит, как сказали другие ребята, — вмешалась Энни. — Но он в конце скачек забрал дневной расчёт и не пришёл ни вчера, ни сегодня. Наши служители получают почасовую оплату, а он был одним из тех, кого наняли временно, и бригадир просто не стал его искать, нанял другого, да и всё.

— Но это не обязательно он, — задумчиво проговорил Джамбала. — Это мог быть кто угодно из тех, кто имел право здесь находиться и не вызывал подозрений. Не посторонний человек.

— Служитель. Тренер. Санитар. Кто-то из своих, — с горечью резюмировал Питер. — Кто-то, кого нипочём не заподозрят, увидев в таком месте в такое время. Ладно. Понятно. Но что теперь делать мне? — он в замешательстве посмотрел на Джамбалу. — Я скачу завтра. Проделает ли этот тип то же самое или нет, вот что я хочу знать.

— Мы ещё ничего не доказали, — пожал плечами следопыт. — Ну, допустим, он действительно захочет повторить этот трюк с проволокой. Тогда ему удобнее всего будет снова сделать это здесь. Этот забор самый дальний от зрителей.

От трибун, полных взбудораженных ванисуйю. С их мороженым, попкорном, пивом, воздушными шариками, музыкой и объявлениями из репродукторов. Джамбала вдруг понял, что хотел бы всё это увидеть.

Он поднял глаза на Энни и Питера.

— Когда скачки? Я мог бы покараулить в засаде у этого забора. Засел бы вон в тех кустах, тот камайсойю наверняка там и стоял…

Он осёкся на полуслове, едва не хлопнув себя по лбу, развернулся и торопливо направился к кустам, к узколистым кустам басбонаку. Хорошо, что тут нет сержанта Хокинса, подумал он сокрушённо, и тот не видит, как позорно его следопыт не довел до конца осмотр места происшествия. Да уж, Шерлок Холмс точно посмеялся бы над ним!

Заинтересованные Энни и Питер поспешили туда вслед за Джамбалой. Тот присел на корточки, протянув ладони над пожухлой травой, будто над пламенем костра. Если она и была примята ногами топтавшегося здесь человека, то давно распрямилась. Никаких отпечатков подошв, ничего. Вот только… Окурок. В траве валялся почти скрытый ею от глаз сигаретный окурок, а неподалеку — три обгоревшие почти до основанья спички. Кто-то нервно прикуривал, и у него не получалось.

Джамбала вынул из кармана бумажный пакетик и осторожно отправил туда находки. К этому его приучил сержант. Может, и не пригодится, но…

— Значит, кто-то здесь всё-таки был, — пробормотал Питер, словно не веря.

Да, был. Примотал проволоку к столбу и отошёл в кусты. Сперва просто курил. Ждал. Потом, когда лошади пошли на второй круг, натянул и крепко сжал в кулаке другой конец смертоносной проволоки. Скорее всего, он был в перчатках, чтобы не повредить руки. Стоял и слушал, как приближается слитный грохот лошадиных копыт.

Джамбала словно увидел это наяву. Он повернулся к Питеру.

— Могу я посмотреть на вашего коня? На Генерала?

* * *

Сперва они подошли к стойлу кобылки, принадлежавшей Энни, — Красотки, — и Джамбала с удовольствием погладил её по шелковистой узкой морде и послушал, как Энни воркует со своей любимицей. Потом они пошли к Генералу. По счастью, кроме них, в конюшне никого не было — не пришлось объяснять, откуда взялся Джамбала.

— Если что, скажу, что ты новый конюх, — заявил Питер.

Генерал был очень красивый. Гнедой масти, с чёрной гривой и хвостом, с белой отметиной на выпуклом лбу. Просто созданный для скачек, это понимал даже Джамбала. Изящный, но крепкий, с длинными стройными ногами, которыми он нетерпеливо переступал по своему деннику, раздувая ноздри и встряхивая гривой. Он ткнулся носом в нагрудный карман Питера, и тот засмеялся:

— У меня тут всегда леденцы для него. Ну-ну, малыш, стой смирно.

Он придерживал Генерала за шею, пока Джамбала осторожно водил пальцами по его груди, как давеча по столбу. Но Генерал и так стоял спокойно, лишь хрупал своими леденцами.

— У него тут старые шрамы. Откуда? — негромко поинтересовался Джамбала, не оборачиваясь.

— Он жеребёнком упал на живую изгородь, — объяснил Питер, перебирая гриву Генерала. — Правда, хорош? Какой гад мог такой устроить с этим красавцем! Убил бы за это. И за Боба, — добавил он с силой.

Джамбала покосился на него и уверенно заявил:

— Мы его найдём.

На самом деле он в этом сомневался. На груди жеребца он нащупал небольшие залысинки, пустяк по сравнению со старыми рубцами. Он так и сказал огорчившемуся Питеру:

— Явных ссадин нет. Сложно доказать, что это от проволоки. Он налетел на неё на всём скаку, твой друг не удержался в седле, проволока вырвалась из рук камайсойю, стоявшего в кустах, конь всё равно упал, но сильно не расшибся.

— Что такое «камайсойю»? — только и спросил Питер.

— Вонючка, — через силу улыбнулась Энни. — Джамбала, ты серьёзно насчёт засады? Я могу подежурить в кустах вместе с тобой.

Как бы Джамбале этого ни хотелось, он отрицательно качнул головой и напрямик сказал:

— Если он туда действительно придёт, ты можешь только помешать.

— Вдруг мерзавец решит захватить тебя в заложницы или что-нибудь такое, — встревоженно поддержал его Питер.

— Но ты же окажешься с ним наедине! — упорствовала Энни. — У тебя же нет оружия!

Она стиснула кулачки, голубые глаза метали молнии.

— Не беспокойся за меня, — серьёзно заверил её Джамбала. — Меня защитит Великий Эму.

* * *

Ночевать они отправились в дом Боба и Сюзанны. Когда Энни припарковала возле него машину, Питер воскликнул:

— Сюзанна вернулась из больницы! Вон её «ровер»! И свет в гостиной!

Действительно, на лужайку у крыльца падал свет из двух выходивших на улицу окон.

Питер распахнул дверцу и поспешил в дом по усыпанной щебнем дорожке. Энни схватила Джамбалу за руку:

— Боже! Она бы не уехала оттуда, если бы Боб пришёл в себя. Значит… значит… — голос её оборвался, она на миг прикрыла глаза.

Но, как выяснилось, Сюзанна вернулась, только чтобы помыться и переодеться, а также взять кое-что для ухода за Бобом, который всё ещё был без сознания. Она оказалась маленькой хрупкой блондинкой немногим старше Энни, под её большими тёмными глазами залегли круги.

— Следопыт? Расследование? — ахнула она, переводя ошеломлённый взгляд с Питера на Джамбалу. — Вы считаете, что это… это не… не несчастный случай? Но полицейские к Бобу не приходили.

— Полиция слушает только службу безопасности ипподрома, — сердито объяснил Питер, — а эти олухи знай долдонят, что Генерал просто упал.

— Джамбала, расскажи, пожалуйста, что мы нашли у барьера, — попросила Энни, порывисто обняв Сюзанну. — Джамбала — лучший следопыт в округе, потому я его и позвала. Он мой друг.

В её голосе звучала такая гордость, что Джамбала невольно покраснел. Она и вправду так думала! Он едва не воспарил к небесам, к самому Великому Эму. Но быстро опомнился и коротко рассказал про отметины на первом столбе, про окурок в кустах, про залысинки на груди Генерала.

Сюзанна сразу ему поверила, это было видно по гневно вспыхнувшим глазам. Она возмущённо выпалила:

— Эти негодяи покалечили Боба, чтобы огрести куш на скачках, а полиция их покрывает?! Я дойду до прокурора штата, вот увидите!

— Сейчас главное — чтобы и Питер не пострадал, — убеждённо проговорила Энни. — Пусть пока полицейские нас не слушают, но послушают, если мы завтра снова застанем возле барьера этого злоумышленника.

— Этого камайсойю, — вставил Питер, произнеся довольно трудное слово без запинки.

Джамбала невольно ухмыльнулся, но тут же улыбка его погасла.

— Я очень беспокоюсь за Боба, — еле слышно прошептала Сюзанна, и её запавшие глаза наполнились слезами. — Врачи, конечно, пытаются меня ободрять, но я вижу, что они и сами не верят в свои слова.

Она сжала губы, пытаясь справиться со слезами, и Энни снова крепко обняла её.

— Нужно верить, — глухо вымолвила она.

— У меня уже нет сил, — пробормотала Сюзанна, а Питер кашлянул и торопливо отвернулся.

Джамбала осторожно вытащил из кармана каменное изваяние Великого Эму, завёрнутое в чистую тряпицу. Это была та самая статуэтка, которую сержант Хокинс нашёл в вещах убитого профессора-археолога и отдал ему в награду за поимку убийцы. Джамбала развернул тряпицу, держа изваяние на ладони. Великий Эму лежал и улыбался. Едва заметно, таинственно, как новорождённый младенец или глубокий старик.

— Великий Эму присмотрит за вашим мужем, — спокойно пообещал Джамбала. — Не сомневайтесь, мэм. Мы на моей земле. Он присмотрит.

Сюзанна подняла на него блестевшие от слёз глаза и попросила:

— Можно мне его потрогать?

Проглотив комок в горле, Джамбала кивнул. Он смотрел, как она бережно касается еле обозначенных крыльев, клюва и глаз Великого Эму и что-то неслышно шепчет.

Когда Сюзанна уезжала, она выглядела уже почти спокойной. Она показала Джамбале, где взять постельное бельё и туалетные принадлежности, и попросила Питера звонить в больницу сразу, когда что-нибудь выяснится. Тот уже еле держался на ногах, зевая во весь рот, и Энни погнала его в спальню, чтобы он отдохнул перед завтрашними скачками.

Сама она поехала в пансион, где жила, хотя заметно было, что ей очень хочется остаться и обсуждать всё происходящее. Но она решительно заявила, что Джамбале тоже необходимо хорошенько выспаться, и потом, ей было бы неприлично ночевать под одной крышей с двумя парнями. Говоря это, она даже покраснела. Ванисуйю и их правила иногда бывали такими смешными.

Поглядев на пышный диван в гостиной, где ему предстояло ночевать, Джамбала почесал в затылке. Он понятия не имел и о том, как справиться со всякими блестящими штуками в ванной комнате, которую ему показала Сюзанна. В интернате при миссии он пользовался только душем. Ещё немного подумав, он просто растянулся на мягком, с длинным ворсом, ковре рядом с диваном. В конце концов, ему столько раз приходилось спать в буше у костра, завернувшись в одеяло.

* * *

Питер заглянул в гостиную, когда ещё не начало светать. Джамбала проснулся от его удивлённого возгласа: «Ты почему лежишь на полу?» — и невозмутимо отозвался, подымаясь на ноги:

— Я, наверное, упал.

Они быстро позавтракали тостами с беконом и кофе. Когда Энни посигналила им, подъезжая, они уже стояли на крыльце, заперев входную дверь. Джамбала чувствовал, что его бьёт легкий озноб, но не от утреннего холода, а от возбуждения. От ожидания схватки. Питер наверняка ощущал то же самое, потому что пробормотал, зябко ёжась:

— Предстартовый мандраж.

— Ты готовься к заезду, — решительно велела Энни, прибавляя скорости, — и ни о чём не волнуйся. Я проведу Джамбалу на ипподром.

И действительно, им это легко удалось. Джамбала с досадой подумал, что служба безопасности ванисуйю ни на что не годится, раз в то место, которое они охраняют, может проникнуть кто угодно.

Скаковой круг тонул в белесоватой туманной дымке. Энни смотрела на Джамбалу, взволнованно покусывая губы, но молчала. Не хотела снова без пользы просить.

— Ты будешь мешать мне там, правда, — промолвил он, на миг взяв её за руку, но тут же отпустил.

— Не лезь на рожон, — умоляюще попросила она. — Просто понаблюдай за этим мерзавцем и вспугни его, чтобы он не смог навредить Питеру и Генералу.

Джамбала успокаивающе кивнул со словами:

— Я же почти полицейский.

И побежал вдоль обочины скаковой дорожки, услышав, как Энни нервно хихикнула позади него. Он обернулся — её силуэт маячил в тумане неясной тенью, потом исчез.

Пока он добрался до кустов басбонаку рядом со знакомым барьером из оструганных кольев, его штаны промокли снизу до колен. Но он не обращал внимания на холод. Он напряжённо размышлял, не сглупили ли они, посчитав, что именно это препятствие станет целью камайсойю. А может, тот вообще не придёт сегодня? Или придёт к другому барьеру? Но Джамбала почище любого динго чуял, что они всё рассчитали правильно. Камайсойю, едва не угробивший коня и наездника, решил, что это сошло ему с рук. Ведь расследование не стали проводить, не так ли? Он получил свои денежки и захотел ещё. И тот, кто его сюда послал — а такой человек наверняка был, — тоже получил желанный куш и хочет больше, больше и больше.

Камайсойю придёт. Джамбале оставалось его дождаться. Он поглубже забрался в ближайший куст, не обращая внимания на то, что теперь и рубаха у него промокла насквозь и прилипла к телу. Он ждал, как привык ждать добычу в охотничьей засаде. Спокойно, безмолвно, почти не шевелясь, чтобы ни единым шорохом не выдать своего присутствия.

И камайсойю пришёл.

Сперва Джамбала снова по-собачьи почуял его приближение. Камайсойю курил. Этот дурак курил! Он действительно даже не помышлял о том, что кто-то может его здесь подстерегать. Джамбала услышал негромкий лязг и стук, чуть подался вперёд из глубины куста и различил в тумане силуэт возле столба. Он понял, что негодяй приматывает там проволоку — на то же место, что и раньше, — и решил не мешать. Пусть сделает это. Пусть для полиции наберётся побольше улик.

Наконец камайсойю закончил свою работу и начал разматывать блестящую проволоку, шаг за шагом приближаясь к кустам, где притаился Джамбала, и тот смог получше рассмотреть злоумышленника. На нём была форма — серая с синим и с жёлтыми полосками на рукавах, скорее всего, форма ипподромного служителя. Наверно, это и был вернувшийся на рабочее место исчезнувший Патрик Смит — кажется, так его назвали Питер и Энни.

Сквозь рассеивающийся туман доносились смутные звуки: музыка и объявления из громкоговорителя, шум трибун, где собрались зрители. Джамбала понял, что начинается заезд.

Тем временем камайсойю уже почти добрался до Джамбалы. Тот слышал его неровное взволнованное дыхание, видел тёмные волосы, выбивающиеся из-под форменного серого кепи. Джамбала шагнул вперёд из кустов, невольно сжимая в кармане изваяние Великого Эму.

«Вспугни его», — попросила Энни. Но, обернувшись и увидев вышедшего навстречу следопыта, преступник не испугался. Он грязно выругался и выхватил из кармана нож. Длинное лезвие блеснуло в лучах показавшегося из-за туч солнца.

Этот человек хотел любой ценой получить свой куш. Свои деньги. И не собирался отступать.

Джамбала увернулся от занесённого над ним ножа и ударил взбесившегося камайсойю кулаком с зажатым в нём изваянием Великого Эму. Метил он не в висок, а пониже — в правую, заросшую тёмной щетиной скулу.

Тот мешком грохнулся оземь, всё ещё не выпуская ножа. Свободный конец привязанной к столбу проволоки он ещё раньше бросил на землю.

Джамбала наклонился над ним. Сердце отчаянно билось в груди. Он слышал, как дрожит земля от гула копыт. И ещё он услышал, как кто-то его зовёт:

— Джамбала! Джамбала!!

Это по внутренней обочине скаковой дорожки со всех ног мчалась к нему Энни. А за ней едва поспевали двое служителей в такой же серо-синей форме, что и у камайсойю, лежавшего у его ног.

Джамбала повернулся к Энни и объяснил:

— Я же говорил, что Великий Эму меня защитит.

* * *

— В конце концов их полицейские во всём разобрались, хоть и поздновато. Этот Патрик Смит сперва всё отрицал, но потом быстренько скис и признался, — рассказывал Джамбала сержанту Хокинсу, сидя возле его шаткого стола в полицейском участке Абердино. На столе пыхтел закипающий кофейник.

Сержант неодобрительно покачал лысой головой:

— Вам — тебе, Энни и этому Питеру — сразу надо было обратиться ко мне, молодые вы остолопы. Я бы поехал с вами и вправил бы там мозги кое-кому.

— В другой раз я так и сделаю, — заверил Джамбала, скрывая невольную улыбку.

— В другой раз? В другой раз? Да тебя же могли арестовать за покушение на убийство, — продолжал ворчать сержант. — Вы, молокососы, сотворили большую глупость.

— Я понял, понял, — заверил его Джамбала. — Но, говорю же, они быстро во всём разобрались. Все дали показания — Питер, Энни, Сюзанна. И Боб в тот же день к вечеру пришёл в себя и рассказал, что видел человека в форме, скрывшегося в кустах перед тем, как Генерал прыгнул. И я отдал в полицию вещественное доказательство — окурок и спички.

— Все они там — олухи, — не унимался Хокинс, досадливо хмуря седеющие брови. — А ещё говорят, что мы тут, в буше, — деревенские простофили.

Он поднялся и похлопал Джамбалу по плечу:

— Ладно, ты всё равно молодец. Только не зазнавайся. Допивай свой кофе и поехали. Скоро стемнеет, а тебя мамка ждёт. Моя Глэдис испекла для твоей мелюзги шоколадные кексы.

Выйдя из участка, Джамбала, как обычно, взглянул на темнеющее небо. Там среди бегущих облаков плыл громадный звёздный силуэт Великого Эму.

Великий Эму, как всегда, присматривал за своей землёй и за всеми, кто на ней живёт.

Джамбала успокоено вздохнул и поспешил вслед за сержантом.

Джамбала, молодой следопыт австралийского племени нунггубуйю, стал главой своей немалой семьи с той поры, когда его отец умер, ужаленный в буше ядовитой змеёй-баранги. Но на то была воля Великого Эму, строго взиравшего с небес на своих детей-нунггубуйю.

На плечи Джамбалы легла забота о матери, многочисленных братьях и сёстрах, и он старался, как мог и умел: пас скот на ранчо белых фермеров-ванисуйю, охотился в буше и выслеживал там же заблудившихся детей, потерявшихся овец и беглых преступников, которые почему-то считали, что в глубине буша никто до них не доберётся. Но Джамбала добирался — вместе с сержантом Хокинсом из местной полиции, который его и нанимал, расплачиваясь не деньгами, а мешками с мукой и рисом. Да ещё тушёнкой в жестяных банках.

Джамбале нравилось распутывать преступления, и он был вполне доволен своей жизнью, вот разве что ему хотелось посмотреть на остальной мир, лежавший вне буша. Но в последние месяцы мать стала часто заговаривать с ним о женитьбе. Мол, в племени нунггубуйю подросли красивые девушки, каждая из которых была бы достойна такого следопыта, как Джамбала, а уж новую хижину старейшина помог бы ему построить.

Джамбала отмалчивался, а когда мать уж слишком его донимала, уходил в буш и садился там у костра, завернувшись в одеяло, подаренное в миссии. Не мог же он признаться матери, что если и думает о какой-то девушке, то о мисс Энни Гладстон, дочери белого скотовода-ванисуйю, Энни с её белокурыми волосами, нежным румянцем и звонким смехом. Она считала, что Джамбала — её друг, хотя девушки-ванисуйю никогда не дружили с або — аборигенами. Сроду такого в буше не бывало. Но Энни была упрямой и самостоятельной, она училась в городе, а летом работала на расположенном неподалеку ипподроме Уайт-Маунтин. Она тренировала там верховых лошадей, среди которых была и подаренная ей отцом резвая кобылка по кличке Красотка. Её когда-то Джамбала отыскал для Энни в буше, так они и познакомились. Джамбала любил про это вспоминать.

Но теперь у Энни был парень — парень-ванисуйю, конечно же, по имени Питер Раш, один из лучших жокеев в Уайт-Маунтин. Он явно стал для Энни больше, чем просто другом. Джамбала понял это, когда они оба приехали в деревню нунггубуйю, чтобы молодой следопыт выручил их. И он выручил — узнал, кто покушался на жизнь лучшего друга Питера, тоже жокея, во время скачек. Джамбала сделал это для Энни, но ему стало очень, очень грустно, хотя он прекрасно понимал, что никогда не будет для неё парой.

Но он мог это пережить. Он лежал по ночам без сна, глядя в небо, усыпанное звёздами. Звёздными глазами смотрел на него сверху Великий Эму, который всё знал про Джамбалу, всё понимал. И Джамбале становилось легче на душе.

Как-то утром, после такой ночи, проведённой следопытом в буше у костра, маленький красный автомобильчик Энни снова подкатил к селению. Сердце у Джамбалы ухнуло куда-то вниз, когда он увидел Энни и Питера, вылезающих из автомобильчика. Он прицыкнул на завертевшихся вокруг ребятишек и солидно пожал руку Энни, а потом Питеру. Оба были чем-то встревожены, между бровей у Энни залегла морщинка… и Джамбала понял, что они снова появились здесь не просто так.

Что тут же подтвердила Энни, выпалив:

— Нам снова нужна твоя помощь. Очень! Опять происшествие у нас на ипподроме.

Она умоляюще уставилась на него голубыми глазищами, в которых закипали слёзы. Джамбала успокаивающе дотронулся до её руки и мягко проговорил:

— Давайте, рассказывайте.

Про себя он решил, что там, где у ванисуйю крутятся большие деньги — а на ипподроме они крутились, — всегда есть повод для преступления.

Он не ошибся. Когда они уселись в автомобильчик, Энни склонилась к Джамбале и, касаясь его руки прохладными пальцами, негромко, но взволнованно заговорила:

— К нашему тренеру Эндрю Брайсу привезли призового жеребца, его зовут Изумруд, он победитель многих скачек с препятствиями. Мы поставили его на конюшни в отдельный денник под особое наблюдение, потому что его хозяин волновался за такую дорогостоящую лошадь. Но мистер Брайс всё твердил, как он беспокоится. И вот позавчера ночью он вышел к конюшням, чтобы проверить, как там Изумруд. И представляешь? — Энни всплеснула руками: — Он не вернулся! Его жена Аделина сказала, что ждала его, но приняла сильнодействующее лекарство, потому и уснула. Они оба уже пожилые люди.

Она перевела дыхание и посмотрела на Питера, а тот энергично кивнул:

— Да, им уже за пятьдесят. Так вот, он не вернулся, а конюх, который должен был дежурить в конюшне, тоже спал как убитый, его еле добудились. А самого Изумруда в деннике не оказалось.

Джамбала нахмурился и быстро спросил, предугадывая ответ:

— И что же? Нашли тренера и коня?

— Нашли, — мрачно ответил Питер, а Энни тяжело вздохнула. — Мистер Брайс лежал мёртвым в овраге недалеко от ипподрома, а Изумруд прибился к чужим конюшням — убийца не смог с ним справиться. Но это породистый конь, и он наверняка просто не дался в посторонние руки.

— Погоди, — попросил Джамбала. — Тогда ради чего был убит тренер, если преступник не забрал коня? И как он его убил?

— Раскроил череп чем-то тяжёлым, — Энни зябко передёрнулась. — У мистера Брайса в руке был нож, будто он пытался отбиваться.

— Хирургический скальпель, — поправил Питер.

— И что? — Джамбала поднял брови. — Вы хотите, чтобы я отыскал преступника, убившего тренера?

Питер скривил губы:

— Полицейские считают, что они его уже нашли. Считают…

— Что это был Изумруд! — гневно выпалила Энни. — Газетчики уже вовсю трубят об этом… но ты же не читаешь газет, — спохватилась она, будто извиняясь.

«Спасибо, не сказала, что я вовсе не умею читать», — хмуро подумал Джамбала.

Он понимал, что несправедлив к Энни, но ничего не мог с собой поделать. Сердце его разъедала горючая безнадёжная ревность.

Он мотнул головой, отгоняя эти ненужные мысли.

— Почему полиция так решила? — отрывисто спросил он.

— Мистер Брайс якобы играл на тотализаторе, делал у букмекеров большие ставки, — подавленно пояснила Энни. — Если бы он сумел как-то навредить Изумруду, чтобы тот не смог принять участие в следующей скачке, то получил бы большие деньги. Так пишут газеты. Уже почти доказано, что он хотел проколоть коню сухожилие и вывел его в поле. А перед этим подсыпал снотворное конюху в пиво, которым его угощал. Он попробовал проделать с Изумрудом свою операцию, тот взвился и ударил тренера копытом по голове. А потом убежал. У него и правда очень горячий норов.

Энни снова поёжилась и с надеждой уставилась на Джамбалу, как и Питер. Будто дети малые.

Тот немного подумал и рассудительно проговорил:

— Раз они так решили, значит, экспертиза была.

— Была, — подтвердила Энни. — Говорю же, обо всём этом трубили в газетах: «Лошадь-убийца!»

— Пятно на репутации нашей конюшни, — с сожалением вымолвил Питер. — Но дело в том, что там действительно были следы только тренера и Изумруда. Накануне прошёл дождь, отпечатки хорошо сохранились, несмотря на то, что потом там пронёсся табун газетчиков. Но полиция их отогнала и оцепила это место.

— И вы хотите, чтобы я посмотрел на сохранившиеся следы, — подытожил Джамбала. — Хорошо. Но надо взять туда сержанта Хокинса, чтобы не получилось как в прошлый раз.

Питер уныло переглянулся с Энни. Они тоже прекрасно помнили, как ругался сержант по окончании их прошлого самостоятельного расследования на ипподроме.

Джамбала знал, что сержант ему не откажет, хотя ипподром Уайт-Маунтин и не был «епархией» Хокинса, как тот выражался. И снова не ошибся. Сержант, кряхтя, залез в маленький автомобильчик, и там сразу стало очень тесно. Тогда он подумал-подумал и вылез обратно, направившись к своему потрёпанному джипу.

— Поеду за вами, — решил он. — Джамбала, сядешь ко мне? — обратился он к своему следопыту, но тот лишь покачал головой.

Он хотел подольше побыть рядом с Энни, пусть даже в обществе Питера.

Ему показалось, что сержант это понял — по его сочувственному взгляду.

* * *

Глинистый овраг, к которому они все подъехали, был изрядно истоптан любопытными зеваками и газетчиками. Но следы эти были не такими чёткими, как те, что появились тут во время ночного дождя, когда был убит тренер Брайс. Тем более что до недавнего времени здесь дежурил полицейский.

Джамбала опустил голову, на мгновение сжав в кармане древнюю каменную статуэтку Великого Эму, подаренную ему сержантом после самого первого расследования. Он не просил помощи, он и так знал, что Великий Эму ему поможет.

Пусть даже тренер Брайс был ванисуйю, убили-то его на этой земле.

Джамбала присел на корточки, осторожно водя пальцами по следам, оставшимся на глинистой корке, и будто принюхиваясь к ним. Он переходил от одного следа к другому, понимая, что сейчас думают внимательно наблюдающие за ним сержант, Питер и Энни. «Совсем как собака», — вот что они наверняка думали.

Пускай. Джамбала и без того слышал, что о нём говорят в городке. «Собака сержанта» — вот что. Пускай.

Наконец он остановился, описав полный круг. Вытер пальцы тряпицей и в упор посмотрел на сержанта.

— Не знаю, что скажут в полиции, — негромко проговорил он. — Может быть, не захотят связываться. Но в ту дождливую ночь здесь был не только тренер, который вёл коня в поводу. Был ещё один человек.

— Но эксперт сказал, — начал Хокинс, который, как выяснилось, тоже досконально знал всю эту историю, — что здесь только следы от башмаков Брайса. Он весьма своеобразно стаптывает обувь, знаешь ли.

— Уже знаю. Но у тренера, скорее всего, была не одна пара ботинок, — заявил Джамбала, мельком глянув на собственные сандалии. — Стоптаны они, может, и одинаково, но посмотрите, как вот тут распределяется вес тела, — он снова присел над тропинкой. — Следы разные. Кому-то ботинки были велики. Кому-то, кто надел их, чтобы оказаться тут вслед за тренером. След в след, — с нажимом повторил он.

— Ты серьёзно? — изумилась Энни.

— Я следопыт, — лаконично ответил Джамбала, а сержант только головой покрутил:

— Погоди, парень. Ты пытаешься сказать, что за тренером шёл кто-то в его ботинках, чтобы ударить по голове и убить? Но куда потом подевался этот «кто-то»? Следы тренерских ботинок не ведут обратно к конюшням или куда бы то ни было, и неважно, кто именно был в них обут. Тренер остался лежать здесь, а тот, другой в его ботинках, улетел он, что ли?

Хокинс запнулся, и Джамбала кивнул:

— Вы уже догадались. Не улетел, а ускакал. На лошади. На Изумруде. Которую потом отпустил — или она его сбросила.

Тут Энни и Питер ахнули одновременно, восхищённо уставившись на Джамбалу, и нельзя сказать, что это было ему неприятно. Совсем наоборот.

Сержант только крякнул, а потом проговорил:

— Получается, что лошадь была преступнику не нужна. Он хотел только убить тренера.

— Именно, — Джамбала снова кивнул в подтверждение. — Но, возможно, лошадь его всё-таки сбросила… хотя я в этом сомневаюсь. Ему был нужен Изумруд, чтобы просто убраться отсюда, а на случай, если на месте преступления окажется ищейка, он и надел эти ботинки.

Сержант склонился над следами, потом выпрямился и искоса глянул на Джамбалу:

— Ищейка… или ты, парень. Ты рассуждаешь как настоящий детектив, ни одна ищейка этого не сможет.

Следопыт предпочёл промолчать.

— И кто бы это мог быть? — нетерпеливо воскликнула Энни.

— Кто-то, кому была нужна смерть тренера, — отозвался Джамбала. — И у кого был доступ к его обуви.

— Не думаю, что в здешнем полицейском участке обрадуются этой версии, — объявил сержант, снимая фуражку и обтирая лоб клетчатым носовым платком, — но я их дожму. До комиссара дойду, если потребуется.

Но этого не потребовалось. Сержант вышел из местного полицейского участка совершенно обескураженным. Оказывается, прошлой ночью жена покойного тренера, миссис Аделина Брайс, покончила с собой, оставив предсмертную записку, где признавалась в убийстве мужа. Об этом ещё не успели прознать газетчики.

* * *

— Она знала, что у Брайса есть молодая любовница, и отчаянно ревновала, — объявил сержант Джамбале, Энни и Питеру, когда все уселись в его джип, чтобы обсудить происшедшее. — В остальном всё было так, как ты расписал, парень, — он похлопал следопыта по плечу. — Она обулась в ботинки покойного… тогда он ещё не был покойным, — поправился сержант, — и тайно пошла за ним. Снотворное в пиво конюху подсыпал сам Брайс, это установлено. Она, кстати, выпила то же самое снотворное, чтобы отравиться.

Энни так и ахнула, а сержант вздохнул:

— Да, вот так оно и бывает, девочка. Куда только уходит вся та любовь, в которой мы клянёмся перед алтарём.

— Но она любила его, — шепотом возразила Энни, — иначе не решилась бы умереть.

— Кто знает, — философски изрёк сержант, пожав плечами. — Детей у них не было, так что жить ей стало не для кого. В общем, как всё произошло, рассказано в этой её записке. Аделина дождалась, пока муж стреножит Изумруда, подкралась сзади и ударила Брайса дубинкой по голове. Убедилась, что он мёртв, уселась верхом на лошадь и отогнала её прочь, резонно предполагая, что в гибели Брайса заподозрят прежде всего этого коня, молодого и горячего. Именно так и произошло. Никто её не видел, ночь была тёмной, шёл дождь. Лошадь знала её и доверяла ей. Она оставила Изумруда возле чужих конюшен, посчитав, что утром его найдут, и пешком вернулась домой. Вот и всё.

— И всё, — эхом повторила Энни, смаргивая слёзы. — Двух жизней нет.

— Это судьба, — с прежним философским спокойствием подытожил сержант, неловко погладив Энни по плечу. — Полно тебе, девочка. С тобой такого не случится, муж будет любить только тебя.

— Пока смерть не разлучит нас, — пробормотала Энни и почему-то посмотрела на Джамбалу. Питер и сержант тоже на него посмотрели.

— Подвезти тебя домой? — осведомился сержант.

— Мы подвезём, — решительно проговорила Энни.

Джамбала снова сжал в ладони каменную статуэтку. В его жизни всё будет так, как определит Великий Эму, ведь именно по его воле он стал следопытом.

Он посмотрел на Энни и мягко сказал:

— Тогда поехали.

Джамбале, молодому следопыту племени нунггубуйю, многие обычаи белых людей из города, которых в племени называли винисуйю, были непонятны. Но, если здраво разобраться — а он всегда старался это делать, как учил сержант Хокинс, дававший ему работу, — обычаи эти не были совсем уж бессмысленными.

Вот, например, Энни Гладстон, дочка богатого скотовода-ванисуйю, которой Джамбала не раз помогал, пошла работать на ипподром. Это такое место, где лошадей понукали бегать по кругу — кто быстрей, а зрители-ванисуйю на трибунах смотрели и платили деньги. Что выглядело довольно глупо, но Джамбала хорошо помнил, как вместе с другими детьми заставлял бегать наперегонки по песку больших неуклюжих накниксу, подгоняя их прутиками и споря, какой придёт первым. Выходило, что то же самое было и у ванисуйю с лошадьми.

Так ведь белые люди ещё и ставили на это большие деньги через тех, кого называли букмекерами, — о таком Джамбала узнал от Энни. Та как-то рассказала ему, гневно хмуря брови, что и ей, и её другу Питеру, работавшему в тех же конюшнях, какие-то подозрительные молодчики предлагали крупные суммы, чтобы они придержали лошадей, на которых будут скакать. Энни и Питер, конечно же, отказались, пригрозив, что заявят в полицию, и молодчики убрались восвояси. Но ведь была ещё и история, когда друга Питера, тоже жокея, выбили из седла — букмекеры не хотели, чтобы его конь Генерал пришёл к финишу первым. Джамбала тогда быстро нашёл преступников.

Но он опасался за Энни. Она ему нравилась — и даже больше, чем нравилась, хотя он знал, что навсегда останется для неё просто другом, а её парнем станет всё тот же Питер. Потому что он был таким же, как она, — белым ванисуйю, учившимся в университете и из богатой семьи. Джамбала отдавал Питеру должное — тот беспокоился за Энни и охранял её в том жестоком мире, где они работали. Так что следопыт почти смирился со своей участью и даже перестал ждать приезда Энни в деревню нунггубуйю.

Но тут она нашла его прямо в буше.

Джамбала как раз закончил собирать хворост для очага и выходил из кустарника намайя, неся вязанку на плече. Намайя был колюч, хвороста требовалось много, а потому Джамбала пожалел младших братишек и сестрёнок, чьей обязанностью как раз и была заготовка хвороста. Мать снова будет ворчать, с улыбкой подумал он. Но, возможно, кролик, пойманный им в силки, отменный жирный кролик, чью тушку он сейчас нёс в свободной руке, смягчит её недовольство тем, что старший сын откровенно балует младших.

Не успел Джамбала подумать об этом, как услышал урчание автомобильного мотора, а потом увидел приближающееся к зарослям облако пыли. Из этого облака наконец вынырнул здоровенный пятнистый джип и остановился.

Джамбала остановился тоже, озадаченно глядя, как из джипа вылезают Энни с Питером и торопятся к нему. Энни выглядела такой красивой, что у Джамбалы привычно защемило сердце. Одета она была, как и Питер, просто: в клетчатую ковбойку и рабочие джинсы. Голубые глаза светились, она улыбалась, хотя явно была чем-то озабочена. Великий Эму снова вынуждал её обратиться к Джамбале за помощью, не иначе.

Хоть бы раз она приехала просто так, потому что соскучилась по нему!

До чего же глупо было даже мельком думать о таком.

Джамбала незаметно вдохнул, протянул руку сперва Энни, потом Питеру и весело проговорил:

— У вас новая машина?

Хотя он сразу увидел, что за рулём джипа сидит незнакомый ему ванисуйю: широкоплечий, с седыми висками, в охотничьей куртке с бахромой на рукавах, словно из американских фильмов. На вид Джамбала дал бы ему лет сорок, как сержанту Хокинсу.

Энни переглянулась с Питером, и тот выпалил:

— Это сэр Энтони Вайс, мы ему про тебя рассказали. Про то, как ты нам помог. Может быть, ты согласишься помочь и ему.

Ладонь у сэра Вайса, который тут же вылез из джипа и подошёл к Джамбале, была загрубевшей, а рукопожатие — крепким. Это Джамбале понравилось, как и его взгляд — в нём читалось не то что превосходство, а уверенность в себе. Заметно было, что этот человек привык управлять другими людьми.

Действительно, сэр Вайс оказался распорядителем Жокейского клуба в Эзра-Спрингс, в ведении которого находилось много конюшен, в том числе и конюшня на ипподроме Уайт-Маунтин, где работали Энни и Питер. Он не стал ходить вокруг да около, а сразу заговорил деловито и уверенно, пусть и слишком витиевато:

— На подведомственных нам ипподромах начались проблемы с некоторыми лошадьми. Откровенные середняки стали приходить к финишу первыми, позволяя тем, кто делал на них ставки, сразу получать большие деньги. Наш совет распорядителей, в котором я председательствую, после третьего такого случая заподозрил неладное. Но все анализы на допинг ничего не дали: в крови и слюне этих лошадей после скачек никакого криминала не обнаружилось.

Джамбала немного подумал и спросил:

— Эти лошади бежали быстрее или все остальные — медленнее?

Сэру Вайсу понравился вопрос, он одобрительно кивнул:

— Мы думали в этом же направлении и на всякий случай стали требовать анализы на допинг со всех лошадей, участвовавших в скачках с барьерами. Но, во-первых, это тоже ничего не дало, все лошади оказались чисты, и победившие, и проигравшие. А во-вторых, именно подозрительные победители с середины скачки наращивали скорость резко, как бешеные. Никто не мог их обогнать, а их жокеи с большим трудом удерживались в седле и потом говорили, что не понимают, что стряслось с их лошадьми.

Джамбала снова поразмыслил и резонно осведомился:

— Чего вы хотите от меня? Ведь я не наездник и в лошадях вообще не разбираюсь.

— Но вы следопыт и хороший следопыт, как мне известно из рассказов ваших друзей, — он посмотрел на Питера и Энни, которые стояли и слушали их разговор, но сами в него не вмешивались, видимо из почтения к распорядителю. — Если вы согласитесь устроиться конюхом в одну из конюшен, которая нам особенно подозрительна, то, возможно, заметите нечто, чего не заметили мы. Я хорошо заплачу, — добавил он, увидев, что Джамбала колеблется. — Причём вперёд.

Тому и правда не хотелось уезжать далеко от дома, оставлять мать одну и работать с незнакомыми ванисуйю в незнакомом месте. Но Энни умоляюще смотрела на него своими огромными голубыми глазами, и он, снова вздохнув, проговорил:

— Хорошо. Где эта конюшня?

Сэр Вайс просиял и сразу же достал из кармана чековую книжку со словами:

— Я заплачу вам, даже если мы не получим результата. Я понимаю, что вы будете вынуждены оставить привычный вам образ жизни, — он покосился на кролика и на вязанку хвороста у ног Джамбалы. — А конюшня находится в Эзра-Спрингс. Только я хочу вас предупредить, — быстро прибавил он, — что весь наш разговор и мотивы, побудившие вас уехать, должны остаться между нами. — Он снова посмотрел на Энни и Питера. — Для всех вы должны выглядеть просто молодым аборигеном, решившим заработать денег.

— Я таков и есть, — невольно усмехнулся Джамбала. — Но меня же там никто не знает, вы можете не волноваться.

Улыбка сбежала с лица сэра Вайса.

— Дело в том, — серьёзно проговорил он, — что частный сыщик, которого я изначально нанял для этого расследования, погиб в результате несчастного случая. Его сбил неизвестный автомобиль — ни машину, ни водителя найти так и не удалось.

Энни придушенно ахнула, прижав ладонь к губам, а потом негодующе воскликнула:

— Вы нам этого не говорили! Джамбала, ты можешь отказаться и вернуть чек.

Она за него волновалась! Джамбала почувствовал, как на сердце становится горячо от радости.

— Я уже согласился, — мягко возразил он. — И мне самому интересно, что я могу там найти.

Энни с досадой и беспокойством закусила губу, а когда Джамбала провожал их до машины, быстро выпалила:

— Будь осторожен!

— Буду, — заверил её Джамбала. — И потом, ты же знаешь, что меня защищает Великий Эму.

Он должен был это сказать, хоть и заметил снисходительную усмешку сэра Вайса при его словах.

Но богатый приезжий ванисуйю ничего не мог знать о Великом Эму, а Энни знала. Она серьёзно кивнула и порывисто обняла Джамбалу.

Про себя он решил ничего не говорить даже сержанту Хокинсу. Сержант мог запретить ему поездку в Эзра-Спрингс, и тогда он вынужден будет его послушаться.

* * *

В конюшнях Эзра-Спрингс Джамбале пришлось нелегко. Не из-за тяжёлого труда — он как раз не боялся никакой работы: чистил денники и лошадей, таскал вёдра с водой и брикеты с сеном. Но у себя в округе он уже привык ко всеобщему уважению, его там хорошо знали, знали, на что он способен, и его с сержантом расследования снискали ему настоящую славу. А здесь он для всех должен был стать обычным «або», туповатым непутёвым аборигеном.

Джамбала старательно разыгрывал эту роль, так же старательно выполнял всё, что от него требовали — а требовали много, — пропускал мимо ушей насмешки конюхов-ванисуйю, которые радостно сгрузили на него самую грязную работу… и смотрел, смотрел во все глаза и слушал во все уши, но ничего подозрительного не замечал.

Пока откуда-то не привели эту лошадь.

Вороного с белой отметиной на лбу жеребца звали Трикстер, как мог прочесть Джамбала у него на деннике. Раньше он этого коня не видел, его привезли откуда-то ещё. И вот он стоял, весь дрожа и издавая пронзительное ржание, покрытый пеной, а два конюха тянули его в стойло за цепь, словно собаку.

Никем не замеченный в этой суматохе Джамбала попятился и укрылся в угловом деннике, где стоял кроткий гнедой мерин по кличке Папаша, на которого всегда сажали детишек, желавших потренироваться в верховой езде. Следопыт не хотел попасться на глаза тренеру Корбетту, тучному человеку с холодным презрительным взглядом из-под оплывших век, или его помощнику, рыжеусому Энди Спинелли, которому очень нравилось шпынять Джамбалу ни за что, лишь бы срезать ему дневной заработок.

Спинелли визгливым голосом раздавал приказания конюхам, тщетно пытавшимся укротить упиравшуюся и лягавшуюся лошадь, но сам не приближался к ней ни на дюйм — как и тренер. Очевидно, оба опасались, что Трикстер вырвется. Наконец конь оказался внутри денника, тут же крепко запертого конюхами, и те отошли, шумно отдуваясь и утирая рукавами взмокшие от пота, покрасневшие физиономии.

Только когда все они, включая тренера с помощником, вышли из конюшни, Джамбала выбрался из своего укрытия, погладив Папашу по носу. Тот тихонько заржал, а Джамбала осторожно подошёл и заглянул в денник к Трикстеру.

Вороной стоял, уставившись в угол, крупом к дверце, и по-прежнему дрожал. Казалось, он не осознаёт, где вообще находится, что за люди вокруг него, не интересовался водой и сеном в яслях.

Что-то твёрдое вдруг попало Джамбале под подошву сандалии. Он наклонился и озадаченно посмотрел на усыпанный соломой пол. Там лежал свисток — маленькая металлическая трубочка с отверстием сбоку. Джамбала растерянно повертел его в пальцах, потом машинально приложил к губам и дунул.

Он практически не услышал звука — таким тонким тот был, — но подпрыгнул от неожиданности, когда Трикстер, окаменевший в своём деннике, вдруг снова огласил конюшню пронзительным ржанием и принялся что было сил лягать кирпичную стену задними копытами.

Невесть что побудило Джамбалу повернуться и опять кинуться в денник к Папаше.

Трикстеру, у которого помутился рассудок, он всё равно ничем помочь не мог, но инстинктивно знал: нельзя, чтобы его застали у стойла несчастного жеребца. Так что, когда в дверь с шумом ввалились конюхи, тренер и Спинелли, Джамбала уже затаился у Папаши за яслями. Тот, не обращая внимания на воцарившуюся в конюшне суету, склонил голову, подул Джамбале в волосы и зафыркал.

Наконец снаружи снова наступила тишина — конь, видимо, успокоился, а люди, переругиваясь, вышли за дверь.

Джамбала понимал: его не должны здесь увидеть после того, как он спрятался в первый и во второй раз. Это сразу бы вызвало подозрения. Странный свисток он спрятал в карман вместе с каменной статуэткой Великого Эму, выскользнул через дверь запасного выхода и стремительным броском добрался до второй конюшни, где держали молодняк и жеребых кобыл.

Ему опять повезло — конюхи отсутствовали. Должно быть, все они кинулись к Трикстеру, привлечённые шумом, а теперь стояли, курили и бурно обсуждали происшедшее. Вскоре на них рявкнул появившийся из здания дирекции Спинелли:

— Вам что, заняться нечем? Вычту из жалованья за простой!

Ворча, парни начали разбредаться по рабочим местам. Кто-то из них крикнул:

— А где же наш або?

— Спрятался где-нибудь и дрыхнет? — предположил старший конюх Мик Коллинз, судя по густому басу. — Эти або все ленивые сволочи.

Остальные расхохотались.

Джамбала сжал губы — он никогда не отлынивал от работы, и вообще вкалывал здесь больше любого из них. Он продолжал чистить крайнее пустое стойло — жеребёнок с матерью как раз находились на выгоне. Мик заглянул в конюшню и хмыкнул:

— А, ты вот где. Ну-ну.

Джамбала ничего не ответил, лишь поудобнее перехватил совок и метлу. Кажется, его в самом деле никто не заметил у стойла несчастного Трикстера — и значит, никто не заподозрит, что он нашёл свисток и дунул в него.

Но что это был за свисток? И почему Трикстер, услышав этот едва различимый звук, снова будто взбесился? К сожалению, спросить было некого — точно не в этих конюшнях и уж точно не у сэра Вайса. Если бы он мог добраться до Уайт-Маунтин и там поговорить с Энни! Но Уайт-Маунтин был для него недосягаемей Луны.

Неожиданно Джамбалу осенило. Вечером, когда конюхи нога за ногу побрели в своё общежитие, Джамбала подошёл к Мику Коллинзу и сообщил, что завтра хочет взять выходной, вернее, полдня, чтобы выбраться в центр Эзра-Спрингс.

— В церковь собрался или в бордель? — со смехом предположил Мик, но Джамбала сделал вид, что не понял. Конечно, Мик сразу не отпустил его, продолжая куражиться, но, наконец смилостивившись, разрешил ем уйти послезавтра в два пополудни.

— Только чтобы к шести был на месте! — непререкаемо приказал он.

Джамбала кивнул.

* * *

Он быстро нашёл в Эзра-Спрингс общественную библиотеку — в примыкавшей к мэрии пристройке. Библиотекарша — худенькая маленькая ванисуйю, довольно пожилая, с короткой стрижкой, — с любопытством взглянула на него.

— Могу я прямо здесь почитать какие-нибудь свежие иллюстрированные журналы? — вежливо спросил Джамбала, снимая бейсболку.

Брови у женщины поползли вверх, но она молча положила перед ним стопку журналов — в основном о моде и автомобилях. Джамбала аккуратно пролистал каждый, долго не задерживаясь на ярких глянцевых картинках, но, когда снова подошёл к кафедре, чтобы вернуть стопку, негромко поинтересовался:

— Мэм, могу ли я узнать у вас… — Он достал из кармана свисток. — Я нашёл эту штуку, думал, что это свисток, но я его не слышу. Вот.

Он дунул в отверстие наверху трубочки, но из неё не раздалось ни звука, как и вчера.

— Это свисток для дрессировки собак, — оживилась женщина. — Свист, который он издаёт, не воспринимается человеческим ухом, но собаки хорошо его слышат. Это что-то вроде ультразвука.

Она склонила голову набок.

— А лошади могут его слышать? — выпалил Джамбала.

— Очевидно, — задумчиво кивнула она. — Да, я думаю, да.

— А как его используют? — продолжал допытываться Джамбала, вертя свисток в руке.

Библиотекарша сосредоточенно сдвинула брови.

— Полагаю, по принципу Павлова: животное приучают выполнять какое-то действие, ему дают еду, сопровождая это свистом, и, наконец, оно привыкает, что по свистку появляется еда.

На взгляд Джамбалы, всё это было довольно бессмысленно, ведь можно же просто подозвать собаку.

Наверное, женщина заметила его скептицизм, потому что пояснила:

— Это называется — выработать условный рефлекс.

— Спасибо, — поблагодарил её Джамбала, распрощался и вышел из прохладного полумрака библиотеки под яркое солнце, которое, впрочем, уже клонилось к закату. Высокие акации отбрасывали на асфальт длинные синие тени. Пора было спешить к конюшне, если он не хотел нарваться на ругань старшего конюха. Он и так знал, что Мик будет демонстративно его обнюхивать и кривиться под общий смех — мол, або надрался в городе.

Свисток он спрятал в пояс штанов, где весьма кстати образовалась дырка. И вовремя: не успел он поужинать в общей столовой, как помощник тренера своим визгливым голосом приказал всем конюхам живо собраться на выгоне. Когда те пришли туда, недоумённо поругиваясь, Спинелли велел всем выстроиться в шеренгу и вывернуть карманы.

— Это ещё с чего? — сердито пробормотал Мик, видимо, оскорблённый до глубины души.

— Делай что говорю, а то вылетишь отсюда в два счёта, — раздражённо прикрикнул Спинелли.

Джамбала послушно вывернул карманы, когда помощник тренера подошёл к нему, и вытянул перед собой ладонь с зажатой в ней статуэткой Великого Эму.

— Что за каменюка там у тебя? — брезгливо осведомился Спинелли, близоруко щурясь.

— Это Великий Эму, он смотрит на нас с небес, — спокойно ответил Джамбала под раздавшиеся вокруг смешки.

Спинелли только рукой махнул:

— Вы, або, были и останетесь дикарями.

Он, конечно, искал пропавший свисток, но не нашёл.

Когда все расходились, Мик догнал Джамбалу и вдруг ткнул пальцем вверх, указывая на небо:

— Ты про это толкуешь? Там вроде как силуэт эму?

Джамбала кивнул. Он, конечно, не мог проникнуться симпатией к этому грубияну, но на душе у него как-то потеплело. Здоровенный ирландец спросил про Великого Эму — значит, тот обратил свой взор и на него.

Джамбала решил, что непременно станет следить за стойлом Трикстера и, возможно, дознается, почему конь так странно реагировал на звук свистка.

И это ему удалось, только он едва не распрощался с жизнью вместе с Трикстером.

* * *

Джамбала с первой ночи, проведённой в Эзра-Спрингс, не ночевал в общежитии для конюхов, сказав, что ему не нравится спать под крышей, он предпочитает видеть над собою небо, и это было чистой правдой. Ему пришлось выдержать немало насмешек и грубых шуток насчёт своего уединения, но зато теперь он мог незаметно пробираться в конюшню к Трикстеру и обосновываться в стойле у Папаши.

Кони пофыркивали, переступали с ноги на ногу и шумно вздыхали, а он лежал в темноте и улыбался. Когда снаружи раздались осторожные шаги и приглушённые голоса, он проворно откатился в привычное место — за ясли с сеном — и притаился там. Сердце у него гулко стучало, ладони повлажнели, и он машинально коснулся собачьего свистка в поясе штанов.

Но эти люди пришли не сызнова обыскивать конюшню, как он было решил. Они пришли, чтобы втайне от всех забрать Трикстера. И это снова были тренер Корбетт и его помощник Спинелли, на сей раз в сопровождении Мика Коллинза.

— Просто подержи этого чёртова коня, — раздражённо бросил Корбетт. — Никто не собирается его убивать. Считай, что мы его дрессируем. Проболтаешься хоть кому — в полицию поступит звонок про твои шашни с чёрными букмекерами. А будешь помалкивать — заработаешь денег. Понял?

— Понял, чего тут не понять, — с досадой пробурчал Мик, легко удерживая коня своей здоровенной ручищей. — Будь по-вашему, бабки мне нужны.

Их силуэты чётко вырисовывались на фоне более светлого прямоугольника распахнутой двери. У Спинелли в руках было что-то похожее на пылесос с торчавшим из него раструбом. Все направились к самому дальнему скаковому полю, и Джамбала крадучись, будто зверь, последовал за ними.

Дневная жара спала, луна заливала всё вокруг своим призрачным сиянием, и только Великий Эму взирал на всё происходящее внизу бесстрастно, как и века назад.

На ближнем к холмам углу скакового поля, не видного от конюшен, три человека и лошадь остановились. Трикстер беспокоился — вытягивал шею, пытался вставать на дыбы, но Мик беспощадно накручивал на руку поводья, заставляя жеребца стоять мирно. Сердце у Джамбалы сжималось от дурных предчувствии, словно у злосчастного Трикстера. Он залёг в канаве на краю поля, как можно ближе к троице злоумышленников — а в том, что они именно злоумышленники, он не сомневался. Возможно, ему следовало не ходить сюда, а отправиться на поиски сэра Вайса… но что он мог тому предъявить? Собачий свисток?

Тем временем на поле, в ярком лунном свете, происходило нечто странное. Тренер жестом велел Мику подвести Трикстера к началу скаковой дорожки, предназначенной для молодняка: она была узкой и отделялась высокой изгородью от остального поля. Кроме того, на всём протяжении её перегораживали два низких барьера. Конь снова вскинул голову и зафыркал, Мик забормотал ему что-то успокаивающее. Между тем Спинелли, нехорошо усмехаясь — Джамбала видел эту его усмешку так ясно, будто стоял белый день, — повернул рукоятку на пылесосе, подняв раструб кверху и направив его под ноги жеребцу. Одновременно Корбетт поднёс ко рту свисток — Джамбала разглядел его так же ясно, как мерзкую усмешку Спинелли.

Из «пылесоса» вырвалась струя огня, и несчастный жеребец будто обезумел, когда пламя лизнуло ему ноги. Он вскинулся на дыбы — и его ржание было точь-в-точь как крик обожжённого человека.

— Отпускай! — скомандовал Корбетт остолбеневшему Мику. Тот выпустил поводья, и конь ураганом понёсся по дорожке, спасаясь от самого страшного врага — огня.

«Условный рефлекс», — вспомнил Джамбала слова той женщины из библиотеки. Эти люди — вернее, совсем не люди — придумали способ, как заставить даже медлительного коня бежать изо всех сил. Они до полусмерти пугали его огнём и одновременно пускали в ход собачий свисток, чтобы конь запомнил: при звуке свистка начнётся самый страшный его кошмар. А во время соревнований на ипподроме участвовавшему в этом преступлении жокею достаточно было на средине дистанции дунуть в такой свисток. Он рисковал — ведь обезумевшая лошадь могла и сбросить его, но, наверно, слишком велик был куш.

Пока Джамбала лихорадочно обдумывал всё это, Трикстер пробежал два полных круга и застыл невдалеке от своих мучителей, опустив голову. Бока его ходили ходуном.

— Вы с ума спятили? — гневно выкрикнул Мик, будто очнувшись. До этого он стоял как громом поражённый. — Вы что творите?

— Заткнись, — резко оборвал его тренер, а Спинелли осклабился:

— Говорю же, мы его дрессируем. Делай, что сказано, и помни о полиции, Коллинз.

Мик опустил голову, как Трикстер, и, повинуясь жесту тренера, направился к жеребцу, чтобы поймать его. Конь не сопротивлялся, побрёл следом на неверных ногах.

— Ещё раз для закрепления, — скомандовал Корбетт, обращаясь к своему помощнику, и тот, кивнув, снова взялся за рукоять огнемёта. Джамбала не знал, что это за устройство, наверное, ванисуйю использовали его на стройках… но он точно знал, что больше этого не допустит.

Он вскочил на ноги, выпрыгнул из канавы и закричал во всё горло:

— Перестаньте! Сволочи! Мик, не смей им помогать!

И, пользуясь тем, что все трое на миг опешили, размахнулся и швырнул выдернутую из кармана статуэтку Великого Эму прямо в лоб Спинелли.

Рука его всегда была твёрдой и меткой, он попал, куда намеревался. Из горла негодяя вырвался каркающий звук, он запрокинулся назад и рухнул наземь.

— Ах ты, мерзавец або! Следил за нами?! — яростно процедил Корбетт, и Джамбала увидел блеснувший в его руке револьвер.

Тут снова будто очнулся Мик Коллинз. Нечленораздельно выругавшись, он схватил тренера за руку и принялся выкручивать из неё оружие, пока не подбежал Джамбала. Вдвоём они повалили не перестававшего вопить тренера на землю.

— Держи его крепче, — прохрипел Мик, сорвал с себя подтяжки и принялся сноровисто связывать задыхавшегося от злости Корбетта.

Джамбала поднялся и начал шарить под ногами.

— Ты своей каменюкой, что ли, в этого мудилу запустил? — догадался Мик. — То есть… э-э-э… своим Великим Эму?

Джамбала молча кивнул, и тогда Мик вдруг захохотал густым басом.

— Ну, парень, ты даёшь, — еле вымолвил он. — Ты хоть глянь, мудила-то живой?

Спинелли был жив, хотя пребывал без сознания, а из его рассечённого лба сочилась струйка крови, заливая лицо. Спасённый Трикстер сосредоточенно обнюхивал что-то возле своих копыт. Джамбала присел на корточки и нащупал статуэтку Великого Эму, благодарно взглянув на коня.

— Полицию надо вызвать, — с тоской пробормотал Мик.

— А где тут телефон? — осведомился Джамбала, совершенно успокоившийся после того, как отыскал статуэтку.

Телефонный аппарат оказался в дирекции — и первым, кому позвонил Джамбала после того, как они с Миком объяснились со сторожем, был сэр Вайс, а вторым — сержант Хокинс.

Джамбале, разумеется, вовсе не хотелось выслушивать его ворчание, но куда было деваться — он ведь покусился на жизнь ванисуйю. То есть мудака Спинелли.

Про себя он решил: скажет, что швырнул в него подобранным в канаве булыжником. Про Великого Эму полиции незачем было знать.

* * *

Сержант Хокинс ожидаемо разворчался до небес, и это было понятно: обиделся на своего подопечного за скрытность. Как ни пытался Джамбала оправдаться, тот не унимался очень долго, а под конец заявил:

— Тебя надо держать подальше от этой девчонки Гладстон, вечно она подбивает тебя на какие-нибудь штуки.

Энни, сидевшая тут же, в полицейском участке, в ожидании Джамбалы — на сей раз она приехала в своём красном автомобильчике без Питера, — только засмеялась, услышав это. Она вся сияла, радуясь новому успеху Джамбалы и тому, что он остался жив и здоров. Она так и сказала, когда повезла Джамбалу обратно в посёлок нунггубуйю:

— Я молилась за тебя Великому Эму. Ночью, когда он смотрел с неба.

— На самом деле он там всегда, и днём тоже, — рассудительно возразил Джамбала, хотя был очень, очень доволен. Всем. Тем, что ему удалось спасти Трикстера и других лошадей от издевательств мошенников. Тем, что Энни Гладстон молилась за него. Тем, что она теперь сидит рядом за рулём, касаясь локтем локтя Джамбалы, и смотрит на него голубыми глазами, глубокими, как озёра. Чаще на него, чем на дорогу.

Вдруг она нажала на педаль тормоза, и автомобильчик остановился у обочины, взметнув облако ржавой пыли.

— Ты замечательный, Джамбала, — тихо проговорила она, не спуская с него взгляда, так что ему стало жарко. — Ты такой умный и храбрый. Такой надёжный.

Джамбала ошеломлённо подумал, что он, скорее всего, просто спит. Заснул у неё в автомобиле и видит сон про то, как Энни Гладстон, дочь богатого скотовода-ванисуйю, медленно наклоняется к нему через рычаг передач и касается его губ своими мягкими нежными губами. Сладкими губами. Сладкими и горячими.

Джамбала зажмурился и не открывал глаз, пока она наконец не отстранилась. В голове у него звенело, как колокол в миссии, а сердце горело.

— А ещё ты самый добрый, — прошептала Энни, часто дыша. — Они могли тебя убить, застрелить, когда ты выскочил на них, чтобы вступиться за лошадь. За этого бедного Трикстера. Ты герой.

Сэр Вайс зачем-то всё ей рассказал.

— Никакой я не герой, — возразил Джамбала таким же срывающимся шёпотом.

Он готов был сотню, тысячу раз выскочить на револьверы преступников, лишь бы после этого она говорила ему такое… и целовала его.

— Мы не должны этого делать, сама знаешь, — пробормотал он безнадёжно, не смея коснуться её руки.

Он увидел, как она на миг крепко сжала губы, а потом упрямо вздёрнула подбородок. Она всегда так делала, споря со своим отцом или с сержантом Хокинсом, или с Питером.

— Ничего я не знаю, — отрезала она, глядя на него сквозь ресницы. — Потому что на всё воля Великого Эму.

Когда Джамбала, молодой следопыт из племени нунгубуйю, впервые понял, что его переполняет горячее и нежное, похожее на восходящее солнце, чувство при виде Энни Гладстон, дочки богатого белого ранчеро-ванисуйю, он испугался. Из этого не могло выйти ничего хорошего. Ванисуйю и нунгубуййю никогда не составляли пары. Никогда. Разве что какой-нибудь ковбой-ванисуйю или заезжий байкер сделает ребёнка одной из дочерей племени, да и отбудет восвояси. В том не было греха для нунгубуйю, ведь дети — всегда радость, плоды любви под могучим крылом Великого Эму, покровителя племени. Но никогда ещё белая девушка не сходилась с парнем нунгубуйю, не ложилась с ним на одно одеяло под взором Великого Эму, раскинувшего звёздные крылья над этой землёй.

Тем более, что Энни Гладстон была дочерью самого богатого и спесивого скотовода этих мест. Он не считал себе ровней даже ванисуйю, людей его крови. Что уж говорить о Джамбале, пусть тот и помогал сержанту Хокинсу расследовать множество происшествий в буше и в городе, на ипподроме Уайт-Маунтин, где работала Энни. Всё равно в его глазах Джамбала был подобен дождевому червю, посмевшему вылезти из земли рядом с его начищенным ботинком.

Но Джамбала знал, что пришёлся Энни по сердцу. Она сказала об этом прямо, подвозя его в посёлок нунгубуйю после расследования на ипподроме, когда он разоблачил шайку мошенников, калечивших лошадей. Она посмотрела на него своими большими, сияющими голубыми глазами и поцеловала, прежде чем он успел опомниться. И это было самым прекрасным, что Джамбала испытал в своей недлинной пока жизни.

И когда она поцеловала его тогда, в своём автомобильчике, то сказала, что на всё воля Великого Эму.

Да, Джамбала это знал. И потому в своём сердце решил, что случится только то, что должно. А о том, что Энни Гладстон, похоже, испытывает к нему те же чувства, что и он к ней, он не рассказывал никому. Даже сержанту Хокинсу.

Может быть, это у неё пройдёт. Может быть, она встретит парня, который будет ей ровней. Вон сколько молодых людей-ванисуйю она видит каждый день на ранчо отца и на ипподроме, где работает. Джамбала испытывал боль от одной этой мысли, и эта боль надрывала его душу. Но рассудком он понимал, что так было бы правильно.

Размышляя обо всём этом, он как раз выходил из бакалейной лавки в Спринг-Ривер, нагруженный покупками для матери — банками с фасолью и другой снедью, кульками конфет для младших братишек и сестрёнок. Джамбала сгрузил эти продукты из магазинной корзинки в походный рюкзак, подаренный ему сержантом. Но только он направился в посёлок нунгубуйю, меряя ногами обочину шоссе, как рядом с ним затормозил автомобиль, взметнув клубы пыли.

Белый большой блестящий «кадди», принадлежавший мистеру Гладстону, отцу Энни. Машина не для буша, автоматически подумал Джамбала, останавливаясь с захолонувшим сердцем. Его чутьё кричало ему про недоброе. Он на миг коснулся каменной статуэтки Великого Эму, лежавшей у него в кармане.

Ему стало страшно, но он не показал этого выглянувшему из машины Гладстону, а ровным голосом проговорил:

— Добрый день, мистер Гладстон.

Тот не поздоровался и даже не кивнул в ответ на приветствие Джамбалы. Он сдвинул на затылок свою белую ковбойскую шляпу и коротко бросил ему:

— Садись.

Он не собирался подвозить Джамбалу к посёлку, следопыт это сразу понял. Гладстон просто хотел сказать ему что- то вдали от посторонних ушей и глаз.

Джамбала осторожно опустился на кожаное сиденье рядом с водительским местом, пристроив на коленях туго набитый рюкзак. Гладстон не стал дожидаться, когда он устроится как следует, а резко взял с места. И так же резко затормозил, отъехав от Спринг-Ривер с полмили.

— Мою дочь слишком часто стали видеть рядом с тобою, або, — холодно заявил он, сверля Джамбалу колючими глазами, более светлыми, чем у Энни. В них будто застыл серый колкий лёд.

— Я расследовал происшествия на ипподроме, где работает мисс Гладстон, — так же ровно ответил Джамбала, намеренно не назвав девушку по имени, он понимал, что её отцу этакая фамильярность со стороны або — аборигена — не понравится. Он вовсе не хотел неприятностей для Энни, но предчувствовал, что они уже начались.

Гладстон снова просверлил его острым холодным взглядом и продолжал:

— Я это знаю, або. Как знаю и то, что тебя прикрывает Хокинс. Но у меня достаточно влияния и веса здесь, чтобы смешать с грязью и его. Так что не надейся на его помощь. Если тебя ещё раз увидят наедине с моей дочерью, — он произносил каждое слово так, будто гвозди молотком забивал, — я приму меры. Любые. Любые, — раздельно повторил он. — Ты просто сгинешь в своём буше, отправившись на охоту за какими-нибудь летучими мышами или кого вы там жрёте, — он брезгливо скривился. — И мне ничего не стоит сделать так, чтобы ваш дерьмовый посёлок, эта куча грязи, сгорел однажды ночью вместе со всеми вами, погаными насекомыми. Надеюсь, ты хорошо меня понял.

О да, Джамбала его понял. Он знал, что Гладстон может сделать так, как пообещал только что. Но всё равно негромко и спокойно ответил:

— На всё воля Великого Эму. Не ваша, сэр.

— Проваливай, — рявкнул Гладстон и толкнул Джамбалу в плечо. — Выметайся из моей машины, чтобы мне не пришлось её мыть.

Его лицо побагровело, он тяжело, с присвистом задышал.

— Я уже проехал с вами полмили, — не удержался Джамбала, распахивая дверцу и подхватывая рюкзак.

Гладстон только злобно фыркнул, как старый норовистый мерин со свирепым взглядом, какого в посёлке нунгубуйю держал кузнец Карнау.

Джамбала собирался уже захлопнуть дверцу и продолжить путь к посёлку, как вдруг увидел странное: Гладстон завёл мотор, и «кадди» тронулся с места, но сам он начал заваливаться куда-то вбок, сползая с сиденья.

Не задумываясь, Джамбала отшвырнул рюкзак в кусты и прыгнул обратно в поползший по дороге «кадди». Нога обеспамятевшего Гладстона прочно угнездилась на педали газа. Джамбала сам не понял, как ему удалось перехватить управление и не слететь в кювет. Его всего колотило, руки дрожали, и он мысленно поблагодарил сержанта Хокинса, научившего его водить.

Наконец он выправил машину и снова затормозил её у обочины. Утёр пот со лба и с тревогой посмотрел на Гладстона. Тот хрипло, со свистом, дышал, не открывая глаз.

Каким бы подонком и камайсойю-вонючкой не был Гладстон, он всё равно оставался отцом Энни. Он вырастил её, и она его любила, тем более, что мать её давно умерла, с сожалением подумал Джамбала.

Он порылся под сиденьем и нашёл там то, что ожидал найти, — бутылку с чистой водой. Он осторожно обмыл вспотевшее покрасневшее лицо Гладстона и поднёс горлышко бутылки к его губам. Тот машинально сделал несколько глотков, не открывая глаз. Потом всё-таки приоткрыл их и непонимающе уставился на Джамбалу. Наконец взгляд его прояснился, а потом снова наполнился прежней яростью.

Это Джамбалу даже успокоило. По крайней мере, Гладстона не хватил удар, он осознавал, где находится и с кем. Должно быть, на такой жаре и «с психу», как говорил сержант, скотовода подвело сердце.

— Я сейчас перетащу вас на другое сиденье и отвезу обратно в город, к врачу, — коротко объяснил Джамбала. — Потерпите немного.

Гладстон ничего не ответил, опять закрыв глаза, но всё-таки попытался сам примоститься на сиденье рядом, когда Джамбала распахнул дверцы и принялся его туда перетаскивать.

— Не думай, что я теперь тебе чем-то обязан, — хрипло проворчал он, когда Джамбала наконец устроил его как следует, а сам сел на водительское место.

Следопыт усмехнулся.

— Я и не собирался, — заверил он.

На душе у него стало хорошо, хоть и тревожно. Он беспокоился за этого камайсойю, ведь тот был отцом Энни. Она обрадуется, что именно Джамбала ему помог, он это точно знал.

Прибавив скорость, он вздохнул. Ему предстояло вернуться сюда снова и поискать свой рюкзак с едой. Не бросать же его. Он точно не помнил, где именно его оставил, но надеялся найти.

Он же был следопытом, и ему помогал Великий Эму.