Свет Виндагнира (гет)

От обломка копья, что в песке погребен,

лишь железо не сгинуть смогло.

Его я поднял и, отмыв, распознал

эпоху, чье время ушло.

— Ду Му, китайский поэт (803-852 г. н. э.)

В тот день стояла непривычная духота, и солнце раскалило досуха благодатную землю славного региона Ли Юэ. В маленькой мирной деревне Миньюнь, расположенной в гористой местности, двое мальчишек, спасаясь от нещадной жары, решили отправиться искать прохладу и приключения.

— Только возвращайтесь к обеду! — крикнула им вслед мать. Мальчишки помахали ей и быстро взбежали по тропе, ведущей на вершину каменистой гряды, заросшей сухими колючками. За нею раскинулась песчаная полоса отмели, золотистая, прямо как пустыня, и ослепительно блестело теплое Лучистое море. Мальчишки оглядели отмель, как короли оглядывают свои владения, и оба посмотрели влево, на запад. Там возвышался мрачный горный хребет. Издавна его называли Драконьим Хребтом, и даже в такой жаркий день он был сплошь покрыт снегом.

— Может, не пойдем? — вдруг жалобно протянул один из мальчиков.

— Ты что, струсил? — возмутился его товарищ. Упрек подействовал, оба они сбежали по холму вниз и направились на запад, оставляя следы на горячем песке.

Родители часто рассказывали им страшные истории о проклятых ледяных землях. Про вечно бушующий ураган и непереносимый холод. Про несчастья, что обрушатся на каждого, кто посмеет нарушить вечный покой Драконьего Хребта. К разочарованию взрослых страх перед суевериями так и не завладел сердцами юных исследователей, напротив, разжег любопытство и взбудоражил детское воображение. Именно поэтому здесь, где с одной стороны припекало дружелюбное солнце Ли Юэ, а с другой тянуло промозглостью чуждого мира, друзья жаждали отыскать нечто таинственное и волшебное — неясно, что именно, но когда они увидят это, то сразу поймут!

Мальчишки брели вдоль подтаявшей кромки снега, не рискуя все же пересечь границу. Они размахивали добротными палками, найденными на отмели, и представляли себя великими воинами в сражении. Неожиданно один из них остановился, как вкопанный. Второй, увлеченный игрой настолько, что не заметил этого, с размаху впечатался в спину товарища. Он хотел было разразиться гневной тирадой, но поднял глаза, увидел причину остановки и сам раскрыл рот от удивления.

Перед ними во всей своей внушительности тянулась из земли к небу громадная ледяная глыба. Ее гладкие грани переливались на солнце, как драгоценные камни. Внутри нее, под толщей льда, двигался и заворачивался спиралями серебристый туман. Мальчишки напрочь забыли о своих орудиях. Это было то, что нужно! Самое настоящее волшебство, самая настоящая тайна!

Очарованные своей находкой, мальчишки принялись представлять себя в роли пиратов, нашедших бесценное сокровище таинственного мира. Они обменялись восхищенными взглядами и подбежали ближе. Они коснулись теплыми пальцами прозрачного льда, с любопытством прижали носы к холодной поверхности, пытаясь разглядеть таинственные серебряные завитки. Вдруг солнце плавно выплыло из-за облака и осветило округу. Густой серебристый туман под толщей льда тут же рассеялся на свету и открыл друзьям то, что было спрятано внутри.

Мальчишки отпрянули назад и как завопили! Сорвавшись с места, они без оглядки рванули назад, в жаркое лето родного Ли Юэ. Только когда вдалеке уже виднелись крыши знакомых домов, ребята обессиленно упали на горячий песок и молча уставились друг на друга. Все еще трясущиеся не то от холода, не то от страха, дети даже не заметили стоящего рядом с ними незнакомца.

* * *

Ли Юэ был славный и богатый край. Среди зеленых степей, между горными склонами из песчаного известняка ютились множества процветающих деревень и небольших городов. Самый крупный город Женжу располагался в гавани Золотого Дракона и по праву считался торговой столицей трех морей. Там заседал правительственный совет и там же, как говорят, находился вход в таинственную обитель божества, покровителя края и его защитника. Стоящее во главе региона земное божество обычно называли архонтом. И народ Ли Юэ нечасто имел возможность видеть такую важную персону воочию и уж куда реже — просто разгуливающим по улицам среди обычных торговцев и фермеров. Но сегодняшний день был одним из немногих исключений.

Архонт, покровительствующий Ли Юэ, носил имя Моракс со времен сотворения мира. Он был самым древним и самым мудрым архонтом. Упоминание истинного имени божества считалось неуважением, которое к тому же могло накликать неудачу, и потому простой народ обращался к своему архонту как ко Властелину камня — в том числе из-за необычайных его способностей. Взмахом его руки вырастали горы и низвергались ущелья, повелением его мысли драгоценные камни и золото множились в недрах земли, будто гроздья винограда. Гранит и мрамор говорили с ним. Камни шептали ему. И недавно они нашептали Мораксу кое-что неприятное. Вел этот беспокойный шепоток на отмель Яогуан, расположенную на востоке — пустынные песчаные берега с редкими клочками травы и каменистыми грядами, тянущимися от соседствующих гор. Да и что там, чутье самого Моракса неоднократно обращало его внимание на здешние места. Как хранитель региона Ли Юэ, он обязан был отыскать причину этой тревоги, и потому, из раза в раз возвращаясь сюда, он наблюдал, прислушивался, подмечал любые мелочи, но кроме копошащихся крабов да редких селян, собирающих моллюсков, не находил ничего, что могло бы укрепить его подозрение. Моракс собрался было уже уходить, как уходил многие разы до этого, но слух его уловил детские голоса.

За каменной грядой на песке действительно сидели двое деревенских мальчишек. Они размахивали руками и так громко обменивались впечатлениями, что даже не заметили, как Моракс подошел к ним.

— Какой он!..

— Да ты видел?!..

— А я ничуть не испугался!

— Я вообще не испугался!

— Кого вы не испугались? Может быть, мне стоит бояться? — миролюбиво поинтересовался Моракс. Дети подпрыгнули от неожиданности. Они увидели того, кто стоит перед ними, и безо всякого стеснении, которое бы испытали взрослые в присутствии архонта, начали наперебой рассказывать, что же такое с ними приключилось.

— Я все понял, — серьезно кивнул Моракс. — И благодарю вас за содействие, храбрые воители. Да будут свидетелями мне солнце и скалы, я даю честное слово, что не скажу ничего вашим родителям.

И Моракс последовал по свежим следам, так красочно описанным мальчишками. Следы вели на другой конец отмели, туда, где мрачно серел Драконий Хребет, чьи вечные льды не могли растопить даже теплые волны Лучистого моря. Ледяная глыба, описанная детьми, настолько отличалась от окружения, что заметить ее можно было издалека. На свету лед переливался чистыми оттенками, от насыщенного синего до бирюзового, а внутри действительно клубилась серебристая дымка. Моракс подошел ближе и пригляделся. Под твердой толщей льда, искривленный игрой света, можно было разглядеть силуэт кого-то, кто имел очень компактную округлую форму с выступающими короткими конечностями. То, что предположительно было головой, окружал сверкающий ореол.

Моракс не мог сказать наверняка, кто это и что делает здесь, в позабытом небесными богами месте, но вот в чем он был уверен, так это в том, что никакой опасности от заточенного существа не исходило. Поэтому архонт коснулся ладонью поверхности льда и осторожно направил через касание энергию. В разные стороны побежали мелкие трещинки, все крупнее и крупнее, и наконец гробница с хрустом раскололась на две части и раскрылась, как ледяной бутон. Из ее сердцевины с хлопком вырвалось облако пара. Когда пар рассеялся в холодном воздухе, Моракс с удивлением отметил, что заточенное существо было всего-навсего девушкой, свернувшейся калачиком. То, что Моракс посчитал короткими конечностями, было согнутыми в локте руками, а ореол оказался светлыми волосами, разметавшимися вокруг головы. И хоть девушка выглядела истощенной и очень бледной, грудная клетка ее вздымалась и опадала в такт слабому дыханию.

“Как занятно, — подумал Моракс. — Едва ли простой человек может вынести подобное: этому льду я мог бы насчитать несколько сотен лет, не меньше". Ни кем девушка была, ни причины, по которой она оказалась в таком положении, Моракс предположить не мог. Он аккуратно отколол внушительную часть льдины, чтобы было проще вызволить пленницу, как вдруг веки той затрепетали и открылись. Взгляд девушки рассеянно пробежал по расколотому льду и остановился на возвышающейся фигуре архонта.

— Где я? — тихо спросила девушка.

— На границе моих земель. Кто ты?

От этого вопроса безмятежность сонной девушки треснула подобно тому, как треснул лед. Девичье лицо сначала стало туманным от умственного усилия, затем его тут же сковало напряжение, а в распахнувшихся глазах вспыхнул самый настоящий испуг.

— Я… я не помню… — девушка с трудом приподнялась на ослабевших руках и принялась озираться по сторонам, ища хотя бы намек на что-нибудь знакомое среди равнодушных скал. Но лед молчал. Тогда заговорил Моракс. Ко всему, что вызывало подозрение, он относился соответствующе, но сейчас, видя перед собой растерянную душу, нуждающуюся в помощи как никто другой, он не мог поступить иначе. Великая война была окончена всего лишь две сотен лет назад, и архонт не хотел отнимать еще одну жизнь, хрупкую, ценную саму по себе. Проведя рукой по светлым волосам, Моракс произнес:

— Все будет хорошо, я о тебе позабочусь. А теперь спи.

И девушка снова погрузилась в тихий сон. Легко подняв ее на руки, Моракс зашагал в сторону своих земель. Как только двое оказались под лучами щедрого солнца, сразу же стало абсолютно ясно, что девушка вовсе не является кем-то опасным. На свету ее волосы зазолотились, засверкали, а щеки покрыл румянец, и сущность бывшей пленницы выступила так ярко и так естественно, что мрачные размышления Моракса во мгновение испарились. Девушка, спасенная изо льдов, оказалась богиней света; она жадно впитывала тепло, и свет, и жизнь, которая полагалась ей по праву, но которой она была немыслимым образом лишена на долгое время. По какой же причине земное божество оказалось заточенным так сурово? Но то был уже другой вопрос.

Вслед за Мораксом, идущим по горячему золотому песку вдоль берега, из глубин ледяного мира глухо зарокотал гром. Поднялся колючий ветер, бессильный пересечь незримую границу. На Драконьем Хребте, потревоженном чужим вмешательством, сгущалась буря.

Ты видишь: ворота дворца Пэнлай

К югу обращены,

Росу собирает столб золотой

Немыслимой вышины.

Ты видишь: вдали, на Яшмовый пруд,

Нисходит богиня фей -

И фиолетовой дымки мираж

Становится все бледней.

Тогда раздвигаются облака -

И вот пред тобой возник

За блеском драконовой чешуи

Сияющий царский лик.

— Ду Фу, китайский поэт (712-770 г. н. э.)

Мир так велик! Вы не поверите рассказам людей и решите проверить самостоятельно, но и своим глазам вы тоже не поверите — нужно очень много лет и зим, чтобы охватить знанием континент, всю его разнообразную историю и культуру. Семь регионов, семь архонтов, семь разных видений жизни; магическое число семь, которое вселяет надежду, что хоть один из ответов на старые вопросы будет найден.

Тианьши шла по дороге среди скалистой местности, что затопило солнце. По бокам широкой тропы росли сахарные цветки, они источали медовую сладость, воздух над землею дрожал, и все вокруг дышало насыщенным жаром разбушевавшегося лета. Девушка обводила взглядом знакомые ландшафты. Ей не нужны были карты. Она все еще прекрасно помнила путь, ведущий между скалами, по дну ущелья и, все выше и выше, к самой вершине. Наконец, опираясь на древко копья, Тиа поднялась на гору Тяньхэн. Здесь легко было почувствовать себя птицей: на многие мили вокруг раскинулся вид на холмы и зеленые поля, подернутые утренней дымкой, вплоть до полупрозрачных очертаний далекого Заоблочного предела. С восточной же стороны, у самого подножия Тяньхэн располагалась живописная гавань Золотого Дракона. С обеих сторон от нее гряды скал спускались прямо к морю, образуя каменную чашу, на дне которой был разлит процветающий город Женжу, торговая жемчужина семи регионов. Тиа вспомнила шумный рынок, где пахло острыми специями и где жарили самую вкусную тигровую рыбу — ох как она была голодна! Как же давно она не бродила по оживленным пестрым улицам, как давно не сидела на перекладинах смотровой площадки, наблюдая за морем и тысячью желтых огней гавани, сияющих в теплой, пропитанной влагой и солью ночи. Тиа ощутила сильное желание поскорее вернуться в родной домик, по которому тоже успела соскучиться, но прежде всего Тиа хотела бы повидаться с наставником, и от этой мысли на лице возникла улыбка.

Властелин камня делился своей мудростью с народом Ли Юэ точно так же, как звезды, глядя с недосягаемых небес, делятся своими секретами с астрономами. Но Тианьши знала его и как Моракса, доброго и справедливого учителя. Десять лет назад Моракс спас ее от ледяного заточения, даровал ей имя, так как своего она не помнила, и обучил ее всему, чему мог научить. То были времена открытий и свершений; Тианьши развивалась и училась, пока наконец не пришел ее черед отправиться в путь.

Тианьши подняла голову и, прищурившись от слепящего солнца, поглядела ввысь. На ясном небе не было ни пятнышка, кроме одного небольшого облачка на севере, ближе к горизонту. Это облачко было обителью божеств. Однажды Моракс рассказал, что такие как он, Моракс, как Тианьши или как духи воды, деревьев и ветра, были земными божествами, когда как в небесной обители жили небесные божества, которые своими руками плели судьбы всех земных существ. Это и многое другое рассказал ей Моракс, множество разных историй и мифов. Девушка считала одними из самых лучших те вечера, которые они проводили за чашкой чая и увлекательной беседой, лившейся изобильным потоком могучей, богатой знанием и воображением реки. Ценила Тианьши и собственное стремление к исследованию: она изучала древнюю историю и насыщенную культуру края, бродила меж скал, прислушивалась, как гудят шумные улицы или о чем говорят люди. Но больше всего остального Тианьши любила море. Ее волновало то, о чем шепчут соленые дикие волны, накатывая на теплый песок, какие песни доносятся из глубин великой воды, не имеющей края — и самым прекрасным было то, как каждый вечер солнце утопало в ее объятиях. Чего еще можно было желать для счастливой жизни?

Часто по ночам, когда сон никак не шел к ней, Тианьши раздумывала над тем, кем она была. Если заглянуть за книги и морские волны, если убрать старинные безделушки из лавок, что останется? Случайно выжившая богиня света. Архонт, не вписывающийся в устоявшуюся гармонию семи. Божество без имени и без места. И тогда страшная тоска сковывала Тианьши. Ей, счастливице, должно было быть достаточно того, что она получила, можно сказать, случайно. Но, к сожалению, не было.

* * *

Обитель Властелина камня восхищала своей роскошью и лаконичностью. Она была насквозь пронизана сильнейшей адептовой магией и мощью глубин земли. Огромной честью считалось быть одним из тех, кто имеет возможность лицезреть красоты мира старейшего архонта, — и таких персон, имеющих сюда доступ, было всего несколько во всем мире.

В народе Ли Юэ ходили легенды и живописные сказки о резиденции Властелина камня, но и они не могли передать полностью величие этого места. Многочисленные острова, покрытые изумрудными мхами и пронизанные корнями могучих песчаных деревьев, парили над голубизной бездонной пропасти; соединяли их золотые мосты, испещренные гибкими, вспыхивающими тут и там рунами, и древняя архитектура располагалась строго по таинственному замыслу ее хозяина. Почву обильно усеивали скопления яшмы и кор ляписа, будто то было истекающее золотой кровью полное тело. И все, даже любой поток ветра, пребывал в идеальном равновесии, нерушимом веками.

Тиа не первый раз посещала обитель, но все равно восхищалась видами, проходя по выложенной камнем дороге под шелестящими водопадами и сводами арок. Среди народа ходило поверье о том, что где-то в глубине этого мира в нефритовом стеллаже хранились все контракты, когда-либо составленные Мораксом, но проверить это не удавалось никому, даже любопытной богине света, ведь никто и никогда не видел обитель целиком.

На одном из крупнейших островов, перед парадными дверями величественного здания, выполненного с изящностью лучших ли юэйских мастеров, ее уже ожидал Моракс. Он восседал за круглым столиком, на котором стояли несколько блюд и чайный сервиз на двоих. От чаш исходил ароматный пар.

— Я вижу, знаменитое постоянство Властелина камня действительно неизменно, — гостья ступила по каменным плитам к площадке и поклонилась. Моракс поклонился в ответ. Он предложил ей место напротив, за которым она устроилась. Они поприветствовали друг друга, как старые знакомые, и беседа двух друзей, наставника и ученика, потекла совершенно естественно, будто бы не было нескольких лет разлуки. Девушка наслаждалась трапезой и отвечала на вопросы, рассказывая обо всем, что успела увидеть. О величайшей библиотеке Сумеру и его жарком климате; о диковинных растениях Иназумы, о горьком напитке из Фонтейна, имеющем полезные свойства. Но больше всего — о людях. Мир был настолько пестр и различен, что Тиа вновь испытала эйфорию, погружаясь в воспоминания и описывая красоты совершенно разных экосистем, разных климатов и разных традиций. Моракс слушал внимательно и часто делился своими соображениями, но все это время он наблюдал. Он примечал все мелкие детали, которые показывали произошедшие изменения: в движениях, во взгляде ученицы было больше жизни и больше смелости, открытости тому, что еще можно встретить на просторах континента. Когда же Властелин камня почувствовал, что время пришло, он отставил пиалу, скрестил пальцы рук и спросил:

— Итак, Тианьши, нашла ли ты что-нибудь?

Этот вопрос остудил пыл Тианьши. Взгляд ее погрустнел. Она отрицательно покачала головой:

— Больше всего времени я провела в Сумеру, в библиотеке. Сколько там скопилось знания, сколько различных наук и древних историй! Недаром она считается крупнейшей на всем континенте. Я обращалась и к мудрецам из Академии. Но даже народ, живущий под началом мудрости, не смог мне помочь. Я была в самых неожиданных местах и изучала любые мелкие зацепки, но что ты думаешь? Ни единой подсказки. Ни одного намека. Словно все, что произошло со мной тогда, чистая случайность. — Она раздосадовано всплеснула руками. — Кто-то неудачно кинул кости, а я теперь гоняюсь за призраками того, чего не существует вовсе.

Тиа взглянула на наставника. Она надеялась на совет, ведь казалось, у Властелина камня, старейшего архонта континента, ответ был на все. Но Моракс молчал.

Адептово солнце клонилось все ниже, утопая в веренице розовеющих облаков, а вокруг трещали цикады. В воздухе тут и там вспыхивали светлячки.

Наконец Властелин камня произнес:

— Если ты так сильно желаешь отыскать истину о тех событиях, что привели тебя сюда, нужно обращаться не ко внешнему. Боюсь, в этой ситуации единственно верным решением будет вспомнить все самой.

Эти слова не могли не удивить Тианьши. Как можно вспомнить то, что забыто и стерто без следа? И как можно обратиться к такой ненадежной вещи, как память? Но, предугадав все вопросы, Моракс жестом попросил слушать его дальше.

— В одиночку, разумеется, сделать это невозможно. То, что сокрыто в глубинах, просто так не выйдет на поверхность по одному лишь усилию воли. Но если знать, к кому обратиться, можно надеяться на успех. Итак, дорогая Тианьши, что ты знаешь о защитниках Якса?

Истории о древней пятерке, хоть и не слишком популярные среди народа, были известны богине. Когда-то Якса, воины и служители порядка, выполняли условия контракта, заключенного с Властелином камня, и защищали земли Ли Юэ от зла. Пятеро из них прославились как самые сильные и доблестные воины. Они и их собратья вели борьбу с демоническими сущностями, оберегали людей и исправно исполняли свой долг. Яксы умирали в бесконечной войне, жертвуя собой, и в итоге остался лишь один из них, Сяо, последний Якса континента. Теперь он считался одним из адептов и, как и в прежние времена, охотился на демонов и злобных духов, оберегая покой народа Ли Юэ. С ним Тие ни разу не довелось встретиться.

— Все дело в том, что адепт Сяо имеет способность не только поглощать чужие сны, но и проникать в них. Поэтому, теоретически, он может проникнуть настолько глубоко, что проведет тебя до давно забытого. Сны — это крупицы произошедших с нами событий. Однако есть один нюанс: его карма насквозь пропитана скверной останков древних богов. Он несет это бремя уже много лун, но для тебя такое слияние может оказаться смертельным. Поэтому я прошу тебя, как друга, освети ему путь. Твои силы имеют специфическую природу и потому могут подойти для очищения, ибо свет, просветление, чистота — все это связано воедино общей сутью, и это то, в чем нуждается душа, потемневшая от чужого страдания. И тогда, возможно, тебя ожидает успех.

— Возможно?

— Я не даю гарантий. Никто никогда не проводил подобного ритуала, не очищал карму светом бога. Это может быть опасно, и это лишь мои предположения, подкрепленные знаниями природы фактов. Но если ты обошла весь континент в поисках ответов и не нашла того, что искала, то единственный источник правды — твоя голова. И даже я не могу тебе помочь…

— Да уж, даже если ты не знаешь… — Тиа по-доброму усмехнулась, а затем прямо взглянула на наставника, — это так важно для тебя? Помочь адепту Сяо.

Архонт ответил на взгляд молчанием и кивнул.

— Хорошо, я готова рискнуть. К тому же, кажется, это моя единственная надежда.

— Ты найдешь его на Тростниковых островах, на постоялом дворе Ваншу, — сказал Моракс. — Будь настойчива и осторожна. И удачи.

Когда по небу над Ли Юэ разлилась ночь, а фонари теплыми пятнами разгоняли мрак, Тиа вернулась в свой небольшой домик на окраине гавани. Ее Чайник Безмятежности был остроносым, компактным и расписанным золотыми драконами, несущими шар солнца; он хранил в себе уютный мирок с побережьем и горами, заполненный фауной и флорой, собранными в разных регионах во время путешествия. Чайник был бессменным спутником Тианьши, однако, как бы она ни любила обитель, все равно была безмерно рада вернуться в дом со скрипучей террасой и видом на море, который получила давным-давно, когда еще только привыкала к жизни в Ли Юэ.

Дом встретил ее дружелюбным молчанием и летающими в полосках света пылинками. Подготовившись ко сну, девушка погасила свет и легла в мягкую постель. Но вместо долгожданного покоя сознание захватили мысли. Девушка в задумчивости уставилась в сумрак. Ее путешествие не принесло плодов, и надежда найти хоть что-нибудь постепенно угасала. Слова Моракса несколько приободрили Тианьши: если он считает возможным такой способ добраться до истины, то стоит полностью и абсолютно доверять ему, даже если придется рискнуть своей безопасностью. По крайней мере, Тиа окажет услугу Властелину камня и вернет долг. Но все же кем он был, этот Якса, охотник на демонов? Согласится ли он помочь ей? И хватит ли у нее сил справиться с проклятой кармой, о которой она не имеет никакого представления? Ах, если бы она знала наверняка, что от нее требуется, но, увы, только небесные боги могли ведать будущее.

В беспокойных мыслях Тиа пролежала до первых птиц, а затем сон все-таки сморил ее.

Через пару дней с рассветными лучами, не нарушая тишину безмятежного утра, богиня света появилась на пороге постоялого двора Ваншу.

Все оказалось несколько сложнее, чем предполагалось.

Нет, стоя у стойки управляющего Ваншу, ожидая, когда нужные бумаги будут оформлены, ключи выданы, а важные слова сказаны, Тиа не думала, что все пройдет гладко и быстро. Учитывая все данные мудрым архонтом советы, можно было бы догадаться, что ее ожидала не иначе чем кропотливая работа… Но обо всем по порядку.

В первые дни своего пребывания Тиа, можно сказать, исследовала обстановку. Постоялый двор был открыт совсем недавно, но уже заработал репутацию многообещающего места: несмотря на то, что располагался он в глуши, на Тростниковых островах, виды здесь были красивые, атмосфера приятная, а еда вкусная. Чувство комфорта от уютной обстановки и обходительности персонала гармонично сосуществовало с ощущением, будто бы здесь, за декорациями приличного и совершенно обычного заведения, творилась некая тайна, естественным образом вшитая в стены здания во время его строительства.

Управляющего двора Ваншу звали Дэшэн. Это был доброжелательный, обходительный человек и по виду он знал немного больше, чем полагалось знать управляющему. Ходили слухи, что хозяин заведения имел отношение к группировке Цисин и лично руководил строительством Ваншу, которое было задумано с определённой, особенной целью. Говорили об адептах, о их таинственной роли. Эта история о Цисин и адептах разносилась среди обывателей как величайшая легенда, и потом с их же помощью она превращалась в туристический миф.

Тианьши заняла комнату на предпоследнем этаже, окнами выходящую на восток. Богине все здесь было по душе: интерьер, вид на долины и далекий Заоблачный Предел и абсолютный покой этого места. Так как до разгара сезона было еще далеко, людей на дворе было немного, и Тиа была единственным жителем этажа. Однажды вечером, когда она спустилась вниз, Дэшэн даже пригласил ее на чашечку чая.

— Это особенное место, со своим характером, — сказал Дэшэн, когда завязалась дружеская беседа. — Только с первого взгляда кажется, что постоялый двор Ваншу молод и зелен, как зелена и свежа кора молодого ясеня. У каждого посетителя может быть особенность, например, скажем, в вечерний час на верхней смотровой площадке иногда можно встретить необычного молодого человека, — Дэшэн внимательно посмотрел на Тианьши. — За время работы здесь я встретил множество выдающихся странностей… — И управляющий пустился в деликатный рассказ о них.

Тиа намек уловила. Закончив с чаем и светскими беседами, она поднялась на последний этаж, а оттуда по маленькой лестнице попала на небольшой балкон (выше него была только крыша) и провела там оставшееся время, наблюдая за увядающим светом солнца и за тем, как вспыхивают одна за другой звезды. Но ничего не произошло.

Шло время. Днем Тиа слонялась по окрестностям, наслаждаясь погодой и живописностью Тростниковых островов, иногда занималась своими мелкими делами, а вечером проводила время на крыше, захватив книги, тетради для записей и шерстяной плед. И все больше в ней зрело ощущение абсурда.

С истечением полуторанедельного срока девушка начала ясно осознавать, что происходит некоторая бессмыслица. Она искала человека, даже не зная, как тот выглядит, и не имея понятия о том, где сейчас может находиться. Иной раз ей казалось, будто адепт нарочно избегал ее, исчезая за секунду до ее появления, в другие же моменты в ней зрела уверенность в том, что никакого древнего Яксы на обыкновенном постоялом дворе нет и в помине. О, боги, ей нужно вспомнить всю прошлую жизнь, а она не может найти единственного на всю округу адепта в единственной гостинице! Тианьши сетовала на нелепость положения, кусала губы и не знала, что предпринять. Пока один из дней милостиво не подкинул ей еще одну подсказку.

Тиа планировала пообедать внизу, в бархатистости жаркого дня. Она спускалась по лестнице, когда из мыслей её вывел звонкий детский плач. Девушка не смогла бы пройти мимо плачущего ребенка. Она свернула в пустой коридор и увидела одиноко стоящую девочку. Та плакала во всю свою силу, не стесняясь, вытирая маленькими кулачками слезы с покрасневших щек. Тиа аккуратно подошла ближе.

— Привет, малышка. Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Та отвлеклась на голос и взглянула на подошедшую мокрыми глазами. Как оказалось, местные дети, собравшиеся в компанию для игр недалеко от Ваншу, не хотели брать ее с собой. Она рассказала эту историю сдавленным голосом, а затем снова разразилась слезами обиды, вызвав у Тианьши волну теплого сочувствия, которое обычно испытывают к маленьким горестям маленьких детей. Поэтому богиня присела на корточки и принялась аккуратно вытирать пухлые щечки.

— Я уверена, эти ребята допустили ошибку и уже сильно пожалели о том, что ты с ними не играешь. Не расстраивайся. Лучше смотри-ка.

Она выставила раскрытую ладонь, и на ней вспыхнул сгусток света, как крошечный золотистый одуванчик. Это явление заставило девочку сразу же перестать плакать и забыть обо всех несправедливостях.

— Ой, что это такое? Как вы это сделали?

— Это капля солнечного света. Я подобрала ее, когда прогуливалась вдоль воды. Блик солнца упал в заросли конского хвоста, а я его выловила.

— Как здорово! Какой красивый! Вы солнечная волшебница? — ребенок широко распахнутыми глазами смотрел на маленький акт чуда, заставляя богиню улыбаться.

— Отчасти так и есть. Зови меня Тиа. А как зовут тебя?

— Меня зовут Минчжу. Я здесь живу с мамой и папой. Сейчас они немного заняты, но я уже взрослая и сама хожу по Ваншу, где захочу.

— Очень приятно познакомиться, Минчжу. Я сейчас иду обедать. Хочешь, пойдем вместе и я угощу тебя?

Девочка активно помотала головой — слез как не бывало — и ответила:

— Я не могу. Я обещала маме поскорее вернуться. Может быть, если она согласится, она просто очень занятая, вы сможете потом показать еще раз каплю света? А то тот мальчик, другой, он как вы, тоже волшебник, но молчаливый и незнакомцев не любит.

— Другой мальчик?

— Да, он живет здесь и тоже умеет всякие такие штуки. только у него Глаз Бога есть. А у тебя есть Глаз Бога?

— Да, конечно, — соврала Тианьши. Глазом Бога называли магический артефакт, с помощью которого можно было научиться управлять одним из природных элементов. Небесные боги (и даже иногда боги земные) одаривали Глазом Бога тех, у кого не было божественного сердца. Тианьши родилась богиней света, поэтому он ей не был нужен, но кто-то мог заполучить такие же силы по счастливой случайности, даже будучи смертным. Однако до сих пор не было ясно, по какому именно принципу божества выбирали счастливчика. Говорят, за упорство и волю к жизни, а может и за внутреннюю силу, которая неожиданно вдохновила обитателей неба.

— Этот обладатель Глаза Бога, он адепт? — спросила Тиа. Минчжу задумалась со всей своей детской непосредственностью:

— М, я не знаю точно. Знаю только то, что он любит бывать на крыше. Я тоже люблю туда ходить, а еще мама говорит, что когда я стану совсем взрослой, то тоже получу Глаз Бога.

Тиа наконец почувствовала, что что-то нащупала. Она нетерпеливо спросила, знает ли девочка, как его можно найти, на что получила неожиданный ответ:

— Сегодня приходите на закате на крышу, он будет там. А теперь мне пора, до свидания, волшебница Тиа! Меня мама ждет.

Минчжу помахала ручкой и убежала по коридору. Тианьши почувствовала нетерпеливое возбуждение. Она разом вся собралась, заволновалась, торопливо спустилась к обеду и поела, почти не заметив за размышлением ни сегодняшнего меню, ни пролетевшего часа. Вся ее голова была занята мыслями о последнем из рода Якс.

В Ли Юэ посредниками между Властелином камня и смертным были Адепты, полубожественные создания, могущественные духи воды, воздуха, гор. Они исправно выполняли долг перед народом, защищали его, наставляли, и взамен люди почитали и уважали их, делали подношения, устраивали праздники в их честь; к адептам шли с просьбой или за советом в трудный час. Но одного адепта такая судьба обошла стороной. Златокрылый воин из рода Якса не нес ни благословений, ни чудес; он выполнял грязную работу под покровом ночи, вдали от чужих глаз, оставаясь невидимкой и предпочитая темноту свету. И люди сторонились его. Кажется, охотник на демонов и сам не искал признания, напротив, избегал его, но все-таки для Тианьши все равно оставалось великой загадкой то, почему он не получал заслуженной благодарности. Легко полюбить пусть и горделивого, но открытого, понятного адепта; также легко быть напуганным божественной сутью. Но разве люди не знали о том, благодаря кому они по ночам могли спать спокойно? Видимо, у Тианьши появился прекрасный шанс за всех выразить эту признательность.

Тиа никогда не общалась с адептами. Если не учитывать беседы с Мораксом, редкие разговоры с приветливой Гань Юй, которая по рождению была наполовину человеком, и знакомство с Мадам Пинг, уже давно покинувшей свой пост, девушка не общалась с такими адептами, напоминающими собой героев, сошедших со страниц книг, которые Тиа читала вечерами. Пусть она и являлась богиней, все же божеством в глобальном смысле этого слова она не была. Поэтому задавалась вопросом о том, а что ей, собственно, говорить? Как себя вести? Весь сотворенный вручную образ неожиданно испарился, оставив после себя неловкую и кусающую губы девушку.

Вечер крался медленно и неохотно. Страдая от ожидания, Тианьши убила пару часов неспешной прогулкой, по пути наткнувшись на стайку водяных слаймов и разогнав их, как перепуганных голубей, ради кислой потехи. Вернулась тогда, когда солнце было еще достаточно высоко над горизонтом. Ее мысли проветрились, и она очень ждала того момента, когда воочию увидит того самого Яксу, история которого однажды тронула до глубины души. И который, возможно, поможет ей вспомнить собственную. Тианьши разморило от неожиданной эмоциональной встряски, от теплого солнца и от физической активности. Не найдя в себе ни сил, ни причин отказаться от дневного сна, она улеглась на кровать в своем номере и задремала, планируя проснуться к вечеру, незадолго до заката.

Все в округе зеленое-зеленое, свежее, как весной, и пылает полнотой жизни и гармонии. Ветер легко поднимает волны среди высокой травы, игриво проводит по волосам и скрывается среди крон шумящей листвы. Приятно греет солнце солнце, и все утопает в его щедром свете. Один из великих дней. На все проливается свет.

Тиа несет в руках фолианты; она долго выбирала их, медленно проходя между рядами книг богатой библиотеки. Она знает наизусть каждую строку, как знает наизусть и эту дорогу. Идет, не задумываясь, ведь Она, ранняя пташка, наверняка пришла раньше времени и уже дожидается. Они с ней в этом не похожи: Тиа всегда появляется минута в минуту, в отличие от Нее, бывающей очень рассеянной.

Издалека виднеется крона дерева. Листья его кажутся серебряными от солнечного блеска. Нет, это сияние исходит от него самого, и нельзя понять, где кончается солнце и начинается древо. Все становится единым. Тиа чувствует такой же свет внутри, ощущение его тепла и прилив любви к дереву, и солнцу, и к ним обоим.

Тиа видит рядом со стволом девушку, ее золотые локоны, переливающиеся, как шелк. Она снова рисует на коре, но не видно, что именно. Девушка оборачивается, желая одарить гостью улыбкой, и Тиа видит перед собой себя.

Осознание реальности приходит не сразу. Перед глазами все еще дрожат образы сна, как зыбкий туман, растворяются в воздухе. Тиа резко садится прямо, чтобы окончательно смахнуть с себя липкое ощущение грезы, и не может унять беспокойное сердце, барабанящее в горле.

Ей уже снились подобные вещи. Довольно редко, но во снах проявлялись образы одних и тех же пейзажей — зеленые долины и сияющий город, — детали, повторяющиеся из раза в раз, и силуэт одного и того же серебряного дерева. Тиа предполагала, что все это может быть как-то связано с ее прошлым. Однако Моракс, к которому она пришла за советом, высказал свое мнение, словно зеркально отразив и ее собственные сомнения: слишком расплывчатый образ природы, город, который никогда в истории не существовал, а явления солнца во снах богини света — это не что-то удивительное. Все это было сказано, чтобы не обнадежить простым совпадением. Но сейчас появилась девушка, рисующая на коре. Да, книги в руках можно было объяснить, но Тианьши никогда в своей жизни не рисовала! При том это была она, точно она, сидевшая у подножия дерева! Лишь фантазия? А, может, воспоминание? Тиа боялась надеяться.

За окном оранжевый диск грозился вот-вот свалиться за горизонт. Богиня увидела это и вскочила с кровати. Она боялась надеяться, но она не отступит.

Ли Юэ! Живописный регион, пылающий янтарным, огненно-рыжим соцветием, ароматом горячего песка, морской соли и красных специй. Неиссякаемый источник культуры, растущей на плодородных пластах древней традиции. Здесь каждый находит место себе по душе: пестрая гавань, усыпанная бисером вечерних огней, живописное озеро Лухуа, чьи изумрудные воды было чисты, как драгоценный кристалл; пропитанный духовной мистикой загадочный Заоблачный предел. Тиа знала все уголки региона, но все равно почему-то возвращалась именно на отмель Яогуан — пустынное место на востоке устья реки Цюнцзи, омываемое морскими волнами.

Здесь по ночам звездное небо не имело конца. Задрав голову, можно было видеть, как рассыпанные по чернильной мгле звезды продолжаются дальше, как бы через горизонт, и переползают вниз, становясь отражением в морской, звенящей ночным духом глади. Сама отмель мечтательно вторила небу: после заката морские существа, что населяли мелководье, светились белым или зеленоватым светом, тем самым подарив отмели такое название, а путникам — возможность любоваться чудом света буквально под ногами. Может быть, если Тиа появилась недалеко отсюда и умела светиться, то она тоже являлась какой-нибудь морской живностью?

Но сейчас был день, дрожащий от жара, и Тианьши бродила по раскаленному золотистому песку, который даже в зной отдавал соленой прохладой. Иногда попадали в поле зрения поблескивающие ракушки, иногда копошились серые крабы, пробегая у самых ног. Тиа брела, едва ли обращая внимание на развернувшиеся умиротворенные красоты. Она хмуро размышляла о случившемся и о том, что же делать дальше.

Несколько дней назад она и вправду увиделась со Златокрылым Яксой. На крыше, как и предсказала девочка, ее встретил темный силуэт. Сквозь сумерки сверкнули два желтых глаза. Адепт вышел на свет. Словно зная наперед о приходе незваной гостьи, он не выглядел удивленным, но вот Тианьши была поражена: двухтысячелетний охотник на демонов, несмотря на экзотические детали, в целом выглядел как обычный молодой человек. И все же отпечаток божественной сути мощным пластом лежал на образе белоликого юноши, во взгляде цепких кошачьих глаз.

Надо было Тианьши тогда сразу, переборов смущение, выпалить всю правду о себе, не соблюдая рамки приличия, но единственным, что она тогда вымолвила, было:

— Меня зовут Тиа. Я искала Вас.

Выражение лица адепта ничуть не изменилось. Он отчеканил в ответ:

— Я заметил. Тебе не следует преследовать меня, как и совать любопытный нос в дела адепта. Смертные не могут выдержать силу божественной кармы, поэтому я настоятельно рекомендую держаться от меня подальше и не путаться под ногами. Это раздражает.

Затем девушку обдало волной прохладного воздуха — Сяо исчез в потоке стремительно и резко, оставив Тианьши наедине со словами, брошенными небрежно. Тиа так и встала в ступоре. Сдержанный хриплый голос эхом еще некоторое время повторялся в ее сознании. «Это раздражает».

И что, это все?

Первым делом Тиа ощутила, как резко она, одернутая и пристыженная не понятно за что, стремительно падает с небес на землю. Весь божественный флер, до этого окружавший фигуру адепта, спал. Вместо него остался только грубый, самодовольный юноша, который не отличился ни древней мудростью, ни терпеливостью и не соизволил даже выслушать то, с чем могла прийти к нему смертная. Которая, на минуточку, была вовсе не смертной, а богиней!

В ту ночь она еще долго ворочалась в постели без сна, чувствуя раздражение, и растерянность, и подкатывающий к щекам стыд, который снова сменялся злостью — да как он смеет отчитать меня! — в общем, целую смесь гремучих эмоций, перетекающих вихрями одна из другой. Вызваны они были лишь одной хладнокровно брошенной фразой. Видимо, у адепта была целая тысяча лет, чтобы научиться так эффективно выпроваживать любопытных.

И вот, Тиа прогуливалась по отмели. Может быть, в надежде найти ответ среди золотистого песка, может быть, подслушать его среди эха, доносящегося из скрученных холодных раковин. После той ночи прошло несколько дней, и Тианьши не видела ни охотника, ни Минчжу. Даже Дэшэн не смог помочь ей в поисках кого-то с подобным именем: судя по всему, возникла целая путаница из-за неожиданной активности. Вероятно, семья Минчжу просто затерялась в потоке убывающих и прибывающих семей и покинула Ваншу. К несчастью.

Еще одной ложкой дегтя был тот факт, что сны, дразнящие, маячившие недосягаемым тревожным намеком, но все же оживляющие изначальное стремление, — сны не повторялись. Как назло, все последующие сновидения не содержали себе ни крупицы информации, которая могла бы сделать картину яснее. А картина, раскрывающаяся перед Тианьши, была туманная, как окрестности склона Уван. О, боги небесные!

Во всем Тейвате существовало много, пожалуй, слишком много традиций и преданий, так или иначе связанных с деревьями. Во многих из них говорилось об Артериях земли — необъяснимой магической субстанции, которая, подобно сосудам и венам, пронизывала весь континент; считалось, что Артерии являлись корнями всемирного дерева, когда-то давным-давно росшего на земле континента и давшего жизнь всему. Любое священное дерево было отростком того всемирного древа. И их было столько, что изучить каждый отголосок было непосильной задачей. Но Тианьши, закатав рукава, все же взялась за дело. Спустя добрую сотню книг, относящихся к десяткам разных культур — Тиа сбилась со счета — все, напротив, становилось более запутанным. Словно забредший в густой туман путник, она отчаянно нуждалась в проводнике. Но, увы, сам проводник и видеть ее не желал.

— Эй, ты! — из глубоких мыслей ее вырвал грубый голос. Оказалось, Тиа забрела довольно далеко, ближе к скоплениям каменных плит, усеянных редкой прибрежной растительностью. Безлюдная территория с множеством тайников — идеальное место для того, чтобы, скажем, спрятать сокровища или поделить наживу между собой без свидетелей. Этим, судя по всему, и занималась группа разбойников, на которую так некстати случайно наткнулась девушка. Она напряглась.

— Ты кто такая?!

— Не похожа на шавку Цисин.

Несколько пар глаз довольно крупных мужчин мародерского вида уставились на нее. Один из них, фигурой и поведением походивший на главаря, с елейной ухмылкой вышел вперед:

— А ты ничего такая. Выворачивай карманы и чтобы ни звука, тогда останешься цела и невредима. Парни, к нам на своих двоих прямо в руки пришел подарочек богов.

Банда подхватила идею одобрением и улюлюканьем. Тиа нахмурилась, но с места не сдвинулась. Она понимала, что стая разбойников, которые раза в два крупнее ее, имеют все шансы воплотить все свои низкие замыслы, однако внутри нее звонкой и гибкой струной зазвучала сердитая, звенящая сталью смелость. Тиа с каменным лицом достала из-за спины копье и сжала древко. Чем вызвала откровенный хохот со стороны противников.

— Крошка, ты, видимо, на солнце перегрелась. Давай без глупостей, иначе будет хуже, — вперед вышел еще один, долговязый, и встал в самоуверенную позу, нарочито выставив напоказ Глаз Бога.

Элемент воды. Неприятное дополнение, но не настолько опасно, как огонь или лед. Может быть, эти ребята и были уверены в своем положении, но на стороне Тианьши, помимо десятилетнего опыта копейщика, была неожиданность; в ее крови плавким золотом растекалась тайна. Она пробормотала: «Да, насчет подарка богов вы не ошиблись».

И вспыхнула ярким светом.

На мгновение Похитители растерялись, и этого мгновения хватило бы, чтобы заполучить фору, рвануть в сторону деревни и отделаться от погони, найдя помощи у местных жителей. Но вместо этого Тиа сделала взмах копьем. Раздался металлический скрежет.

— У этой девки Глаз Бога!

— Идиот, нет у нее никакого Глаза! Обычная световая шашка!

Пришедшие в себя разбойники атаковали ее, к великому счастью, нестройно. Эта заминка позволила отправить одного в нокаут сразу же, но со стороны обрушился мощный удар. Тианьши увернулась, едва устояв на ногах, и сделала выпад. В голове пульсировала одна мысль: не дать себя окружить, не дать себя окружить.

Взмах, скрежет, поворот, выпад. Глухой удар древка копья о чье-то тело.

— Ах ты мерзавка! — тот вытер нос быстрым движением и дубиной опрокинул девушку на землю. Та охнула, но практически мгновенно откатилась, увернувшись от обрушившегося удара, и вскочила, ибо малейшая заминка несла гибель.

Выпад, атака, копье рассекло воздух, снова выпад, уход от чужого удара. Резкий блик ослепил соперника, выбив из строя. Сколько их было? Тиа не помнит.

Обладатель Глаза Бога послал в сторону Тианьши поток воды, который в последний момент все же задел щеку, расцарапав до крови. Никогда не думала, что водой можно порезаться! Но богиня в долгу не осталась и задела его острием, кажется, довольно сильно.

— А вдруг мы сражаемся с адептом?!

— Не адепт она, а чертова жалкая фокусница!

Тианьши взмахивала копьем, атаковала, отвечала на выпады, уворачивалась, снова атаковала. Она буквально летала, ловко уходя от тяжелых ударов, и не следила за тем, насколько эффективны ее действия; все слилось в сплошной поток танцевальных па, а все мысли сконцентрировались в одну-единственную: выстоять.

Внезапно один из мародеров сделал движение рукой, и кожу лица окропило острым песком. Глаза тут же обожгло, они заслезились, девушка постаралась как можно быстрее проморгаться, но тщетно: она взвизгнула от того, что кто-то сильно дернул ее за волосы, выбил копье из руки и, дезориентированную, схватил за плечи, приставив к горлу острый нож. Сознание мгновенно захлестнула паника.

— Так-так, куколка, — главарь сплюнул кровь и сжал совсем не ласковым движением щеки девушки, дернул ее лицо вверх, на себя. — Ты неплохо нас так погоняла. Именно поэтому сначала каждый из моих парней поиздевается над тобой так, как ему заблагорассудится, а потом я лично отрежу тебе твои тоненькие пальчики, один за другим. Если ты будешь кричать, я отрежу и твой язык. И лишь после этого я продам тебя работорговцам.

Он ударил ее по лицу, так сильно, что голова метнулась в сторону. Щека мгновенно запульсировала, боль расползлась по телу ядом. Тиа импульсивно схватилась за тяжелую руку, все еще крепко державшую ее, прижимающую холодный опасный металл к нежной коже, но хватка была каменной. Пекло солнце, душный влажный воздух смешался с запахом крови и кислого пота, и от чужого тела, угрожающей его угрюмой близости шел нестерпимый жар, как шел жар от раскаленного песка, слепящего глаза. В голове гудели колокола, бушевал животный страх за свою сохранность.

И дальше произошло что-то странное. Если кто-нибудь когда-нибудь спросит Тианьши, как именно это случилось, у нее не будет внятного ответа, кроме одного предположения: неуместная ярость захватила весь ее разум. Паника и кипящая злость смешались воедино.

Тианьши, вдруг собравшая мощное усилие, с рычанием дернулась. И вспыхнула сверхновой.

Это не было похоже на взрыв пороховой бочки или залп фейерверка. Просто в одно мгновение, без единого звука, высвободился белый, ослепляющий свет, затопив округу. Тиа сразу почувствовала, что тяжелая хватка исчезла, а когда белый свет померк и проявились очертания окружения, девушка обнаружила себя единственной, кто стоял. Вокруг нее в хаотичном порядке были разбросаны разбойники. Кто-то стонал, держась за глаза; некоторые лежали без сознания.

От шока Тиа впала в ступор, но сразу же сообразила, что на сегодня приключений достаточно. Надо бежать отсюда как можно быстрее.

Только на противоположном конце отмели, когда место битвы пропало из поля зрения, ноги подкосились, и Тиа рухнула в теплый песок. День уже плавно склонялся к вечеру, обещая прохладу. Скалы отдавали накопленное за день тепло. Небо на западе начало румяниться, а запыхавшаяся Тиа скривилась от того, насколько сильно болело сердце.

Моракс предупреждал ее. Все элементальные силы божества проистекали из его сердца, а божество, сердце которого разбивала некая внешняя сила, теряло вместе с ним и свою природу. Будучи бессмертным по своей сути, оно не могло погибнуть, как гибнут смертные, но обращалось в смутную тень, обреченную вечно скитаться, не зная покоя. В сердце Тианьши была небольшая трещина, так сказал Моракс. И он же предупреждал, что в таком случае большие выбросы энергии могут быть изнуряющими и опасными.

Тиа старалась дышать равномерно. Щеку пощипывало, все тело болело, наверняка на нем не осталось живого места. Где-то в зарослях густо застрекотали цикады, и вакуумный покой, так отличающийся от бешеного ритма произошедших событий, заставил богиню прикрыть глаза и на секунду поверить, что в мире существуют только она, теплый песок и шуршащие волны. Боль постепенно затухала, даря высвобождение.

К сожалению, хрипящие звуки за ее спиной разрушили фантазию.

Тианьши была бы невероятно признательна, если бы эти звуки были естественными звуками, скажем, ветра, залетевшего в корягу, или какой-нибудь пробегающей мимо животины, даже пусть опасного хищника. Но хрипы были такого рода, что вселяли безнадежную уверенность: они не могли принадлежать никому другому, кроме голодного монстра, пришедшего по твою душу.

Девушка подскочила и обернулась. Перед ней, сочась смолянистой ядовитой кармой, такой, что отравленный воздух плавился, хрипя и выплевывая сгустки черной массы, возвышался уродливый демон.

Когда-то Тиа читала о том, что происходит с останками богов, поверженных в Великой войне архонтов. Что их карма скапливается, стягивается вместе, ведомая общим чувством страдания, гниет в забытье, пока однажды не формируется в существо, желающее лишь причинять боль и поглощать. Да, она читала, она изучала, но она не видела, что на самом деле творит ненависть с той сутью, когда-то представлявшей собой божество.

Бежать.

Единственная мысль, инстинктивно появившаяся в ее голове. Тианьши выбросила сгусток света в сторону существа, скорее для отвлекающего маневра, чем для вреда, и рванула в другую сторону, задохнувшись от ужаса.

В этой схватке ее ожидает лишь смерть.

И самое страшное — она почти физически ощущала, как падаль пытается цепляться за ее сердце. Демоны хотел вырвать его из груди и сожрать.

Это уже были не мародеры. Это уже был даже не человек. Человек представлял опасность, но она была понятной, потому что даже самый устрашающий разбойник и самый заклятый враг имеют такой же вид, такой же склад сознания и такие же эмоции — когда ты архонт со стажем всего в десять лет, различий не заметишь. Ты можешь представить вероятные исходы, одурачить или даже попытаться договориться. Зло в людях было понятным, потому что имело одну природу.

Но когда за тобой гонится сущность, когда ты чувствуешь ее зловонное дыхание за спиной и осознаешь, что единственная цель ее существования — это поглотить, растерзать и причинить немыслимые страдания… Даже о богах небесных ты в этот момент не вспомнишь. Они слишком далеко, а ты здесь, наедине со своим кошмаром.

Тианьши держалась из последних сил — остатки их вдруг разбухли втрое, подначиваемые адреналином. Больше всего в этот момент она хотела жить, да, может быть докопаться до истины, может быть нет, но главное быть живой, живой и подальше от этого мерзкого ощущения мертвой божественной плоти. Она бежала, не разбирая дороги, но визжащий демон, проскальзывая по песку на поворотах, преследовал ее по пятам. Впереди виднелись каменные склоны, если ей удастся очень быстро взобраться на них, она сможет привлечь своим криком внимание людей из деревни…

Нога предательски провалилась в небольшое углубление в песке, и Тианьши полетела вниз. Драгоценные секунды были потеряны. Ни одна мысль в голове не успела сформироваться, только образ, навсегда отпечатавшийся в сознании: мерзкая, разъеденная гнилью и дымящаяся дегтярной кармой морда в непосредственной близости от нее самой. Он простирал к ней свои крючковатые лапы.

Что бы демон ни собирался совершить, ему помешал мощный поток воздуха, мгновенно сбивший его с ног. Существо врезалось в каменную глыбу, захрипело разъяренно, но теперь между ним и ничего не понимающей Тианьши стоял охотник с нефритовым копьем в руке.

Схватка была недолгой, но завораживающей. Охотник слился со стихией воедино, смешав податливые потоки, окружив себя ими, превращая в стремительные, грубые удары; он был стихией убийства, безжалостного и хладнокровного лишения жизни и выглядел великолепно в своем умении, как если бы было что-то красивое в крови на руках.

У демона не было ни шанса. Он рассыпался прахом после прицельного удара копьем, оказавшегося финальным.

Тианьши, до сих пор сидевшая на песке, наблюдала за происходящим с широко открытыми глазами, затаив дыхание. Теперь, став непосредственным свидетелем адептовой работы, она понимала, почему люди чувствуют нисколько не благоговейный страх в его присутствии. Скрытая мощь кармы может вогнать в панику любого… Но Тианьши ощущала распускающиеся зачатки восхищения.

Наконец, Просветленный адепт Сяо, стянув с лица маску Завоевателя, протянул руку девушке:

— Кто ты такая?

Сяо избегал телесного контакта. Это Тиа поняла сразу. Тем не менее, это не помешало ему с непроницаемым лицом подхватить ее на руки — словно пушинку, она даже пикнуть не успела, — чтобы через несколько мгновений появиться на постоялом дворе, сразу на балконе нужного этажа.

Оказавшись в своей комнате, Тианьши обессиленно опустилась на застеленную кровать. Ее руки мелко подрагивали. Усталость навалилась с размаху, как тяжелый мешок. Больше всего сейчас девушке хотелось уснуть беспробудным сном, обязательно обставив комнату горящими свечами, потому что любая темнота напомнила бы ей о мраке пустых демонических глазниц. Как можно спать спокойно, если такие твари разгуливают в ночи? Вдруг демоны приходят во сне, когда ты беззащитен? Тиа взглянула на фигуру Адепта. Сяо стоял монолитом, выжидающе скрестив руки на груди, и уходить никуда, по-видимому, не собирался.

Да, демоны приходят во сне, но покой охраняет Златокрылый Якса, долгие столетия преданно несущий свой долг.

Вот он, прекрасный шанс рассказать обо всем. Но Тианьши не могла вымолвить ни звука. Адепт в угрюмом молчании ждал, видимо, когда богиня заговорит сама, а ей хотелось из вредности выпроводить его за дверь, издевательски сославшись на божественную карму.

Многоуважаемая Тианьши, разве так ведут себя с тем, кто спасает жизни?

— Спасибо, — наконец промямлила та. — За то, что спасли.

Сяо лишь молча кивнул.

— Это был демон, ведь так? Что ему было от меня нужно?

— Я ожидаю, что это ты мне скажешь.

Тон Сяо, как и вся его поза, и нечитаемое выражение лица были сдержанными и спокойными, но было в нем нечто такое, что пресекало любое желание спорить с ним. Эта монолитная холодная стойкость и мрачность — тень долга, отбрасываемая на него — давали красноречиво понять, что божество говорит с тобой. И что с ним лучше не шутить.

— Что Вы имеете в виду?

— Только то, что я сказал. Я наткнулся на этого демона на Тростниковых островах и намеревался убить. Но прямо в разгаре схватки тварь, как по команде, потеряла ко мне интерес и рванула в другую сторону. Я преследовал его до самой отмели, пока не увидел — его целью была ты. Поэтому, — глаза Яксы сверкнули в темноте, — я настаиваю. Кто. Ты. Такая?

Тиа завороженно уловила эту опасность, пропитавшую его ауру. Тем не менее, слова Яксы заставили ее задуматься: привлек ли тот выброс энергии оскверненную плоть? Тианьши по опыту знала, что ни один демон не сбегался на действие сил Моракса — напротив, все жуткие твари в округе предпочитали оказаться как можно дальше. Силы архонтов — это те же самые элементальные силы, что наполняли собой сущности божеств до того, как те стали демонами. Вся причина в этом? Но что если это как-то связано с происходящими в прошлом событиями, до правды о которых девушка пытается докопаться уже который год? Судьба лоб в лоб столкнула ее с нужным ей человеком, возможно ли, что все это связано воедино одной нитью?

И Тиа заговорила:

— С десяток лет тому назад у подножия Драконьего Хребта Властелин камня отыскал спящее божество, заточенное во льдах. Он спас его и, так как божество представляло собою беспомощное, растерянное существо, подарил ему имя и свое покровительство. Никто не знал и не знает, откуда это божество родом и по какой причине оказалось во льдах; это великая тайна, которую я стремлюсь разгадать. В общем-то, я и есть та самая богиня, богиня света. Архонт без земель… Мое имя Тианьши.

Лицо адепта оставалось непроницаемым. Он хмыкнул:

— Я слышал о тебе. Странно, что я не почувствовал твою ауру. У тебя она слабая.

Проглотив раздражение, рожденное его прямолинейностью, она продолжила:

— Аура слабая, потому что мое сердце надтреснуто, — на этих словах Сяо нахмурился еще больше, — и поэтому я стараюсь не использовать свою элементальную энергию в полную силу. Но на отмели я случайно наткнулась на группу разбойников. Мне пришлось защищаться, и…

Тиа остановилась, так как не сразу нашла нужные слова. Весь прошедший день был словно в тумане. Девушка вздохнула и рассказала о том, что произошло, и почему, по ее мнению, это случилось. Когда она закончила, воцарилось молчание. И страшная неловкость. Тианьши нервно ссутулилась. Похоже, она была единственным присутствующим, кто ощущал себя не в своей тарелке: ну нельзя же так топорно смотреть! На природе божества действие кармы почти не сказывалось, зато Тиа явно ощущала на себе всю мощь цепкого взгляда, который молчащий адепт не сводил с нее.

Вдруг Сяо поднес руку к ее лицу, но лишь затем, чтобы отодвинуть локон волос и взглянуть на израненную щеку. Девушка смущенно замерла. Его руки были в перчатках.

— Нужно обработать. Больше не влезай в неприятности. Лучше вообще старайся не уходить далеко от Ваншу, здесь безопасно. Понятия не имею, почему этот демон так повелся на твою силу, но надеюсь, что выясню это, — Сяо уже развернулся, чтобы уйти, но остановился. — Если ты окажешься в опасности, если монстры все же настигнут тебя… Скажи моё имя. Адепт Сяо. Я приду на зов.

Его последние слова, сказанные спокойным и ровным тоном, прозвучали, как глухая, печальная нота; едва, на одну секунду, она всколыхнула воздух и исчезла. Песнь сожаления и принятия, знакомая, но давно забытая песнь. По крайней мере, Тианьши так показалось.

Стремление что-нибудь предпринять, что-нибудь изменить вскипело в ней, пронзило все ее существо. Она вскочила в последний момент и окликнула адепта:

— Постойте! Я искала Вас по другой причине! — Адепт остановился: — Я здесь, потому что мне нужна помощь. Точнее, мы можем помочь друг другу.

Сяо недовольно фыркнул:

— В помощи не нуждаюсь.

— Но это важно для того, чтобы все получилось. И, если все удастся, велика вероятность, что мы отыщем ответ на волнующие нас обоих вопросы.

Она открылась ему. Аккуратно подбирая слова, она рассказала об идее проникновения во сны и о том, что для этого нужно снять часть груза с кармы Сяо, которая буквально истончает гроздья чужой злобы и ненависти, как наскальные подсолнухи, истекающие янтарем. Она открыто рассказала обо всем, чем томилась все эти дни, надеясь своей искренностью завладеть вниманием адепта и расположить его, но лицо охотника вразрез с ожиданиями постепенно каменело, а губы сжимались в бледную полоску.

— Ты совсем сдурела?

Бестактно прерванная речь оборвалась, но охотник не дал ни шанса:

— Я. Не нуждаюсь. Ни в чьей. Помощи. Если тебе так сильно хочется смерти, найди другой способ убить себя, без моего вмешательства.

— Но это очень важно!

Оторопевшая от такого ответа, Тиа молниеносно преградила путь Яксе и инстинктивно дотронулась до чужого плеча. Сяо с рыком дернулся и раздраженно уставился на девушку.

— Я прошу Вас, я весь мир объездила, но так и не преуспела! Где-то там у меня был дом, у меня были близкие, может быть, мир, который я должна была защищать. Я уверена, что все пройдет хорошо, если постараться! Пожалуйста, адепт Сяо…

— Очень жаль. Мое дело защищать смертных, и я согласен защищать тебя. Но не приближайся ко мне и не мешай мне. А то пожалеешь. Ты глупая, если пытаешься вернуть забытое. Некоторых вещей о себе лучше не знать. Радуйся, что заполучила шанс начать все с чистого листа. И уйди с дороги.

И он исчез. Растворился в потоке ледяного ветра, оставив за спиной только эхо оглушающей печальной тишины.

* * *

С тех пор дни текли неразличимым потоком. Тиа злилась на Яксу и на саму себя; она снова потерялась в бушующем море эмоций, в которых не могла разобраться, — удивительно, что один малознакомый человек, которого она видела дважды за всю жизнь, доводил ее до такого состояния.

Увы, но Сяо действительно был мало знаком ей: привыкшей жить среди людей, Тианьши было сложно уловить природу причин некоторых его поступков и реакций. Что вообще можно ожидать от двухтысячелетнего адепта с трагической историей? Моракс, например, был последовательный и логичный в своих действиях. А ему, на минуточку, минула шестая тысяча.

Воспринимать его, адепта, как героя легенд, было легче и казалось правильнее. Когда читаешь о личностях, чьи подвиги воспеваются в мифах, а личные печальные истории воспринимаются достоянием общественности, дающим повод восхититься красотой возвышенных страданий, воспринимаешь их отдельно, как упрощенные эталоны героизма и находчивости. Как-то не вспоминается, что они тоже люди — даже если являются древними охотниками на демонов, — со своими привычками и качествами, которые могут раздражать. О, Тианьши прекрасно видела причины для нелюдимости и равнодушия. Но избегать помощи? Маловероятно, что адепт склонен к романтизации своих же страданий. Он этими страданиями живет, а люди, пережившие боль, смотрят на нее без испуга, без переоценки, но стремятся ее избежать. Только вот на данный момент Сяо удачно избегал лишь девушку. Может быть, она высокого о себе мнения, но разве можно ни разу не встретить того, кто живет в том же здании? Тиа фыркнула: по существу, это ей десять лет жизненного опыта, но почему-то из них двоих двухтысячелетний адепт ведет себя как ребенок.

Тианьши ничего не оставалось, кроме как снова и снова зарываться в книги. Она часто пропадала в своем Чайнике, в небольшом павильоне, обустроенном под библиотеку, и сидела там до глубокой ночи. Это, конечно, не знаменитые собрания библиотеки Сумеру, но ее собственноручно собранная коллекция, которой Тиа гордилась. Здесь было множество самых разных фолиантов из разных концов Тейвата, содержания которых были посвящены самым различным темам — от мифологии и истории до кулинарии — и часть из них была в том числе о Защитниках Якса. Впрочем, зрела идея написать Мораксу, но это означало бы признать свое поражение, да и вряд ли бы это принесло свои плоды. Заставить адепта помогать? Без очищения это делать бесполезно и крайне глупо: Тиа все еще помнила ощущения от влияния темной кармы, а душа охотника была пропитана ею насквозь. Ситуация казалось плачевной. У девушки не было ни единого аргумента, который бы смог переубедить упрямого Яксу.

В общем, то ли действительно в поисках ответов, то ли ради того, чтобы утихомирить чувство беспомощности, но Тиа погрузилась в бесконечное чтение. Случилось так, что она читала до тех пор, пока тексты не слились в один сплошной поток бессвязных слов. От усердной умственной работы дала знать о себе мигрень. Она застала девушку за изучением старого свитка, утяжелила веки и затуманила разум. Тиа упрямо боролась с усталостью, но, в конце концов, потерпев поражение, задремала.

Воздух благоухает душистым запахом пионов. Переливаются короткими трелями птицы, прячущиеся среди шуршащих зеленых крон. Тиа видит знакомые пейзажи, освещенные солнцем, и для нее все выглядит правильным и гармоничным. Она бредет по мраморной кладке, ближе к серебристому дереву, и видит рядом с ним знакомую фигуру — себя саму — и это тоже что-то правильное. Естественное.

Девушка, что рисует на коре, смотрит на гостью. Она улыбается самой мягкой из улыбок. В ее волосах затерялся один из солнечных зайчиков, что россыпью качающихся пятен покрывают белый камень, скользят по тонким плечам и пробегают по корням древа. Душа наполняется теплом. Все правильно. Все тогда было сделано правильно.

Но лицо девушки меняется. Оно становится печальным, тревога плещется в ее глазах, как беспокойная вода. Ее губы безмолвны.

Прости мое легкомыслие.

Налетает ветер, он нагоняет облака, закрывает светило. Птиц больше не слышно. Ни голосов, ни шелеста. Пустое, мертвое молчание накрывает мир, как пелена. Безмятежность, что казалась незыблемой, идет трещинами. Тиа ощущает, как все внутри леденеет от страха.

Боль раскаленной дугой пронзает сердце.

СЛУШАЙ, СМОТРИ И МОЛЧИ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ МИРА

Тиа подскакивает. Она судорожно оглядывается, ожидая увидеть бурю, шторм, землетрясение, но вокруг все спокойно. Перед ней все тот же знакомый пергамент, вокруг благоденствующая тишина, шуршащие волны набегают на песчаный берег. Как же далек этот покой от тревоги, леденящей сердце! Дыхание Тианьши выровнялось, но образы, хороводы образов, ярких, как явь, в безумной пляске мелькали у нее перед глазами. Тиа рывком поднялась с места, но скривилась, когда осознала свои ощущения: болело сердце. Что же со мной творится?

Это снова был сон, но слишком похожий на реальность. Сны появляются неожиданно, выскакивая из самых темных пучин, где копошатся тайны и скелеты, словно посреди штиля — порыв ветра, приходящий с севера. И редкие обрывки сновидений, несущие в себе образы, запутывают все больше и больше. Кто эта девушка? В том, что когда-то и где-то росло особенное дерево, Тиа уже не сомневалась, как и в том, что была как-то с ним связана. Но девушка?! Что-то подсказывало, какое-то интуитивное видение различий, что девушка могла быть и была отдельным живым человеком. Это ее близнец? У архонта в целом может быть родственник.

Впервые, помимо картинки, у Тианьши были слова. Странный бессмысленный набор слов или же нечто большее? Что-то, что может быть связано незримо, как вышитый узор, который на изнаночной, сокрытой стороне обладает общей нитью.

Слушай, смотри и молчи, если хочешь мира.

Тианьши повторила эти слова про себя. Она никогда не слышала, чтобы хоть в какой-то культуре употреблялось подобное выражение. Но есть тот, кто знает больше и, возможно, подскажет, какова природа этой фразы.

Взяв бумагу и перо, девушка бросилась за стол и емко постаралась описать суть происходящих событий, чтобы отправить это письмо Мораксу. О том, что она на данный момент не добилась успехов в общении с Сяо, Тианьши промолчала, лишь сухо упомянув пару деталей, зато описала оба сна настолько подробно, насколько это было возможно. Такие фразы из ниоткуда не появляются, и, возможно, старейший архонт найдет в них нужную зацепку. Быстро, в состоянии аффекта написав текст, она, все еще взбудораженная и растрепанная, упаковала лист в конверт и покинула Чайник, чтобы дойти до стойки управляющего.

День сегодня был бледный, прозрачная дымка закрывала солнце, и косые лучи его рассеивались в воздухе. Не изменяя себе, за стойкой восседал Дэшэн, который при виде Тианьши поприветствовал ее.

— Мне нужно отправить это Мораксу, — Тиа припечатала конверт к столешне одним движением. Управляющий, на секунду зависнув, моргнул. Он взял конверт и положил к себе в стол.

— В течение дня будет исполнено, госпожа Тианьши. Что-то случилось? Если что-то беспокоит, я к Вашим услугам.

Тиа осознала, что ее поведение может показаться странным и буйным. Она взяла себя в руки:

— Благодарю Вас, Дэшэн. Нет, ничего такого, что могло бы нарушить спокойствие Ваншу. Все в порядке.

Но Дэшэн уже наливал в пиалу исходящий паром жасминовый чай. Это была удивительная его способность всегда держать под рукой свежий заваренный чай. Видимо, его элементальная сила заключалась именно в этом.

— Вы уверены? Выглядите очень бледно.

— Да, просто заработалась. Ничего страшного. Думаю, мне нужно подышать воздухом. А за чай спасибо, — Тиа благодарно улыбнулась и с позволения захватила с собой пиалу, чтобы выйти на террасу. В этот час на террасе было малолюдно. Но кое-что заставило Тианьши сильно удивиться.

— Минчжу!

Минчжу, что до этого наблюдала за снующими туда-сюда мелкими пташками, повернулась на голос:

— Ой, волшебница Тиа! Поглядите, какие птички! Я кормлю их хлебными крошками, но они все равно никак не приручаются.

Странно было заметить, что у девочки не было никакого хлеба, но богиня списала все на детскую фантазию.

— Я так давно тебя не видела. Думала, ты и твои родители уехали.

— М, нет, мама очень занятая. А я люблю Ваншу, тут так красиво. И вы тут живете, — и сразу же, подергав за рукав девушки, чтобы та наклонилась, сменила тон на заговорщический: — Мне кажется, что те двое путешественников искали вас.

На другой стороне террасы, у самых перил, стояли два увлеченных беседой человека в смутно знакомой одежде. Один из них, что выглядел старше, что-то вдумчиво объяснял другому. Второй, совсем молодой, внимательно слушал и иногда вставлял свои комментарии.

Тиа растерялась: путешественники? Искали ее? Но на вопросительный взгляд Минчжу лишь пожала плечами и ответила непринужденным детским тоном:

— Ветра несут семена истории, выращенной временем. Корни пронизывают даже Тростниковые острова. Но мне пора! Мама просила возвращаться поскорее.

Тианьши почувствовала себя совсем глупой. Будто она по незнанию оказалась на сцене, где каждый играл свою заблаговременно известную роль, и лишь девушка понятия не имела о том, что все идет по сценарию. Она уже собралась задать вопрос, но Минчжу сорвалась с места. Тиа рванула следом, однако у лестничной развилки не застала никого, кроме спокойно сидящего Дэшэна, не отрывавшего, видимо, взгляд от своих бумаг. Убежала. Просто взяла и исчезла.

Девушка вернулась на террасу. Какая неразбериха! Что ни день, то еще одна загадка! Богиня тяжело вздохнула, пригладила волосы, которые наверняка были в интересном состоянии, и подошла к паре путешественников, чтобы самым вежливым тоном поинтересоваться:

— Прошу прощения, кажется, вы искали меня?

Те сразу смолкли. Они недоуменно переглянулись и, отрицая, уставились на незваную незнакомку, которая прервала их разговор. К чувству собственной глупости прибавилась еще и неловкость… Тианьши почувствовала, какими горячими становятся ее уши. Она промямлила извинения и собралась было уходить, но внезапно озарение в миг избавило богиню от малейшего чувства стыда. Она резво развернулась обратно и спросила:

— Позвольте спросить, вы случайно не входите в Гильдию искателей приключений?

Тот, что был старше, сразу как-то просветлел в лице. Как оказалось, эти двое действительно были искателями приключений, наставником и учеником. Одежда, что показалась Тие знакомой, была формой; она часто мелькала перед глазами во время путешествия, потому что офис Гильдии искателей приключений, разросшейся внушительной сетью, присутствовала в каждом регионе. Наставника звали Вильгельм, а юношу, что совсем недавно встал на тернистый путь, — Адсон. Оба они были родом из Мондштадта и несказанно обрадовались тому, что встретили на постоялом дворе знающего человека: Тиа завела разговор о городе ветров и свободы и о том, каким она его запомнила в своем путешествии.

В Ли Юэ их привела небольшая работа. У своих коллег местного отделения Гильдии им нужно было забрать кое-какие приборы, необходимые в исследовательской работе. Адсон охотно объяснил, что его и наставника ожидает невероятно серьезное поручение на Драконьем Хребте — месте, которое люди предпочитают обходить стороной.

— Разведывательная группа засекла там необычную активность Артерий земли, — парень гордо рассказывал девушке о деталях, не замечая ироничного взгляда Вильгельма. — Какой-то совершенно неожиданный всплеск, их маяки чуть с ума не сошли! Кажется, дней пять назад. Сразу после этого Гильдия вывесила объявление о поручении, которое никто не хотел брать. Но мы с наставником…

Пять дней назад. Это же день происшествия на отмели! Тианьши словно пронзило разрядом тока.

— Могу ли я пойти с вами? — выпалила она.

Адсон, чья речь была прервана этими словами, осекся и округлил глаза, а брови на лице Вильгельма взлетели.

— Если что, я не претендую на добычу, которую вы можете там обнаружить, — затараторила девушка. — И мешать я вам не стану. У меня свои, личные интересы по поводу, как вы сказали, активности Артерий.

— Личные интересы? Не хочу показаться грубым, красавица, но это место жуткое и невероятно опасное. Люди, наоборот, специально избегают его. Это не на прогулку сходить.

— Поверьте мне, я привыкла к походным условиям! Я буквально недавно вернулась в Ли Юэ, несколько лет путешествовала по Тейвату в одиночку, — Тианьши старалась быть убедительной. — Безлюдные и дикие места меня не пугают. Я владею копьем, разбираюсь в навигации по звездам и приметам! А от холода спасет меховая накидка.

— Учитель, у нас и так мало добровольцев! Лишние руки нам не помешают.

— Что ж, — Вильгельм смерил ученика взглядом и все-таки сдался, — ты прав, мой дорогой Адсон. Сейчас сильный недобор в Гильдии, особенно когда дело касается Драконьего Хребта. Мы отбываем через три дня, — Вильгельм повернулся к Тианьши, — на рассвете. Советую запастись самой теплой одеждой и выучить рецепт томатного рагу. Я и Адсон покинем Ваншу уже завтра, поэтому, если возникнут вопросы, смело обращайся от моего имени в местное отделение. Оно проинформирует тебя, куда и к какому часу тебе нужно прийти и что необходимо взять с собой. То место, куда мы идем, не терпит слабостей, там царит смертельный мороз, возможны обвалы и лавины. И флора, и фауна там совсем не похожи на дружелюбные тропические диковинки, — подумав, он добавил: — Некоторые, кстати, поговаривают, что среди руин обитают призраки и злые духи. В общем, место бросает вызов. Надеюсь, ты осознаешь, на что подписываешься. В любом случае, у тебя есть еще время, чтобы хорошенько подумать.

Тиа кивнула. Она не была уверена в том, что именно заставляло ее принять такое решение, но ныряла в эту авантюру с головой, с размаху, не потратив ни минуты на размышление. В этом спонтанном действии почему-то прослеживалось зерно, нащупывался твердый зародыш правильности.

В ту же ночь, лежа в своей постели, она долго не могла заснуть. Драконий Хребет не давал ей покоя. Окутанный тайной, обросший терновником предрассудков, он казался нереальным, мистическим, и мысль о том, что Тианьши собирается посетить его, выглядела безумной. Много лун назад на его территории Властелин камня отыскал крохотный огонек жизни, чужеродный для мира холода и безмолвия, и потому предположил, что Тианьши была принесена морскими волнами во время прилива со стороны цивилизаций, что Драконий Хребет не содержит никакой информации и это — просто случайная точка на пути. Но что, если он ошибался?

Прикрыв глаза, Тиа постаралась уснуть. На ночь она не закрывала окно, позволяя свежести изгонять скопившуюся духоту. Налетевший с севера порыв ветра ворвался в комнату, надув белый тюль, как паруса. От прохлады заворочалась в кровати Тианьши. Она уже успела задремать и во сне плотнее завернулась в одеяло. Она не слышала глухого ворчания грома, скопившегося далеко за горизонтом моря, рассыпавшегося и снова сгустившегося в ожидании.

Дракон-свеча

у Двери стужи обитает,

Чуть приподымет веки - на весь свет — рассвет... Неужто солнцу и луне сюда дороги нет?! Лишь ветра северного шквал с разгневанных небес слетает. — Ли Бо (701-762 г. н. э.)

Уже шесть тысяч лет Моракс наблюдал за миром. Он был старейшим архонтом континента, и за его плечами скопилось достаточное количество прожитых событий, позволяющее ему судить и быть не судимым. И, тем не менее, даже для него, Властелина камня, от чьей руки пало множество богов и демонов во время Великой войны, чьи принятые решения помогли ее завершить, быть архонтом вовсе не означало заполучить долгожданный покой. Божество почитаемое, имеющее в подчинении тайных агентов и влиятельных персон, может позволить себе роскошную жизнь, но жизнь не прозябательную, ибо роскошь — это положенная плата за тяжкое бремя ответственности. Моракс нес эту ношу, как величайшую честь, с почтенной твердостью нефрита. Быть защитником региона, его народа, его истории и традиций — дар, в котором только глупцы ошибочно угадывают обузу. Ибо даже божество должно выполнять свои обязательства.

Плавно и неизбежно легенды становились преданиями старины; наступала людская эпоха, в которую на глазах Моракса общее людское сознание постепенно становилось все взрослее и самостоятельнее. Оно было похоже на растущего ребенка, который учится складно говорить, думать и в конце концов отрывается от родителя. Примером тому служила бурно развивающаяся организация Цисин, молодая, но уже успевшая захватить в свои руки сферы экономики, безопасности и даже политики. Однако же в мире существовали иные силы хаоса, более тонкие и древние материи, которые стремились разрушить Ли Юэ подобно расползающейся изнутри гнили. Божественные сути, справиться с которыми было под силу лишь божеству.

Этим утром, восседая в своей обители, Властелин камня на протяжении нескольких часов изучал письма. Это занятие было обыденной необходимостью, ибо каждый день к нему приходили прошения и молитвы. Степенная рутина, которая для Моракса являлась чем-то вроде медитации. Он в набранном вдумчивом темпе изучал каждое из посланий, но вдруг в этом плавно скользящем потоке одна деталь зацепилась за воспоминание и дернула за него, обратив на себя более острое внимание. Моракс остановился.

В письме говорилось о вспышке болезни в одной из деревень, промышляющей добычей руды. Говорилось, что многие из жителей пострадали, что лекари снимали симптомы, но по сути своей были бессильны. Испуганные люди не имели представления, как справиться с накатившим бедствием, и глава деревни, от лица всех ее жителей, просил его, милостивого Властелина камня, поделиться своей мудростью, дабы разрешить эту проблему.

Моракс взглянул на конверт из плотной бумаги, на котором чернилами старательно было выведено название деревни. «Миньюнь». Опасения архонта, к большому сожалению, подтвердились.

Все это началось несколько лет назад. Так как земли Ли Юэ все еще сохраняли в себе следы отгремевшей войны архонтов, не было ничего удивительного в том, что некоторые оскверненные места и внезапно пробудившиеся проклятия отравляли жизнь людей. Иногда это могла быть совсем маленькая проблема в виде цветения сорняков или вспышек бессонницы, но могла быть и серьезная угроза. В один из дней, Моракс все еще помнил, он получил прошение из той же деревни Миньюнь. В этом когда-то пышущем скромным и здоровым процветанием месте разверзлась ужасная засуха: пересохли все колодцы, и желтая от глины земля растрескалась, разошлась, как по швам. Эту проблему удалось решить, но с того дня началась череда бедствий. Деревня непозволительно часто стала привлекать к себе внимание: наводнения, бешеные животные, участившиеся несчастные случаи в шахте, озлобленные, раздраженные и ослабевшие люди — все это складывалось в единую картину хаоса, словно кто-то неожиданно открыл ящик с запечатанным в нем древним злом и выпустил его наружу. Складывающийся узор закономерности не мог укрыться от взора Властелина камня. Если проследить зависимость, собрав все происшествия деревни Миньюнь вместе, то смело можно заявить, что беды объявились в том крае ровно десять лет назад, когда была вызволена из ледяных оков богиня света.

В тот день произошло нечто более глубокое и таинственное, нежели просто спасение живого существа от гибели. Моракс хорошо помнил, почему оказался на отмели: его звало туда чутье. И спасение Тианьши, судя по последствиям, лишь дало этому призрачному зародышу беды возможность обрести реальное тело.

Моракс нахмурился. Даже если происходящее в деревне Миньюнь не связано с прошлым богини, насколько правда может быть опасна?

Как по велению судьбы, архонт случайно наткнулся взглядом на еще одно письмо. В уголке запечатанного конверта из белой бумаги краснела печать со знаком постоялого двора. Даже не видя содержания, можно заранее догадаться, от кого оно, и Моракс был заинтересован в том, чтобы прочесть его как можно скорее. Из письма он узнал, как обстояли дела. «Тот факт, что на силу Тианьши реагируют демоны, подкрепляет мои подозрения, — размышлял Моракс. — И такие сны могут не быть лишь игрой фантазии». Значит, он был прав, делая ставку на связь Тианьши и Сяо. Его задумка имела определенный риск — особенно если учитывать состояние сердца богини, — но наиболее вероятный исход того стоил. Осталось лишь дождаться результата. Они оба очень сильные и должны справиться не только с внешними обстоятельствами, но и со внутренним злом. Но если природа сражения Сяо была ясна, то внутренние демоны Тианьши прятались в тени — и оттого были вдвойне опасны. Что может скрываться за вуалью беспамятства? Сможет ли Тианьши, архонт с разбитым сердцем, выстоять против правды? Пока это было неизвестно. Только те, кто плел судьбы — даже судьбы богов, — могли ведать прошлое и будущее. В руках тех, кто проживал настоящее, находилась возможность влиять на течение реки жизни с помощью поступков. И на данный момент Моракс был обязан выяснить, что же происходит в деревне Миньюнь.

* * *

Тиа сделала глубокий вдох. В ранний час воздух был еще влажноватый, по-утреннему бодрящий, и богиня наблюдала за тем, как медленно ползет по дуге небосклона солнце, освещая яркими лучами окрестность у подножия Драконьего Хребта.

Место встречи, о котором условились Тианьши и искатели приключений три дня назад, находилось около ответвления реки Цюнцзи, недалеко от Соленых земель. Оно было расположено с западной стороны Хребта и было выбрано не случайно: дикий мир, находящийся под вечным властвованием метели, представлял собой ее резиденцию из скоплений ощетинившихся неприступных скал и переплетений троп, уводящих в тупики и под обвалы. По этой резиденции любому смертному путешествовать было трудно. Вопреки всему тому, что красноречиво намекало держаться от Хребта на почтенном расстоянии, любопытные искатели и ученые специально разыскали и очистили несколько путей, позволяющих теперь относительно безопасно проникнуть в самую глубь ледяного мира. Один из таких путей как раз имел свое начало там, где Тианьши дожидалась своих спутников.

Девушка чувствовала воодушевленное возбуждение. Она проснулась очень рано и очень легко, когда уже побледнело созвездие Златокрылой птицы, и не чувствовала ни капли усталости. Вторил настроению и пейзаж: сочные травы волнами расходились от порывов ветра, разливались птичьи трели, как в разгар весны, и ярко-лимонное солнце мягко грело кожу. Звонко журчала вода, преодолевая небольшой порожек. Пару дней назад богиня света наведалась в местное отделение Гильдии и потому сейчас была экипирована по всем правилам, и от знания этого факта уверенность в собственных силах набухала, как душистые весенние почки. Тиа была полностью готова. Она в нетерпении перекатывалась с пятки на носок, желая поскорее увидеть не похожий ни на что загадочный мир. Это будет интересное приключение! И, кто знает, может быть Тианьши сумеет отыскать улики, которые выведут ее на линию верного направления.

— А вот и Тиа! — воскликнул бодрый голос, заставив богиню обернуться. Вильгельм, одетый в утепленную форму Гильдии, энергично приближался к ней, опираясь на длинную прочную палку. За ним плелся полусонный Адсон. Тианьши широко улыбнулась и помахала им.

— Ты ранняя пташка? Это похвально. Чем раньше встаешь, тем больше имеешь возможностей изменить мир, пока некоторые предпочтут спать до полудня.

Последняя ехидная реплика предназначалась Адсону, и его ответное бурчание прервал зевок. Втроем они пересекли небольшой ручей и подобрались к самой границе, за которой начинался иной мир.

В Тейвате можно встретить множество чудес. Но на Драконьем Хребте творилась совершенная мистика: вокруг него пролегала строгая граница, отделяющая аномальный холод от тепла, как стык, где внешний реальный мир врезался в невидимую стену древнего безымянного колдовства — и такое явление было неестественным даже для разношерстного континента. Хребет казался скорее чужеродным вкраплением, нежели частью всеобщего порядка. Он мог бы стать достопримечательностью, если бы не внушал мысль о том, что был когда-то проклят.

Стоя перед ним, у его подножия, Тиа почувствовала его зов. Она видела тропинку, скрывающуюся между скал, и ощутила, как поворот, ведущий в неизвестность, шепчет и тянет за собой. Место, наполненное загадками, обманами и миражами, сводящих путников с ума, оно также могло полниться ответами. По крайней мере Тианьши хотела бы этого.

Прежде чем сделать шаг, Тиа глубоко вздохнула, крепче сжала древко копья и последовала за своими товарищами.

* * *

Драконий Хребет действительно не был похож ни на один регион Тейвата. Это был затерянный, застывший мир, который не касалась река времени, обтекая его. В нем прошлое, настоящее и будущее смешались воедино и образовали нечто статичное, мутное, наслоившееся друг на друга.

Тиа никогда не встречала ничего подобного. Она видела регион Снежная, название которой весьма красноречиво описывало местный климат, но та зима разительно отличалась от того, что видела перед собой девушка. Та зима ассоциировалась с огнем, разведенным в печи, песнями, плясками и снежными бабами — словом, в ней, даже такой суровой, присутствовала жизнь. Здесь же правили серые ущелья и пики, обтесанные ветрами; редкие флора и фауна были молчаливы и недоверчивы, а далекое солнце — холодным и равнодушным. В душе Тианьши, дитя тепла и света, родилось безутешное чувство тоски. Она слышала завывание ветра, и для нее оно было похоже на грустную мелодию; она видела разбросанные в округе развалины — и ощущала тяжесть печали. Возможно, это место действует так на всех? Тиа взглянула на увлеченные лица своих спутников и глубже закуталась в меховую накидку.

Пока Адсон и Вильгельм, сверяясь с картой, шли в нужном направлении, богиня света могла побыть молчаливым наблюдателем. Она медленно обводила взором крутые обрывы и снежные шапки, ведь даже в таком месте, как это, было нечто завораживающее. Взгляд зацепился за силуэт засохшего деревца. Оно располагалось на небольшом островке, отделенным бурной речушкой, что протекала чуть ниже от тропы. Тианьши свернула с назначенного маршрута — все равно ее спутники остановились, увлеченные спором, какой дорогой лучше пойти. Она легко перебежала через поток по камням и, как только нога коснулась поверхности, ее сердце сдавило горе. Сухое крючковатое дерево стояло посреди безжизненного мира. Одинокое, холодное, мертвое. На глазах у девушки появились слезы.

Почему же смерть настигла тебя?

Голос Адсона одернул Тианьши. Она вытерла слезы, не имеющие причины, и зашагала в сторону товарищей. Прежде, чем пересечь реку, Тиа по наитию обернулась напоследок, а затем, пробежав по камням, вернулась обратно на тропу.

* * *

Было около десяти утра, когда троица достигла первой точки назначения.

— Это один из маяков, измеряющих активность Артерий, — пояснил Адсон, распаковывая снаряжение. Вильгельм в это время уже копался в так называемом маяке. — Нам нужно снять показания с четырех маяков, и все они расположены в разных местах. Но ты не волнуйся, это не очень далеко.

Нет, Тиа не волновалась, она все еще думала о том засохшем дереве. Но оно было слишком мало, чтобы походить на то, что она видела во снах.

Искатели приключений постепенно справлялись со своей работой. Первые два маяка располагались действительно очень удобно: словно флажки туристического маршрута, один и второй шли практически вдоль тропы, и поэтому троица довольно быстро разобралась с ними. Третий находился в труднодоступном месте, там, где по расчетам ученых пересекались Артерии. Тут-то и сыграл свою роль извечный и нерушимый закон подлости.

— Ох, святой Барбатос! — неожиданно воскликнул Вильгельм, отвлекшись от маяка на прибор, определяющий прогноз погоды. — Мой штормгласс, кажется, сошел с ума. Он утверждает, что на нас несется буря, хотя предсказания синоптиков на сегодняшний день были весьма воодушевляющими.

Внезапно, будто для демонстрации того, что синоптики ни в чем не разбираются, налетел жуткий колючий ветер. Стало видно, как несущийся буран, подобно опускающимся занавесам, накрывал далекий пейзаж.

— Элен должна мне сотню моры. Так, Адсон, — бодро скомандовал старший искатель, — неси сюда оборудование, нужно быстро снять показания, а затем найти убежище. До последнего доберемся после того, как закончится метель, а то нас вместе с ним придется выкапывать.

— Но здесь поблизости нет ни одного пункта! — воскликнул удивленно Адсон, поспешно выполняя приказ наставника.

— Ничего, поищем естественное укрытие. Учись, сынок, ты попал в реальные условия. Тиа, пока мы разбираемся с маяком, осторожно осмотрись, но далеко не уходи. Полагаю, у нас есть еще время.

К большому несчастью для всех троих, времени оказалось не так много. Метель, словно страж, заставший незваных гостей, неслась стремительно, и уже через какие-то десять минут небо заволокло серым, а на землю густо повалили хлопья снега. Пока искатели были заняты, Тианьши изучала округу, стараясь ухватить как можно больше деталей, но похожие друг на друга сизые ели и одинаковые скалы не давали никаких намеков на возможную стоянку. Но, что странно, девушке показалось, что она уже делала это когда-то.

— Здесь нет ничего, напоминающего укрытие! — сообщила Тиа после небольшого осмотра, перекрикивая завывания ветра. Погода портилась с каждой секундой, ставя вопрос ребром. Как же девушка жалела, что не взяла с собой Чайник! Спасение жизни было несколько важнее возможных реакций и вопросов.

— Дело дрянь! — резюмировал Вильгельм. Они с Адсоном уже закончили и в быстром темпе упаковывали технику обратно. — Если не сможем укрыться, нам даже благословение Церкви не поможет. Я вижу небольшие углубления в скале, попробуем переждать метель там.

— Нет! — неожиданно крикнула Тианьши. Она почувствовала себя странно, будто в повторяющемся из раза в раз сне. — Эти скалы не спасут нас. Но мне кажется, я знаю, куда нужно идти.

На девушку уставились скептическое лицо Вильгельма и вытянувшееся от удивления — Адсона.

— Не спрашивайте, почему. Прошу, поверьте мне.

К удивлению Тианьши, умудренный опытом старший искатель кивнул. Все трое поплотнее запахнули меховые накидки. Ответственность за исход их путешествия легла на плечи девушка, она мысленно воззвала к небесным богам, чтобы резко проснувшаяся интуиция ее не подводила.

Богиня повела их тропами, о которых ведают лишь звери и заблудшие духи здешних мест. Идти сквозь сугробы было тяжело, однако метель слегка сбавила свои темпы, будто бы остановилась с интересом понаблюдать, чем же закончится эта история. Тиа, опираясь на копье и выдергивая ногу из глубокого снега, упрямо подумала, что сделает все, чтобы добраться до счастливого финала.

Их путь был недолгим. Когда Тиа осознала, что они на месте, то вскинула руку в немом знаке и остановилась. Их окружали обледенелые скалы, круто уходящие вверх. Вокруг росли голые крючковатые заросли; ветер резво трепал полы накидок и щипал за щеки. На первый взгляд место, куда привела их девушка, всем своим видом выказывало равнодушие, граничащее с угрюмостью и жестокостью в отношении ко всему живому. Однако Тиа внимательно вгляделась в сухие кустарники у основания скалы. Они были там.

Тианьши бросилась сквозь ветки, не замечая их цепких колючек, и крикнула: «Сюда!». Они действительно были здесь. Покрытые льдом, едва различимые, знаки давно забытого наречия были выточены над темным проходом, имеющим ровную прямоугольную форму. Проход этот вел в небольшое, темное помещение, которое укроет усталых путников от непогоды.

Тиа чувствовала себя как во сне. Но чем являлся этот сон — грезой или кошмаром?

* * *

Путники развели костер. Помещение, оказавшееся пригодным для пережидания бури, озарилось теплым оранжевым светом. Кое-где, в основном у стен, валялись груды камней, но невооруженным глазом было видно, что место это являлось рукотворным. Свободный от камней пятачок был уютно обустроен как временное пристанище, и троица расположилась вокруг дружелюбно потрескивающего костра. Они пообедали пару часов назад томатным супом, приготовленным Вильгельмом — вкуснейший суп, между прочим, — а очень смущающийся Адсон поделился с девушкой своими закатниками. Сейчас он совершенно заслуженно дремал. Заросли прикрывали вход в пещеру, за ними снаружи завывал неукротимый промозглый ветер, но эти звуки природы только добавляли уюта тихому и сухому пространству, освещенному светом огня.

Тианьши сидела на своей мягкой накидке, прижав колени к себе, и глядела на пламя. Несмотря на все произошедшее, богиня света ощущала некий покой. Будто она находилась на своем месте. И это чувство не разрушалось даже под натиском суровой стихии, буйствующей снаружи.

— Как завывает, — негромко прокомментировал Вильгельм. Он закурил трубку, и к аромату горящего дерева добавился легкий запах табака. — Боюсь, что это надолго.

Тианьши, не отрывая взгляда от резвящихся языков пламени, повела плечами. По потолку и стенам сновали причудливые тени, создавая еще больший объем пространства.

— Возможно, мы потревожили стража этих земель, — задумчиво произнесла девушка.

— Или Хребет ожидал кого-то, — Тиа перевела на Вильгельма взгляд. — Уверен, что завтра это погодное недоразумение завершится. Но нам повезло наткнуться на такое укрытие, в таком не стыдно и переночевать.

Наставник подкинул сучьев в костер, разразившийся коротким потрескиванием, и продолжил:

— Я готов поверить в интуицию, нажитую за годы путешествий, но чтобы уверенно ориентироваться в незнакомой местности, да еще и так успешно… Чудо, не иначе.

Тианьши молчала, не меняясь в лице. Вильгельм, покуривая трубку, внимательно рассматривал спутницу.

— Ты адепт?

Вопрос прозвучал слишком громко для того, кто говорил почти шепотом. Тианьши долго не отвечала. Она сидела неподвижно, глядя прямо на старшего искателя, и отчего-то в ней зрела уверенность в своей неприкосновенности. Будто это место, а может быть и все ее небольшое путешествие наполняло ее внутренней силой. Тиа никогда не чувствовала себя богиней света так явно.

— Нет, — она не соврала. Снова воцарилось молчание. Вдруг Вильгельм по-доброму улыбнулся:

— Я понимаю, Тиа, у тебя свои секреты. Не может обычный человек так стремиться в место, которое даже самый храбрый иной раз избегает, и не иметь определенных целей. Тебе не нужно мне ничего рассказывать, я все понимаю. Адсону не скажу ни слова — он парень умный, но пусть варится в своих догадках один. Но все же… Который год живу на земле, под покровительством великого Барбатоса, но никогда не ощущал магию так близко. Одинокая, безжизненная гора, окруженная вечным холодом, где много веков назад пролилась драконья кровь; скрывающая в себе тайны, которые, должно быть, старше самого Мондштадта — видно же, что тут многое построено людьми или кем бы то ни было; и юная молчаливая дева, знающая это место как свои пять пальцев. Просто потешь на секунду человеческое любопытство, я прав?

Уголки губ Тианьши чуть приподнялись. Она медленно кивнула. Вильгельм довольно огляделся, будто для полного счастья ему не хватало только этого кивка.

— Да-а, мир полон загадок, — он курил свою трубку и, видя, как зевает его спутница, сказал ей: — Поспи, красавица. Метель не скоро закончится, думаю, что мы останемся здесь до утра.

Когда дремота уже накрывала разомлевшее сознание Тианьши, удобно устроившейся на теплой накидке, внезапно раскаленным железом в нем вспыхнули слова Вильгельма: «...дева, знающая это место как свои пять пальцев».

Тианьши шагает по пустынному коридору. Эхо ее шагов гулко отражается от каменных темных стен. Сырой промозглый воздух, словно из подземелий, обжигает легкие. Потрескивает и коптит огонь в факелах. Он был зажжен, чтобы разогнать сумрак, однако и его не хватает. Темнота царит в разгар дня, который всегда нес лишь свет.

В руках Тиа сжимает несколько свитков. Она крепко держит их, хотя руки ее сильно замерзли — ибо холод проникает всюду. От него нет спасения.

Сквозь толстые стены слышно, как стонет метель.

Тиа проходит мимо сводчатого проема, ведущего в соседний зал, но ее останавливает голос, доносящийся оттуда. Ее голос она узнает без труда из тысячи подобных. Тиа заглядывает в залу.

Она сидит прямо на полу, подобрав под себя колени; вокруг нее разбросаны кисти и краски. Взор ее, как и все внимание, обращен к незаконченной фреске на стене. Шелковистые золотые волосы в свете огня сияют подобно солнцу, которое Тиа теперь видит только во снах.

«Пройдя в заледеневшие врата, шагнув в глубины темных галерей, он переломит ветку цвета серебра и принесёт надежду королевству вьюг и льда», — она напевает, и звонкий спокойный голос на секунду приносит утешение в сердце Тии.

ПРЕДАТЕЛЬ!

Оглушительный треск прерывает песнь. Тиа хватается за голову, рассыпая по полу свитки. Гром стоит такой силы, словно это небо раскалывается пополам, и Тиа хочет спрятаться, пытается докричаться до Нее, но Она словно не слышит ни единого звука. Рушатся каменные стены. Нарастает гул, резкий порыв ледяного ветра разом гасит огонь всех факелов, — и в кромешной темноте Тиа чувствует, как падает в пропасть.

Пробуждение стрельнуло резко, болезненно. Тиа действительно упала. Она осознала себя дрожащей всем телом, судорожно дышащей, и не понимала, что происходит. Все навалилось разом, все ощущения и эмоции смешались в бурлящий бульон, граница между сном и реальностью размазалась, раздвоилась, как калейдоскоп, но кристаллизовалась наконец во что-то осязаемое. Спустя несколько секунд, которые показались часами, Тианьши осознала, что это было лишь сном, что он закончился и она лежит в снегу. Девушка сразу огляделась.

Стояла глубокая морозная ночь. На сотни метров вокруг распластались сугробы — ни единой живой души. От недавней вьюги не осталось и намека, небо было ясным, звездным, воздух звенел от схватившегося мороза. На укрытую шапками снега безмолвную землю щедро лился лунный свет. Все замерло.

Руки окоченели. Тианьши с трудом поднялась на ноги. Отряхнув ледяной снег с колен и растерев покрасневшие ладони, она задалась самым очевидным вопросом. Что, боги милостивые, произошло?

Холод вдруг заявил о себе в полную силу, когда Тианьши обратила внимание на то, как сильно стучат ее зубы. Меховая накидка осталась, по всей видимости, в пещере, а легкая шерстяная кофта не могла спасти от безжалостного климата, и Тиа, обхватив себя руками, стала прыгать на месте, чтобы согреться. Последнее, что она помнила, это то, как уснула после небольшой беседы с Вильгельмом, убаюканная теплом и покоем. Неужели она бродит во сне? Где же она сейчас? Но гораздо, гораздо более весомым вопросом были сны, ибо они даже сейчас, в абсолютном и ясном бодрствовании, казались такими же реальными, как и любое воспоминание.

Предатель.

Слово все еще звучало в голове настойчивым набатом. Оно было выплавлено в куске черного железа и горело обжигающей белизной раскаленного металла. Как клеймо. Кого нарекли предателем? Тиа вдруг вскинула голову, озаренная мыслью. Каменные стены, вьюга… Драконий Хребет был полон древних развалин. Катастрофа… Что, если..?

Краем глаза девушка вдруг уловила движение. Она перестала прыгать и пригляделась. Чуть ниже, среди черных силуэтов скал, громадная сверкающая льдина возвышалась над серебрящимся снегом. Она могла бы сойти за одну из сотен подобных глыб, но было тут нечто неуловимое, щекочущее самый краешек интуиции. Тианьши, не осознавая, но чувствуя это, с любопытством спустилась ближе.

В свете луны и звезд этот кристалл, который вблизи казался просто необъятным, слабо светился голубым. И хотя все в округе было объято лунным сиянием, именно его свечение и гладкий блеск граней завораживали, как гипнотический вкрадчивый свет, как таинственное мерцание сокровищ морской бездны. Тиа не отрывала взгляд. Она вглядывалась внутрь, в самую сердцевину. Она замерла, перестала дрожать. Зрачки ее не двигались.

Вдруг Тианьши дернулась, не веря своим глазам. Завороженная и едва ли осознающая происходящее, она подошла, почти касаясь носом ледяного покрова, подошла, чтобы убедиться: внутри, под толщей вечного льда, еле заметно пульсировала сердцевина. «Как будто живое», — зачарованно подумала девушка. Сильная истома извела ее существо, пронеслась электрическим импульсом — ей вдруг стало необходимо прикоснуться к гладкой поверхности. Чтобы быть ближе к тому, что скрыто внутри. Ее замерзшая ладонь медленно и неумолимо приблизилась — кожу опалило ледяным дыханием еще на расстоянии, — и, на секунду замерев, Тиа неизбежно опустила руку. Окружающий мир исчез. Видения ослепили, как разряд, пронзивший сразу все тело, поэтому Тианьши в ужасе отшатнулась.

То, что произошло за одно мгновение, напугало девушку до безумия. Нечто внутри кристалла, будто ощутив близость существа из плоти и крови, среагировало на него и налилось красным. Пульсация набрала силу, стала интенсивнее, и Тиа теперь могла слышать размеренные тук-тук-тук. Ей показалось, что оно потянулось к ней! Не веря своим глазам, Тианьши быстро взбежала по пригорку и, не разбирая дороги, рванула прочь. Дальше, дальше от этого проклятого места, от этого странного ощущения, которое оплело ее разум! От видений, что пульсировали в ее голове в унисон с тактом чудовищной, скованной льдом мощи.

серебряные листья и солнечный свет который пробивается сквозь них чернильница шершавый пергамент плач младенца черный дракон холод что может заморозить само время

Вспышка боли. Дыхание загнанного в угол путника. Мелькающая череда черных холодных скал — и пустота, отрешенность, подобная полому пространству, где бестелесным призраком обитает эхо. Богине показалось, что она услышала звук разбивающегося стекла.

Тиа остановилась. Она затравленно огляделась и убедилась, что нечто, прячущееся в льдине — чем бы оно ни было! — не пыталось вылезти и погнаться за ней. Богиня уперлась в колени, чтобы отдышаться. Разум ее метался, как запертый в клетке тигр, которому подпалили хвост. Сердце в груди стрельнуло. Безмолвная тишина вокруг была похожа на пустой закрытый сосуд.

Боги, что она вообще здесь делает?

Только теперь Драконий Хребет вдруг предстал в самом истинном своем обличье. Посреди пустынного мира, в немую ночь, где лишь белоликая богиня и ее спутницы-звезды были далекими, равнодушными свидетелями происходящего, девушку сковала страшная тоска. Она остро ощутила желание вернуться домой, в родной Ли Юэ, под свет теплого солнца, к перекатам волн и шепоту зелени. Сталось с нее место, где из звуков только свистящий ветер, скрип снега и стук собственного испуганного сердца! Все здесь было незнакомым, чужим, переполненным молчаливой скорбью, которая за тысячелетия существования Хребта сточилась в течении реки времени, но не стала слабее. Этой скорби было достаточно малейшей прорехи, чтобы заполнить, затопить и утянуть за собой на дно, сделав своей частью.

Отчаяние подкрадывалось к ней и было в одном шаге. Тиа постаралась дышать ровнее. Ей нужно было взять себя в руки, чтобы вернуться обратно. Нужно думать рационально. «Мельтешения не помогут найти дорогу к пещере, — напомнила самой себе Тианьши. — Там спят Адсон и Вильгельм. Живые, настоящие, из плоти и крови. Ты не одна».

И тут из тени, из глубокого черного мрака, скрывающего в себе ночные кошмары и бедствия, донесся голодный хрип.

Сердце Тианьши встрепенулось и упало. На глазах сами собой выступили слезы. “Только не это, пожалуйста, все, что угодно, но не это”, — прошептали бесшумно губы, но в забытой богами земле ее молитвы остались неуслышанными. Тиа развернулась. В призрачном свете сначала выступили очертания скрюченных конечностей, изломанных, смолянисто поблескивающих, дегтярная уродливая морда, а за ними выползла и вся фигура. То был демон. В воздухе запахло гнилью и страхом.

Паника, как лавина, накрыла Тианьши. Она прошибла все ее существо, заставив сорваться с места и побежать в обратную сторону — неважно куда, лишь бы спасти свою душу. Ею правил страх, абсолютный, первобытный страх человека, спасающегося от смерти.

Чистая звездная ночь хрустально звенела, непотревоженная, безупречная, и под взором безучастных созвездий натянулась нить маленькой жизни. Тиа неслась, проявляя удивительные чудеса ловкости и уворачиваясь от когтистых лап чудища, и каким-то чудом она, имеющая некоторое превосходство в скорости, различала очертания валунов и протоптанную ею же дорогу. Демон прыгнул, но Тиа с визгом увернулась, пролетела пару метров кубарем и, проскользив в холодном сугробе, сразу же вскочила на ноги. Тварь вместо своей жертвы напоролась на камень и захлебнулось жутким воем, рассвирепев еще больше. Все существо Тианьши охватил ледяной, обжигающий ужас. Что делать? Вечно убегать она не сможет. Она была безоружна, да и никакое копье не помогло бы ей. Если же богиня приведет демона к пещере с Вильгельмом и Адсоном, она убьет и их, ибо ни один смертный не способен… И тут ее осенило. Конечно! Нужно только назвать имя…

— СЯО!!!

Тианьши взвыла, не замедляя бега. Она запнулась, и в эту секундную заминку ногу резко обожгло болью — острые когти распороли брюки и кожу, и богиня света вскрикнула, чувствуя, как что-то теплое потекло по голени. Теперь на каждый шаг вспышка раскалялась, взрывалась, снова гасла и снова вспыхивала — и приближала верную смерть, идущую по пятам. Но тут дохнуло теплым морским бризом, его порыв взметнул лежащий снег, закружил вихрь из поблескивающих снежинок, и в эпицентре его материализовался охотник с нефритовым копьем в руке. Появление его отвлекло демона от жертвы: тот, будто учуяв присутствие серьезной угрозы не только его намерениям, но и существованию, с хрипом развернул морду к Адепту. Тианьши в этот момент чуть не заплакала от облегчения и рухнула мешком прямо в мягкий снег.

Сяо хватило нескольких точных ударов копья, чтобы навсегда избавить мир от влияния монстра. Вот демон рассыпался в прах, с лица Сяо исчезла маска, а девушку, смотревшую на это с широко раскрытыми глазами, посетило чувство дежавю. Она снова сидела на земле, сердце ее трепетало от страха, как пичужка, а он возвышался над ней, преисполненный абсолютным спокойствием — то была почти равнодушная усталость. В лунном свете этот красивый юноша, окруженный благородной аурой выполнившего свой долг победителя, выглядел таинственно и волшебно, настолько, что им можно было залюбоваться. Но глаза, сверкнувшие опасным желтым, и проклятая кровь на остром копье недвусмысленно напоминали, что перед Тианьши стоял убийца. Убийца, который спасал жизни.

Сквозь мистический флер героя, сошедшего со страниц древних книг, Сяо недовольно уставился на сидящую в снегу девушку:

— Когда я просил оставаться в Ваншу, я имел в виду оставаться в Ваншу. Каким образом ты додумалась отправиться в одно из самых опасных мест континента, когда на тебя охотятся демоны?

— Я так рада, что ты меня услышал!

Слова легко выскользнули из ее рта. Что бы адепт ни собирался сказать далее, это резко сбило его настрой. У Тианьши перехватило дыхание, она судорожно встала, чувствуя, что хочет сейчас прямо в этом месте возвести алтарь поклонения Златокрылому Яксе:

— Ты не представляешь, как я счастлива, что ты пришел! Спасибо, Сяо. Правда, спасибо. Ты спас меня.

Несокрушимый воин, древний адепт, он вдруг весь как-то стушевался, помрачнел и угрюмо умолк. Он в неверии уставился на распинающуюся в благодарностях девушку, как на сумасшедшую. Но Тианьши показалось, может быть, просто показалось, но на малую долю секунды Сяо остался… беззащитным?

Очень быстро вернув самообладание, адепт сложил руки на груди и холодно сказал:

— Побеждать демонов — моя работа. И она окончена. Что бы ты здесь ни делала, тебе лучше вернуться. Силы зла не дремлют, особенно в таком месте, — охотник развернулся, чтобы исчезнуть так же быстро, как появился, но был остановлен взвизгом:

— Постой! Прошу тебя, не оставляй меня одну здесь…

Эта просьба вызвала новую волну раздражения у охотника. Он смерил девушку взглядом. Растрепанное, бледное, дрожащее создание. Архонт? Скорее перепуганный суетливый бельчонок, которых часто можно было встретить на крыше Ваншу. Тут Сяо заметил темное пятно, расползающееся по чужой штанине. Он хмыкнул.

— Я не нанимался в няньки богиням, — сердитость в его тоне стала слабее. — Идем. Нужно найти место для привала.

* * *

Звезды в небе сияли ярко и напоминали разбросанный серебряный бисер. Чтобы воссоединиться с ними на небесах и стать частью чего-то большого, к ним спешили их земные собратья — пока еще теплые, дрожащие, изменяющиеся от любого потока ветра. И совсем скоро они станут такими же незыблемыми, вечными и холодными. Но правильно ли это?

Тианьши раскрыла глаза полностью. Столп мелких оранжевых искр вздымался над полыхающим костром подобно фейерверкам родной гавани. Если снова прикрыть глаза так, что ресницы мешают видеть, то огоньки расплывутся в воздухе подобно акварели по влажной бумаге. Вспыхивающие, дрожащие искры, долетая до предела высоты, будто достигали черноты неба и исчезали там. Бывшие когда-то живыми, там они остывали, замирали и терялись среди вечности.

С усталым вздохом Тиа удобнее устроила больную ногу. Потрескивало сухое дерево, золотой жар костра приятно облизывал замерзшие руки и щеки, пахло сосновым духом. Девушка полусидела на разложенном душистом ельнике под навесом, образованным из обточенной ветром скалы. Иголки немного кололи сквозь ткань одежды. Покой, долгожданный покой наконец положил свои мягкие ладони на плечи, расправил нахмуренный лоб, жар костра обогрел замершее тело, и ночь была до того спокойная, что Тиа могла бы с легкостью отключиться и проспать сутки напролет, но раненая нога, которую сложно было сгибать, налилась свинцом. Поэтому богиня ждала и наблюдала.

В предрассветный час, самый холодный из всех ночных часов, когда сумерки постепенно серели, мороз, схвативший снаружи, не мог проникнуть в маленькое озаренное светом пространство. Грел этот костер не только тело, но и душу. Он был разведен руками адепта, который дважды спас жизнь Тианьши.

Тиа аккуратно взглянула на охотника. Да, он действительно был красив: его лицо с молочной кожей казалось лицом совсем еще молодого юноши с аристократическими чертами. Ничто в этом лице не напоминало о прожитых тысячах лет тяжелой жизни верного хранителя Ли Юэ, ничто, кроме хмурой морщинки между бровями и тяжелого взгляда кошачьих глаз. Волосы же Сяо были красивого оттенка и лежали растрепанные. В голове Тианьши родился странный дремотный бред о том, какие же они могут быть на ощупь.

Интересно, как именно Сяо получил Глаз Бога?

Охотник шевелил разгорающиеся сучья. Словно почувствовав чужой взгляд, он поднял голову. Да, эти желтые глаза сделаны из кор ляписа Заоблачного предела. Того самого, который своей плотной, неподъемной массой опутывал жертву и не оставлял ей ни шанса. Что же скрывалось за ними?

— Давай посмотрим, что там у тебя, — Якса быстро приблизился к богине и опустился на одно колено рядом. Это произошло так неожиданно и так близко, что Тиа разом проснулась и вся подобралась. — Рана неглубока, заживет быстро. Но нужно перевязать, — раздался треск рвущейся ткани, и Сяо начал накладывать повязку из того, что только что было его рукавом. Движения его изящных рук, одетых в перчатки, были уверенные, выверенные, он не позволял ткани свободно свисать, но и не перетягивал слишком туго. Тиа совершенно пропустила тот момент, когда он закончил. С невозмутимым видом Сяо вернулся к костру и принялся шевелить его длинной палкой, отчего в воздух выбрасывались снопы искр.

Тианьши уставилась на адепта. Бесстрастный юноша минуту назад с самым обыкновенным видом разорвал собственный рукав, чтобы перевязать неугомонной, приносящей проблемы богине ногу. Ей почудилось, что нога стала болеть меньше.

— Спасибо, — прошептала она, глядя широко раскрытыми глазами, чувствуя, как сердце ее утопает в тепле благодарности. Сяо молча кивнул, и показалось, на самую крошечную долю секунды показалось, что уголок его губ дернулся.

* * *

Когда солнце еще только поднималось над горизонтом, Тиа вошла в обжитую путниками пещеру. Вильгельм и Адсон, недавно пробудившиеся ото сна, мирно завтракали томатным супом с лепешками и даже не заметили ее долгого отсутствия. Одна порция была подогрета специально для нее. Старший искатель поинтересовался, хорошо ли она, ранняя пташка, проветрилась, и Тиа с истерическим смешком подумала, что за ушедшую ночь проветрилась она отлично.

На улице холодный свет солнца отражался от ослепительных вершин, как от сияющих зеркал, и снег искрился, воздух звенел от морозной свежести. В такую погоду искатели быстро справились с оставшейся работой и, наслаждаясь походом, как прогулкой, уже в полдень стояли около речушки, выпадающей из Цюнцзи, там же, где начинался их путь сутки назад. К тому времени Тиа уже практически не хромала. На вопрос о повязке она просто ответила, что споткнулась и поранилась об острый камень. Вильгельм не преминул прочитать небольшую поучительную лекцию о безопасности.

Попрощалась троица сердечно. Адсон, решившийся в самый последний момент, даже поделился своим адресом для переписки и смущенно растрепал свои и без того растрепанные волосы. Это вызвало у Тианьши улыбку. Добродушный и энергичный Вильгельм напоследок сказал ей негромко:

— Надеюсь, ты нашла то, что искала, красавица, — а затем, повысив голос, добавил: — Гильдия искателей будет всегда рада принять в ряды такого отважного путешественника, как ты!

Путь искателей пролегал через обширные зеленые равнины, на северо-запад, в сторону города ветров и свободы. Тиа же возвращалась в Ли Юэ. Оставаться на Хребте дальше было слишком рискованно: в одиночестве богиня была бы уязвима перед демоническими сущностями, а еще — перед призраками прошлого, которые, в чем она убедилась, населяли Драконий Хребет. Но теперь Тианьши держала в руке конец нити. Запечатанные глубоко в прошлом события Хребта, без сомнения, могли ответить на ее многочисленные вопросы. А еще Тиа вспоминала их последний разговор со Сяо.

«Я согласен провести тебя в твои сны».

Теперь богиня света чувствовала, что стоит на прямой, ведущей к неизведанному. Так ведет заброшенная тропа к воротам покинутого храма.

Тиа оглянулась напоследок. Туда, где молчаливым, угрожающим обещанием возвышался Драконий Хребет.

На постоялом дворе Ваншу работа каждый день начиналась очень рано. Едва брезжил рассвет, когда постояльцев еще окутывали сновидения, работники, верные слуги надежности и порядка, поднимались с своих постелей и приступали к делу. Пылала веселым жаром печь, затопленная поваром; пыль взмывала и разлеталась под щетками горничных, а в их руках, будто воздушное тесто, подпрыгивали подушки; разгружались повозки с овощами и свежей рыбой, шуршало накрахмаленное белье, шипели раскаленные утюги, фыркали чайники, звенели столовые приборы. Один только плотник молча прикидывал количество дерева, необходимое для починки из раза в раз ломающейся лестницы. И была в этом стройном хоре одна загадочная деталь, которой не находили объяснения даже самые закоренелые сотрудники: когда бы ни появлялась первая ранняя пташка, за стойкой его или ее встречал бодрый и уже погруженный в работу управляющий Дэшэн.

Дэшэн был настоящий капитан корабля. Он знал все о происходящем на постоялом дворе. Через него проходили все заказы и сделки, через него заселялись постояльцы, набирался персонал; с его легкой руки составлялись расписание, меню, список закупок. Ему была известна каждая деталь, даже в какой момент падающий с янтарного дерева лист касался земли и сколько нефритовых мешочков уходило на обед и ужин ежедневно.

И сегодня Дэшэн не изменил себе. Солнечный диск только-только показался на небосводе, а управляющий уже занимал свое место за стойкой, окруженный стопками бумаг и записных книжек, между страниц которых алели педантично вставленные закладки. Рядом на подносе исходил ароматом свежий зеленый чай. Эта картина создавала впечатление, что управляющий Дэшэн действительно держал под контролем абсолютно все. Это также подтвердили и последующие его слова.

— Янг, подойди сюда, — не отвлекаясь от документов, он позвал одного из служащих. — Молодая госпожа Тианьши скоро вернется после долгой и трудной дороги, проследите, чтобы ее комната была готова.

Янг поклонился, отметив, что приказ будет выполнен незамедлительно. Удовлетворенный мужчина поблагодарил подчиненного и продолжил внимательно просматривать отчетные бумаги. Дэшэн также знал, что господин, отлучившийся по своим делам, тоже снова вернулся в Ваншу.

Дэшэн был профессионалом. Например, каким бы важным делом он ни был занят, стоило гостю подойти к стойке, мужчина тут же вставал, готовый приветствовать его со всей своей изящной вежливостью. Вот и сейчас, заметив краем глаза движение, он поднялся, однако взор его уловил пустое пространство и затем, опустившись ниже, наткнулся на маленького ребенка. Девочка в коротком платьице стояла тихо, с любопытством наблюдая за управляющим. Она едва доставала макушкой до края стойки.

— Вам что-нибудь угодно, маленькая госпожа?

— Тианьши еще не вернулась?

— Нет, ее еще нет, маленькая госпожа. В ближайшее время она будет на месте. Что-нибудь передать ей?

Девочка легко кивнула:

— Скажите ей, что он будет ждать ее на прежнем месте. Когда день встретится с ночью. Тие нужно взять с собой лучик солнца, который она нашла в конском хвосте. А то у мальчика-волшебника очень темные руки. Без него она не сможет попрощаться кое с кем и не справится с отпечатком, лежащим на ней. Очень грустный отпечаток!

После этих слов девочка непринужденно развернулась и поскакала в сторону балкона. Дэшэн медленно моргнул. Детская фантазия не знает границ, какое чудесное качество…

Управляющий стремительно покинул стойку и вышел на балкон следом. Но, к его полному удивлению, здесь не было ни души.

Дэшэн был дирижером оркестра. Его отточенный до идеальности, строго выверенный жест задевал тонкие струны, которые приводили в движение нужные механизмы — и суммарное их движение складывалось в органичный ансамбль двора Ваншу.

С террасы было всего два выхода: один пролегал мимо стойки, второй — немыслимый — за перила, камнем на много этажей вниз. На всякий случай Дэшэн подошел к краю и огляделся. Как и ожидалось, полное спокойствие, никаких признаков происшествия. Утро было до того сонное, что даже птицы, нахохлившись, дремали на перекладинах.

Мужчина нахмурился. Эта маленькая девочка… Ее лицо казалось смутно знакомым. Привкус горечи от возможной догадки заставил Дэшэна отодвинуть от себя мысль о произошедшем подальше и вернуться к своим обязанностям.

Все же на корабле, где были известна каждая мачта и каждый трос, жили тайны, о которых не хотел бы знать даже сам его капитан.

* * *

Солнце! Какое это счастье — видеть солнце! Чувствовать его свет и тепло, ощущать жизнь вокруг, расцветающую под благословением.

Тианьши остановилась сделать небольшую передышку и с удовольствием полюбовалась залитой золотом долиной и тем, как в небесах лучи пронзали кучерявые облака. Скоро наступит вечер, закатится солнце, и мрак накроет Тростниковые острова. Но до тех пор мир, освещенный солнцем, был дружелюбным и открытым.

На самом последнем этаже Ваншу находилась небольшая терраса, выше которой была лишь крыша. Но не каждый знал, что если подойти к самому левому краю и храбро перелезть через перила на боковую часть кровли, достаточно низко расположенную, то можно неожиданно почувствовать надежную опору под ногами и встать в полный рост, не боясь свалится. Крыша Ваншу была скрыта от посторонних глаз переплетениями ветвей величавого янтарного дерева, которое росло здесь уже добрые сотни лет. А вот тот, кто находился на ней, мог видеть отсюда Тростниковые острова, всю необъятную долину Бишуй целиком и призрачные силуэты далекого Заоблачного предела.

Откинув прядь с покрытого испариной лба, богиня вновь встала в стойку. Выпад вперед, взмах копьем, удар по воображаемому противнику, поворот. Коротать время за тренировками было полезно, к тому же это был отличный способ выпустить пар. Тиа никогда бы не призналась себе, что просто хотела почувствовать себя менее уязвимой.

После возвращения в Ваншу Тиа постепенно приходила в себя. Она чувствовала, как естественный свет восполняет ее силы, да и нога довольно быстро заживала. Однако страх и беспокойство поселились в душе и не желали покидать ее. Восхищение красотой цветущей и благоухающей природы Тростниковых островов как-то болезненно усилилось на фоне воспоминаний о мертвой серости и смертельном холоде. Тиа много думала. О видениях, о легко найденном потайном помещении, о мертвом дереве и живом льде, но, как бы она ни старалась, детали не складывались в общую картину. Да и что толку от видений, увядающих в памяти, как пионы осенью, если все равно не ясно, что с ними делать?

Две недели! С момента возвращения девушки прошло целых две недели — самая настоящая вечность! И ни разу Сяо не дал о себе знать. Едва шагнув за порог Ваншу, Тиа получила послание от Дэшэна и принялась отсчитывать часы до заката, уже рисуя в голове красочные картины того, как она поможет древнему охотнику и получит ответы на все свои вопросы. Но адепт так и не появился. Как и на следующий день. И следующий за ним. Пожалуй, исчезать без объяснений — самая дурная привычка адепта!

Видят боги Селестии, Тианьши пыталась быть терпеливой, но ожидание было пыткой. Ничего нельзя предпринять без проводника, и это тупое бессилие было хуже всех остальных эмоций. Зимородки, которые иногда прилетали на подоконник и которых Тианьши прикормила хлебными крошками, теперь раздражали неимоверно.

Тиа попробовала придерживаться классической стратегии зарывания в книги, которую обычно использует убийца времени. Как Артерии земли влияют на структуру льда? Какие существуют мифы и легенды, связанные с Драконьим Хребтом? Вновь пролистав труды о культуре и легендах Мондштадта, о сумерских исследованиях Артерий, о климатических аномалиях, богиня даже умудрилась откопать данные о составе почвы, добытой с Хребта. Увы, кроме общеизвестного факта о том, что многие сотни лет назад эти гиблые земли стали последним пристанищем черного дракона, источники не содержали ничего дельного.

Если бы Сяо был божеством, то он был бы божеством непоследовательности!

В общем, Тиа лезла из кожи вон, чтобы что-нибудь предпринять — не важно, с адептом или без него, — но терпела поражения. У нее не хватало терпения понять, что то, чему суждено сбыться, вскорости найдет ее само.

* * *

В один из вечеров Тианьши сидела в своей комнате. Она удобно устроилась в мягком кресле с книгой; вокруг горело множество свечей. Тогда-то раздался шум. Не торопясь оторваться от текста, уверенная в том, что ставни распахнулись от порыва ветра, который к тому же потушил часть свечей, Тианьши все же подняла глаза и увидела перед собой адепта.

Сяо держал в руке копье. Он стоял темным неподвижным силуэтом, его желтые глаза были похожи на два драконьих пламени. За его спиной ветер ворвался в комнату и разметал белый тюль. В сумерках, едва разбавленных дрожащим светом, Сяо был похож на посланника, с которым пришла ночь.

Тианьши замерла. Она даже не заметила, как ее рука отложила книгу. А затем девушке стало очень стыдно. Было сложно заметить, но Сяо выглядел помято: усталые плечи были опущены, под глазами залегли тени, а черты лица болезненно заострились, навевая мысль о безумии и о том, что удерживающая его грань истончается. И этот едва ли знающий отдых воин сейчас стоял посреди ее комнаты, где она, Тианьши, несколько минут назад с раздражением смаковала далеко не учтивые мысли о Яксе.

Тианьши прикусила губу. Она, капризная девчонка, сердилась на него из-за его медлительности и совсем не подумала о том, чем та могла быть вызвана. Кармический долг никто не отменял! Наверняка, пока Тиа маялась от безделья, Златокрылый Якса охранял сон людей — и ее сон в том числе. Тиа поклялась именами богов в следующий раз обязательно сделать что-нибудь приятное для него. Помимо очищения кармы от тысячелетнего мрака, разумеется.

Девушка вскочила с кресла, но растерялась.

— Я пришел. Как и обещал.

Сяо скользнул взглядом по окружению, едва ли задержав внимание, и снова прожег девушку золотом глаз. Тианьши встрепенулась:

— Прошу тебя, присаживайся, будь как дома, — она указала на второе кресло рядом с ней. — Эм, хочешь чашку чая с жасмином?

Охотник недоверчиво приблизился к креслу, еще раз оглядел его и все же присел на край, оставив копье подле себя. Тиа мысленно выдохнула. От чая ночной гость отказался:

— Лучше давай сделаем то, ради чего я здесь. Говори, что нужно делать.

Тианьши открыла рот, закрыла его, пробежалась взглядом по стенам, будто там могла быть написана инструкция, и уставилась на собственные колени. По правде говоря, план полностью основывался на том, что плана не существует.

— Я изучила всю возможную информацию об этом, — смущенно почесав нос, начала она, — но ничего не нашла. Никто никогда не проводил подобный ритуал, Моракс сказал, что действовать нужно по ситуации и следовать за своей интуицией. Честно говоря, я… Поэтому я надеялась… что это ты можешь подсказать мне?

Какой же непутевой она себя ощущала в тот момент! Столько уговаривать древнего адепта, забраться на Драконий Хребет, рисковать своей жизнью, а в итоге, когда дело дошло до сути, ничего не предложить! Девушка была уверена, что вот сейчас Сяо встанет, попросит не отвлекать его от работы и уйдет так же, как пришел. Еще и у виска покрутит. Девушка все внутренне сжалась, ожидая волны негодования, но к ее большому удивлению Сяо только сказал:

— Я не божество и не могу знать больше, чем знает Моракс. И если так сказал Властелин камня, значит, это правда. Прислушайся к себе. Что говорит тебе твое чутье?

Тианьши быстро взяла себя в руки и со всем своим старанием задумалась, чтобы не обмануть ожидания адепта.

Что мог бы представлять из себя ритуал очищения кармы? Выдавливание зла из сущности и заполнение оставшегося пустого пространства светом? Наверное, так она себе представляет механизм. Но как его реализовать? И тут девушка сообразила. Демон — идеальный представитель всего мерзкого и темного; его оскверненной плотью испачкано сердце благородного адепта. Тианьши нарисовала образ демона в голове, каким она его запомнила, и постаралась вспомнить те ощущения, которые возникали в его присутствии. Основным был, без сомнений, страх за свою жизнь. Но что, если отодвинуть его на задний план? Останется ли что-то кроме? Тиа прикрыла глаза. Ей нужен был свет. Много света.

* * *

Они сидели на полу, друг напротив друга. На полу, на столе и тумбах были щедро расставлены свечи. Их приглушенного теплого света было достаточно, чтобы разогнать вступившую в полную силу ночь, и отблески множества огней вальсировали с тенями на стенах, изгибах мебели и отражались в круглом боке фарфоровом чайнике. Тианьши подумала, что, чтобы провести ритуал, нужно с чего-то начать. И решила начать с символов.

Сяо сидел напротив неподвижно, в спокойном ожидании. За время подготовки к той импровизации, которую задумала Тианьши, адепт не задал ни одного вопроса, молча выполняя все, что она говорила, и за это Тиа была ему по гроб признательна.

Что нужно для того, чтобы сосредоточиться и услышать голос своего собственного чутья? Правильная обстановка. А что нужно, чтобы провзаимодействовать с другим человеком? Тиа поджала губы:

— Полагаю, нам нужно взяться за руки.

Сяо нахмурился, но все же с большой неохотой протянул ей ладони в перчатках. Вряд ли на всем континенте нашлось бы хотя бы три существа, которые держали древнего Яксу за руки.

Его карма. Как только богиня коснулась адепта, дыхание ее сбилось от удушливого присутствия. Смолянистая, густая злоба, ярость павших божеств, они забивались в легкие, как едкий тяжелый дым, и были похожа на горячие зыбучие пески пустыни. И если это Тианьши ощущает присутствие демонической плоти так явно только от одного лишь прикосновения через перчатки, то каково же живется охотнику уже вторую тысячу лет? Тиа зацепилась за эту мысль. Она вдохнула, переборов неприятное чувство. Прикрыла глаза и постаралась сосредоточиться.

Время сначала было совершенно осязаемым. Затем, благодаря терпеливому ожиданию, оно плавно потекло мимо; секунды и часы стали неотличимы друг от друга и слились воедино. Это было похоже на засыпание; разум постепенно заполняется хаотичными образами, лоскутами мыслей, похожих на бабочек, неуловимых, призрачных. Грань между явью и сном трепещет, ускользает все дальше и дальше, и поток реки забвения подхватывает тебя, как легкую тень. Мутная вода уносит тебя, убаюкивая, усыпляя бдительность, пока ты не осознаешь, как твои ноги касаются дна.

Тианьши поняла, что что-то определенно случилось, когда увидела перед собой густой бамбуковый лес, утопающий в тумане.

Туман был густой. Уже на десять метров вперед ничего нельзя было разглядеть. Словно кто-то смешал молоко с мелом и щедро разлил по всей округе.

Туман прорезали бамбуки блеклого зеленого цвета. Они копьями тянулись высоко вверх и исчезали в мутной белизне, и иногда еле заметное колебание воздуха заставляло стволы с глухим звуком покачнуться. Лес был полон мертвенного спокойствия и казался пустым, и только туман обитал здесь.

Под ногами хрустела твердая почва, тронутая ледяным узором. Воздух был колючий, морозный, и к нему примешивался явственный запах гари. Тиа огляделась, насколько это было возможным. Вперед, утопая в пелене, пролегала еле заметная тропка. Тианьши ступила на нее.

Тропа, извиваясь, вела в неизвестном направлении. Идя по ней, Тианьши потеряла счет времени, — если в подобном месте время существовало вообще. Заросли бамбука то редели, то внезапно становились густыми, но пейзаж не менялся: лес замер статичным изваянием, будто воткнутый в землю частокол. Ни птицы не было видно, ни шелеста не было слышно. Тиа, какой-никакой воин, вглядывалась между стволами в ожидании внезапной опасности, но все было спокойно. Только сильнее пахло сгоревшим деревом.

Этот звук появился незаметно, плавно сформировался из воздуха. Еле слышимый шум воды, он нарастал и казался чужеродным в густой тишине. Тианьши чуть ускорилась. В один непредсказанный момент она оказалась на открытом пространстве: лес выплюнул ее, захлопнув за спиной бамбуковые врата. Перед Тианьши — из глубины справа и вглубь налево — раскинулась река. Она казалась такой же недвижимой, как лес около нее; вода в ней текла медленно, вязко и была похожа на серебряную ленту ртути. Все то, что было на другом берегу, кроме редких бамбуковых стволов, скрывал непроглядный туман.

У берега, из сероватой почвы которого пробивались лишь редкие сухие травинки, Тианьши заметила лодку. Та была привязана тросом к торчащему из земли полусгнившему столбцу, да и сама не вызывала чувства надежности. Отсыревшее дерево, из которого была сделана лодка, потемнело от времени и стихии; по краю, если всмотреться, можно было рассмотреть узор: когда-то то были искусно вырезанные драконы, извергающие пламя, парящие фениксы и изящные переплетения гибких хвостов и перьев, но от былой красоты остались лишь еле узнаваемые очертания.

Тианьши шагнула за борт. Под ногой скрипнуло дерево, но вес выдержало. Тиа смелее устроилась в лодке. Рядом она заметила длинную палку, которую взяла в руку. Отвязав конец троса от лодки и легонько оттолкнувшись, Тиа отплыла от берега. Течение само понесло лодку вперед.

Дно у реки, безмятежной, как колыбель, было совсем не глубоко. Но и спокойствие, и мелководье казались западней. Нечто похожее Тиа испытывала в пустыне, где ровная, без намека на внезапность песчаная поверхность могла скрывать в себе скорпионов, гигантских червей и зыбучие пески. Чутье настороженно предупреждало ее быть внимательной. И ни за что не касаться мутной воды.

Туман оставался плотным, и Тиа, глядящая по сторонам, угадывала все такой же густой бамбуковый лес. Он стеной обступал реку по бокам, хотя иногда отступал вглубь, оголяя серый пустынный берег. Ни одно живое существо не встретилось по пути. Тишина давила на перепонки. На языке явственно оседал вкус пепла. Внезапно и лес кончился, и Тиа увидела то, из-за чего судорожно выдохнула.

С обеих сторон ее окружили голые истерзанные земли. Утопающие в тумане, всюду виднелись тонкие линий воткнутых в землю ржавых копий; прямо так, на земле, лежали груды камней, сломанные мечи и разбитые маски древних охотников. Почва была изрыта, испещрена ранами и язвами. То были поля битвы. Тианьши, одиноко плывущей по течению, почудилось, что вдруг стало намного холоднее.

Тут внимательный взгляд уловил движение. Источник этого волнения, находящийся у самой земли, был похож на темное пламя или лоскуток ткани, трепыхающийся на ветру. Никакого ветра не было. Тиа старательно вгляделась. Этот маленький лоскуток выглядел знакомым, и он был не один: постепенно, как по велению, всюду стали проступать другие такие же — редко расположенные, один поменьше, другой чуть больше, но захватившие все поле сражения. Так выглядели языки пламени, изредка вспыхивающие в уже полностью сгоревших углях. Проплывая мимо, Тиа увидела совсем близко к краю воды еще одну расколотую маску. Она увидела то, как лоскуты танцевали свой напоминающий смерть танец на лице этой маски и в ее глазницах. От этой картины отвращение сковало всю суть девушки, в диафрагме похолодело; Тиа сжала бамбуковую трость до белых костяшек.

Это было проклятие. Ненасытная, плотоядная карма, останки демонов и злобных духов. В месте, начисто лишенном жизни, она была подобна коршуну, исступленно обгладывающему голую кость. Воины падали один за другим, поверженные не врагом, но тягучей, смоляной кармой — и даже после их смерти она не давала им заслуженного покоя. Тиа, наблюдавшая эту картину, коснулась своей щеки и ощутила под пальцами влагу.

* * *

Прибытие обозначилось глухим характерным стуком: бок деревянной лодки ударился о небольшую, наполовину развалившуюся пристань. Часть досок сгнила и совсем обвалилась, а некоторые столбы ушли под воду, и Тианьши пришлось поднапрячься, чтобы выбраться на берег. Ей в этом помогла бамбуковая трость, которая в процессе канула в водные пучины. Тиа мысленно воздала должное верной спутнице своего небольшого путешествия.

Тропа шла прямо от пристани; она вела в чрево тумана. Чуть правее вдруг выросло здание, маленькая жалкая лачужка, напоминающая традиционный рыбацкий домик. Крыша у нее была прохудившаяся, ставни и двери распахнуты и сломаны; снаружи и внутри было так же пустынно, как и в округе. Лишь рядом на деревянных балках висели истрепанные рыболовные сети. Тиа побрела дальше, чувствуя, как туман сгущается.

По дороге ей встретились еще два дома. Эти облинчалые конструкции выглядели настолько заброшенными, что сложно было даже представить, что здесь кто-то когда-то обитал. Богиня огляделась и осознала, что стоит посреди разрушенной деревни.

Здания окружили ее. Полуразвалившиеся корпуса их контрастным черным выделялись на фоне белого и были похожи на резкие графитные линии, начерченные на бумаге, чьи тонкие угольные следы появлялись от нажатия такой силы, что крошился грифель. Здесь царствовали упадок и запустение. Сломанные подпаленные балки, замеревшие в наклоненной позе, развалившиеся крыши, сгоревшие до тла и уже покрытые белой коркой инея скелеты домов — и плотная тишина. Ни птицы, ни человеческого голоса. Даже висящие на одной петле перекошенные двери не скрипели. Все погрузилось в небытие.

Такое место явно когда-то было полным жизни. Сейчас разоренное пространство наполнял лишь туман — или, может быть, дым? Огонь и горе превратили деревню в призрака и стерли любые отпечатки, которые неизбежно появляются и остаются там, где когда-то было людское поселение. Тианьши должна бы быть настороже, но на деле никакого ощущения опасности не было. Заброшенная деревня не была ни угрожающей, ни печальной — она была попросту… никакой. Все выжгло огнем. Насколько же свирепым он должен был быть, чтобы уничтожить все?

Под ногами похрустывал иней. На останки того, что съело пламя, набросился зверский холод.

Единственной деталью, выбивающейся из серой картины, было яркое пятно. Тианьши, заметив его, подошла ближе, чтобы рассмотреть, и увидела мертвого птенца. Его перья при жизни наверняка были очень красивыми, почти золотыми, с переливающимися лазурными вкраплениями, но сейчас они потускнели, и маленькое тело, бывшее когда-то легче воздуха, неподвижным камнем распласталось по темно-серой земле. Тут же до слуха долетел чей-то всхлип. Тианьши вскинула голову. Прислушалась. По началу она подумала, что ей послышалось, но звук повторился. Он доносился из дома, сохранившегося почти полностью. Тиа подошла ближе, стараясь шагать как можно тише, и прислушивалась. Из-за закрытой двери доносились очень редкие, очень тихие — практически шелест — рыдания. Словно кто-то стеснялся своих эмоций. Словно кто-то, желая занимать как можно меньше пространства этого мира, пытался исчезнуть совсем. Тиа положила ладонь на ручку двери, чтобы толкнуть ее.

НЕТ!

Чужой голос прогремел прямо в голове и ударил по перепонкам, заставив девушку отпрянуть, крепко зажмурившись. Когда она открыла глаза, то обнаружила вокруг себя свою комнату.

Богиня сидела на полу, откинувшись назад на выставленные ладони. От свечных фитилей шло множество струй дыма. Светил только месяц. Раскрыв рот, Тиа уставилась на адепта округлившимися глазами.

Сяо возвышался над ней, заняв боевую стойку, и враждебность потрескивала в накаленном воздухе, будто электрические разряды. Глаза адепта светились, как у ощетинившегося зверя. Ни сказав ни слова, он вдруг подскочил к окну и исчез в водовороте воздуха, оставив за собой распахнутое настежь окно.

* * *

Деревня Миньюнь представляла собой торжество упадка. Располагалась она в непосредственной близости к шахтам и благодаря добыче драгоценных материалов когда-то процветала. Среди аккуратных домов, в которых жили здоровые, сильные люди, цвели сады, лавки могли похвастаться изобилием продуктов, прямо на улице можно было встретить опрятно одетых играющих детишек. Да что там, даже у дворняг, греющихся на солнце, был сытый вид.

Моракс, сидящий в своем кабинете, обдумывал то, насколько сильным было различие по сравнению с тем, что он увидел сегодня. Как же быстро маленький уголок благоденствия стал мрачным и бедным и замкнулся сам в себе от преследующих его горя и бедствий. Многие покинули деревню, оставив свои дома и хозяйства; заброшенные, они напоминали пустую скорлупу. Оставшиеся же люди продолжали упрямо работать, стремились сохранить сложившийся устой, но постепенно превратились в призраков себя прежних: глаза их потухли, тела ослабли, характер, затачиваемый постоянными трудностями жизни, стал озлобленный. Улицы опустели, сады оскудели и поросли колючим бурьяном. Пересох колодец, из которого когда-то брали ключевую воду. И виною тому было зло, что притаилось где-то рядом, оно высасывало жизнь из поселения и из этих людей и отравляло их существование подобно язве на теле.

«Очаг? Если и есть очаг всех бедствий, то это обязательно та заброшенная штольня, западной мы ее звали. Там уже давно не ведут работы, порода истощилась, люди не ходят туда. Дурное место. Что-то поди там прячется, если даже последняя собака обходит это место стороной. Что-то недоброе».

Древнее зло нашло свое пристанище в тех местах, Моракс ощущал его присутствие, нарушающее естественную картину того мира. Оно еще было в забытье. Оно дремало на дне каменного рукава, притаившееся среди горной породы, но даже это бездействие было достаточным, чтобы искривить действительность. Если бы линии энергии и жизни были видимыми, то можно было бы заметить, как они, плавно обтекающие дерево, цветок или живое существо, ломались в том месте, в глубинах заброшенной штольни. В самых недрах, похороненная в кромешной тьме, гнила масса скверны, и даже сам Властелин камня, старейший из божеств, находил ее влияние неприятным.

Задумавшись, архонт сложил руки в замок. Взгляд его упал на изящную золотую живопись, изображающую белого дракона, несущего в лапах солнце, и раскинувшего крылья феникса.

Хоть факт и оставался фактом, но объяснения, почему спящая до этого тварь подала признаки жизни только тогда, когда Тианьши пробудилась от долгого сна, не было. Моракс был умен и терпелив. Он знал, что разгадает эту загадку в положенное ей время, когда естественное течение событий вынесет на берег подсказки. Сейчас же было необходимо озаботиться нуждами страдающих. Чтобы исцелить эту рану, нужно выдавить гнойник. На свете был единственный охотник, способный вытащить за шкирку самое последнее зло из самой последней ямы и навеки уничтожить его, но для этого необходимо было, в первую очередь, увести людей в безопасное место. Для них эта битва могла быть настолько же опасной, насколько опасным было ее отсутствие.

* * *

В столь раннее утро, когда воздух был еще синеватый и хрупкий, а тишину прерывало лишь легкое щебетание птиц за окном, Тианьши, проснувшейся так некстати, было над чем подумать.

Когда Златокрылый Якса без объяснений прервал ритуал и скрылся в ночи, Тиа от беспокойства не могла найти себе места. В памяти все еще было свежо воспоминание о скверне, облагдывающей маску воителя, и безмерная скорбь о страдающей душе пронзила сердце девушки. И тогда она решила рассердиться. Богиня заскрежетала зубами, походила туда-сюда по комнате, и иногда возмущение ее вырывалось в виде коротких всплесков восклицаний. Как же, по мнению Сяо, она может помочь ему, если он сам от этой помощи сбегает! Было еще не слишком поздно, и Тиа решила спуститься вниз выпить чашку чая с мятой и шелковицей, чтобы хоть как-то усмирить свой гнев. Тиа, помнится, покинула комнату в спешке, вышла в освещенный светильниками коридор и проигнорировала внезапно появившееся головокружение, что, по видимому, было большой ошибкой. Потому что внезапно кольнуло сердце. А дальше — темнота.

Очнулась Тианьши уже у себя в кровати. Она поняла, что сейчас уже утро, что, видимо, с ней произошел обморок и кто-то заботливый положил ее в постель, вытащив нефритовые палочки из ее прически, и убрал все свечи. Больше она не знала ничего. Единственная мысль, от которой сковало тисками страха, занимала ее голову: не увеличилась ли трещина в сердце из-за контакта с адептом? Тревожность полилась как ледяная вода. Тианьши положила холодную ладонь на то место, где под грудью билось ее сердце. Прислушалась к ощущениям, даже прикрыла глаза. И ничего подозрительного не обнаружила.

Кажется, она задремала снова, потому что ее легкий сон был развеян звуком открывающейся двери. В комнату, уже ярко освещенную, вошел Дэшэн, держащий в руках поднос с чайником и прочей утварью. Ставя его на прикроватный столик, управляющий выразил любезность:

— Госпожа Тианьши, рад, что вы пришли в себя. Чувствуете себя отдохнувшей? Есть жалобы на что-нибудь?

Жалоб в действительности не было. А про сердце Тианьши заикнуться не могла.

— Только жажда, Дэшэн. Спасибо.

Управляющий сразу же налил из чайника, судя по аромату, немного свежего травяного настоя. Помимо сервиза на серебряном подносе стояла тарелка с супом, исходящим паром, и два запечатанных конверта. Осушив целую пиалу залпом — настой был не крепкий и мягкий, как весенние цветущие луга, — Тиа снова откинулась на подушки и взглянула на управляющего.

— Не могли бы вы рассказать, Дэшэн, что произошло?

— Я знаю лишь о том, что видел непосредственно сам. Мы нашли вас, госпожа, лежащей в коридоре, в глубоком обмороке, и перенесли вас в вашу комнату. Вы были очень бледны, я решил позвать лекаря. Лекарь приехал, к счастью, очень быстро, он произвел осмотр и вынес вердикт о том, что все симптомы указывают на переутомление и что вам полагается покой и ничего больше. Я приказал не тревожить вас, пока вы не проснетесь сами.

В каком-то смысле эта новость была утешительной. Тианьши выдохнула. Она понадеялась, что серьезные последствия имели бы более яркие симптомы.

— Сколько же я проспала?

— Около полутора суток.

— Полутора суток?! — ясно, почему она чувствовала себя такой отдохнувшей!

— Все верно, госпожа. Если быть точным, сутки и десять часов.

— Это большая удача, что вы отыскали меня… — пробормотала девушка.

— Это действительно так, госпожа. Никто не нашел бы вас раньше утра, если бы не голос.

— Голос?

— Детский голос. Он позвал меня и был настойчив, так что я вынужден был последовать за ним. И не зря. Он привел меня на этот этаж, где я обнаружил вас. Дальше вам все известно.

Тианьши кивнула, хотя мыслями была уже где-то не здесь: она раздумывала о собственном положении. Рассеянно поблагодарив Дэшэна за проявленную заботу, она деликатно выразила, что более его компания не требуется. Управляющий поклонился и вышел, закрыв за собою дверь.

Всю комнату заливал густой солнечный свет. Он просачивался сквозь белый тюль, и ослепительные желтые квадраты частично стекли со стены на пол, как изогнутые сияющие листы. Тианьши перевернулась, блик упал на волосы, длинными локонами разметавшиеся по простыням, Они загорелись, как настоящее драконье золото. Моракс как-то сказал, Тиа помнила, что ее волосы похожи на драгоценный металл, из которого он создал первую мору. «Это может быть дар земли, — говорил Властелин камня, — но все же это благословение неба».

Что, если та девушка из сна, чьи волосы были такими же золотыми, являлась благословением неба? С досадной горечью возникла мысль о том, что, может быть, Тианьши не узнает об этом никогда. Все было напрасным, если ее сердце не могло выдержать влияние кармы адепта. Она не сможет помочь Сяо. Она никогда не увидит ту часть своей жизни, которая осталась там, за пределами ледяного заточения, но, что хуже всего, никогда не узнает о девушке и о дереве. И Тиа совершенно не представляла, что может с этим поделать. По щеке пробежала одинокая слеза и скатилась на подушку.

Ощутив голод, Тиа решила все-таки съесть принесенный Дэшэном суп. Занятая трапезой, девушка без интереса взяла в руки два письма. Одно было из Мондштадта, от Адсона, оно было сразу же отложено в сторону до лучших времен. Второй конверт был из добротной шершавой бумаги. На нем стояла ярко-красная восковая печать с отпечатком в виде закольцованного дракона. Тианьши надломила печать и открыла конверт.

Письмо, начинающееся с формального ли юэйского приветствия, содержало в себе и дружелюбные справления о здоровье, и залихватским образом закрученные метафоры, и даже какие-то факты, которые сейчас не вызвали никаких эмоций. Но была в этом стройном хоре каллиграфии одна непримечательная фраза, совершенно просто составленная и не претендующая на громкую философскую ценность. Одна простая фраза.

Тианьши много общалась с Мораксом. И порою ей казалось, что взор древнего божества, будто прячась за обыкновенными словами, простирался за пределы настоящего, глядя и в прошлое, и в будущее. Это всегда восхищало Тианьши, но сейчас, ощутив, как мудрость находящегося далеко Моракса просочилась вместе со словами и раскрылась, как бутон, ощутила не восторг. Удивительным образом фраза, являющаяся частью письма, составленного задолго до последних коренных событий, по совершенно непонятной причине была вещей. Она была подобна стремительной золотой стреле, которая достигла своей цели.

Тианьши прочла письмо. Не меняясь в лице, она запечатала его обратно, доела суп и устроилась в кровати, засыпая с мыслью о том, что принимает свою судьбу, глядя ей прямо в глаза.

Время текло, и движение небесных сфер отмечало его ход в независимости от того, что происходило в голове занятой своими размышлениями Тианьши. Потому, когда она взглянула на календарь, то с удивлением обнаружила, что наступил день праздника Луны.

Это было на следующие сутки. Почувствовав себя намного лучше, девушка оделась, заколола волосы нефритовыми палочками и спустилась вниз на террасу. За всей этой беготней, за всеми этими решениями загадок и обмороками она совершенно не замечала, что происходило вокруг.

Ваншу был полностью готов к празднованию: всюду были развешаны гирлянды и фонари, в лавках близ двора, среди румяных яблок, тыкв и душистых редисок, продавались праздничные открытки с изображениями быков, и всюду белели охапки цветов цинсинь. Пространство пестрело оранжевыми, красными, золотыми, белыми, голубоватыми оттенками. Народ был более шумный, более цветастый и более возбужденный, чем обычно, и Тианьши была уверена, что отчасти причиной тому был появившийся в меню двора юэбин — пирог с начинкой из миндаля, семян лотоса и засахаренной тыквы. Одно только его упоминание вызывало нездоровый ажиотаж, ну а за юэбин, сделанный профессиональными руками повара Ваншу, люди были готовы на подвиги.

Хоть Тианьши и погрязла в своих заботах, все же дух празднества приободрил ее. Она всегда с нетерпением ждала этого доброго, яркого события. В Ли Юэ наиболее популярным был праздник морских фонарей, на который ежегодно съезжались толпы со всего Тейвата, но богиня с не меньшим удовольствием встречала и Цюфэнь.

Фестиваль лунного света. День осеннего равноденствия. Время, когда народ Ли Юэ празднует день гармонии и равновесия, когда тепло уравновешивается с холодом, тьма — со светом, добро — со злом. Люди делают подношения адептам и духам, свободно бродящим в мире живых в этот праздник, наблюдают за прекрасной луной и готовится к периоду царствования Черного Дракона. Тиа прекрасно помнила, каким всегда был фестиваль в Ли Юэ: гавань преображалась, наполнялась светом многочисленных огней, улицы благоухали цветочными ароматами и запахом пряных угощений; белые и черные бумажные змеи поднимались высоко в небо и, подхваченные ветрами, парили в лучах закатного солнца. Люди распахивали ставни и двери своих домов и всюду развешивали бумажные фонари. Незнакомцы желали друг друга любви и счастья, семьи, друзья и родственники собирались большими шумными компаниями, но кто-то оставался наедине, чтобы прошептать сокровенные слова друг другу: в этот день было принято признаваться в чувствах, ибо влюбленным покровительствовали два Дракона, соединившиеся вместе. А вечером, после заката, люди любовались взошедшей на небосклон полной луной, приветствовали Черного Дракона и смотрели на фейерверки.

Последние года Тианьши не имела возможности провести Цюфэнь в своей любимой гавани, и именно поэтому она решила сделать это сегодня. Тучи великой тайны и предчувствия скорби, сгустившиеся над богиней, рассеялись и отступили под светом солнца и луны. Первым делом девушка, конечно же, заказала юэбин. Ожидая блюдо, Тиа удобно устроилась на нижней террасе. На стол ей уже поставили чайник со свежезаваренным зеленым чаем, и, наслаждаясь его вкусом, Тиа рассматривала окружение. Здесь было довольно людно по сравнению с обычным обеденным часом, в воздухе, пронизанном солнечными лучами, плавно кружили яшмовые листья, в песке суетились зимородки — и на фоне этой благодати, несмотря на настойчивую попытку полностью погрузиться в безмятежность, в голове белыми въедливыми пятнами вспыхивали воспоминания о разоренных пустошах.

Боль, которую хранила та земля, сложно было передать словами. Опустошенность была подобна чумной заразе, перекинувшейся на едва коснувшегося ее путника. Не имело значения, были то воспоминания о минувшем, или чужой кошмар, или мир духов и теней — в том месте властвовало проклятие древности. В том месте не осталось надежды. И можно было только догадываться, насколько тяжела жизнь Златокрылого Яксы, если он несет на себе хотя бы часть того, что видела богиня.

Это въедливое слепое пятно воспоминаний снова отступило, когда Тианьши заметила девочку, подошедшую к ее столу. Тиа очень удивилась:

— Минчжу! Здравствуй. Я давно тебя не видела. С праздником Луны!

Девчушка Минчжу стояла рядом, непринужденно перекатываясь с пятки на носок, и, чуть наклонив голову, глядела на богиню.

— Здравствуйте, мисс Тиа. Сегодня Цюфэнь. Вы любите Цюфэнь?

— Я очень люблю Цюфэнь, а ты, Минчжу?

— Мне очень нравится, когда он наступает. Вокруг все становится очень красивым. И разноцветным. И мне можно гулять, где хочется, даже далеко от дома.

— Это здорово! Но будь осторожна, слишком далеко не забредай, — Тиа огляделась по сторонам, пробежав глазами по посетителям. — А где же твои родители? Наверное, сидят за одним из столов?

— Мамочка очень занята. И папочка тоже обычно очень занятой, — Минжчу помотала головой. Тиа в удивлении вскинула брови:

— Как, даже в Цюфэнь?

Люди в Ли Юэ очень уважительно относились к своим фестивалям и старались прерывать любые работы, чтобы провести время с близкими. Поэтому был странным тот факт, что кто-то бросил ребенка в одиночестве в выходной. Но ребенок уже не слушал Тианьши. Минчжу зачарованно уставилась на лунный пирог. Тиа, увидев это, спросила:

— Это вкуснейший юэбин. Хочешь кусочек? Вместе с чаем? В честь праздника, я угощаю.

Девочка словно не услышала заданного вопроса. Она долго смотрела на пирог, никак не реагируя, и лишь прошептала себе под нос:

— Не помню его вкуса…

Мороз отчего-то пробежал по коже богини. Порыв ветра взметнул яшмовые листья. Но Минчжу снова покачивалась с пятки на носок как ни в чем ни бывало, и Тиа растерянно подумала, что, видимо, все дело в очень строгих родителях. Девочка пропрыгала вокруг стола, попытавшись поймать оранжевый лист, повертелась на месте под какой-то свой мысленный счет и, вдруг выпрямившись, сказала:

— А мальчик любит миндальный тофу.

Тианьши от неожиданности даже выронила вилку.

— Что?

— Мальчик, который тоже колдует, — Минчжу показала руками, как это в ее понимании «колдовать». — Он часто сидит на крыше. Я видела, как повар готовит ему много миндального тофу.

Эта новость была как раз кстати, и Тианьши внезапно вспомнила кое о чем, что она хотела сделать. За одну секунду из одной идеи сформировался целый план. Девушка, крепко задумавшись о его реализации, рассеянно поблагодарила Минчжу, и та, помахав маленькой ладошкой, ускакала куда-то ко двору. Наверное, к своим ужасно занятым родителям.

Не стоило откладывать дело, сегодня из-за праздника наверняка была внушительная очередь заказов, поэтому Тианьши, окончив трапезу, встала из-за стола и отправилась прямиком на кухню. Чтобы попросить повара приготовить порцию отменного миндального тофу.

* * *

Солнце этим вечером садилось будто бы медленнее обычного. Словно Белый Дракон, Мастер Огня и Света, горделиво осматривал земли в последний раз перед тем, как исчезнуть за горизонтом и передать бразды правления прекрасной Луне. С завтрашнего дня продолжительность дня будет уступать продолжительности ночи.

Тиа поднималась по ступенькам на самый верх Ваншу — маленькая смотровая площадка под самой крышей, где никогда никто не бывал. Вечер был полон спокойствия, тихо поскрипывала лестница под ногами. Обычно фестиваль подразумевает под собой оживленный, энергичный день, но Цюфэнь отличался именно этим: несмотря на культурные мероприятия, толпы и фейерверки, он оставался в своей сути мягким и чарующим, словно красавица-Луна и правда брала дело полностью в свои руки.

Наверху, еще издалека, Тианьши увидела фигуру, восседающую на перилах в ореоле угасающего солнца. Легко было вообразить, что он любовался луной, чьи очертания уже угадывались на небосклоне. Тиа надеялась, что он не будет против ее компании.

— Перестань топтаться на пороге. Я слышал, как ты поднималась.

Сяо не повернул головы, оставаясь неподвижным. Тиа смущенно заправила за уши волосы и подошла ближе.

— Здравствуй, Сяо.

Тот едва ли отреагировал. Сяо продолжал задумчиво смотреть вдаль, и в его золотистых глазах тонуло солнце.

— Сегодня Цюфэнь, — как бы невзначай заметила Тианьши. — Этот праздник, он… В общем, я подумала, в такой день не самая лучшая идея быть одному…

— Тебе не стоит этого делать, — прервал ее Сяо, и его голос был глухой, как эхо в бамбуковом лесу, полном тумана. — Не стоит водиться с таким, как я. Карма может навредить тебе. Мой долг не должен касаться других.

— Почему ты думаешь, что обязательно навредишь мне?

— Разве это не ты лишилась чувств после ритуала? — Сяо на мгновение повернулся к ней, посмотрел на нее и тут же отвернулся обратно, словно на месте Тианьши возникло пустое место. Но мгновения было достаточно, чтобы Тиа поразилась той острой печали, которую она ненароком заметила. — Я не хочу быть ответственным за страдание, которое ты испытаешь. Поэтому лучше оставь это.

Сначала Тианьши почувствовала, как ее уши наливаются теплом. Как стыд захватывает все ее существо, а ожидания и надежды, долго созревающие, летят в пропасть и со звоном разлетаются вдребезги. Она опустила взгляд на сверток, который держала в руках.

Неужели… это все?

Вспыхнуло вдруг солнечным светом, последним его закатным лучом, воспоминание о белом дереве из снов и о сидящей у его корней девушке — почему-то именно это воспоминание было отчетливым, как сон наяву, — и заскрежетал лоскут едкой кармы, пожирающий пустые глазницы разбитой маски охотника. Пальцы Тианьши сжали сверток.

— Но ведь не ты выбираешь, кому страдать, а кому — нет!

Никто из них не ожидал подобной дерзости. Адепт развернулся. Умолкли птицы в кроне. Солнце остановилось. А Тианьши вдруг поняла, что не хочет ни смущаться, ни извиняться. Она вдруг почувствовала острую обиду, но не только за себя и свои похороненные мечты, а за воина, сидящего перед ней в праздник в одиночестве, чье проклятие разъедало его и подпитывалось его же глупым упрямством. Слова Моракса снова поднялись в ней, как свежий морской ветер. — Если ты не из тех, кто пишет судьбы, то тогда вот что: может быть, твоя карма и опасна, но я здесь для того, чтобы это исправить! Моему сердцу ты не навредишь! — она мысленно скрестила пальцы. — А сегодня Цюфэнь. Праздник перехода. Праздник смены привычного на новое. И это новое станет привычным, пока не поменяется местами обратно. Для тебя непривычно вмешательство постороннего — что ж, пусть, но и это может измениться! Вот, это тебе.

Тиа впечатала сверток в бедного Яксу, который онемел даже больше, чем раньше. Он принял его машинально, притянул к себе, опустил на него взгляд и какое-то время глядел на него прежде, чем с растерянностью потянуть за ниточки. Края шуршащей бумаги раскрылись, как бутон, и показали то, что было внутри: небольшое блюдо, расписанное по кайме золотистыми драконами и фениксами, а на нем нежный, как весенний сон, миндальный тофу, украшенный глазурными полумесяцами, цветами и ажурными завитками. Дурманящий аромат вырвался на свободу и готов был заворожить любого — кроме, может быть, тысячелетнего адепта. Сяо окаменел. Эмоции его было сложно прочесть; он вперился глазами в блюдо и смотрел так долго, что Тианьши тоже напряглась. Его руки сжали лист пергамента.

— Спасибо.

Его шепот был не громче, чем шелест упавшего яшмового листа. И выражение лица его было все еще невнятным, но ему не удалось скрыть то, как дрогнул голос. Тианьши облегченно выдохнула, и яркая радость закралась в ее сердце. Снова запели птицы, и солнце клонилось к горизонту.

— Не хотел бы ты отметить со мной праздник Лунного Света?

Слова прозвучали так просто и легко, но она задержала даже дыхание, хотя на ее языке крутились эпитеты, описывающие пеструю гавань, и красоту чудесного вечера, и то, что только круглый дурак может пропускать подобное. Тианьши молчала, ожидая услышать ответ. Если все не решится и в сегодняшний особенный вечер, благословенный небом, то руки ее скорее всего опустятся сами собой.

Сяо все еще смотрел на бумажный сверток с блюдом.

— Может быть… Если только подальше от толпы. Сегодняшняя ночь спокойная.

О большем Тиа не могла и мечтать.

* * *

Через весь Ли Юэ, пересекая Тростниковые острова и обширную долину Гуйли, пролегал тракт. Он вел к самым воротам гавани и имел, как широкая артерия, множество ответвлений, соединяющих различные области региона так, что идя из любой точки можно было попасть в город. Сяо, привыкший не тратить свое время впустую, хотел бы добраться до места назначения в потоке воздуха, но Тиа уговорила его пройти хотя бы часть пути пешком. Она просто сгорала от нетерпения показать Сяо, пленнику кармического долга, тот яркий, удивительный, полный света мир, который видела она сама. И поэтому важно было сделать все по-настоящему, прочувствовать прелесть ожидания и путешествия, чтобы после увидеть гавань глазами дошедшего до нее путника.

В окрестности двора жизнь так и кипела в этот праздничный вечер, и, дабы избежать нежелательного внимания, было принято решение пойти обходным путем. Сяо и Тианьши перешли вброд две небольших речушки — одну из них, кажется, называли на местном наречии Малиновкой, — и, выйдя там, куда забредает редкий прохожий, теперь могли не беспокоиться о том, что встретят кого-нибудь в такой глуши.

Природа вокруг будто бы сама праздновала Цюфэнь вместе с народом: голубой воздух густо пах шелковицей, заросли конского хвоста и осоки шепчущими волнами разбегались на ветру, и в воде, омывающей затопленные острова, отражалось небо. Сяо шел вперед, редко обращая внимание на детали. Тианьши же часто отвлекалась на стайки пугливых зябликов, длинноногих белоснежных цапель и цветы, из-за которых дорога по краям пестрела, как сумерский ковер. Отсюда был виден далекий, почти стертый голубизной Хребет. Он казался серым пятном в сравнении с золотистыми солнечными травами, растущими в округе. Тиа поджала губы. Она отвела взгляд, словно бы Хребет сам пристально смотрел на нее.

Местность, расположенная подле Тростниковых островов, называлась долиной Гуйли. Когда-то здесь стоял великий древний город, но сейчас от него остались лишь руины, представляющие интерес только для ученых и охотников за наживой. Все неудобство было именно в том, что единственный путь, соединяющий многие деревни на севере с центром региона, — тот самый, по которому следовала Тианьши в компании адепта, — пролегал через эту окрестность. Чтобы пройти по такой дороге, требовалась, несомненно, отвага и смелость, но лучше — проводник и сопровождающий отряд миллелитов, ибо кроме мародеров и монстров заброшенные развалины содержали в себе и собственную опасность: до сих пор не изученные полностью, они хранили в себе спрятанные древние механизмы, которые спустя многие века все еще могли быть действующими. Все это не пугало Тианьши, которая понимала, что нечто гораздо более ужасное могло встретиться здесь. Там, где не обитал человек, обитали призраки прошлого. Эти призраки иногда принимали демонический облик. Оказавшись в долине, Тиа почти приклеилась к адепту — разве что только его хмурый взгляд остановил ее от идеи взяться за руки.

Руины цивилизации выглядели внушительно. По бокам от широкой пустынной дороги стояли старинные каменные стены и фундаменты, отшлифованные ветром и солнцем, отколотые массивные основания столпов, поросшие вьюном, и своды полуобвалившихся арок. Сейчас руины напоминали царство склепов с черными пустыми глазницами и разинутыми беззубыми ртами. То был молчаливый, отдельный от всего остального мир. Отпечатки многих веков существования и истории накладывались слоями на действительность и искривляли времяощущение. Так молчала древность, молчала об ушедшем навеки. Пока путники проходили мимо монументальных ворот, сложенных из тяжелого камня, Тианьши легко вспомнила руины королевства, застывшие среди вечных льдов.

— Забытый город… Ты видел его в расцвете сил?

Сяо повернул голову и тоже взглянул на каменную арку.

— Ассамблея… Хм. Это было так давно. Много лет… нет, веков назад.

Они пошли было дальше, но вдруг Тианьши остановилась. Ей на секунду показалось, что внутри прошмыгнул человек. Фигурка показала себя еще раз, и Тиа узнала ее.

— Минчжу?! Что она делает в подобном месте одна?

Ответ на вопрос был прозаичным: ловит бабочек. Ребенок, бегая за улетающей от преследования желтокрылой целью, не обращал внимания ни на что вокруг. Тиа шагнула в каменную арку, нацеленная на то, чтобы увести девочку отсюда и вернуть родителям, и вдруг Минчжу, увлеченная ловлей, резко рванула вглубь развалин.

— Минчжу, стой!

Тиа ускорилась, но девочка уже спускалась по разбитой лестнице в темное подземное помещение. Полуобвалившийся проход выглядел крепким и стабильным. Минчжу исчезла во мраке. Тианьши обеспокоенно вздохнула, мысленно отчитывая непоседливого ребенка. Она устремилась за ней, чтобы привести ее за руку к всегда занятым родителям и отчитать их тоже. Вдруг задрожала земля. Заскрежетали шестеренки, заскрипели ржавые суставы, с потолка посыпалась каменная крошка. Тиа похолодела от ужаса. Она рванула вперед, но твердая рука адепта остановила ее.

— Что ты делаешь? Пусти!

Крупные булыжники с грохотом падали, заваливая проход.

— Не надо, Тиа. Она уже мертва.

Богиня в ужасе наблюдала, как подземелье становится склепом. Она дернулась еще раз:

— Что ты такое говоришь?! Мы должны вытащить ее сейчас же!

Тиа снова рванула со всей силы, но Сяо вцепился в ее плечи, сжав их. Он посмотрел прямо ей в глаза и четко произнес:

— Это призрак, Тиа. Она умерла много лет назад.

Тианьши замерла в руках адепта.

Луна восходит,

Озарив простор,

В реке сияя

Каждою волной.

И на циновках на моих

Узор

Отчетливо я вижу

В час ночной.

А где-то там,

За десять тысяч ли,

На родине,

Что не забыта мной, —

Уже цветы,

Наверно, расцвели

Под этой же

Спокойною луной.

— Ду Фу (712-770 г .н .э.)

Крыша здания, расположенного на самом краю пристани, являлась идеальным местом для тех, кто хотел бы остаться вне внимания толпы. Две маленьких фигуры, кажущиеся на фоне еще светлого неба темными, а потому неузнанные, расположились на ней. Отсюда открывался дивный вид на блистающую огнями площадь и на главную пристань Ли Юэ — две самых важных точки для любого здешнего праздника. Атмосфера, огражденная высотой от происходящего внизу, была умиротворенной. Вся суетность, приглушенная расстоянием, осталась где-то там, среди оживленных улиц; здесь же веяли теплые соленые ветра, вдалеке виднелся призрачный силуэт величавого каменного леса Гуюнь, а дальше, за ним, море сливалось с небом. Прекрасные виды и ощущение подступающего праздника омрачало тяжелое молчание адепта.

Остаток пути от города Гуйли до самых первых крыш гавани был проделан по воздуху. Сяо без лишних слов подхватил богиню, и они исчезли в холодном потоке, появившись уже здесь, на черепичной крыше малахитового цвета. Это было прекрасно, то, как из водоворота размытых силуэтов вдруг расцвел целый город. Но богиня не заметила этого.

Умерла. Призрак. Девочка, что не помнит вкуса еды и с которой не играют другие дети. Ребенок, который никогда не повзрослеет. Мороз пробежал по спине Тианьши, когда она вспомнила, что Минчжу болтала и про своих родителей. На секунду показалось, что вокруг не хватает воздуха.

— Ее чаще звали малышкой Мин, — нарушил молчание Сяо. На лице его застыла восковая маска, но взгляд, которым он смотрел вдаль, был болезненный и острый. — Она и ее семья на какое-то время остановились в Ваншу. Ее родители были постоянно заняты и почти не смотрели за ней. Поэтому малышка Мин бегала по всем Тростниковым островам. Забредала невесть куда. Однажды она забежала слишком далеко, в пустынные части, и наткнулась на демона. Когда я… было уже поздно.

Голос замер, и Сяо низко опустил голову.

— Не помню, что случилось с ее родителями. Они… съехали. Я больше никогда их не видел. Это случилось пятьдесят… шестьдесят лет назад. А она так и осталась призраком, призраком двора Ваншу, — адепт покачал головой. — Убивать демонов и защищать мир — мой долг. И он не должен касаться других.

— Даже архонты не всемогущи, — Тиа с состраданием тронула запястье Сяо, но охотник отдернул руку:

— Жизнь Якс посвящена сражениям. Даже если каждый из них обречен на страдание. Ничто не существует долго, кроме обязательства. А мое заключается в том, чтобы уничтожать зло. И защищать людей. Это единственная причина моего существования.

Тиа пождала губы. Ей стало больно оттого, что он… действительно верил в это? Он не видел жизни за пеленой долга, когда-то принятого, и не осознавал, что может жить вместе с ним, но не ради него. Тиа понимала, что сейчас говорить что-либо бесполезно. Все, что она могла сформулировать, ничего не значило. Чтобы продираться сквозь сумрак установок, сформировавшихся за долгие годы жизни — настолько долгие, что за такое время сменялись эпохи, — нужно нечто более весомое, чем слова.

Поправив нефритовые палочки в прическе, Тианьши раскрыла свою сумку и достала оттуда термос с горячим чаем, сверток с миндальным тофу и коробочку с лунными пряниками. Она расстелила красную с золотым узором по кайме салфетку, расставила угощения и разлила чай в две пиалы, тоже прихваченные с собой. Одну из них она протянула Сяо. Тот обратил внимание и отрезал:

— Адепты не пьют чай.

— О, ты ошибаешься, еще как пьют. Моракса хлебом не корми, дай выпить пару чайников. Прошу тебя. Во имя богини.

Сяо хмыкнул и все-таки сдался. Словно действительно рискуя, он сделал небольшой глоток, немного подумал и выдал вердикт:

— Будто пью… траву.

— Не просто траву, — позабавилась Тианьши. — Они были выращены среди скалистых гор, вскормлены лучами щедрого солнца и собраны руками мастеров старинной чайной деревни. Затем их сушили долгое время, кропотливо, смешали с лепестками цинсинь и добавили цветок-сахарок, чтобы мы могли вот так сидеть и, когда захотим, откупорить и разлить по пиалам не чай, а кусочек целого мира. И, кстати, его так и называют — чай адептов.

Сяо сделал вторую, более смелую пробу.

— Люди странные. Но это… это сладко на вкус. Похоже на тот запах по весне, когда все цветет.

Тиа лишь молча улыбнулась в свою чашу, мысленно приписывая себе маленькую победу.

Постепенно смеркалось. На западе тлела красная полоса горизонта, а белоликая луна набирала силу, поднимаясь все выше и выше по небосклону. Архонт и адепт восседали на скате крыши, мирно рассматривая окружающие пейзажи и празднество. До них долетали звуки эрху и лютень, смех, шумные веселые разговоры. Улицы гудели, как мондштадтская площадь в самый разгар дня, но всеобщее ликование приобретало мягкие оттенки и приносило в душу спокойствие.

Когда сумерки сгустились и всюду зажглись желтые фонари, внизу прямо под открытым небом устроили теневой театр. Вырезанные из бумаги фигурки тонкой работы отбрасывали тени на белое полотно, натянутое на деревянной раме, и на нем под звуки флейт тени чудесным образом оживали. Толпа детей и взрослых увлеченно взирала на выступление. Тиа заметила, что Сяо тоже обратил внимание на происходящее.

— Что они делают?

— Это театр теней. Человек двигает марионетки — вон те маленькие бумажные фигурки, видишь? — и они отбрасывают тени на полотно. Движение теней складывается в сюжет, и получается история. Почти как спектакль, но с участием теней. Людям всегда очень нравится. Мне, кстати, тоже.

— Но это же просто тени, — Сяо жевал свой миндальный тофу.

— Да, но они движутся, видишь? Каждая фигурка появляется в свой назначенный момент, каким-то образом движется или что-то означает сама по себе, например, вон взошло солнце. А это стая птиц и стрела, пущенная из лука. Рассказчик и фантазия человека дорисовывают недостающие детали и приукрашивают, и получается целая история.

— И что за историю показывают сейчас? — Тиа пригляделась, потому что до сюда слова рассказчика не долетали, и ответила:

— Это легенда о Черном и Белом драконе, ее почти всегда показывают в Цюфэнь, — она взглянула на Сяо, но выражение лица того красноречиво намекало на то, что произнесенный набор слов мало что прояснил. Тиа ойкнула. Нужно быть готовой к тому, что Сяо совершенно не знает обычаев и традиций людей, которых он защищает. Тогда, отставив пряники и чай и усевшись поудобнее, девушка начала свой рассказ:

— Давным-давно жил на свете Лучник. Лук его и стрелы были золотыми, и не было в мире того, кто стреляет лучше, чем он. Была у Лучника жена, первая красавица, и жили они вместе в любви и согласии. Однажды десять солнечных воронов одновременно взлетели на небосвод, и это привело к возникновению огромного пожара. Загорелись сады и деревни, мир запылал, как кострище. Тогда Лучник поднялся на высокую гору и, стреляя из своего лука, сбил девять воронов, оставив лишь одного сиять на небе. Пожар в тот же момент стих, а за эту услугу небесные боги наградили Лучника эликсиром бессмертия. Снова он и его жена зажили в счастье и благополучии. В один из дней Лучник ушел на охоту, а жена осталась дома одна. Она отыскала спрятанный эликсир и, не зная, что это, из любопытства выпила его. Сразу же после этого тело ее стало легким и прозрачным, поднялось в воздух, и она улетела в небо. Она не могла вернуться обратно в свой дом. Жена Лучника хоть и обрела бессмертие, но тоска по мужу была так сильна, что не позволила ей остаться на небе среди других божеств, так что она, приняв облик Черного Дракона, направилась на Луну, которая находилась ближе всего к ее старому дому, и оттуда стала в одиночестве наблюдать за своим мужем. Лучник долго горевал об уходе жены и после смерти он вознесся на солнце в облике Белого Дракона. И два раза в год, один из которых приходится на пятнадцатый день восьмого месяца по лунному календарю — то есть сегодня, — Лучник и его жена наконец-то воссоединяются.

Лицо Сяо приняло невероятно серьезно выражение. Он молчал. Молчала богиня. Трещали цикады, шумела внизу ярмарочная площадь. Адепт перестал жевать миндальный тофу. Наконец, посмотрев на богиню в полном недоумении, он сказал:

— И люди так просто этому верят? Это же глупость. Они разве не знают, что на солнце и луне не живут драконы?

Тианьши не смогла сдержаться и расхохоталась. При виде хмурого лица адепта она чуть не полетела с крыши. Едва сдерживая подступающие смешки и вытирая слезы, она ответила:

— Они знают, они все знают и про солнце, и про луну, но люди очень любят сказки. Красивые и правильные символы, в которые можно верить. Как подношения адептам, только в этом случае люди делают подношения своим… хм… эмоциям и чувствам, наверное. В сказках и легендах всегда говорят о вымышленном, и люди наслаждаются историями, как можно наслаждаться миндальным тофу. Сказка о двух Драконах — это красивая легенда, которая приносит радость и надежду.

— Какое ребячество…

Однако, судя по его задумчивому виду, таинство, легкий, ненавязчивый флер человеческой магии все же оставили свой след. Тианьши поняла это потому, что в итоге Сяо буквально завалил ее вопросами. Почему лук и стрелы были золотыми? Это ведь неудобно. Зачем жена решила выпить эликсир бессмертия? И еще тысяча других. Некоторые из вопросов были настолько в лоб, что богине буквально нечего было сказать — хотя, надо признаться, она получала удовольствие и была рада тому, что человеческая традиция вызвала интерес у Яксы, даже не смотря на то, что в конечном счете он назвал такие сложности сплошной морокой.

Архонт и адепт ненадолго притихли, оставив вокруг себя уютную тишину. На улице было уже достаточно темно. На небе появились первые звезды, а в воде отражалась дрожащая лунная дорога. С моря задул прохладный ветер. Скоро должны были прогреметь праздничные фейерверки.

— Почему они хотели встретиться?

Сяо повернул голову к Тианьши. Он вперился в нее желтыми глазами в ожидании, как человек, пытающийся постигнуть сложную, неподвластную ему тайну. Тиа внимательно взглянула в ответ. Ее лицо приняло светлое выражение мягкости.

— Полагаю потому, что любили друг друга.

Сяо нахмурился и отвернулся обратно.

Разве он, двухтысячелетний адепт, охотник на демонов, обязавшийся нести кармический долг до скончания времен в одиночку, — разве он знал, что такое любовь? Ответ на этот вопрос у притихшей Тианьши, к сожалению, был.

* * *

Ясная, хрустальная ночь опустилась на Ли Юэ. Вокруг все было залито голубым светом, и в противовес ему гавань под жемчужной луной пылала оранжевым и золотым и была похожа на жаркий очаг. Прохладные воды моря подступали вплотную к городу, в котором горели фонари, и искрились бенгальские огни, и на трескучих кострах жарилась острая рыба. Огонь и вода сосуществовали рядом, в гармонии, и из их касания возникала жизнь. Когда-то миром правила вода. Но затем люди открыли огонь, и тогда появились фестивали.

Внизу народ уже начал скапливаться вдоль перил смотровых площадок и на пристанях, а на воде стояло бесчисленное множество лодок и небольших корабликов с опущенными парусами. Все они были полны людей. Толпы гудели, дети, вскакивающие на перила, так и норовили вывалиться за них; у многих туристов были в руках фонтейнские фотоаппараты. И совершенно повсюду белели охапки цветов цинсинь. Фейерверк всегда запускали с главной пристани, над морем, но только после того, как по обычаю по воде пускали белоснежные цветы — символ почтения, выраженный лунной богине.

Это было удивительное зрелище. В один момент сотни букетов, венков и бутонов собирались вместе в большое белое облако вдоль линии берега, как кромка из воздушной морской пены, и дальше это белое облако расплывалось по бархатной искрящейся поверхности воды, как сонмы разлетевшихся горящих светлячков. Из-за их количества темнота ненадолго уступала, а море становилось небом, усыпанным звездами. Тианьши затаила дыхание, чувствуя поступающее к сердцу восхищение.

— Никогда не понимал людское стремление делать подобные вещи, — Сяо немного помолчал и затем добавил: — Но это выглядит красиво. Я заметил, люди очень ценят красоту, — древний адепт задумчиво мазнул взглядом по далекой отмели Яогуан, очертаниям Гуюнь и взглянул на луну. — Цюфэнь никогда не был похож на другие праздники. В его ночь так… спокойно.

— Спокойно?

— В день равноденствия наступает время священного перемирия. Тогда духи могут свободно появляться среди живых, а демоны не высовываются наружу.

— А я и не знала. А в другие фестивали? Что происходит во время них?

Сяо тяжело вздохнул:

— Обычно в праздничную ночь поверженные боги пробуждаются. Они выплескивают остатки своего гнева и мощи. Их раззадоривает традиция людей. Особенно в праздник морских фонарей, когда память о минувших битвах оживает, — он все так же смотрел на белый небесный лик, но мысленно словно был где-то не здесь, где-то далеко-далеко отсюда. — Ночь полнится страданиями павших. Но они не смеют коснуться мира Ли Юэ. Мой долг защищать покой людей. И тогда они зажигают фонари, которые озаряют море и небо.

— Неужели ты сражаешься всю ночь?

— Этой битве не будет конца. Но в праздничную ночь демоны особенно свирепы.

— И так было всегда?

— Так будет до конца моих дней. Мой конец расторгнет договор и передаст его в руки смерти. Только тогда. Но были времена, когда я… — Сяо тряхнул головой. — Неважно.

Тиа поняла, что никогда не задумывалась о прошлом Сяо. Свое она не помнила — собственно, весь ее нынешний путь состоял из попыток пролить свет на давние события, — но каким оно было у древнего охотника? Всегда ли он был таким? И какую же тяжесть он взял с собой из канувших в забытие времен, чтобы помнить их?

Но все же он их помнил.

— Прошлое определяет то, кем мы являемся, — прошептала Тиа.

Разве могла она быть полноценной собой, даже не зная своих истоков?

Вдалеке Драконий Хребет отчетливо проглядывался под лунным светом. Его силуэт был очерчен голубоватым сиянием и окутан вечно царствующей над ним вьюгой. Призрачный, безмолвный, он, кладезь тайн, словно насмехался — вот они, ответы, только протяни руку, если осмелишься открыть ящик с людскими бедствиями. Было ощущение, что пугающий мир хранил те секреты, о которых Тианьши совсем не хотела знать. Ей было бы страшно возвращаться туда. Она снова вспомнила фразу из письма.

— Я думаю, мы можем попробовать еще раз.

Тианьши оторвалась от созерцания и уставилась на адепта, не веря своим ушам.

— Я не считаю, что прошлое приносит успокоение. Но если ты все еще хочешь, чтобы я провел тебя по твоим снам, я согласен попробовать снова.

Тиа смотрела на охотника широко раскрытыми глазами. Сначала она подумала, что ей почудилось, что фантазию навеяло видение, но, видя совершенно серьезное лицо охотника, богиня не сдержала возгласа. Это было взаправду! Все мечты, умершие в ней, разом ожили и запели блаженным хором семерых архонтов, надежда расцвела огненными цветами, луна вдруг показалась ярче, чем прежде, мир завертелся снова, как магический вихрь, и где-то там далеко запульсировало вдруг ожидающее за пределами памяти прошлое. Усмешка Хребта отступила куда-то в темноту.

— Правда? То есть… ты действительно готов на это?

— Да. Но при одном условии. Если ты почувствуешь влияние кармы, с которым тебе не по силам справиться, ты должна будешь прекратить. В тот же момент. Если наступит час, когда ты впадешь во тьму, то придется мне…

Сяо не договорил, но Тианьши все поняла без слов. Она кивала твердо, как болванчик, мысленно скрестив пальцы: фраза Моракса все еще звучала в ней. Предложение адепта было подобно рассвету, полному надежды, или дуновению свежего ветра в замурованной породой шахте, было бы так глупо отказаться от хрупкого шанса все изменить. У нетерпеливой Тианьши зачесались руки:

— Мы можем сделать это сегодня?

Сяо при виде взбудораженной богини усмехнулся.

— Вполне. Но сначала я бы хотел посмотреть на фейерверки.

Как и в прошлый раз, Тианьши расставила свечи. Ее комнату щедро заливал лунный свет, мистическая вуаль ночного времени, но все равно Тиа посвятила время этому небольшому ритуалу, который помог ей сконцентрироваться и унять дрожь волнения и нетерпения. В этот раз, богиня чувствовала, что-то явно будет по-другому. Но так легко спутать предчувствие с надеждой.

Сяо сказал, лучше всего проделать это ночью. А сегодняшняя, магическая точка равновесия, позволит заглянуть немного дальше и немного глубже.

— Грань между снами и воспоминаниями очень тонка. Тебе даже не обязательно спать, чтобы увидеть то, что когда-то происходило, — говорил он. — Но будь готова к тому, что завеса прошлого будет приоткрываться медленно и неохотно. Есть множество возможных причин, по которым ты забыла все.

Тианьши, сидящая напротив, серьезно кивнула. Она готова повторить этот трюк столько раз, сколько будет нужно. Чего бы то ей ни стоило. Прежде, чем взяться за руки, Тиа все-таки решилась спросить о важной вещи, беспокоящей ее, которая, может быть, поможет ей решить загадку туманной деревни. Мысль о том, что это будет последней загадкой в ее жизни, она отмела с размаху.

— Сяо, ты говорил, что по-твоему прошлое не приносит покоя и что о некоторых вещах лучше не помнить. Почему же ты все-таки решил помочь мне?

На мгновение прикрыв желтые кошачьи глаза, адепт поведал:

— Когда-то Ли Юэ от демонов и злых духов защищали Яксы. Нас было много. Но самыми близкими для меня были четверо из них. Мы сражались вместе, пока тьма не поглотила их. Трое из них погибли в борьбе с самими собой, один исчез без следа. Я все еще считаю, что от знания прошлого больше вреда, чем пользы. Нет на свете силы, способной возвращать мертвых, но все то, что остается от них… Память… — Сяо задумался, глядя куда-то сквозь пол и даже, пожалуй, сквозь время. — Я хотел бы знать, что случилось с Босациусом. Пал ли он, верный своему долгу? Или сошел с ума? Как остальные. А ты… — он сверкнул глазами. — Твоя история — сплошное темное пятно. Наверняка у тебя был кто-то, с кем ты делила горести. Бок о бок сражалась в битвах. Ты имеешь право знать о судьбе тех, кто окружал тебя, кто был предан тебе и кому была предана ты.

С этими словами он протянул ладони в перчатках — немой жест, приглашающий ступить на сумеречную тропу. Эта дорога исхожена духами и призраками прошлого, но тех некоторых, что способны заглянуть им в глаза, они готовы сопроводить к чему-то большему, чем то, что останется позади. Тиа вложила свои руки в чужие и закрыла глаза. Напоследок, словно из глубины, она услышала голос адепта: “Остерегайся тьмы. От меня пощады не будет. Хотя ты… Ты, пожалуй, сможешь устоять”, — и очень быстро осознала себя стоящей посреди разрушенной деревни.

Туман клубился между скелетами домов и не позволял видеть дальше, чем на несколько десятков метров вперед. Пахло холодом и гарью. Забытое чувство опустошения набросилось на девушку и сжало в хищных объятиях. Тиа нашла в себе силы встряхнуться. Главное — не поддаваться. Что бы ни произошло, главное — не отчаиваться.

Вокруг было невероятно тихо, но богиню вперед влекло седьмое чувство. Дверь, которую Тианьши заприметила еще издалека, она узнала почти сразу. Из-за нее не доносилось ни звука. Такая неправильная, безразличная тишина напугала путницу не на шутку. Рукой Тиа надавила на ручку, на секунду напрягшись, но дверь со скрипом поддалась. Больше ничего не произошло. Из раскрытого проема дохнуло обжигающим холодом. Тиа зашла внутрь.

В этом странном пустующем доме, который внутри — как жутко! — казался больше, чем снаружи, было очень много снега. Он сплошным толстым слоем покрывал пол и громоздился шапками на сломанных скамьях и шкафчиках. Серый потолок нависал низко; толстые балки и стены покрывала черная копоть. Сугробы скопились по углам, а сквозь крохотные окна лился тусклый, мутный свет, тонкими лучами прорезая воздух. По стенам висели бесчисленные портреты, но темные лица было нельзя рассмотреть. Стало намного холоднее. Атмосфера сдавила легкие, и здесь, в этом царстве отчаяния и пустоты, в самом центре, на крохотном подтаявшем пятачке, от которого во все стороны расползались подобно змеям черные полосы, опустив голову вниз, прямо так, на коленях, сидел адепт.

— Сяо… — вырвалось у девушки. Тот не обратил никакого внимания на зов. Тиа подошла ближе, с тревогой рассматривая фигуру, и сердце ее сжалось от безграничной скорби.

Перед ней сидел не двухтысячелетний Якса, не грозный охотник на демонов, а сломленный юноша, потерявший самого себя. Он все-таки поднял на пришедшую свои потухшие, влажные глаза — они не горели огнем опасности, не были острее копья, но выражали боль и смирение. Вопрос «почему?», заданный сотни раз, совсем потерял свой звук, смысл и силу. Выражение лица адепта не кричало о страдании, но лишь шептало о нем обескровленными губами, будто бы по инерции, но без надежды на спасение. Тиа аккуратно присела напротив него и тихонько позвала еще раз:

— Сяо?

Взгляд чуть прояснился, в нем наконец мелькнул отголосок осознания. Сяо увидел перед собой богиню, хрипло вздохнул и вдруг активно замотал головой:

— Ты не должна быть здесь, — вокруг него извивались, как хищные коршуны, темные тени и воздух плавился под влиянием скверны. — Моя карма… Она осквернит тебя. Мой выбор и мое наказание не должно тебя касаться….

Растерянный, опустошенный, Сяо все еще каким-то образом находил в себе силы отталкивать того, кому не хотел навредить. Тианьши никогда не думала, что сострадание может так ярко и так резко вспыхнуть внутри. Забыв о приличиях, Тиа взяла ледяные ладони в свои теплые и с горячностью заговорила:

— Ш-ш, не надо. Ты не навредишь мне. Я помогу тебе, хорошо? Я помогу тебе, обещаю.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Этот долг лежит на моих плечах и ни на чьих больше. Люди не должны видеть изнанку. И свет, он… он так прекрасен. Он должен освещать человеческий мир, а боль, и ужасы, и страхи, и я вместе с ними останутся во тьме.

— Не говори так! Каждый заслуживает встречать восход солнца и наслаждаться его лучами! Свет не будет запятнан, но он облегчит твою ношу. Пойдем со мной, Сяо? Ладно? Пойдем со мной.

Она гладила его руки и с участием заглядывала в бледное лицо. Зрачки его метались, он хмурился:

— Их голоса… Хрип, стоны… Они истошно требуют крови…

От Тианьши исходило слабое сияние. Лоскуты порчи, что завладели пространством вокруг адепта, шарахались от этого свечения, как от огня, и Тиа надеялась, что именно таким образом сможет помочь Сяо. Что ее света хватит на то, чтобы растопить снег, и разогнать туман, и снять хотя бы часть груза с уставшей, измотанной души. Юноша не прекращал бормотать:

— Своими руками я погубил бесчисленные количества душ. И сам не смог избежать тьмы… Я не заслужу прощения…

— Прощения?

ПРЕДАТЕЛЬ!

Слово громоподобно ударило по перепонкам. Резкая боль хлыстом обожгла сердце, мир вокруг пошатнулся, и Тианьши полетела в разверзнутую под ногами пропасть.

Все произошло мгновенно, как удар молнии.

* * *

В ушах все еще стоял чей-то далекий крик. Тианьши краем сознания понимала, что это был ее собственный. Она со стоном пришла в себя, поморщилась от неприятных ощущений — откуда она вообще падала, с какой высоты? и главное куда? — и попробовала открыть глаза, но получилось только прищуриться. Почему-то было очень светло и совсем не холодно. Щекой Тианьши почувствовала щекотание травы.

Мир обрушился на нее громадной золотой волной, загромыхал оркестром жизни. В один момент богиня поняла, что воздух сладко пахнет цветами, вокруг заливаются пением птицы, теплый ветер ласково обдувает кожу, а тот самый яркий свет — это солнце. Тиа приподнялась на локтях, чтобы оглядеться, и охнула.

Это было похоже на райские сады из сказок. Перед ней простиралась целая долина с перекатывающимися спинами холмов, покрытыми соснами и елями, с редкими заснеженными пиками и с блестящими лентами рек, вся укрытая зеленью и залитая светом, цветущая, полная благоденствия. Виды Мондштадта, которые имели большое сходство с этим пейзажем, не стояли в сравнении и рядом: такой беззастенчивой пышности и такого величественного простора, наверное, нельзя было найти на всем континенте. Тиа поднялась на ноги, чувствуя приятное головокружение совсем не от падения. Около ног от порывов ветра расходилась волнами сочная трава, среди нее росли лютики, одуванчики, медуница, колокольчики и васильки. Короткими черными штрихами разрезали воздух ласточки, щебетали между собой без стеснения и вили гнезда в растущих неподалеку яблонях. Тиа с жадностью разглядывала развернувшийся вид: долину, холмы и склоны, и то, что она увидела, обернувшись, заставило ее обомлеть.

Покатый склон возвышался над долиной и круто уходил вверх, плавно переходя в горный массив. Он состоял из хребтов и вершин, и на нем, на этом хребте, появившийся будто бы естественным образом вместе с породой в начале времен, располагался сияющий город. Этот город, окольцовывающий хребет от подножья до вершины подобно громадному спящему дракону, не был похож ни на один из известных городов мира. Белые каменные стены неизвестной древней архитектуры ослепительно сверкали в лучах солнца и утопали в пышных зеленых садах, пестрых от цветущих деревьев. В центре города, задевая верхушкой облака, величественно возвышался старинный замок, и пики множества башен его сияли, как драгоценные камни.

Тианьши заметила хорошо утоптанную широкую тропу, ведущую вверх к чудесному месту. Она ступила на нее, даже не смотря под ноги, будучи полностью захваченной открывшимся видом. В округе располагались крестьянские поселения: множество домов, добротных, украшенных резьбой, с обширными хозяйствами и пастбищами вплотную подходили к городской стене. Тиа видела сады, полные фруктовых деревьев, огороды, поля зеленого овеса, амбары и даже стада пасущихся овец и коров. Сами местные жители казались ей здоровыми и крепкими. Некоторые из них, те, что замечали идущую Тианьши издалека, реагировали странно: их лица вытягивались от удивления и робости. Они дергали друг друга за рукав, неслышно перешептывались, а тех маленьких детей, что выбегали на дорогу наперерез Тианьши, крепко хватали за руку и грозили жестом, который мог означать только: «Не шалить!». Тиа чувствовала некоторую неловкость; она решила, что такой была совершенно естественная реакция на неизвестную чужестранку.

Длинная дорога привела путницу к высоким двустворчатым воротам. Город окружала высокая стена, сложенная из гладкого добротного камня, и небольшие башенки венчали ее; на каждой из них висело по голубому знамени с изображенным на нем ветвистым деревом. Ворота были небольшие, но богато украшены мраморными линиями и узорами из сплетенных узлов, которые показались Тианьши смутно знакомыми. По бокам несли пост два стражника в сияющих доспехах. Каждый держал по внушительного вида копью, а на нагрудниках мерцал все тот же символ ветвистого дерева.

Справедливо предположить, что к незнакомцу, входящему в город, могут возникнуть вопросы — а что бы ответила Тианьши, пребывающая неизвестно где и оказавшаяся тут неизвестно как? Но вот, что странно: стражники при ее приближении тут же молча вытянулись по струнке. Будто отдали честь. Но самым странным оказалось то, что Тиа была одета в незнакомое, серебристого оттенка платье, а из распущенных волос куда-то подевались нефритовые палочки.

Она попыталась оглядеть себя со всех сторон, но все мысли как ветром из головы сдуло, когда Тиа шагнула в арку и ее глазам предстал город. Он, как и окружающие пейзажи, был лишен стеснительности и потому вырос как-то сразу, без промедления и заминки. Дороги были вымощены брусчаткой. По бокам стройными рядами стояли аккуратные дома из светлого камня, с черепичными скатами крыш небесного оттенка и резными коваными балконами. Тысячи солнц одновременно со всех сторон отражались в стеклах арочных окон. Благоухали розариумы, шелестели сочной листвой кустарники и деревья, а люди неторопливо бродили между ними. Здесь пахло свежеиспеченным хлебом, здесь в маленьких лавках торговали овощами, и цветами, и даже душистой земляникой; прохожие никуда не спешили, и можно было видеть иногда, как из открытого окна высовывается рука, чтобы полить растущие рядом цветы сесилии. Жизнь здесь не бурлила, но текла умеренно и чисто, как хрустальная вода в древней спокойной реке.

Восхищение переполняло Тианьши: ей хотелось иметь сотню пар глаз, чтобы охватить взглядом каждую деталь, но неизвестно откуда взявшийся внутренний стержень не позволял ей беспорядочно вертеть головой. Здесь, в отличие от пригородной местности, люди не пугались ее появления, но зато каждый идущий навстречу незнакомец почтительно склонял голову.

Совсем узкая улица, по которой шествовала Тианьши, впадала в более широкую, и все они, по всей видимости, сходились где-то в центре. Тиа проходила мимо угловых зданий с круглыми куполами глубокого небесного цвета, пересекала перекрестки, имеющие по несколько лучеобразных ответвлений. Тут было много лестниц, широких, и узких, и часто имеющих неожиданные направления. Ноги Тианьши сами несли ее вперед, выбирали, куда повернуть и какую развилку выбрать.

По мере приближения к центру архитектура становилась сложнее и изысканнее, а в одежде горожан можно было заметить дорогой шелк, золото и поблескивающие драгоценные камни. Здания вырастали до пяти этажей, их фасады украшали лепнина и благородные линии мрамора. Высокие кованые фонари стояли вдоль дорог, как неподвижные фигуры хранителей. Журчали фонтаны, струи воды в них блестели в лучах солнца, будто это потоки бриллиантов извергались из львиных пастей и кувшинов, удерживаемых мраморными девами. Город пылал богатством и изобилием. Но более здесь царила гармония. Стаи белых голубей ворковали на аллеях, залитых золотым светом, а с открытых веранд кафе доносилось мягкое жужжание разговоров. Уютные скверы с белокаменными ротондами и прудиками накрывала прохладная тень деревьев; в таких парках девушки, в своих накидках похожие на сказочных воздушных созданий, шептались, укрывшись среди цветущей сирени. Тиа заметила изящные золотые ободки у них в волосах.

Улица внезапно кончилась, выбросив залюбовавшуюся путницу на открытое, ослепленное солнцем пространство, и девушка сразу прищурилась, пытаясь рассмотреть детали среди этого белоснежного сияния. Перед ней располагалась громадная площадь, выложенная белыми крупными плитами. Окружали ее кипарисы и розовые кусты, а между ними приютились мраморные скамьи. Тиа заметила, что пространство справа и слева огорожено закругленной балюстрадой, и не зря: та защищала любопытных и мечтательных от случайного падения с головокружительной высоты. Щедрым выдохом налетел прохладный ветер, и у девушки перехватило дыхание.

С площади открывался вид всю огромную долину, как на ладони, вплоть до далеких голубоватых очертаний горизонта. Как весь существующий мир. Девушка встала, завороженная, стараясь с жадностью впитать взглядом всю панорамную картину разом.

Ветер дул сильный, щедрый; он гнал по ясному небу кучерявые облака. За ними иногда скрывалось солнце, и вот его луч, пропавший на несколько секунд, осветил статую в центре площади. Стоящая на внушительном монументе, она возвышалась над землей и наверняка видела намного дальше, чем любой другой находящийся здесь человек. Выложенные плитами узоры расходились от нее во все стороны — или же сходились к ее ногам. Это была статуя женщины с тонкими чертами лица из белого мрамора. Одной рукой она удерживала на весу открытую книгу, в другой же сжимала рукоять меча. Камень был обработан настолько искусно, что создавал ощущение, будто женщина сейчас повернет голову и сойдет со своего пьедестала. «Наверное, это изображение местного божества», — подумала Тианьши, увидев знакомое сияние, исходящее от мраморной фигуры.

Вокруг отчего-то не было ни души. Девушка задержалась около статуи, с любопытством всматриваясь в ее лицо. Чувство чего-то смутно знакомого, преследующее путницу на протяжении всей ее прогулки, превратилось с сильнейший приступ дежавю — то была греза, сон, который когда-то оказался забытым, но все еще покоился в недрах памяти. Такое странное ощущение... Тиа оторвала взгляд от лица, перевела его на рукоять меча — при этом она даже не заметила, как ее правая ладонь инстинктивно сжалась в кулак — и, немного задумавшись, все же решила двигаться дальше.

Вся житейская суета города осталась позади, до площади. Впереди была лишь широкая лестница, ее ступени вели выше, ко дворцу, занимающему самый верхний уровень города. Вдоль нее на своих постах стояли молчаливые стражники, и Тианьши почувствовала, как заразилась этим ощущением величия. Она поднималась по широким ступеням прямо ко дворцу. Серебристые подолы ее платья бесшумной волной вторили ее движению. Спина сама собой выпрямилась, плечи развернулись. Тиа не смотрела под ноги, не боялась споткнуться и не смотрела по сторонам, проходя мимо несущих свой пост гвардейцев, которые, казалось, застыли в немом уважительном почтении. И Тиа смотрела только вперед. Но в какой-то момент все же подняла свой взгляд на небо.

Высоко-высоко, прямо над чудесным городом, призрачным силуэтом парил остров. Он был едва заметен за облаками. Остров обдували сильные поднебесные ветра, но он оставался неподвижным, неподвластный ни стихии, ни времени. Богиня смахнула наваждение и продолжила свой путь.

Площадка перед входом в замок была тоже пустынна, она завершалась колоннадой и внушительного размера двустворчатыми воротами, украшенными золотой резьбой и хитрым переплетением узлов. Их охраняли два гвардейца. Ворота были открыты, и Тиа смогла разглядеть часть внутреннего светлого двора, но ее внимание тут же неизбежно было перехвачено: слева она увидела еще одну лестницу, ослепительно белую. Та была намного меньше парадной и казалась скромной лентой по сравнению с глобальностью замка и размахом деталей. Она вилась, поворачивая то вправо, то влево, и вела вниз, заканчиваясь небольшой мраморной площадью.

Тут-то сердце Тианьши екнуло.

Как же она могла не заметить его сразу? Его необъятная, почти бесконечная серебристая крона сияла не из-за солнца, а каким-то своим, внутренним светом. Ветер шелестел его листвой, уносил с собою его белые лепестки, как неотъемлемую часть мира, как щедрые дары его благословения. Казалось, воздух задышал жизнью. И дыхание это шло от могучего древа. Его корни крепко держались за землю; его раскидистые ветви, густая серебристая крона, тянулись высоко вверх. Ствол был настолько широк, что его могли обхватить руками только тридцать взрослых мужчин, вставших кругом. Завороженной богине показалось, что в стволе этого древнего, как мир, дерева текут соки мироздания и пульсирует исток жизни.

От дерева исходила божественная аура. Тианьши почудился внутренний зов, как молчаливая просьба старого друга. Плененная чувством чего-то давнего, знакомого и правильного, она уже прошла несколько ступеней вниз, не отрывая трогательного, пристального взгляда. Ей нужно было коснуться ладонью его коры. Старый друг. Каждый шаг приближал ее к точке, в которой скрещивались все линии с начала сотворения мира.

— Мой любезный друг! Ты опять бродила по полям вокруг города?

Тиа вздрогнула, услышав незнакомый голос за своей спиной. Она обернулась и обомлела.

Перед ней, на несколько ступеней выше, стояла девушка, чей образ преследовал ее во снах. Только теперь она не была похожа на призрачное видение: золотистые волосы растрепались, щеки розовели, глаза блестели из-за смешливости. Девушка резво спустилась по ступеням, чуть запыхавшись. Она была похожа на Тианьши, как две капли воды. Но все же не была Тианьши.

Девушка ярко улыбалась. Богиня зачарованно подумала, что в жизни не видела таких чудесных созданий. Подарок небес.

— Архонт может позволить себе небольшую отлучку? — это сказали уста Тии, вдруг зажившие собственной жизнью. На такой ответ девушка рассмеялась:

— Конечно может, любезный друг! К тому же такому воину, как ты, нечего бояться, даже забреди он в самые дальние пустоши, — она протянула раскрытую белую ладонь. — Пойдем, мой отец тебя ищет. Не может без тебя разобрать некоторые свитки. Думаю, еще немного, и он начнет молиться высшим.

Разве могла Тиа, не имеющая ни малейшего понятия ни об отцах, ни о свитках, ни о том, что здесь происходит и где она очутилась, — разве могла она сопротивляться этому полному света и радости существу, олицетворению самой жизни? Конечно же, она подала свою руку. И как только ладони соприкоснулись, картина, успевшая стать привычной, исчезла. Задул колючий, промозглый ветер. Пейзаж, что секунду назад был зеленым и летним, мгновенно оброс серостью, покрылся снегом и льдом; здания превратились в развалины, от стен замка остались лишь груды камней. Заскрипела древесина, застонали небеса, а девушка? — ее нигде не было.

И вот тогда-то Тианьши проснулась.

Они не стали терять время, ибо было совершенно очевидным, что в своем видении — с какой же ясностью и силой накатило осознание, что все эти сны никогда не были лишь фантазиями! — Тианьши гуляла в том месте, которое впоследствии превратилось в Драконий Хребет. Не было сомнений в том, что сияющий город действительно существовал и не являлся выдумкой опаленного разума. Но какая же сила превратила процветающий край в суровую обитель стужи? И какая роль в этой истории отложена Тианьши?

Что случилось с девушкой и деревом?

Богиня давно не чувствовала такого возбуждения и, вместе с тем, предчувствия беды. Она металась по комнате, пока собирала все необходимое, и навела, как выразился Сяо, невероятную суету. Тот молчаливо взирал на стремительные сборы, сложив руки на груди и задумчиво нахмурив брови. Он, защитник Якса, не мог покидать свой пост. Но он и не смог уговорить Тианьши дождаться хотя бы утра, поэтому в итоге Сяо согласился сопровождать девушку в этом опасном, решающем путешествии, за что Тианьши была ему по гроб признательна. Восхождение на Драконий Хребет само по себе было рискованным мероприятием, но что значило прорваться через полчища демонов, чтобы заглянуть в пасть призраку, в эту чернеющую бездну, кишащую событиями прошлого?

Наспех собрав все самое необходимое, богиня в последний момент замерла. Она подумала несколько секунд и все-таки положила в сумку Чайник безмятежности, стоящий до этого на полке.

Закрывая за собой дверь, Тианьши была отчего-то уверена в том, что обратно она прежней собой не вернется. Что-то внутри нее гулко единожды стукнуло, когда она бросила последний взгляд блестящих глаз в узкую щель дверного проема, туда, где в синих сумерках мирно белела заправленная кровать, стояло кресло, ставшее почти родным, стояли восковые свечи и сквозь тюль тихо сияла луна.

Если вернется вообще.

* * *

Сяо взял Тианьши за руку, и они вместе прыгнули в поток воздуха. Комната тут же исчезла, Ли Юэ, размытый в потоке воздуха, пронесся мимо темно-синим вихрем. Когда ноги коснулись земли, прямо перед путниками, обретя четкость и форму, вырос мрачный, опаленный луной Драконий Хребет.

Закутавшись в свою меховую накидку плотнее, Тианьши выпустила клочок пара изо рта. Она с болезненностью оглянулась. В фонаре надобности не было, холодный свет освещал каждый валун, и все здесь казалось вымершим и бесплодным. В то же время этот недвижимый мир словно бы жил некой своей собственной жизнью, непонятной существу из плоти и крови. Хребет наблюдал, как скрытый сумраком хищник, наблюдал хитрыми глазами за маленькой сжавшейся фигуркой.

За ледяной маской мертвенного покоя скрывалась позабытая боль. Даже сам Хребет не помнил этой боли, он предпочел стереть ее из своей памяти, с сухой жестокостью вымыв любое воспоминание о ней стихией и временем, но, увидев один раз то, каким могло быть это место, Тиа навсегда потеряла способность воспринимать его как данность. Теперь камень обрел свое лицо. И она, Тианьши, собиралась взглянуть в него.

Рядом стоял несокрушимый Якса. Он вопросительно взглянул на богиню. Легонько тронул ту за плечо. Тианьши дернула головой, справляясь с наваждением, и кивнула в сторону, туда, куда ее влекло за собою чутье.

Или то были воспоминания, которые нельзя вспомнить?

Они двинулись по хрустящей, отшлифованной ветрами дороге. Скалы вокруг мрачно ощетинились; они сторожили тайны, которые за долгие сотни лет осели торфяными пластами и оставались нетронутыми ни одной живой душой. Шли очень быстро. Волнение съедало богиню изнутри. Где-то здесь обитало прошлое, Тиа чувствовала его присутствие как необъятных размеров фигуру, нависшую над нею. И она никак не могла отделаться от ощущения, что пристальные глаза Драконьего Хребта следят за ней.

Сяо не задавал вопросов. Он лишь шел следом, и это добавляло богине уверенности. Как же она была рада, что Сяо отправился сюда вместе с ней! Одно его простое присутствие внушало чувство надежности и силы.. Богиня молча взглянула на Сяо. Она была довольна тем, что путем просьб и угроз уговорила-таки Адепта надеть одну из ее накидок: тут стоял смертельный мороз, но Сяо, кажется, чувствовал себя довольно комфортно. Он успевал рассматривать заснеженные пейзажи, с большим вниманием вглядывался в сугробы и вдруг неожиданно нарушил молчание:

— Вот такой снег есть можно…

Когда до Тианьши дошел смысл слов, она остановилась, как вкопанная.

Снег… что?

Тиа буквально развернулась на пятках. Сяо пробормотал эти слова себе под нос, словно разговаривая сам с собой, и даже не обратил внимания на то, что путница уставилась на него со всем своим удивлением.

— Ты ешь снег?

— Только если он достаточно толстый, вот такой, — Сяо кивнул на залежи белой, без единого изъяна массы, казавшейся действительно плотной. Эта серьезность, с которой древний охотник на демонов говорил о снеге и его консистенции, была абсолютна. Будто адепт оценивал качество миндального тофу. Тианьши моргнула.

Сначала она вспомнила о тех сугробах, которые видела внутри дома сожженной деревни. О фигуре воина, сгорбленной под натиском проклятий. Подумала, что, возможно, так проявляется та боль, что прячется за ширмой стойкости. Но затем Тиа увидела выражение лица адепта, и было в нем нечто непосредственное, глубокое, какое бывает у искренне увлеченного ребенка, — и это развеяло любые предположения, кроме одного. Что ж, возможно, Сяо просто нравится есть снег? Почему бы… почему бы и нет?

И тут рот богини сам собой растянулся в широчайшую неконтролируемую улыбку.

Сяо был древним воином божественной природы. Простые люди совершали священные подношения и молились подобным ему; фигура его была неприкосновенная, внушающая благоговение и находилась на расстоянии почтенного страха от всего мирского, даже от Тианьши. И вот вдруг неожиданным образом, самым неожиданным из всех, которые можно вообразить, этот божественный панцирь треснул. А под ним оказался человечный юноша.

Тианьши неожиданно захотелось порадовать Сяо — во всяком случае, попытаться. Богиня, все еще улыбаясь, огляделась, скомандовала негромкое «смотри» и выставила раскрытую ладонь. На ней засияла небольшой сгусток солнечного света, осветил округу, и в тот же момент мрак и холодный свет исчезли; пространство озарилось теплом, снег и скопления льда засверкали драгоценностями, мириадами упавших маленьких звезд. Тиа, сама восхитившись получившимся результатом, взглянула на реакцию адепта и увидела восторг на его лице. Желтые глаза засверкали, совсем не опасно, и робкое любопытство, тихая радость спутника подняли откуда-то из диафрагмы нежное одухотворение, заполнили ее теплой лавиной, сняв сумрачное заклятие и заставив темную фигуру Драконьего Хребта отступить.

— Свет так прекрасен… — тихо произнес Сяо знакомые слова. Это были слова искреннего восхищения, но тут же эта хрупкая радость затрепетала и исчезла; будто одернув себя, адепт нахмурился, нахохлился и замкнулся обратно прямо на глазах Тианьши. «Этой боли придет конец», — твердо решила про себя богиня. Она сделает для этого все, что от нее зависит.

Странное сильное чувство вдруг вклинилось в мысли Тианьши. Каждый ее мускул напрягся, нутро надавило, как поршень. Свет померк. Знакомый зов из глубин ледяного мира натянул нить и дернул за сердце, поманив следовать за ним. Глаза богини потемнели, и она зашагала вперед, повинуясь этому единственному импульсу — следовать на этот зов.

В ушах шумела кровь. Звук был похож на ритмичный стук сердца, монотонный и глухой, — тук-тук-тук — но где находился его источник?

Эта тропа… Воспоминание мелькнуло коротким отблеском. Смутное ощущение вело вперед — или преследовало богиню по пятам. Уставшему сознанию казалось, что в воздухе, там, где ничего нет, появляются едва заметные контуры и очертания, дорисовывающие картину, что валуны и каменные столпы напоминают стены и высокие башни. Все было как во сне.

Как во сне скалы расступились перед ней; она вышла на открытую площадь. Недружелюбный промозглый ветер, от которого трудно было вдохнуть, поднимал вихри снежинок, оголяя равнодушную каменную гладь. Внезапно он стих. Угрюмое молчание замерло в ожидании. Одна из ледяных глыб возвышалась в самом центре пустоши. Этот кристалл льда был неизмеримой величины, такой толщины, которую могут обхватить только три десятка мужчин; форма его сводилась к острой вершине, и эта прямолинейность была отражением ярости и гнева.

Судный день. Божество, павшее с пьедестала неприкосновенности.

Сердцевина кристалла пульсировала красным. Едва заметная пульсация нечто сокрытого, обездвиженного совпадала с ритмом сердца Тианьши. Ей почудилось приветствие в этом стуке. Ей чудились зеленые и золотые цвета.

Тианьши лихорадило, но она была полностью здорова.

Она вспомнила своды пещеры, где пряталась в снежную бурю вместе со своими спутниками, где каменные арки сомкнулись над головой, погружая в сумрак, и обтесанные старые стены казались неестественно пустыми. Валуны, лежащие ничком, в воображении поднялись в воздух и заняли свои места, становясь обратно изящной лепниной, покрытой паутиной и налетом мерцающего инея; углы и своды, заполненные кромешной темнотой, осветило пламенем факелов, но вместе с блеском золотых узоров все снова исчезало во мраке.

Богиня подошла к кристаллу совсем близко. Глубина синего льда сковывала взгляд. Что-то сдавило Тианьши горло: внутри тянуло от волнения так, словно она позабыла о неком обязательстве или упустила нечто важное.

Сохрани секрет, если хочешь мира

Бескровная ладонь сама собой поднялась; весь мир заслонил собой красный стучащий ритм.

Зеленые сады. Белые лепестки, как весть, подхваченная ветром. Холод. Серая безжизненная земля. Его благословение. Хрустальный смех, водоворот света. Руины. Долг, что был позабыт. Шпиль самой высокой башни, разрезающий небеса. Небеса, которых больше никогда не увидеть.

Окончила ли она фреску?

Тианьши коснулась гладкой поверхности. Подушечки пальцев не почувствовали холода льда. Она закрыла глаза.

Она увидела. Тот мир, когда еще не было короля и монаха; когда не было кузнеца и летописца, не было пергамента и лезвия меча, не было первых песен; когда не было до и после. Было лишь дерево.

Вначале было лишь дерево. Его сияющие листья. Его могучие ветви. Пульсирующая в нем жизнь. И Тианьши была невероятно маленькой. Она даже не понимала, что такое понимать и что такое чувствовать. Все, что она могла делать, — это дарить свет.

* * *

Каждый из дней был повторением вчерашнего и пророчеством завтрашнего. Детали, из которых состояло мирское, размывались и не имели смысла в сравнении с великими моментами Восхода и Заката — и на их фоне древо было вечно. Однако один из дней ознаменовал начало новой ветви.

Тогда в первый раз появился человек, назвавший себя священником. Он искал божественную мудрость. И там, около корней великого дерева, великодушные боги ответили его зову.

* * *

Первый священник давным-давно умер. Он похоронен в королевском склепе, и замок, творение рук его и его потомков, возвышается над горным королевством Сал Виндагнир, как символ великого знания и смирения перед этим знанием.

Башня, венчающая замок, касается своим шпилем облаков. Она носит имя Пик Виндагнира. Только Велиал и первосвященник имеют право подниматься на самый верх, туда, где боги говорили и по сей день. Земля была благословлена и управляема небом, и потоки стихий были плавными и упорядоченными. Звезды предрекали многие года щедрости и процветания.

И Велиал все еще здесь. Она видела тысячи восходов и закатов, смерть старых королей, старых порядков и рождение новых. Те бесчисленные множества дней, одинаковых в своем различии, были лишь формой эклиптики. И богиня, неизменная, наблюдает из окна за жизнью внизу, расцветающей, и угасающей, и сохраняющейся в этом бесконечном цикле. Но не касающейся ее. Жизнь течет мимо Велиал, подобно водам реки, огибающим скалу.

* * *

В руке Велиал меч, выкованный из звездного серебра. Его холодное лезвие заточено остро, до зеркального блеска, а эфес украшен замысловатой, изящной ковкой. Излишества украшений ни к чему верному орудию, его красота — в балансе, в следах, оставленных в сражениях против неверных. В узах, сплетенных между мечом и его хозяйкой.

Руки Велиал скользят по корешкам книг. Руки перелистывают страницы древних рукописей, разворачивают хрустящие свитки. Богатая библиотека — наследие многих поколений королевской семьи, начиная со времен первых правителей. Здесь высокие ряды стеллажей хранят в себе сокровенные знания, собрания тысяч и тысяч историй и песен; здесь даже тишина окутана тайной. «Audi, vide et tace, si vis vivere» — гласит старинная надпись над входом. И Велиал хоть и не занимает пост главного смотрителя, но вправе считается полноправной здешней властительницей.

Руки Велиал коронуют правителей. От церемоний, проходящих под раскидистыми белыми ветвями, до роскошных мраморных тронных залов, где под торжественные звуки труб, в сиянии и величии, собираются знать и духовенство, чтобы засвидетельствовать явление нового короля и выразить ему почтение. Меняются детали, меняются лица; сын встает на место отца, чтобы в будущем на его место встал его сын. Эта цепочка не прекращается и длится веками, но единственными неизменными остаются две вещи: руки Велиал, возлагающие корону на голову нового первосвященника, и лепестки Иггдрасиля, по традиции разбрасываемые в конце коронации.

Сменяют друг друга эпохи, и Велиал наблюдает за этим как за чем-то глобальным. Она далека от людей. Велиал выказывает должное почтение королю и летописцу, она слушает и наставляет и в час нужды никогда не отворачивается от людских страданий. Но люди, как нечто быстротечное, не касаются ее. Пергамент стирается в пыль, металл покрывает ржавчина. Лишь дерево остается незыблемым. «Мой старый друг», — шепчет Велиал, касаясь ладонью шершавой коры и ощущая, как соки мироздания протекают по жилам, от корней к листьям и обратно, растекаясь на многие мили вокруг. Сосуществовать вне потока времени — такова их общая судьба.

Так было с начала и должно было быть до конца времен.

* * *

Волнение воздуха всколыхнувшейся струной задело Велиал еще до того, как ей сообщили о происходящем.

Она степенно прогуливалась вдоль белых колонн галереи — колонны отбрасывали длинные синие тени, — и отсюда открывался обширный вид на долины, утопающие в золотой вечерней дымке. Замаячившие на фоне служанки заставили богиню отвлечься от созидания. Одну из них, первую попавшуюся на глаза, Велиал остановила лаконичным жестом.

— В чем дело?

— Госпожа, — девушка присела в скромном реверансе и не подняла головы, смотря куда-то в пол. — Роды идут не так, как должно. Позвали лекаря, тот приказал принести еще воды и полотенец.

Получив ответ и не став более задерживать работницу, Велиал направилась к покоям королевы. Там, где сейчас на свет должен был появиться новый наследник.

Около закрытых дверей, ведущих в покои, сгустилось тревожное оживление. Слуги стояли вдоль стены, и их растерянность жестов и твердая преданностью во взгляде показывали готовность исполнить любое указание по первому зову. Король не находил себе места. Он бродил из стороны в сторону, глубоко погруженный в тяжелые раздумья; иногда его мысленная молитва высшим вырывалась в виде едва слышного бормотания. Он часто поднимал взгляд на двери, и, когда оттуда доносились протяжные женские крики, весь сжимался, бледнел и стискивал крепко челюсть, страдая от бездействия и чувства беспомощности.

За этими плотно закрытыми дверями происходили события, на которых сконцентрировалось внимание всего замка. Велиал бесшумно приблизилась к королю.

— Ваше первосвященство, — легким поклоном головы дала о себе знать богиня. — Какие новости?

— Госпожа Велиал! — король бледно повернул голову и покачал ею в тихом отчаянии. — Никаких новостей, ничего конкретного. Кроме той смутной догадки, что что-то идет не так… Всевышние! Я имею право знать, что с моей женой и моим ребенком!

В этот же самый момент крик, набравший в себя последнее усилие, оборвался вниз, и все затихло. Двери распахнулись в очередной раз, появившаяся в проеме служанка с поклоном торопливо попросила Его первосвященство и госпожу войти. Король влетел в покои.

На смятых с кровавыми пятнами простынях, в прилипшей к телу сорочке, пережившая страшную агонию, спутанная и бледная, с испариной на лбу, обессиленная, лежала женщина, что произвела на свет дитя. Над нею склонился лекарь. Служанки заботливо протирали королеве лоб смоченным полотенцем, подносили и уносили кувшины с водой. Немолодая акушерка держала в руках белый сверток. Королева, превозмогая боль и слабость, потянулось к нему.

Среди замершего молчания раздался вопль. Но младенец молчал.

То был плач королевы.

— Мертва… — упавшим голосом выдохнула акушерка. — Мертвая девочка…

Король упал на колени перед кроватью. Лица его видно не было. Его супругу извела судорога страдания, в тысячи раз превосходящее агонию рождения. Эту боль нельзя назвать печалью. У этой боли нет имени. Она закричала.

За долгую божественную жизнь Велиал не раз сталкивалась и с мертворожденным наследником, и со смертью при родах, но никогда не вмешивалась, как не вмешивались боги. И сейчас, как и многие разы до этого, она стояла поодаль и наблюдала. Но сегодня что-то действительно было иначе. Что-то в сознании Велиал стукнуло, промелькнуло, будто легкий намек. В один момент все прояснилось.

— Дайте мне ее, — Велиал протянула руки.

Говорила она тихо, но глаза всех присутствующих разом уставились на нее. Королева умолкла, не переставая дрожать; в ее взгляде мелькнула отчаянная мольба.

Акушерка аккуратно вложила в руки Велиал сверток. Он был похож на тряпичную куклу. Велиал взглянула на синюшное лицо младенца, который, появившись в этом мире, так и не успел познать его. «Разве может быть так, чтобы ты не увидела света дня?» — пронеслось в голове Велиал.

Она покинула покои. Полы ее платья развевались при быстром шаге. Все существо богини воспротивилось смерти: не в этот раз, не с этим ребенком. Мысль о потери несбывшегося, о невинной душе, шагнувшей из небытия сразу в небытие, казалась нестерпимой. Велиал шла так быстро, что уже совсем скоро спускалась по белокаменным ступеням вниз, к Иггдрасилю. Уверенность в правильности действий крепла в ней с каждым шагом. Иного исхода не было. Иначе быть не могло.

Всеобъемлющее, вездесущее, древо раскинуло свои могучие ветви, и тот, кто стоял у его корней, мог смотреть высоко вверх и видеть, как тонкие лучи солнца танцуют в серебряной листве. Велиал, вставшая рядом с ним, почувствовала себя малой крупицей на фоне вечной его мудрости. Окружающие детали исчезли, став частью движущегося потока, а в центре этого потока, в точке сингулярности, была богиня, держащая на руках мертвое дитя, и было дерево.

Смутное предчувствие беды. Безмятежность, в обозрении не имевшая края, вдруг замаячила рябью вдалеке, потревоженная происходящим сейчас событием. Велиал склонила голову к маленькому холодному телу, отбрасывая на задний план тень последствий. Всякая боль, всякое страдание ничто по сравнению с жизнью в ее руках.

«Помоги же мне, старый друг» — шепнула Велиал, прислонив ладонь к шершавой коре.

Поднялся теплый вихрь. Осыпались белые лепестки, и вместе с этим обозримый мир мягко затопил белый свет. Время и природа затаились, словно глубокий вдох. Затем все так же спокойно выдохнуло и осело. Зачирикали птицы, появились и площадь, и ступени, и замок, откуда спешил король в окружении слуг. Лепестки плавно опустились на землю.

Маленькое сердце билось.

— Добро пожаловать, маленькая принцесса, — проговорила Велиал, мягко смотря на сморщенное личико. Принцесса с любопытством взирала на белое лицо богини, тараща голубые глаза, приоткрыв рот. Дохнуло теплым ветром. Серебряные ветви зашумели и будто бы склонились ниже, прикрывая свершившееся у корней таинство. Ореол прозрачного сияния окружал богиню с младенцем, в чьих голубых глазах отражался свет древа.

* * *

В тот день, когда дочь жены первосвященника Виндагнира родилась и под сенью Иггдрасиля получила его благословение, государство цветущих гор наполнилось немыслимой радостью. А для Велиал время остановилось. Во всяком случае, оно замедлило свой ход до темпа смертной человеческой жизни.

Велиал наблюдала, как росла Принцесса. Ее детское любопытство шагало далеко вперед: чуть у нее развился навык ползания, нянькам нужно было держать глаз да глаз, а когда же Принцесса научилась ходить, это повергло весь замок в ощущение постоянной озабоченности и бдительности. Каждый обитатель был настороже, потому что никто — кроме, может быть, богов — не знал, в какой момент в следующий раз Принцесса исчезнет и где ее можно будет найти.

Часто в совершенно случайных местах ее находила Велиал. И, в отличие от остальных, Принцесса совершенно спокойно позволяла богине подобрать ее и вернуть матери.

— Не донимай госпожу Велиал, родная, — говорила стушевавшаяся королева, принимая в руки свое пропавшее дитя.

— Ну что вы, — отвечала Велиал, улыбающимися глазами глядя на любопытного ребенка. — Уверяю вас, она ничуть мне не мешает.

Как оказалось, эти встречи были пророческими. В чуть более старшем возрасте Принцесса сама искала встреч с богиней, хвостиком следуя за ней, куда бы та ни пошла: в библиотеку, в сад или на очередную прогулку по окрестностям вокруг города. Велиал всегда ей это позволяла.

Король был горд. Он говорил, что его дочь, наследницу Сал Виндагнира, избрали боги и одарили своим благословением, но, не смотря на возвышенность статуса, юная дева оставалась собой: она приносила в замок ящериц из сада, бегала в королевские конюшни, чтобы покормить яблоками лошадей, и разрисовывала красками стены. Повзрослев, она любила не спать по ночам, предпочитая мечтательно глядеть на луну или бродить в саду, заросшему розами и благоухающему пионовым ароматом.

Принцесса не была приспособлена к сражениям. Совершенно. К шестнадцати годам она прекрасно держалась в седле — не говоря уж о том, что все лошади ее обожали, — и Велиал лично взялась обучить ее искусству владения мечом. Но, с каким бы усердием Принцесса не корпела, она так и не стала воином ни на долю. Впоследствии юная дева говорила Велиал: «Ты беспощадна и прекрасна, о, моя богиня. Ты очень решительная, а твой меч в твоих руках — неумолим, как божественная молния. Но я не похожа на тебя. Ну какой из меня может получится воин, если я боюсь раздавить жука и не позволяю своему коню слишком сильно топтать полевые цветы?»

Весь этот портрет, сотканный из света и нежных лепестков, являл собою образ полноты жизни. Принцесса была невероятно добра, и ее милосердное сердце было открыто для слабых и обездоленных. Она могла отыскать красоту в самом глубоком уродстве, свет — в самой темной ночи, и ценность — в самой последней мелочи. Любой, видевший ее широкую улыбку, сам невольно улыбался. И было совершенно неважно, что вид крови, лезвие меча и жестокая справедливость были Принцессе совершенно чужды. В ней росла другая сила, и перед этой силой Велиал, небесный посланник и воин света, добровольно склоняла голову.

* * *

В день, когда Принцессе стукнуло восемнадцать лет, пировало все горное королевство. Город был украшен цветами, фонариками и искрящимися на свету гирляндами, в каждом доме звучали тосты за долгие лета жизни и здоровье Принцессы, за величие Велиал и благодарности за милость, оказанную богами восемнадцать лет назад. К корням Иггдрасиля с почтением возлагали цветы.

Вечером в замке король устроил пышный бал. Под высокими сводами мраморного зала, где бурлило оживление, сотни свечей освещали пространство; жаркий цвет танцующих языков пламени спорил с сумерками и небом, его насыщенной чернильной синевой, усыпанной звездами. Пахло мягким ароматным воском, эфиром пионов и роз. Колонны и капители обвивали связки ярких цветов, и прохладная ночь сочилась мимо них в открытые проемы, принося сырую травянистую свежесть. Двенадцать пар — кавалеры в праздничных мундирах и румяные юные девы в легких светлых платьях, усыпанные жемчугами и бриллиантами, — кружили в весеннем вальсе под хрустальные звуки скрипок и флейт. Среди них с рыцарем танцевала прелестная Принцесса.

Статная Велиал, находящаяся на пьедестале рядом с королем и королевой, наблюдала. Мелькали белые перчатки и кружева, плавно скользили фигуры, музыка нырнула вниз, чтобы с силой оттолкнуться вверх, и вместе с ней кавалеры синхронно подняли своих дам в воздух на короткое мгновение. Принцесса, запыхавшаяся и разрумянившаяся, лучилась радостью. В шелке волос заплутал медовый отсвет, а глаза блестели ярче всех звезд, взятых с неба. Велиал улыбалась, глядя на нее.

Ничто не могло омрачить этот исток жизни. Это было самое правильное решение. Иначе быть не могло.

* * *

Принцесса всегда много рисовала. Искренность ее натуры, чувствительность к хрупкой красоте отражалась в ее работах. Для нее не жалели никакие полотна, ни стены, ни даже целые залы. Иногда она рисовала на коре Иггдрасиля, задумчивым нежным цветком сидя у его корней. Велиал чувствовала, что дерево совершенно точно не против такого вмешательства. Но еще Велиал видела смутную тревогу.

Все началось в день восемнадцатилетия. Тогда не нарочно было посеяно зерно сомнения.

Принцесса обнаружила в себе дар изображать грядущее.

И чем больше она рисовала, тем сильнее над замком сгущались тучи недоверия и беспокойства.

— Я вижу снег. Вечный холод, способный заморозить само время. И кровь, окропившую заснеженную вершину…

Силуэт черного дракона — и метель, свистящая метель — омрачали девичьи сны.

Может ли быть так, что миру, который они знают, наступит конец? Долгие годы процветания и благословения, что текли рекой изобилия с небес, прервутся? Неужели люди были ослеплены безмятежностью, доверчиво полагаясь на милосердие и мудрость тех, кто может решить их судьбу взмахом пальца? Мудрецы заговорили о том, о чем раньше не смели и шептать, и король, сидящий во главе стола совета, вынужден прервать негромкий спутанный гомон твердым жестом, с которым не смеют спорить. Однако и в его сердце начала закрадываться неуверенность.

Могут ли небожители отвернуться от них? Король, как первосвященник, снова поднялся на Пик Виндагнира, но боги не ответили на его вопрос.

* * *

Тогда был поздний вечер, и лишь свечи нарушали темноту кабинета, очерчивали силуэты книжных переплетов и лаковых дубовых изразцов. Лунный свет прохладно огибал металлическую форму телескопа, направленного к небу. Король и Велиал сидели вдвоем, и никто бы не посмел нарушить это совещание.

— Что ждет нас через тысячу лет? Будет ли голод там, где сейчас у нас изобилие, и бедность там, где богатство? Станут ли наши алтари и дворцы одним целым с землей, и только белое древо будет свидетелем всему происходящему?

Велиал покачала головой. Сквозь каменное окно был виден клочок синего бархата, усыпанного мерцающими звездами, молчащими и холодными. Эта безмятежная ночь была полна сомнений.

— На все их воля. Но Ваше первосвященство должен помнить о своем долге.

На лицо короля, глядящего на пламя свечи, опустилась тень. Винтовая лестница, ведущая на самый верх башни, вела и вниз, в темные глубины, куда не достигал божественный взор. Но куда мог спуститься человек.

* * *

Задумчиво наблюдая за тем, как рисует Принцесса, Велиал внезапно ощутила укол тонкой холодной иглы.

«На все их воля»

Что ждет их в будущем, если даже она, посланник небесный, все же начала сомневаться в нем?

И когда король заявил, что настало время взять судьбу в свои руки, а мудрецы решили, что пришел черед людей посетить божественную обитель и увидеть землю обетованную своими глазами, Велиал не остановила их.

* * *

Они сидели на мягком шерстяном покрывале у корней раскидистого дуба. Это была идея Принцессы — устроить небольшой отдых для Велиал, которая «совершенно закопалась в работе и, как это ни иронично, не видит белого света». Принцесса всегда была мечтательной и чуткой, с самых первых секунд была такой.

Голова Принцессы покоилась на коленях Велиал. Щиколотки щекотал густой благоухающий клевер.

— Это чудесный вечер, — мечтательно вздохнула девушка и заглянула в лицо богине, ища подтверждение. В этот час все было затоплено медовым ароматом, плавились на солнце силуэты листьев и в воздухе мельтешили золотистые мошки. Но для Велиал все сущее было соткано из света: любая материя была одухотворена силой, протекающей в корнях Иггдрасиля. Поэтому богиня лишь медленно кивнула. Эта безэмоциональность заставила Принцессу беззлобно фыркнуть.

— Дорогая Велиал, каждый раз удивляюсь твоей непроницаемости. Как же можно не восторгаться этими долинами, этим закатом, и тем, как цветет шалфей? — Девушка играючи потерлась щекой о колени богини, так, что шелк волос спутался. — Прошу, прочитай еще раз про трех сестер.

Принцесса еще немного поерзала и замерла, удобно устроившись. Рукой Велиал погладила золотые локоны. Разве может она отказать? В такие моменты, как этот, полные безмятежного настоящего, отделенные от прошлого и будущего прочным ощущением «сейчас», Велиал чувствовала почву под ногами. Она взяла в руки лежащую рядом книгу, открыла ее и принялась читать вслух об Эпохе Лун. Здесь говорилось о феях, о драконах, о грозном волшебнике, командующем армией божеств и демонов, и о многих других чудесах, что так захватывали воображение Принцессы.

Поднялся ветер. Велиал оторвалась от чтения и нахмурилась. Взметнулись, зашелестели страницы книги. Закаркали вороны, вспуганные черные кляксы. Грозовая туча, набежавшая неестественно быстро, закрыла голубое небо и съела солнце. Принцесса с тревогой подняла голову с колен, чтобы осмотреться. Она сжала ладонь Велиал. Воздух сгустился, заложило перепонки, — и со страшным грохотом небеса разверзлись.

* * *

Первые месяцы казались бесцветными. И были наполнены смертью.

Все произошло как-то внезапно. Рухнуло на голову и поглотило без промедления. Один момент стал рубежом между «до» и «после», которые нельзя сшить вместе; этот момент начал цепочку несчастий с короткими междоузлиями, где не хватало места даже для оплакивания. Горести, как могучие сильные волны, накатывали одна за другой. Они сбивали с ног. Они забирали дыхание и, отяжеляя, тянули за собой на дно.

Небо заволокло серым, неба не стало. Далекий божественный остров исчез. Вместо этого, как красноречивое молчание, зловеще нависал над городом шип небесной стужи, посланный богами и принесший вечный холод. Когда-то зеленый и пышный, Сал Виндагнир разом потерял все свои краски. Теперь он представлял собою ледяную гробницу.

Почти весь скот и урожай погибли в первые недели зимы, к которой вечно цветущее горное королевство готово не было, и все крестьяне — те, что остались живы, — бросили свои хозяйства и дома, и деревни вокруг опустели. Сколько дней прошло? Или месяцев? Велиал потеряла им счет. Сколько уже погибло? Велиал видела, как иногда у живых не хватало сил, чтобы проводить в последний путь мертвых.

Велиал шла по пустынным улицам когда-то процветающей столицы. Сейчас их населяли только безликие призраки и эхо. Запорошенные снегом брошенные лавки по-сиротски покосились, из щелей заколоченных досками окон тянуло склепом. Кое-где попадались жители, те из немногих, кто не рискнул покинуть дом и отправиться в дикие земли, и их заостренные серые лица были полны скорби. Увяли сады, почернели и обледенели розы, застыли хрустальные ручьи и пруды. Не было слышно ни птиц, ни зверей, правили холод камня и свист вьюги — и молчание. Молчание было самым пугающим.

Велиал проделывала этот путь из раза в раз. Несмотря на зверский холод, она выходила из замка, спускалась по лестнице, где больше не стояли стражники в сияющих доспехах; пересекала пустынную, голую площадь, обдуваемую беспощадными северными ветрами, заворачивала в переулки, изведанные до последней детали, шла через знакомые места. Все было тем же самым, но все было другим. Мороз может менять материю, но холод был настолько силен, что повлиял на дух.

Велиал не знала, зачем проделывала такой крюк. Пройдя пару кварталов, она поворачивала обратно, возвращаясь к воротам замка. Увидеть столицу, погребенную под снегом, город, ставший всеобщей братской могилой, процветающий многие поколения и уничтоженный, стертый до белизны за какие-то месяцы — это было как надавать на рану, снова вскрыть ее. Может быть, рана была настолько глубока, что Велиал не желала ее заживления.

Она снова направлялась к великому древу, чей сухой безжизненный ствол был расколот надвое.

* * *

Велиал шла по темному пустынному коридору. Сквозь каменные стены было слышно, как стонет метель. Света факелов было недостаточно, чтобы разогнать сумрак. Темнота царила в разгар дня, который всегда нес лишь свет. Велиал, чувствуя неприятный холодок даже сквозь ткань, куталась в теплую накидку и несла в руках свитки. Она была слишком погружена в размышления, чтобы заметить, как окоченели руки.

Боги не отвечали. Первосвященник, столько раз поднимавшийся на Пик, возвращался оттуда с пустыми руками. Боги молчали с того самого дня, когда много-много лун назад божественная кара была послана с небес.

Чувство вины пожирало Велиал изнутри.

Богиня проходила мимо арки — сводчатого проема, ведущего в соседний зал, но ее остановил голос, доносящийся оттуда. Велиал заглянула в залу.

Принцесса сидела прямо на полу, подобрав под себя колени; вокруг нее были разбросаны кисти и краски. Взор ее, как и все внимание, был обращен к незаконченной фреске на стене. Шелковистые золотые волосы в свете огня сияли подобно солнцу, которое Велиал видела теперь только во снах.

«Пройдя в заледеневшие врата, шагнув в глубины темных галерей, он переломит ветку цвета серебра и принесёт надежду королевству вьюг и льда», — напевала она негромко, и этот звонкий спокойный голос на секунду принес утешение. Принцесса, будто почувствовав чужое присутствие, замолчала и повернула голову. На этом прекрасном бледном лице иногда появлялась улыбка, обадривающая и скромная, но эти голубые глаза больше не светились радостью. Сейчас в них блестели слезы.

— Я так давно не видела чистого неба и зеленых лугов, — заговорила она шепотом. — Не знаю, какие синие и зелёные краски мне взять, чтобы запечатлеть таяние снегов, о котором так мечтает отец, — плечи Принцессы были усталые, под глазами залегли тени бессонных ночей. — Я лишь надеюсь, что смогу увидеть его вновь…

Принцесса говорила о Воине. Велиал знала, что он отправился в далекие земли на поиски спасения, на поиски хотя бы крохотной надежды для столицы, что погребена под снегом. Но иногда ей казалось, что рыцарь просто-напросто спасся бегством.

— На прощание я сказала ему, чтобы он выжил, чтобы не шел с нами навстречу погибели, навстречу холодному забвению… Надеюсь, он будет жить…

Принцесса тихо смахнула слезу со щеки и, чуть приосанившись, нашла в себе силы улыбнуться:

— Мы должны держаться. К тому времени, как он вернется, все станет как прежде.

Она повернулась обратно к неоконченной работе. Прежде, чем коснуться кистью поверхности, Принцесса прошептала: «Имунлаукр…» — как молитву или напоминание, — а затем вновь принялась за работу.

Сердце богини разрывалось от сострадания, но в голове коленным железом пылал самый страшный вопрос.

Могли ли они избежать такой судьбы, если бы Велиал не попросила у дерева благословение для мертвого дитя?

* * *

Тиски сна с трудом разжались, и Велиал вынырнула из удушающего видения. Ночная сорочка сбилась, натянулась на чувствительной коже, простыни были неприятно жаркие. Богиня смутно помнила образы — яркие вспышки и расплывшиеся пятна — но отчетливо слышала голоса тех, кто молчит уже много лун.

ПРЕДАТЕЛЬ

Мрак ночи сгущался, стены комнаты стягивались вместе, лишали воздуха. Велиал выскочила в безлюдный коридор, освещаемый скудным светом дрожащего пламени факелов. Она боялась, что сердце пробьет грудную клетку.

Велиал хотела сбежать, спрятаться, исчезнуть. Но она не могла убежать от самой себя.

КАК СМЕЛА ТЫ, БОЖЕСТВЕННЫЙ РЕГАЛИЙ, ДАТЬ СЛАБИНУ?

Велиал ворвалась в заброшенную оранжерею, туда, где дышалось легче. Холод мгновенно сковал тело, но богиня не заметила этого. Судорожно вдыхая колючий воздух, Велиал ощущала колющую боль в районе сердца.

УСОМНИТЬСЯ В БОЖЕСТВЕННОМ СЛОВЕ, ПОДОБНО ЛЮДЯМ?

Вокруг царствовал хаос. Когда-то здесь цвел роскошный сад: густо росла пышная зелень, стояли широколистные пальмы, цвели орхидеи, гибискусы и пленительно пахнущий розарий. Сейчас на разбитой, покрытой сором плитке валялись черепки от глиняных горшков, посеревшие сухие вьюны обвивали балки; жухлые листья кустарников застыли на ветвях и напоминали оттлевший пепел. Синюшный воздух пах морозом и пылью. Велиал упала на колени, задыхаясь.

В ту ночь ветер стих, и вокруг стояла тишина. Луна сияла в небе, ее лучи косыми натянутыми струнами пронзали пространство, оставляя голубоватые пятна на полу. Корявые силуэты спрятались в сухих заостренных зарослях, среди ощетинившихся сухоцветов, и даже свет выглядел одиноко и угрожающе. Он осветил фигуру в центре, богиню, что согнулась под натиском боли, разрывающей ее сердце.

КАК СМЕЛА ТЫ СТАТЬ ЧЕЛОВЕКОМ?

* * *

Маленький кабинет, пристроенный к основному залу библиотеки, было легко протапливать, а добывать сухую древесину было все тяжелее и тяжелее, поэтому Велиал и летописец укрылись здесь. Пространство, выкроенное светом огня, уютно сомкнулось вокруг них. Летописец медленно перебирал свитки: он оставался верен своему долгу и вел летопись королевства даже сейчас, когда королевство почти исчезло. Велиал не участвовала в процессе и лишь молча наблюдала, с ногами удобно устроившись в глубоком кресле. Она не смогла бы сейчас вынести одиночество.

Первосвященник еще раз отправился к алтарю для того, чтобы поговорить с богами, но так и не вернулся назад.

Накануне он поделился с богиней тем, что видел странный сон. Он видел пустырь, поросший редким сухим бурьяном, сухое корявое дерево, растущее на этом пустыре, а у его корней — множество сложенных вместе потускневших королевских корон. Похожие сны видели все правители горного королевства перед своим концом, но рассеянная богиня не придала этому значения: когда такое видение посещало королей, они все до единого были глубокими стариками, они предчувствовали свой уход и смиренно готовились к последнему путешествию. Но разве это можно назвать оправданием? Велиал могла подумать. Могла предотвратить исход. Были намеки, было смутное предчувствие, которое на фоне великой скорби было ошибочно принято за беспокойство о будущем. Разве не она — божество Сал Виндагнира? Груз вины немыслимой тяжести давил на грудь.

Как она посмотрит Принцессе в глаза?

— Замок совсем опустел… — заметил летописец, вдруг прервав молчание. — Он совсем не тот, что прежде. Раньше он был полон звуков и людей. Сейчас здесь царствуют вьюга и эхо пустых коридоров. И славный король, мой любимый король покинул нас… — летописец, седой старик, в бессилии сжал кулаки. — Я хотел бы, чтобы это морозное небо горело и пылало до тех пор, пока в мире не останется живой души! Чтобы чёрный дракон из снов принцессы охватил землю облаком алого яда!..

Отчаяние было настолько сильным, что выжгло нутро и превратилось в болезненный равнодушный покой. В словах более не было мощи. Усталость сковала и тело Велиал. Она разделяла чувства летописца и лишь потому не произнесла ни звука.

— Ты не видел Принцессу? — Вдруг спросила отрешенная Велиал.

— Смерть короля стала сильным ударом для нее. Полагаю, она где-нибудь прячется. Хотя какой в этом смысл? Даже в тронном зале сейчас более одиноко, чем в королевском склепе.

— Я пойду поищу ее, — Велиал поднялась с кресла, но тут ужас отразился на белом, как у покойника, лице летописца.

— Она захотела… Я слышал, как она говорила об этом… О, госпожа, кажется, она отправилась к Иггдрасилю, чтобы забрать с собой последнюю целую ветвь и попытаться возродить дерево.

Внутри Велиал все оборвалось вниз.

Она выбежала из библиотеки, рванула по коридорам, не разбирая дороги, и зловещие тени, как предзнаменование, вырастали у нее на пути, и тут же падали, издеваясь. Бесконечные каменные стены, обдуваемые ледяным воздухом, расступались перед ней и смыкались у нее за спиной глухой темницей. Ибо дороги назад не было.

Велиал вынырнула в зиму, как была, в серебристом платье, и сквозь сугробы, запинаясь, побежала туда, где раньше цвело древо. Ступени сковала наледь, богиня чуть не полетела с пригорка вниз, затормозив у самого спуска: на голой, обдуваемой вьюгой площади никого не было. Она сбежала вниз, едва не падая. Дорожка следов, еще не замытых снегом, вела в сторону реки, чьи воды так и не замерзли.

Давно в горном королевстве не произносились молитвы небесам. Но сейчас Велиал, презрев гордость, молила богов лишь об одном: не опоздать.

Ноги увязали в снегу, холода которого она не чувствовала. Каменные выступы царапали ее обмороженные лодыжки. Велиал запнулась, разодрала ладони в кровь — их обожгло морозом — и так же быстро вскочила на ноги. Ее тело свело судорогой страха. Она перебежала ледяной поток и упала на колени. Мокрое платье влажной коркой облепило тело, хриплое дыхание отдавало горечью. Здесь не было ветра. На островке, покрытом ровной толщей снега, из сугроба торчал небольшой саженец с серебряной корой, привитый, но бесплодный, безжизненный. У этого огонька надежды не было даже шанса.

Ее шелковые золотые волосы разметались волнами на снегу, и белое ее лицо было прекрасно. В свете мерцающих звезд кожа отдавала тусклым жемчужным сиянием, и эти далекие, прекрасные, равнодушные звезды, на которые они так часто смотрели, сидя среди пионов и роз в укромном уголке цветущего сада, отражались в стеклянных голубых глазах.

Велиал подползла к Принцессе и взяла ее холодное лицо в свои руки.

У этой боли нет имени. У этой боли не будет конца.

Божественная кара свершилась. Там, где когда-то процветала великая горная нация, о былой ее славе не осталось даже воспоминания. Древо, что охватывало своими корнями весь континент, не выстояло против стужи, способной заморозить само время. Королевский род прерван. Королевство Сал Виндагнир пало.

Велиал долго сидела рядом со своей Принцессой, держа ее на своих руках. Она осталась совсем одна. Эта ночь никогда не кончится.

Но разве божество не должно разделить участь своего народа?

Прежде, чем оставить свою Принцессу, Велиал закрыла ее веки и мягко взглянула на любимое лицо. Будто спит. «Я не могу больше выносить этот холод» — вспомнила она Ее слова. Теперь он больше не потревожит тебя, дитя.

Велиал встала. Шатаясь, она пошла вперед. Она уже давно не чувствовала холода. Все, чего она желала, — воссоединиться с ее народом, снова увидеть ясное небо и зеленые горные пейзажи — и ее, смеющуюся, золотоволосую.

Велиал мечтательно улыбнулась. Воспоминания были яркими и теплыми. Идя сквозь снег и промозглый ветер, она представляла, как цветут летние луга и как солнечные блики играются среди листвы. Как поют птицы, как сияет белоснежный город в лучах алого заката. Как шумит главная площадь и цветет благоухающая сирень. Как таинственный полумрак библиотеки смягчается из-за желтых прямоугольников света на полу. Какой шершавый пергамент. Как тень от великого дерева накрывает все королевство, и его белые лепестки опускаются на землю, подобно благословениям, подхваченным ветрами. И каждая из этих деталей, словно горные ручейки, стекалась в единый образ — Ее улыбающееся, ясное лицо.

Больше не было сил идти. Велиал рухнула в снег и больше не встала. Глаза ее заволокло пеленой фантазий. Скоро все закончится. Велиал свернулась калачиком, на губах ее застыла блаженная улыбка. Страдания прекратятся. Снег был мягкий, как перина. Больше не будет боли и страха. Так было приятно засыпать.

Велиал закрыла глаза. А дальше — темнота.

* * *

Драконий Хребет стал Сал Виндагниром.

Богиня рухнула в снег.

То, что раньше казалось сном, стало реальным. Реальность казалась сном. Две действительности, две громадины айсбергов, неумолимо несущихся друг на друга, столкнулись, а точка соприкосновения коллапсировала яркой больной вспышкой.

Мир расплылся, потемнел, снова обрел неясные очертания. Богиня огляделась, не понимая, что видит: две ипостаси одного и того же, спорящие до этого друг с другом, пришли в резонанс, дребезжащий и звонкий; там, где одно мгновение назад был Драконий Хребет, вдруг возникал след Сал Виндагнира, и две этих сущности беспрестанно перетекали друг в друга.

Богиня вспомнила имя, дарованное ей божеством.

Целое королевство.

Тиа попробовала встать, машинально, но ее тело наполнила слабость, и она осела обратно.

Это ее вина.

Чей-то чужой голос пытался достучаться до нее сквозь полую толщу, чьи-то теплые руки легли на плечи, пытались взбодрить, помочь подняться, и богиня вдруг поняла, что она — последняя из горного народа, отделенная от своей родины бесчисленными тысячами лет, полных мрака. Острое ощущение собственного одиночества задушило Тианьши в тот же момент.

Виновная в их гибели, она посмела остаться в живых.

— Я убила их всех… — прошептали обескровленные губы. Сяо, наконец получив хоть какую-то реакцию, нахмурился:

— Что ты увидела?

Вместо ответа Тианьши — Велиал? — подняла взгляд, полных жгучих слез.

— Столица погребена под снегом, и это моя вина…

Велиал вдруг неуклюже вскочила. Она вцепилась в собственные плечи, желая выдрать из себя позвонки этой разъедающей боли. Сердце горело огнем, сердце трескалось. Боги были жестоки, но ничего бы из этого не произошло, если бы Велиал помнила о божественном законе. Она предала свой народ, но если бы она поступила иначе, она бы предала свою Принцессу.

Велиал поставила свое чувство выше долга, свою боль о потере она эгоистично превознесла над правилом жизни и смерти. Божественный регалий не может стать человеком. Посланник небесного суда не имеет права усомниться в законе.

Гибель всего королевства.

Поднялась метель. Руины столицы, холодные, безмолвные и безликие, исказились осуждением. Они встали грозными фигурами, обрели в глазах Велиал форму последствий ее собственных действий. Они говорили с ней через молчание.

Даже наша история была стерта с лица континента, и в этом твоя вина.

Бледная Велиал дернула головой, прислушиваясь к глубине безжизненного мира. Ее блеклые волосы нещадно трепал ветер. Сквозь толщу метели ей померещился голос Принцессы.

Жизнь и наследие целого народа не стоили моей жизни, Велиал.

— Тиа, что с тобой? — Сяо коснулся плеча богини, она затравленно обернулась, и его поразила глубина отчаяния в ее глазах, граничащая с безумием.

— Мне нет прощения! — прохрипела она сквозь гул, сквозь острые холодные потоки. Хребет нагнетал, сгущался; он вставал, чтобы взглянуть на ту, которая сделала его таким. Сяо достал из сумки Чайник безмятежности: «Прошу, успокойся, давай укроемся от бури», Сяо протянул ей свои руки, щурясь от сильного ветра и крупных хлопьев снега.

— Нет!

Бурлящее отчаяние выродилось в ярость, сгустилось наконец в импульс и вышло наружу, и Чайник полетел вниз, разлетелся на тысячу сверкнувших золотым осколков, которые тут же почернели.

— Уходи! — кричала Велиал. — Оставь меня здесь! Прочь!

Сяо весь побледнел. В его взгляде сверкнула боль, выражение лица окаменело, словно это горечь взяла его лицо и надела, как маску. Он плотно сжал губы и, ни сказав ни слова, исчез вместе с ветром. Велиал осталась одна. Она рухнула в снег на колени и горько зарыдала.

Свет был прекрасен. Рассеянные утренним туманом мягкие проблески. Жаркое полуденное солнце, полный круг луны, звезды. Мерцающие фонари гавани, маленькие горящие лампады в молчаливых храмах. То, как в покрытых сумраком долинах проскальзывает искра далекого очага, и поздний уставший путник, мечтающий о теплом приюте, ускоряет свой темп. Как танцуют в лесах светлячки. Как серебрится первый луч рассвета, приносящий надежду. Свет в глазах смотрящего, с которым никто никогда не должен глядеть на него. Ибо он не достоин.

Он не мог признаться в своем любовании открыто, вслух, но об этом всегда говорило его молчание. Он восхищался светом. Робко, скованно, прячущимся в тени существом, у которого большие глаза, но ко дню совершенно не приспособлены. Такому, как он, не стоило касаться этого яркого, чистого подарка небес — не руками, засмоленными грехом. Годы его существования были полны смирения, идущего из самой глубины сердца. В них не было места ни лживой надежде, ни чувству собственного достоинства, ни ожиданию награды. Его долг — его бремя. Его долг — то, для чего он жил.

И тут вдруг свет оказался совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Он оказался настойчив, временами даже настырен, импульсивен и почему-то сам, целенаправленно, искал точку пересечения.

Свет хотел исцелить его, даже ценой собственного осквернения.

Сяо не понимал этого, упорно не хотел понимать. Каждому уготована своя дорога: кто-то мерцал, разгоняя мрак, кто-то сражался в этом мраке с рожденными в нем чудовищами, точно так же, как рыба не могла помышлять о том, чтобы отрастить крылья и взлететь. А потом Сяо кое-что вспомнил. Смутные образы, почти стертые временем и изъеденные пеленой пережитых страданий. Он восседал тогда в одиночестве на самом верху Ваншу, прячась среди шуршащих теней листвы, он глядел на луну и на залитую голубоватым молоком долину — и ему отчетливо пришло ведение жаркого оперения и пламени, что не убивало, но дарило тепло и жизнь.

Робкое семя надежды соскользнуло в трещину сердца и там закрепилось, хотя в этом он никогда не признается. И все-таки, право помнить о своем прошлом есть у каждого живого существа.

И вот он, не взирая на опасение, на твердую бесцветную уверенность, приблизился к небесному дару — заметьте, не пытался его коснуться! Может быть, ему, так прочно связанному со тьмой, не суждено было наслаждаться солнцем, но можно было стоять поодаль, задержав дыхание, наблюдать издалека. Он приблизился к небесному дару и получил вполне закономерное, жесткое напоминание. Нет, не было места разочарованию. Разве можно разочароваться тогда, когда заведомо все известно? Но Сяо все равно не мог объяснить это чувство горечи и стыда.

Он шел пешком. Обыкновенно Сяо предпочитал поток стихии слишком медленной ходьбе, потому что старался не тратить лишний раз время зазря: в любую минуту невинных людей могли поджидать демоны. Но сейчас его затормозила задумчивая, растерянная, как и он сам, угрюмая печаль.

Чего он ожидал? Грустить бессмысленно. Он вовсе не человек — и понимать людские чувства ни к чему. Он был орудием по изгнанию проклятых душ, и сам он был проклят.

Сяо достал из кармана небольшую бабочку, сложенную из листьев песчаного дерева, и задумчиво взглянул на нее. Охотник находил странной эту человеческую черту дарить друг другу безделицы, по поводу и без, но все же эта бабочка — оберег адептов, отгоняющий зло, — была сотворена его руками, почерневшими от совершенных грехов. Сяо хотел отдать ее Тианьши. Возможно, в виде неуклюжей попытки отблагодарить за справленное торжество лунного праздника, но все же больше для того, чтобы богиня меньше беспокоилась о преследующих ее демонических сущностях. Какое пустое, бессмысленное ребячество. Сяо наклонил ладонь, и бабочка легко скатилась в траву.

Трава вокруг была жухлая. Сухие тростинки ломались при малейшем давлении, и только сейчас Сяо обратил внимание, что и на больного вида деревьях, среди которых закрался мглистый ночной туман, крона была редкая, чахлая. Адепт вдруг осознал, насколько неестественная тишина стояла кругом.

Косые, чернеющие в темноте очертания заброшенных домов были ему ответом. Совсем того не заметив, Сяо забрел в пустующую деревню Миньюнь.

Все его чувства разом обострились. Не издавая ни звука, Сяо взял копье в руку. Бесшумно он продвинулся глубже в деревню, взглядом желтых глаз цепляясь за силуэты, чьи темные формы были едва различимы здесь, в месте, куда не достигал лунный свет. Под ногами неслышно хрустел гравий, воздух стоял душный, влажный. Пахло кислой почвой и чем-то земельным и замогильным. Тускло во мраке блестели груды породы, брошенные прямо так, под развалившимися сгнившими навесами, утопающими в тумане. Сяо искал намек на малейшее движение, но все здесь застыло выгоревшим пепелищем. Только темнота ночи казалась живой.

Он вышел на освещенное рассеянными лучами пространство, и длинные тени скрестились у его ног. Перед ним, высеченная в сердцевине высокой скалы, чернела пасть входа в штольню. Последний из Защитников Якса взмахнул копьем и ударил им по залежи железной руды. Звон пронесся по пустынной округе, как точный удар в гонг.

Сначала во мраке шахты зажглись два красных уголька. Раздался хрип, воздух шевельнулся. Два красных горящих угля обрели форму и стали опасно блестящими глазами. Плавно вырисовалась почерневшая лапа, шагнувшая вперед, проступил жуткий оскал с двумя острыми клыками, с которых капала гудящая смоль, блеснула полосами заостренная бешенством морда. Белый тигр выступил на свет луны, подобно призраку из преисподни, и даже в черноте ночи было видно, как воздух вокруг него плавился под натиском его кармы.

— Вот, что с тобой сталось, Бай Ху, — Сяо крепко стиснул челюсти. Зрачки его желтых горящих глаз опасно сузились. Животное, в чьих глазах было ни капли осознанности, только непримиримая, бешеная ярость, дернуло раздраженно хвостом и хищным движением изменило направление, зайдя на первый круг. Готовый к свирепой атаке.

Вот, где пряталось проклятие этих земель. Обещание, которое охотник на демонов будет держать до последнего своего вздоха. Сяо с тоской подумал об одинокой фигурке, сейчас затерявшейся среди льдов. Он покрепче перехватил копье.

Этой битве не будет конца.

* * *

Колыбель из снежных перин, укрытая тонким балдахином метели. Таковым был Драконий Хребет в самой своей сути.

Тот, кто заглянет за завесу, в сердцевину тайны, окажется в глубоком холодном колодце, где царит вечный покой. Камень, брошенный в такой колодец, на короткое мгновение возмутит гладкую поверхность, с гулом, который разнесется эхом по каменным стенам, и неизбежно канет на дно, став частью глухой неподвижной глубины. Увязнет там навеки. Уснет мирным сном.

Вьюга выдохлась, успокоилась. В центре смерча никогда не бывает шумно, там тишина вязнет в застывшем воздухе; только редкие слабые порывы набегают, скользят по волосам, спутывают локоны, на прощание проводя по ним рукой и отпуская без интереса. Скалы как-то скучно посерели, успокоились подобно тому, как опускается шерсть на спине взбешенной кошки. Хребет, удовлетворившись увиденным, осел обратно и замолчал. Мир снова стал недвижимым. Мертвым, каким и был многие века. Каким ему было предрешено стать.

Велиал спотыкалась, еле перебирая ноги. Она в каком-то горьком помутнении брела в сторону руин замка. Черты путей сохранились как общие изгибы, складывающиеся в направления, но облик был совсем не похож на вид когда-то цветущей столицы. От городских стен остались лишь редкие каменные сердцевины, обтесанные неумолимой стихией.

Она помнила эту тропу. Когда-то здесь лежала брусчатка. А там, чуть поодаль, дорога уходила прямиком в маленький садик, где круглая площадка, окруженная кипарисами и цветущими розовыми кустами, была выложена белой плиткой с древней росписью. Там стояла ротонда, и в солнечный день птицы резвились в хрустальной от солнца воде фонтанчика. Среди колонн, обвитых плющом, кто-то склонился над книгой.

Видение исчезло, когда читающий поднял голову.

Город то вспыхивал, то тускнел. Город покрывался пятнами воспоминаний. Груда камней вдруг принимала правильную прямоугольную форму, появлялись окна и балконы. Мелькали проблески света. Вырастал вдруг из-под земли высокий фонарь, сплетались в виноградные лозы кованые узоры. На встречу Велиал выплывали то цветочница, то старик в почтенном возрасте, влюбленные пары, мечтатели и поэты; две юные девушки, увлеченные разговором, чей переливчатый смех еще долго звучал отголоском. Совсем рядом раздался звонкий стук кузнечного молота. Потом зашумела ярмарка — и тут же шум растворился в гуле ветра. Не было ярких флажков и цветочных гирлянд, и воздух не пестрел танцующими лепестками и серпантином. Призраки погребенной столицы вырастали у Велиал на пути. Они не видели Велиал. Но Велиал видела всех тех, кто покинул ее навсегда.

Нижняя часть корпуса замка, сложенная из массивного камня, сохранилась, но мелкие детали, открытые колоннады, и балконы, и мосты, и башни с голубой черепичной крышей — все как-то легко, лишь на долю секунды блеснув короткой зарей, своим мраморно-белым цветом, стерлось в пучине времени. Там, где когда-то в былые времена начинался Пик Виндагнира, зиял провал. Пространство, где над королевством нависал Шип небесной стужи, пустовало.

Высокие ворота, увитые золотистыми узорами трехлепестковых узлов, плавным, могучим от своей тяжести движением распахнулись перед ней, и стоящие по бокам двое стражников в доспехах вытянулись в безмолвном почтенном приветствии. На доспехах, начищенных до блеска, ветвилось белое дерево. Велиал шагнула в глухой двор, бывший когда-то просторным атриумом, и холод обнаженной площади, которым дышала серая обледенелая порода, с налету захватил вошедшую.

В замке ее встретило эхо. Прокатившееся из глубин коридора, оно шепотом ускользнуло обратно, как хозяин, приглашающий гостя внутрь. Тут же вспыхнули позолоченные канделябры по стенам, исчезли груды развалин, мрачный холл засиял мраморным величием. Три служанки в ряд в почтении склонили головы. Сухой пыльный воздух вдруг проникся ароматом пионов.

Ветер гулко завыл внутри длинного темного коридора, с холодом отразился от каменных стен. Тут раньше стояли лакеи. Проходя мимо них, шелестя подолом платья из дорогой серебристой ткани — Велиал не любила излишества в украшениях, — она думала о том, что все уже началось, все ожидают ее, что Принцесса, скорее всего, уже протанцовывает первую партию ее любимых весенних вальсов. Двое стражников в украшенных золотистой вышивкой камзолах, синхронно повернувшись, распахнули перед нею двери, и оттуда, более ничем не сдерживаемая, полилась музыка.

Стало по-зимнему холодно и пусто; с ночного неба на заснеженную площадку, освещенную ярким лунным светом, опускались мелкие снежинки. Они кружили в вальсе, как кружили сейчас несколько смелых пар — среди них, конечно же, ярчайшая ее звезда, полная жизни Принцесса. Между поворотом и па она успела радостно махнуть рукой Велиал, прежде чем водоворот танца снова унес ее за собой. Велиал заметила Имунлаукра в парадном одеянии, танцевавшего вместе с ней.

На другом конце длинного мраморного зала, заледенелого, покрытого седым снегом, восседали первосвященник и его супруга. Головы обоих были увенчаны серебряными венками, и они приветствовали Велиал. При виде богини знатные кавалеры, не занятые танцем, в почтении склоняли головы, дамы — приседали в реверансах, и Велиал отвечала каждому из них.

У нее началась горячка. Вальсирующие пары кружили, заворачивались в вихри вьюги — и таяли, обращаясь в белые снежинки.

Среди полупрозрачной грезы мелькнула фигура летописца. Видение скользнуло, исчезло, снова появилось, но в другом месте, рядом со смотрителем библиотеки. Они о чем-то беседовали и, заметив Велиал, поприветствовали ее тоже.

Под ногами по-снежному хрустело, холод кусал щеки; ресницы отяжелели, покрывшись инеем. Базальтовые глыбы, единственные свидетели происходящего, безмолвно позволяли сознанию Велиал сходить с ума. А она хотела танцевать вместе с призраками под звуки скрипок и флейт.

Тишина окружения была сродни контузии.

Ветер взметнул локоны, потянул в сторону, где у ведущего в цветущий сад проема Принцесса протягивала ласковые руки. Там, где не было ничего, кроме въевшейся обледенелой серости.

Воображение играло свою игру. Оно хотело обмануться, хотело бы быть обманутым с величайшей радостью, — но у него не хватало сил. Забытье было невозможным, и Велиал скручивало в этой спирали горя.

Она не хотела уходить. Она никогда не хотела уходить.

Жестокий мороз пробирался к ее сердцу.

— Ты протягиваешь ко мне свои руки, — зашептали обескровленные губы. — Я знаю, ты ждешь меня.

Велиал в помутнении шагнула вглубь коридоров. Мало что осталось от былого величия: стены рухнули, оголяя зубастые провалы, сквозь которые сияла луна и сыпался снег.

Она должна увидеть. В последний раз.

Комнаты, где рисовала Принцесса, сохранились почти полностью. Потемневший от времени прочный камень устоял перед стихией, лишь кое-где обвалились стены и потолок, и в образовавшееся отверстие проникали бледные лучи. Под ними пятнами чуть серебрился иней и мерцали золотые узоры, не тронутые временем. Это были фрески.

Велиал сипло вздохнула, в иступленном восхищении любуясь картинами. Как же Она была талантлива! Вот они, зеленые горные просторы Сал Виндагнира, и солнце, и первый священник, и проклятый остров, нависший над пиком… Но третья стена пустовала. Ту фреску, на которой должно было быть изображено таяние снегов, Она так и не успела закончить. Велиал присела прямо на холодный пол, оперевшись спиной о каменное основание колонны, и обхватила руками колени. Фрески дышали голубым и пышным зеленым и напоминали ей о том, что никогда не вернется. Не сводя глаз со стен, Велиал прилегла. Холод больше не чувствовался враждебным, он обволакивал, убаюкивал уставшую душу. Глаза сами собой начали слипаться, и Велиал не сопротивлялась соблазнительной тьме, маячившей перед нею.

Ее путь окончится здесь.

* * *

Она подумала, что умерла.

Она почувствовала запахи душистых трав и то, как южный ветер погладил щеки и лоб. Она разлепила глаза и увидела пурпурное вечернее небо. Небывалая легкость в теле и голове была воздушной, как морская пена, словно при пробуждении после долгого здорового сна.

Велиал встала на ноги. Ее окружали пейзажи цветущих гор в своем спокойном нежном величии. Луга пестрели ромашками и клевером, воздух румянился в вечерней прохладе; по далеким перекатам долин, среди синих полос лесов кое-где расползались сизые туманы.

Это было место покоя, где можно было бы позабыть всю свою прошлую боль. Вернуться в изначальную точку, когда все было просто и понятно.

— Это чудесный вечер, не так ли?

Сердце Велиал рухнуло вниз, а на глазах сами собой выступили слезы. Она обернулась на прозвучавшую мелодию голоса. Принцесса, в простом белом платье, в безмятежной улыбчивой задумчивости любовалась пурпурным цветком заката на западе. За уши ее были заправлены распущенные волосы, золотые, как пшеница, как лучший тончайший шелк, щеки украшал здоровый персиковый румянец. Солнце отражалось в добрых светлых глазах. Она видела этот мир таким, каким он был, и мир видел ее, и она была его полноценной частью.

— Ты здесь… — Только и смогла выдавить Велиал. Было столько всего, что она не успела сказать, что хотела сказать, но слова путались у нее в голове, превращаясь в полную бессмыслицу, и их было так много, что не находилось ни одного верного.

— Пока что я здесь, — Принцесса, улыбчивая, умиротворенная, протянула богине локоть. — Прогуляемся?

Они последовали вперед, наугад выбрав направление. У их ног мирно стрекотали цикады, расступались при шаге мягкие травы. Розовели далекие гряды гор, на округу опускались розовые сумерки, и все здесь было настроено доброжелательно, открыто — а Велиал дрожала. Вот она, ее рука, тонкое запястье, белый свободный рукав, вот щекочущие на ветру пряди волос. Она была здесь, вместе с ней, настоящая, реальная, живая. Велиал всматривалась в родной профиль, точь в точь повторяющий ее собственный. Но почему они были похожи, как две капли воды? Это был один из вопросов, которые богиня не осмеливалась задать, ибо железным прутом вина стиснула ее горло.

Они поднялись по пригорку, и вот перед ними, как скопление хрусталя, мраморной горной породы, вырос утопающий в зелени белый город. Дыхание Велиал перехватило. Ей подумалось, что, может быть, этот момент остановится и они смогут гулять так вечно. Будут проходить недели и года, но там, в другом мире, который остался позади, в мире совершенных чудовищных ошибок, потерь и одиночества. А здесь существовало все то, что она когда-то имела и потеряла: белокаменный Сал Виндагнир, где в просторном зале восседают король и королева, а рядом с ними — Принцесса, и где цветут сады, а звездочет по ночам наблюдает движение небесных сфер, где звучит всеобщий стройный мотив ремесла и традиций. Каждый день будет повторением вчерашнего и пророчеством завтрашнего, как повторяющийся узор, и Велиал хотела бы увязнуть в нем навсегда.

Принцесса остановилась, чтобы они вдвоем полюбовались открывшимся видом. Среди горных перекатов и густых цветущих деревьев древний город мерцал в лучах закатного солнца, далекий, жужжащий стройностью жизни и слаженным ритмом.

— Он выглядит таким, каким ты его запомнила, — нарушила молчание Принцесса. — В самом своем расцвете.

Она повернула голову к Велиал:

— Я знаю, что ты хочешь сказать, моя прекрасная богиня. Прошу, не мучай себя, послушай. Ты так много рассказывала мне в свое время, но сейчас я буду говорить. И самое первое и самое важное, что я хочу сказать, — не кори себя ни в чем.

— Не корить? — сиплым голосом переспросила богиня. — Я виновата во всех бедах, случившихся с нашим домом. Нация была стерта с лица континента, не оставив после себя даже крупицы воспоминания! И ты, твоя жизнь…

— В том, что произошло много веков назад, никогда не было твоей вины, — не дала ей распалиться Принцесса. — Судьба настигла великое горное королевство. Ты видела его рождение, слышала его первые песни; ты была свидетелем его ярчайшей точки, его славы и процветания. И ты видела его конец. Конец есть у всего живого. Мы не могли ничего изменить, моя дорогая Велиал.

— Но дерево…

— Дерево живо. Оно изменилось, как изменяется жизнь в своем естественном движении, но его корни все еще пронизывают весь мир, они питают землю и дают начало новым росткам. В тот страшный вечер, когда я умерла, а ты, мое бедное светлое божество, замерзала в снегах, дерево собрало последние силы и спасло тебя. Посмотри на это, — Принцесса широко провела рукой, указывая на цветущие дали и жемчужную столицу. — Все это — часть воспоминаний о былом, которая содержится в корнях Иггдрасиля. Часть того прекрасного яркого мира, который я смогла увидеть только благодаря тебе. И благодаря тебе дерево вспомнило, что все еще живет.

— Часть воспоминаний? То есть это все не реально?

— Нет, не реально.

— И ты тоже?

— И я тоже. Воспоминания долго хранились в Его корнях, до назначенного часа. И этот час настал.

— Неужели ты хочешь сказать, что покинешь меня? Неужели заставишь испытать муку разлуки снова? — в этот душистый, золотой час Велиал разбивалась на осколки. — Этого не может произойти снова! Я прошу тебя, не покидай меня больше никогда! Я прошу тебя…

— Но я уже покинула, — ласковая печаль звучала в ее голосе. — Много-много лет назад. И я, и все это — всего лишь призраки, которые бледнеют с каждым днем и однажды сотрутся совсем. Как и в твоей памяти, Велиал, стираются детали и мелочи.

— Но я не хочу забывать!

— И ты не забудешь, — Принцесса взяла руки богини в свои. — Твое прошлое всегда будет с тобой, как часть твоего пути. И Сал Виндагнир будет с тобой, как часть прекрасной эпохи, чье время прошло. И я буду с тобой, всегда. Как думаешь, почему мы одинаковые? Милая моя богиня, — лучики-морщинки собрались в уголках ее глаз, — в тот страшный день в порыве эмоций ты приняла мой облик, и я очень этому рада.

— Но я даже не помню твоего имени!

— И не нужно. Не держись за прошлое, Велиал. Горечь по нему разъедает тебя изнутри.

Велиал сокрушенно помотала головой:

— Я не могу существовать без вас, без моего предназначения! Позволь мне быть с вами, там, где мое место, вместе с моим народом и тобой!

— А это вторая важная вещь, которую я тебе скажу. Ты бы, несомненно, хотела остаться здесь, — Принцесса окинула взглядом благоухающий, благословенный пейзаж, с каждым часом становившийся все прекраснее. — Здесь, где никакая беда тебя не коснется. Где ты бы снова зарывалась в старые свитки, и старый библиотекарь зажигал бы тебе, увлеченной чтением, свечу, потому что ты бы не замечала наступления темноты. И где мы бы с тобой коротали вечера и ночи среди пионов и звезд. Ты бы снова была богиней Сал Виндагнира. Но… — мягко продолжала говорить она. — Это точка остановки, Велиал. Это райское место, эти горы и город, так горячо нами любимые, всего лишь застывшее воспоминание. У него нет ни прошлого, ни будущего. Здесь нет боли, но нет и истинного счастья. Я не могу позволить тебе остаться здесь, потому что ты должна жить. Во имя нас всех, ты должна жить.

Свежий ветер широким жестом пригладил луговые травы. Две златоволосые фигуры стояли в лучах закатного солнца, перед светлым городом, и весь мир был необъятен, как вдох, как нечто благородное, уступающее начало новому. Мир прощался. Велиал слушала, и соленые слезы катились по ее щекам.

— Ты предлагаешь мне величайшую муку! Жить, потеряв все, сжечь мосты, будто бы ничего и не было! Кто же я без Сал Виндагнира? Кто же я без тебя? Без древа? Оно уже не будет таким, каким было раньше, никогда, так же, как на Драконьем Хребте никогда больше не зацветут кипарисы! Архонт, у которого нет ни имени, ни королевства — какая же судьба может быть ему уготована!

— Позволь мне рассказать тебе одну легенду, — начала Принцесса. — Взамен всех историй, когда-то прочитанных тобой, я расскажу тебе одну-единственную, старую-старую. Когда-то давно один священник странствовал по свету в поисках истины. Он заглядывал во все уголки мира, обошел все места, начиная от сурового края и заканчивая далекими островами за соленым морем, но так и не преуспел в своем деле. И тогда священник решил, что если нигде на земле нет того, что он ищет, то значит истина спрятана на небесах. Он стал пристально вглядываться в высь, и днем, и ночью, но небо было слишком далеким, чтобы дать ответ. И тогда священник решил подняться как можно выше. Он пробовал и самые высокие дубы, и утесы, но терпел неудачу, пока однажды он не увидел величественную гору. Пик ее был настолько высок, что касался своею макушкой облаков. Священник обрадовался и взобрался по ее склонам наверх, а там он обнаружил, что они благоухают зеленью и пышностью жизни. Он увидел дерево, каких еще никогда не встречал, и вид его убедил священника в правильности его пути. И тогда заговорили боги. Они дарили священнику знания и делились секретами, завещав ему отыскать в этом истину самому, но взамен наказали почитать их, а секреты хранить. Священник бросился записывать божественное слово. Сидя под великим Древом, он писал днем и хотел бы писать ночью, но, увы, в сумерках делать это было невозможно: когда наступала ночь, священник приходил в отчаяние, ведь не мог видеть ни буквы, ни даже сам пергамент. И в один из вечеров к нему из густой серебряной кроны подлетел светлячок. Маленькое существо осветило пространство вокруг священника, дав ему возможность работать и по ночам. И каждый день, когда наступали сумерки, светлячок прилетал в положенный час, чтобы осветить человеческий путь, пока однажды этот крошечный светлячок, бывший на самом деле элементалем, не обрел тело. Ему было даровано имя Велиал. Знание, которое он помогал сохранить, — это просветление, и ты, дорогая Велиал, богиня знания и света.

В лучах медового закатного солнца, Принцесса улыбалась так, словно прощалась и за тот мучительный для них обеих раз, когда они не смогли этого сделать. Прощалась навсегда.

— Я так рада, что ты нашла свое место в мире. Присмотрись внимательнее, и ты увидишь, что твоя жизнь далеко не пустая. В ней есть, ради чего и ради кого стоит бороться. Не бойся той боли, которую ты пронесла сквозь годы мрака, и боли, которую еще встретишь на своем пути. Только в этом жизнь. Хоть нам и не повезло, но ты можешь быть счастливой, за нас всех. А Виндагнир будет жить, пока он жив в твоей памяти. Ты пронесешь воспоминания о нем и обо мне сквозь многие года, как семя Иггдрасиля, но прошлое никогда не сможет заменить твое настоящее и будущее. Я отпускаю тебя, архонт Велиал. Теперь ты хранитель своего настоящего.

Велиал, задыхающаяся от рыданий, чувствовала боль во всем своем проявлении — и жизнь, жизнь была в ней! Она вспомнила, как женщина в страшных муках произвела на свет дитя и это дитя получило самое ценное, что может быть у смертного человека — возможность жить, чувствовать, и боль в том числе. Она видела в призрачном ореоле силуэт белого дерева и богиню, держащую на руках младенца.

Последний луч скользнул по любимому лицу, отразившись в светлых улыбающихся глазах, полных последней нежности, как напутствие. А затем все исчезло. Рассыпалось белоснежными лепестками, подхваченными ветром, и город тоже исчез, став звездной пылью, частью чего-то вечного. Осталась боль, но эта боль была началом новой жизни.

Первое, что увидела Тианьши, когда открыла глаза — это звездное небо и лунный круглый лик, глядящий ровно сквозь пробоину каменного потолка. Тонкие рассеянные лучи падали на стену с неоконченной фреской. Еще стояла звенящая ночь, но мрака не было: снег искрился голубоватым сиянием и таинственно поблескивали золотистые узоры росписи. И не было больше душевного холода. Был только холод, которым дышали пропитанные зимой камни, и была причина ему сопротивляться.

Тиа, которая не чувствовала ни рук, ни ног, поспешила подняться на ноги, чтобы согреться, но в темноте наткнулась на какую-то острую деталь. Прозвучал металлический звон. Богиня от неожиданности одернула руку и удивленно повернула голову. На полу рядом с ней, блеснувший в лунном свете, лежал остро наточенный меч.

Велиал охнула. Это ее меч, меч из звездного серебра! Дрожащая от радости, затаив дыхание, она подняла его. Эфес лег в изгиб ладони, будто ждавший этого момента; богиня, полная будоражащих эмоций, почувствовала так хорошо знакомую тяжесть и что орудие узнало свою хозяйку.

Она стояла в раскосых лучах, держа в руке своей меч, в окружении истертых временем фресок. Фрески, и стены, и руины, разбросанные среди скал, над которыми скользили дикие северные ветра, рассказывали историю о горном королевстве, существовавшем в беспамятные времена, и о его падении. Но призраки больше не шептались. Упокоился гул голосов, в стенании вьюги не звучали более стоны. Осталось прошлое, но как остается небольшой шрам там, где была открытая рана. Наступила долгожданная, глубокая тишина.

Тианьши стала Велиал. Велиал стала Тианьши. Имя, когда-то позабытое, вернулось, и не было больше пропасти между прошлым и настоящим. А была жизнь, ожидавшая богиню за пределами погребенной столицы.

И вот тут-то Тианьши вспомнила. Как она могла быть такой эгоисткой! Собственные горести захлестнули ее едкой волной, ослепили ее настолько, что она забыла о том, кто действительно нуждался в ее помощи.

Нужно было спешить. Тианьши влекло вперед плохое предчувствие.

Она боялась опоздать, так же, как и в тот раз, но, в отличие от того раза, не было боли, слабости или отчаяния, а была внутренняя сила, как набежавшая, раскинувшаяся во все стороны волна, и сила толкала ее вперед. В этом движении была жизнь. Внутренний завязанный узел хлестнул больно, но развязался, отпустил и был с яростью и страхом принят; ярость эта была бурлящим потоком, пылала огнем, в котором восставал Пэн.

Хребет провожал ее взглядом с любопытством наблюдающего кота. Напутствий он не давал и был такой же безучастный, каким был все время своего существования. У него не было больше власти над нею.

Тиа крепко сжимала в руке меч. Сквозь снега и холод она с напором пробиралась вперед, следуя по невидимому следу тревоги, рассыпанной подобно тонкой пыльце. Небо потихоньку стало сереть, на нем одна за другой пропадали звезды; становились серыми и дымчатыми очертания округи. Тени неохотно сползались в расщелинах и густых ветвях деревьев, спасаясь бегством, и можно было чувствовать, как медленно, но неизбежно отступает ночь. Тианьши вдруг поняла, что от нее самой исходит слабое сияние.

Она и не заметила, как кончился Хребет, как она вынырнула из лижущего холодным языком мороза в теплую, предрассветную влажность. Едва пахнуло соленым бризом, но воздух стоял недвижимый. Ничто и никто не тревожил тишину, будто бы все внимание скопилось в другом месте. Туда, откуда тянуло угрозой. Уже за несколько сотен метров, еще до того, как увидеть, богиня почувствовала его тягость. Это было подобие ямы, куда стягивалась сила, закручиваясь спиралью в самом его центре. Напряжение, натянутое струной, резко срывалось вниз, за грань небольшого обрыва, куда не достигал еще взор, и у Тианьши возникло ощущение, что она пришла в точку, в которую вели все дороги и в которую ей суждено было прийти. Она подошла к самому краю.

Расположившаяся внизу деревня была безликой. По дну низины, окруженной со всех сторон отвесными скалами, рассыпались маленькие, сморщенные от горя и запустения постройки. Темнота, которая растворялась и бледнела под напором будущего утра, была разлита густыми чернилами по дну ущелья, и в этих чернилах едва проглядывались очертания скелетов корпусов и шахтных лесов.

Здесь грозовыми тучами клокотало страдание.

Издалека сначала Тианьши увидела его. Его трудно было не заметить. Сквозь темноту тускло белела его ядовитая шерсть, испещренная черными полосами, опасно вилял его длинный хвост, разметая сухую пыль. Но самым страшным была не фигура тигра, казавшаяся призрачной, потусторонней, а то, что от нее исходило знакомое зловоние. Тианьши с ужасом поняла, что расположилось внизу. Величайшее зло.

Тигр ходил разъяренной дугой, готовый к атаке. Он, качнувшись, рванул вперед, но мощный его прыжок быстрым движением пресекло острое копье, и Тианьши обрадованно выдохнула: Сяо был тут! Значит, и Тианьши была в безопасности. Тигр, чьи движения были плавны и смертоносны, чью силу изнутри питали гнев и агония падшего, извернулся, царапнув воздух когтями, и напружиненным движением снова прыгнул на охотника. Сяо отразил удар, но ноги его подкосились. Тиа закрыла рот ладонями, удержав вскрик. Она со слезами на глазах осознала, что адепт был обессилен. Сяо был в опасности, и в этой кромешной мгле, в опустевшей деревне не было поблизости никого, кто мог бы ему помочь. Никого, кроме нее.

Едва ли понимая до конца, что же она делает, Тианьши в беспамятстве спрыгнула по камням вниз, за секунду оказавшись на площадке. Вблизи существо казалось не просто пугающим; то был не бесформенный демон, искривленный и визжащий, лишь принявший вид белого тигра, это был хищный зверь, с острых клыков которого капала отравленная смоль, а в диких глазах шипело и плескалось красное безумие. Демон, который сам был охотником. Но едва ли он заметил появление постороннего. Занятый ослабевшим адептом, он кружил, скалился, прицельно нападал, уворачиваясь, снова кружил. Сяо был заключен в кольцо, которое становилось все уже и уже, с напряженным усилием он отражал атаки, даже не пытаясь напасть, он держался из последних сил, теперь Тианьши видела это ясно. И так же ясно она видела перед собой самого опасного демона, которого когда-либо знал свет.

Новый виток, блеснувшие молнией когти. Скрежет металла. Тиа с ужасом наблюдала за темной фигуркой защитника, стоявшей против белой смерти.

Снова виток, разъяренное рычание. Удар, отскок, яростный хрип. Демон стягивал петлю. Он душил своим присутствием. От страха сложно было вдохнуть.

Что бы сделал Сяо, окажись она на его месте? Это полное безумие.

Тиа сжала свой меч двумя руками до побелевших костяшек. И звонкий от напряжения голос разнесся по округе, отразившись от стен, словно это был чей-то чужой, незнакомый голос.

— Не тронь его!

Два красных раскаленных угля вперились в богиню. Тигр остановился. Он повернул к ней свою морду. И Тианьши, умирая от страха, была готова поклясться, что услышала шипящий жуткий шепот.

кто посмел прервать меня?

Свинцовая темная сущность потянулась к сердцу Тианьши, и она, не веря, что действительно делает это, выставила вперед острие меча и звонко произнесла:

— Оставь. Его.

Утонул в черном мраке сердитый голос Яксы. Тианьши вовсе не заметила этого. Она видела лишь два горящих, едких угля перед собой. За ними, как за пеленой, бурлящее масло безумия расступалось, открывая путь в бездну; бездна проглатывала, как ненасытная черная пустота. Тиа смотрела в два красных глаза, и весь мир вокруг тоже заполонил красный, утопив деревню, и деревья, и охотника на демонов, и в этих двух красных зрачках Тиа, к своему ужасу, угадала осознанный выбор.

Тигр выбрал нечто более лакомое, вкусное, нежели выдохшийся адепт, пропитанный горькой кармой. Что может быть приятнее, чем светлое Сердца Бога?

Мрак сгущался.

Тени скапливались, собирались вокруг площадки, как зрители древних жертвоприношений. Тианьши казалось, что они смотрят на нее, осязая ее страх с любопытством, пробуя его на зуб, как интригующую деталь действа. Две фигуры на распростертой из темноты в темноту арене, одна против другой, и тысячи невидимых, увлеченных жестокостью глаз, наблюдающих за ними.

Но страшнее всего были глаза напротив, полные ненасытного красного голода.

Ноги богини задрожали. Холодный пот струился по напряженной спине, судорожно, тяжело поднималась в дыхании грудная клетка. От напряжения диафрагму схватило почти болезненно. Как же ей было страшно. Но богиня лишь крепче перехватила меч. Этот жест послужил взмахом, знаменующим начало.

Яростью были полны его когти. Заскрежетал искрами металл, гулом отозвалось орудие под натиском свирепого удара. Отдача больно впилась в руки. Под этой страшной силой Велиал охнула и, шаркнув ногой о землю, отступила.

Случилось то неизбежное, чего Тианьши страшилась больше всего.

Свирепый демон — с его клыков вязкими каплями стекала смоль, с шипением выжигали почву черные лапы — напал на нее, сделал реальным то, что преследовало ее только в самых темных ночных кошмарах. И она выстояла. Она выстояла, и фигура демона, впитавшая в себя глубинные ужасы бездны, стала осязаемой. И поэтому бояться больше было нечего.

Орудие послушалось, запело, руки, знающие только древко копья, вспомнили былое.

Сила наполнила ее изнутри. Серебристое свечение мягким ореолом окутало фигуру Велиал, она со злостью оттолкнула демона от себя. Тот грузно приземлился, задыхаясь от неверия и досадной ярости. Белый свет поборол красную завесу, прожег ее, начиная от самого центра, и от этого света тварь, рожденная во мраке, зашипела и брезгливо сжалась.

Непреодолимый барьер, пронзавший собой небеса, ужался до каменной стены полуразрушенного замка. Стена эта была обвита плющом.

Они сошлись в схватке, как могут быть противопоставлены друг другу бурлящее, вязкое проклятие и твердая чистая сталь звездного серебра. Демон захлебнулся в испуганной ярости, движимый желанием поглотить целиком и разом, как глотают с жадностью дикие удавы, как впитывают жизненную силу ненасытные существа, обитающие во мгле. Тигр метался, подлетая то с одной стороны, то с другой. Он царапал лапами воздух, прыжком пронзал расстояние, но неизбежно натыкался на холодную яркую сталь. Та отбрасывала его обратно; точно и быстро двигалась белая богиня, ее волосы рассыпались по плечам шелком, как струи жидкого белого золота, как хвосты кометы. Свет слепил кровавые глаза, и визжащая тварь не могла подступить близко к сияющему воину. На один миг в преломленном, рассеянном ореоле почудились очертания доспехов.

Ночь отступала. Тени уползали. Они медленно расступались, возвращаясь обратно в мрак штольни; они теряли интерес, равнодушно бросали своего собрата, которой ничего не мог противопоставить храброй светлой фигуре. Чрево его, бездонный пустой сосуд, не мог вместить в себя и доли того прочного, звонкого света. Раскрывало свои веки небо, прояснялось с востока и с безмятежной сонливостью наблюдало за танцем блика и падшего в своем проклятии демона.

Во взмахе серебряный меч блеснул отразившейся в нем зарей — и обрушился вниз.

Голова тигра ударилась о землю с гулким стуком. Тело его рассыпалось в белом прахе. Его тут же развеял слабый порыв ветра, оставив только взрытую когтями почву и два небольших холодных рубина.

Все закончилось.

Тяжело вздымалась грудь воина. Тианьши смахнула с лица локоны, пошатнулась; крупная дрожь овладела ее руками и телом. Все закончилось?

Округу вдруг охватил немыслимый покой. Взошло солнце. Щедрая, всепоглощающая волна света поплыла по изгибам скал, задев вершину, окрасила их, окунула, потекла дальше вниз — искры бежали на линии границы с графитовой неживой тенью — набухала и набухала, покрывая собою изломы и почерневшие каркасы, и, вдруг полностью захватив пространство, лопнула. Вместе с ней, в резонансе, в груди Тианьши лопнула струна. Так легко было вдохнуть. Все действительно закончилось.

Озаренная вдруг уколом мысли, Тианьши вскочила, как ошпаренная. На золоченой от света траве, в мягком дуновении ветра, все еще неподвижно лежал бледный юноша.

— Сяо! Сяо! — Тианьши оказалась рядом в одно мгновение, как кошка, и, упав на колени, принялась трясти его за плечи, трогать холодные белые скулы. Но адепт не шелохнулся. — Сяо…

Тиа в отчаянии держала в руках холодного, смиренного Сяо, который не хмурил брови, не прожигал острым взглядом желтых глаз, не задавал нелепые вопросы. Это было хуже всего на свете. Губы Тианьши задрожали, ее глаза наполнились слезами.

— Это я виновата, — сдавленно произнесла она. — Как же ты был одинок все это время… Если бы я не прогнала тебя, если бы не замкнулась в себе! Пока я причитала о собственном горе, ты молча сражался со злом. И никогда, никогда не ждал благодарности. Я ошиблась, Сяо! Ты слышишь? Я думала, что ты совсем не знаешь любви. Ты тоже так думал и жил этой мыслью, мыслью о том, что был рожден для одной-единственной цели. Но, стремясь переубедить тебя, я сама не замечала, что тоже поверила в это. Ты стал неотделим от той тьмы, с которой сражался, твоя песнь стала печалью, вечной историей борьбы, в которой был Якса, но Сяо потерял свое имя. Но ведь ты знаешь любовь. То, как дорожит тобою Моракс; то, как Гань Юй прислушивается к твоим словам и советам; то, как люди спят в спокойную ночь и видят сны — и встречают мирный рассвет. То, как отношусь к тебе я. В боли тоже есть любовь, это одно из ее лиц, и ты совсем не одинок в этом мире и совсем не рожден, чтобы жить во мраке! У тебя наверняка были яркие крылья и ты мог летать. Слышишь?! Ты не можешь уйти так просто! Зная только тьму и помня бесконечный цикл сражения! Просто тебе нужно вспомнить.

Она снова шагнула на холодную землю. Расступился в стороны туман разрушенной деревни, пахнуло гарью. Белая тонкая рука толкнула дверь, та поддалась легко и быстро, со скрипом открыв путь в темное глухое пространство. Богиня вошла туда и опустилась на колени рядом со сжавшейся фигурой. Темнота чуть отступила. Спина под ее мягкой ладонью дрогнула от неожиданного тепла.

— Тяжкий груз на твоей душе, — донесся шепот, — не те совершенные прегрешения, а чувство вины за них. Ты падал, Алатус, падал глубоко в пропасть, полную мрака, и был там, о чем не многие из живущих на свете могут вообразить. Твои крылья совсем почернели от миазмов проклятий, но больше — от копоти собственный терзаний. Дай себе вдохнуть. Твои ошибки остались далеко позади, Алатус, искупленные твоей искренней жертвой. Свет примет тебя. Мир не помнит зла, мир исцелится, но он ведает добро, совершенное тобою. Будь милосерден к себе так же, как милосерден к другим. Прости себя. Как я прощаю тебя.

Дальше был свет. Свет из далекого прошлого, древнее, чем континент, старше сияния луны, и солнца, и самых далеких звезд. Возможно, то был свет начала всего. Источник его находился в первородной точке, дальше и выше, чем любое древнее божество, справедливее, чем самый беспристрастный судья. Он засиял так ярко, так чисто, что Тианьши закрыла глаза, и ей почудилось, что этот свет знает все и видит все, вплоть до самого бледного шрама на ее душе. Сквозь веки она почувствовала оранжево-теплый луч, будто закатный, и ей показалось трепетание теней, отбрасываемых ветвями цветущего дерева. Может быть, ей действительно просто показалось. Во всяком случае, снега больше не было. Побежали ручьи, смыв заржавевшие останки копий, увлажнив черную жирную почву, из которой обязательно вскоре появятся первые побеги. Но снега больше никогда не было. Он и его ледяная гробница остались далеко на Драконьем Хребте.

Сяо лежал на руках богини. Грудь его мерно вздымалась, сердце стучало в спокойном такте. Тианьши с вниманием глядела ему в лицо, аккуратно смахнула пряди с прохладного лба. В ней зрела беспокойная надежда. Наконец веки Сяо затрепетали, раскрылись, и в глаза сразу забрался янтарный свет. На щеках расцвел румянец.

— Сяо! — только и смогла пискнуть богиня перед тем, как крепко сжать его в объятиях. Тот, недолго приходя в себя, обнял ее в ответ.

Над заброшенной деревней Миньюнь зачирикали птицы, покосившиеся скелеты строений обросли цветущим вьюном, а там, где остались черные сгустки кармы, теперь мерцали ярко-лазурные кристаллы. На деревьях набухли зеленые почки. В воздухе прошмыгнула ласточка и скрылась в расщелине; она несла в клюве тростинку для будущего гнезда.

Склоны и впадины прямо на глазах покрывались белыми цветками цинсинь.

Когда двое уходили обратно домой — охотник на демонов и светлая богиня, нефритовое копье и меч из звездного серебра, рука об руку — Тианьши краем глаза заметила тусклый блеск в зеленой траве. Она подошла ближе и наклонилась. Среди набухших калужниц и расцветших маргариток лежали два маленьких рубина. Тианьши взяла их в теплую ладонь. На ощупь они были гладкие и холодные, но, более того, они молчали. Зло навсегда исчезло из этих земель. Его след рассеялся по ветру, как блеклое воспоминание. Заживут оставленные раны, и хоть в это место больше никогда не вернутся люди, а шрамы не исчезнут до конца, оставшись как свидетельство былого, жизнь здесь восстановит свой гармоничный ход. Тиски проклятия разжались, и деревня стала просто заброшенной деревней. И страха больше не было.

* * *

Солнце клонилось к западу, оставляя за собой длинные тени, и пыльный воздух в комнате дышал золотистым блеском. С тихим звуком шла стрелка часов. Белый тюль плавно лизнул подоконник. На столе стоял уже чуть остывший керамический чайник, и от него шел аромат нежного жасмина. Покой накрыл Тростниковые острова, они дышали размеренно, как в самый мирный час. А двое сидели на полу комнаты, в неком понятном только им уединении.

— Мое имя даровал мне Моракс, — говорил один из них, — когда вызволил из плена и помог вернуться на правильный путь. До встречи с ним я творил ужасные вещи. Над моим сознанием имела власть богиня снов, одна из древних. Тогда шла страшная кровопролитная война уже много лет… нет… сотни лет? Извини меня, я не помню. В этой войне каждый пытался отвоевать право быть одним из семерых архонтов, — говоривший кивнул головой на сидящую напротив, — но, по-моему, это стремление принесло лишь ужас и страдания. Многие погибли в те темные времена, многие несправедливо угасшие жизни нашли себе вечный приют на полях раздора. А я выполнял приказы богини снов, и с каждым разом ее жесткость возрастала троекратно. И… с каждый разом я жаждал большего… Больше крови. Больше снов… Я выпивал их без остатка. Помню красную пелену перед глазами. И отчетливо помню, как чужая кровь застилала глаза — а я хотел еще и еще…

Говоривший опустил голову, но сразу же почувствовал на своей руке чужую ладонь. Он продолжил:

— Моракс нашел меня. Не знаю, что произошло с богиней снов, но ее я больше не видел. Моракс дал мне имя, мое нынешнее имя, и показал, что эти руки, которые знали только убийство, — он развернул ладони — могут убивать и во благо. Я подписал контракт. И с тех самых пор стал одним из Якс, защитников Ли Юэ, тем, кто стоит на страже покоя людей даже в самый темный час. Тогда же моя жизнь обрела смысл.

— Мое имя тоже даровано мне Властелином камня, а своего настоящего — я имею в виду то, старое, из прошлой жизни, длившейся до заточения, — я не помнила. Честно говоря, все эти годы мое нынешнее имя казалось мне маской, которую носишь с собой. В путешествии по континенту я искала то самое слово, единственно верное — мне казалось, я услышу его и сразу пойму, что вот оно, правильное слово, и что вместе с ним сразу же обрету себя. Я искала себя настоящую в других культурах, в экзотических книгах, даже в старинных легендах и песнях давно утерянных миров. А оказалось, что искать нужно было в себе. Мне всегда думалось, что лишь прошлое определяет то, кем мы являемся, что человек без прошлого — безликое существо, которому нечего сказать и ничего чувствовать. Воспоминания делают нас такими, какие мы есть, и это отчасти правда, но… Все то, что происходит сейчас, не менее важно. Драконий Хребет довольно болезненно нашептал мне мудрость: человека определяют не заложенные в нем качества или произошедшие с ним события, а только его выбор.

— Однажды я сражался всю ночь. Близился рассвет, и я совсем выбился из сил. Тот момент был одним из тех редких моментов, когда яснее всего различаешь лик гибели. После яростного боя Тростниковые острова были будто вспаханы, и я брёл… Куда? Мне некуда было возвращаться. Я лишь шёл прочь и чувствовал, как гнев падших божеств сковывает мое тело. Меня захлестнула бескрайняя злоба, я упал на траву. Но именно в этот момент вся боль внезапно отступила. Меня спасли звуки флейты. Чистые, лёгкие — через реки и горы их принёс ветер. Они струились вместе с первыми лучами рассвета и стайками вспугнутых птиц. Они успокоили меня. После я долго раздумывал о том, кто бы это мог играть, но разыскивать специально не стал. Хм… Думаю, на это способен единственный в мире архонт…

— Как-то я шла тропою, сокрытой в самой глубине джунглей. С обеих сторон густо росли влажные папоротники и деревья, обвитые плющом, а жизнь звучала по-хозяйски громко: ей не было никакого дела до меня, находившейся на чужой территории. Царил полумрак, потому что лианы переплетались над моей головой и скрывали дневной свет. В таких местах нужно быть очень осторожной. Я была начеку, держала в руке копье, и не зря: еще издалека я заметила движение в глубине чащи. Тропу медленно пересекал тигр. Это опасный хищник; я почувствовала, как мое сердце сжалось от страха, и приготовила копье. Один бросок — и опасность бы миновала. Но что-то меня остановило. Эти плавные осторожные движения… Его походка заворожила. Тигр был частью этого мира, точно такой же, как я. Могла ли я распорядиться его жизнью в ту же секунду? Только из-за своего страха? Рука моя сама же опустилась, а я смотрела и смотрела на его естественность, бесшумную грацию, которая может принадлежать лишь тому, кто знает тайну… Тайну принадлежности этому миру. А тигр оказался тигрицей. Несколько мгновений она водила ушами и — я клянусь тебе! — она посмотрела в мою сторону. Всего лишь на миг она поглядела в мою сторону, а затем издала короткий тихий звук, и на тропу выбежали двое тигрят. Они последовали за ней, и втроем они перешли тропу, беззвучно скрывшись в зарослях.

— Как так получилось, что я остался последним из Якс? Хм, никогда об этом не думал. Мои собратья уходили один за другим. Кто-то сходил с ума, кто-то погибал в схватке с демонами. Но их всех поглотила ярость умерших богов, не их собственная ярость. Того, кого ты одолела сегодня, звали Бай Ху. Огненный Тигр. Когда-то он был выдающимся воином. Его храбрость и отвага не знали границ. Но Бай Ху не смог совладать с собственной проклятой кармой, как и другие Яксы. Он одичал, начал пожирать души невинных и в итоге, совсем потеряв свой разум, исчез. Я был уверен, что он погиб, но, видимо, все это время Бай Ху спал глубоко в штольне деревни Миньюнь. Но демоны обычно не дремлют. Они выходят по ночам, когда люди беззащитнее всего. А я просто… просто исполняю свой долг.

— Ты знаешь, я бы хотела делать тебе подношения в праздники. Ну, знаешь, как другим адептам.

— Не понимаю, как объяснить это странное ощущение, но быть с тобой — будто быть дома.

Они еще много о чем говорили и внимательно друг друга слушали. Часы текли подобно золотому песку. Она рассказывала про величайшую из библиотек и про тайны пустыни. Про диковинные растения далеких островов, про снега, которые дарят лишь радость, про хитроумные изобретения смелой нации. Про оглушающие водопады, от высоты которых кружится голова, и вулканы, пышущие магмой, и то, как на их жаркой почве растут самые дивные цветы. Они говорили о разбитом Чайнике и оберегах; о миндальном тофу, о просветленных, о Глазе Бога; об одиноких скитаниях и о двух праздниках; о Миньюнь, о памяти, о древнем Ли Юэ (он терпеливо отвечал на все ее градом сыплющиеся вопросы); о старой религии, которая вот-вот сменится веком людей. Им двоим не нужно было спешить, у них было все время мира.

В конце концов, в час, когда на небосклоне горела последняя звезда, слушающая взяла говорившего за обе руки и тепло взглянула в глаза:

— В любом случае, теперь ты не один.

Он сжал маленькие белые ладони в ответ. Он ответил:

— Мое настоящее имя Алатус.

— А мое — Велиал. Это имя принадлежало древнему божеству, но теперь это божество — часть Тианьши. Значимая часть.

— Велиал… Расскажи теперь ты. Что ты видела у того кристалла?

В раскрытое окно было видно, как на розовеющем небе последняя звезда блеснула в кратком миге. Тианьши набрала воздуха в легкие.

— Когда-то существовало королевство…

Ей снились странные сны. Простирающееся до горизонта моря, песчаная полоса, вся залитая голубоватым светом; затем звездная дорога, уводящая в бесконечность; далекая-далекая цветущая долина, на которую почему-то Велиал глядела с высоты птичьего полета, и то, как она, сквозь облака и потоки ветра, падала в эту долину. Шуршащие на ветру серебряные ветви запомнились как блики солнца, мерцающее таинство. Грезы вперемешку с воспоминаниями.

Теперь ей могли сниться воспоминания. Но так же ей снилось настоящее — неозвученный, тревожный вопрос: насколько она, беженец из павшего и забытого мира, может принадлежать к миру существующему?

Тианьши проснулась и, открыв глаза, сразу же почувствовала себя отдохнувшей и что день обещает принести радостную весть. Золотые квадраты растянулись на стене, частично стекли на пол, и одна полоска жидкого золота протянулась по изгибам одеяла и лежала на румяной щеке Сяо. Тот посапывал, обнимая во сне подушку, и безмятежность на его лице разгладила хмурые морщины. Несколько раз за ночь он вставал, чутко прислушивался к внешнему миру, но все было спокойно, и охотник возвращался обратно, забываясь приятной дремой. Тианьши и думать не могла, что адепт хотя бы когда-нибудь спит. И что наконец может обрести душевный покой.

Богиня бесшумно потянулась и встала. Она успела привести себя в порядок и заколоть волосы нефритовыми палочками, когда три деликатных стука нарушили тишину. Кто мог нанести визит в столь ранний час? Тианьши приоткрыла дверь и за нею обнаружила почтительного Дэшэна. Он встретил богиню легким наклоном головы. Он произнес лишь одну фразу:

— Вас двоих ожидает особый посетитель.

Этого хватило, чтобы Тианьши сразу все поняла. Она пообещала спуститься к стойке, когда они будут готовы, и Дэшэн так же плавно и беззвучно удалился, как появился до этого. Тианьши закрыла за собой дверь, задумчиво взглянула через комнату, на яркое окно, занавешенное тюлем. Эта задумчивость появилась на ее лице, как смутная прохладная тень.

Настал тот момент, когда узлы истории развязались, переплетения выстроились в понятные узоры и не было больше чернеющей пустоты. И вот, когда так многое изменилось, она будет говорить с ним. Будучи совсем другой, будучи старой знакомой, но при этом далекой, более древней, шагнувшей дальше обозримого горизонта, — собой и одновременно не собой. Моракс знал ее как Тианьши — маленькую богиню, случайно пережившую страшную войну и так же случайно оказавшуюся под защитой Властелина камня. Теперь же она на все смотрела не только глазами той старой Тианьши, но еще и взглядом, принадлежавшим сильному, много раз тысячелетнему божеству. Божеству, знавшему совсем иной мир. И поэтому Тиа подозревала, — правильнее сказать, предполагала, — что между ней и Властелином камня могла разверзнуться пропасть. Ибо было смутное предчувствие этой пропасти.

Богиня аккуратно разбудила Сяо. Было достаточно лишь легкого поглаживания по голове, чтобы адепт разомкнул глаза, будто не спал все это время — хотя доносившееся мирное сопение могло бы доказать обратное.

— Нам пора идти, — негромко сказала Тиа. — Он ждет нас.

Они спустились вместе, вдвоем, и лестница у них под ногами уютно поскрипывала, легкий сумрак был теплый, мерцающий, как бывает по утрам, а через широкий проем террасы сочился уже прогретый воздух. За стойкой их встретил Дэшэн; он безмолвно указал на закрытую дверь, где находились комнаты управляющего, выделенные в том числе для приема особо важных гостей. Дэшэн не последовал за ними, оставшись на своем посту.

Внутри комнаты в глаза сразу бросилось обилие бликов. Как внутри сокровищницы из легенд. На секунду ослепленная, Тианьши видела искристое пространство, будто десятки маленьких утренних звезд были рассыпаны повсюду. Солнечные лучи, падающие сквозь неплотно закрытый тюль, играли с золотыми вставками старинной мебели, отражались в полированных поверхностях расписанных ваз; свет гладко огибал изгибы керамических и нефритовых фигурок, и их янтарные глаза были будто выточены из этого света. Посреди комнаты, обставленной по традиционному образцу, стоял круглый, полированный стол на низких изогнутых ногах. За ним, статный в своем величавом спокойствии, восседал Моракс.

Она встретилась с ним взглядом на мгновение.

— Приветствую вас, — глубокий голос Властелина камня охватил пространство комнаты. — Прошу, присоединяйтесь к моей трапезе.

Тиа и Сяо заняли два места напротив. На столе стояли в излишестве различные закуски, нефритовые мешочки в блюдах с каймой, миндальный тофу, свежие румяные закатники и многие другие деликатесы. Из большого фарфорового чайника, расписанного золотистыми фениксами и драконами, шел ароматный пар.

— Это лучший чай с плантаций долины Чэньюй, — говорил Моракс, пока разливал душистый отвар по пиалам. — За его насыщенный вкус и богатый аромат в народе его называют чаем адептов. Я предпочитаю добавлять в него лепестки жасмина — хотя многие ценители считают этот напиток полностью самостоятельным.

Пока они трое пробовали чай, Моракс с вниманием наблюдал за двумя, сидящими напротив. Тианьши видела, как драконьи глаза блеснули расплавленным золотом, но не могла угадать мысли бога земли.

— И все же кое-что изменилось… — Моракс посмотрел и на Сяо.

— Мы оба изменились, — подала голос богиня. Она увидела взгляд Моракса. Она видела ожидание, настороженность — или то была ее собственная настороженность, просто отразившаяся в глазах другого? Ей казалось, что Моракс задается вопросом, насколько же она, Тианьши, осталась прежней — но, может быть, это был ее собственный вопрос. Она смотрела в глаза, хорошо знакомые за многие года, проведенные рука об руку, и почему-то особенно остро маячил рядом Сал Виндагнир, и эти две реальности никак не могли сшиться вместе. Но вдруг Тианьши кое-что вспомнила. Она вспомнила, как совсем недавно после долгих странствий вернулась в Ли Юэ, который называла в то время родным, и как за круглым столом сидела с Мораксом точно так же, напротив, и вела непринужденную интересную беседу. Она была увлечена, смеялась над рассказами о нелепых ситуациях, а он посмеивался вместе с ней, и она была совершенно довольна и чувствовала себя дома. Что изменилось с того времени? Можно сказать, что все. Но Тианьши вдруг отыскала в себе ту старую, прежнюю деталь. Деталь звала из воспоминаний, таких же ценных, как и любые другие, и этот кусочек пазла, ставший частью общей картины, на самом деле никогда из нее не исчезнет.

Моракс, все это время молча наблюдавший, заметил, как проясняется лицо его подопечной. И они синхронно улыбнулись, узнав друг друга.

— Каждый из нас меняется, когда приходит его черед, и не единственный раз, — изрек архонт, кивнув Тианьши и Сяо. — И если мы можем принять это, то с каждым изменением на самом деле все больше и больше становимся самими собой.

И богиня поведала историю. Она рассказала про свое первое путешествие на Хребет и про странную встречу с жизнью, спрятанной в сердцевине льда; рассказала про руины и сны, про то, как прошлое, потихоньку просачиваясь подобно ручейку воды, наполняло ее, пока не открылось полностью. Она рассказала о королевстве, чье наследие было погребено под снегами безвозвратно и утеряно навсегда. Рассказала о своем имени. Но по какой-то причине она умолчала о своем последнем видении, словно рассказ о нем исчерпает его полностью и нарушит некое таинство, состоявшееся в ее душе. В конце своего длинного монолога, который не прервал ни Сяо, ни Моракс, она выдохнула и как никогда почувствовала себя собой.

— Велиал, — повторил Моракс, попробовав его звучание, как произношение древней песни на незнакомом языке. Как ключ к той части истории мира, о которой даже он сам ничего не знал.

— Но знаете, — улыбнулась богиня, — все-таки зовите меня Тианьши.

Под столом Сяо некрепко сжал девичьи пальцы.

— Эта история… — протянул Властелин камня. — Я подозревал губительную природу твоих воспоминаний. Трагедия, случившаяся на Драконьем Хребте, чувствуется даже сквозь многие века, как чувствуются толчки от движения тектонических плит в глубинах тверди. Вода отзывается на эти вибрации, ее гладь ощетинивается, сжимается и расправляется, и уже затем мы можем быть свидетелями беспокойных волн, накрывающих береговую линию. Таковым было твое появление — волной, добежавшей до берега. Уже тогда, при первой встрече, я подумал, что твое надтреснутое сердце может не выдержать муки правды. Тебе нужно было что-то, за что ты могла бы удержаться и в конце концов выстоять; неприкаянному семени нужна была почва, чтобы пустить свои корни и выжить во время бури. Поэтому я сознательно отвел твой взор от Хребта. Нет, Тианьши, я не врал тебе: мне действительно было неизвестно его прошлое, как была неизвестна и причина, по которой богиня света оказалась заточенной в ледяной гробнице. Но предчувствие… подсказало мне, что ты не принадлежишь этому миру и что окружающий мир воспринимает тебя как чужестранку. В те первые года ты действительно была гостем и так же легко, как гость, могла покинуть его. Что означало бы большую трагедию.

— И поэтому ты решил отправить меня в странствия?

— Все верно. Моей целью было не уберечь тебя от горькой истины, наведя на ложный след, а лишь дать тебе отсрочку и возможность набрать силы. Возможность привязаться к действительности. Малейшее колебание могло оторвать тебя от земли, от жизни, навсегда лишив всех ее проявлений. Горе легко бы перевесило даже самую очаровательную деталь гавани Ли Юэ. Я хотел, чтобы мир завоевал тебя так, как и ты бы завоевала его. Это был большой риск: с той же вероятностью ты, познав его трудность и несовершенство, могла наполниться разочарованием. Но я никогда в тебе не сомневался. В твоей возможности взглянуть правде в глаза, принять ее с высоко поднятой головой. Не смущайся, юная воительница. Именно эта твоя черта помогла тебе выжить на Драконьем Хребте.

Тианьши покачала головой, улыбнувшись. Мудрость древнего архонта… Воистину… И тут, внезапно озаренная догадкой, она сказала:

— Но мои сны… Я увидела правду уже там, находясь на Хребте. В корнях дерева содержатся воспоминания в том числе и о тех событиях. Было ли необходимым участие Сяо?

— Тут вы меня и подловили. Не ритуал являлся моей главной целью — хотя, нужно признать, я крайне восхищен и доволен тем, что у вас все получилось. Нет, дело было и есть в том, что вы могли помочь друг другу, даже не прилагая свою божественную природу.

Тианьши и Сяо с непониманием переглянулись, что вызвало у Моракса дружелюбную усмешку.

— У каждого из вас было то, в чем нуждался второй. И дело вовсе не в силах, способных побороть демонов или исцелять. Ваша связь… А впрочем… — Моракс загадочно улыбался. — Вы поймете. В свое время.

Сяо и Тианьши вновь растерянно переглянулись. Ни один, ни второй не стали задавать вопросов, оставшись при своих мыслях. Адепт прервал свою трапезу, состоящую из изрядного количества миндального тофу, чтобы обратиться к Мораксу:

— Как Тианьши связана с Бай Ху? Почему он ожил тогда, когда она оказалась на Драконьем Хребте?

— Это и вправду не совпадение. У меня есть теория, которая может быть построена лишь на наблюдениях и логических сопоставлениях фактов, но подтверждена быть не может. Она состоит в следующем: пока Тианьши спала, заточенная в ледяной глыбе, ее сердце, несмотря на большие повреждения, все еще обладало мощью. Эта сила усыпляла демона, по совершенной случайности оказавшегося неподалеку. Смею предположить, именно сила Тианьши и привела Бай Ху в деревню, где он нашел свой ненадежный покой, отравлявший существование жителей Миньюнь. Но влияние проклятия было слабо из-за Сердца Бога, которое, несмотря на свою слабость и расстояние, все же сдерживало проклятие. Для деревни настали темные времена, когда Тианьши была вызволена и оказалась слишком далеко, тогда уже больше ничто не сдерживало губительную мощь кармы, которая по капле стачивала жизнь в деревне. Катастрофа была неизбежна. Земля в тех местах, претерпев слишком продолжительный контакт с демоном, сама стала проклятой и непригодной для жизни. Мне пришлось обеднить рудники, чтобы не сеять паники и переселить жителей в другие деревни.

Сяо кивнул. Моракс еще раз пристально взглянул на сидящих напротив:

— Есть ли еще что-нибудь, что гложет кого-нибудь из вас?

— Есть, — напряженно сказала Тианьши: — Что будет дальше?

— Дальше? Это не мне решать.

— Как это? — богиня удивленно подняла брови. — Но ведь это ты архонт здешних земель. Ты следишь за порядком и отвечаешь за ее будущее. И только ты в Ли Юэ обладаешь правом иметь Сердце Бога, ты завоевал его когда-то давным-давно.

— Верно. И все же… Что будет дальше? — переспросил он. — А чего бы хотела ты?

Этот вопрос поставил ее в тупик. Тиа взглянула на Сяо, на Моракса, затем перевела взгляд на свои ладони. Она была убеждена, что теперь решается ее судьба и что именно Властелин камня должен был определить, что же делать с гостем из другого королевства, из другого мира. Разве не так?

— Не волнуйся, — сказал Моракс. — Ты можешь ответить не сразу и некоторое время подумать.

Но Тианьши не нужно было думать. Она вдруг все поняла. Ей были известны свои желания. Она еще раз вспомнила напутствие Принцессы — и подумала, что та, увидев богиню в такой момент, гордилась бы ею.

— На самом деле я хочу помогать тебе, — повернулась богиня к Сяо. — Хочу навсегда избавить человеческий мир от этих страшных тварей, несущих страдания и разрушения. И снова беседовать с тобою за чаем, — это она сказала, глядя на Властелина камня. — И быть частью Ли Юэ. Быть Тианьши, в общем-то, быть собой.

Тогда Властелин камня очертил небольшой прямоугольник на поверхности стола. Этот прямоугольник посветлел, как прозрачный перламутр, уплотнился, став цвета слоновой кости, обрел форму и текстуру, и на получившемся листе пергамента проступил текст. Рядом, сотканное из солнечных лучей, вспыхнула красное перо и плавно осело на стол. Моракс повернул лист богине:

— Это контракт, который ты можешь подписать. Если согласна быть с Сяо до последнего вздоха — твоего или его; если согласна оберегать покой Ли Юэ, защищать его народ и сохранять его культуру; если согласна быть хранителем знания и памяти — ибо знание с течением времени становится историей. То, что оставило после себя историю, пронесенную сквозь реку времен, обладает бессмертием.

Взяв перо, Тианьши со вниманием придвинула к себе контракт.

— Твоя связь с Ли Юэ крепка, даже крепче, чем тебе может казаться. Прочнее, чем ты была в этом уверена, с самого первого дня. Этот контракт — лишь бумажное формальное ее воплощение.

Перо оставляло за собой след. На шершавой бумаге вилась чернильная тонкая полоска, складываясь в витиеватую линию — такую, которую нам предоставляет судьба, неизъяснимую, полную неожиданных пересечений, но ту, что складывается в итоге в определенный силуэт. Как только был сделан последний штрих, обе подписи вспыхнули золотым, а под ними расплылся мягкий горячий воск; в нем затвердел закольцованный дракон.

Теперь она была Тианьши, хранитель знания. Все встало на свои места. Но, прежде, чем стать кем-то новым, — она почувствовала это — богине нужно было завершить историю правильно.

— Я бы хотела окончить одно дело.

Моракс ни секунды не возражал. Тогда богиня взглянула на адепта:

— Ты пойдешь со мной и в этот раз?

— Как и в любой другой.

* * *

— Что в этих свертках, которые ты забрала у ювелира? — спросил Сяо, щурясь от яркого солнца.

Снег, лучезарно чистый, как небеса, ровным плотным слоем покрывал лежащие в округе перекаты и просторы, и горный рельеф сверкал, как алмаз. Пробираться сквозь холодные толщи было тяжело, Тианьши немного запыхалась от крутого подъема в гору. Откинув прядь волос с лица, она коротко ответила:

— Увидишь.

Руины стояли молчаливые, неузнанные, но как-то посветлевшие. Тиа, следуя своему внутреннему компасу, смело шла вперед, выбирая неожиданные направления и находя тропы там, где их никаким образом не ожидаешь увидеть. В один момент вдруг громадины камня выросли до масштабов головокружительной, монолитной высоты, и Сяо подумал, что здесь когда-то, видимо, стоял замок. Тианьши, не останавливаясь, повернула; они зашли в какое-то гулкое пространство, сменившееся затем хорошо освещенным длинным коридором — хотя догадаться по каменным останкам, что здесь когда-то был коридор, можно было с трудом. Их путь окончился каменной залой. Эхо шагов разлетелось по пространству, пронизанному редкими лучами. Сяо с интересом оглядел окружение и стены, расписанные неизвестными ему фресками.

— Что это?

В центре залы, прямо в каменный пол, был воткнут внушительный меч. От его лезвия вокруг расползались трещины. Меч был сплошь покрыт пылью, но сталь выглядела гладкой, нетронутой коррозией. «Скорее всего, меч заколдован», — подумал Сяо.

— Он был здесь в прошлый раз, когда я очнулась. Мне кажется, он приходил сюда после падения Сал Виндагнира, после трагедий, и что это его меч. Воин, наверное, сожалел о том, что явился слишком поздно. Могу представить, почему он оставил его здесь.

Богиня достала из поклажи некоторые механизмы, созданные прогрессивной цивилизацией, о которой Сяо хоть и слышал кое-что, но вдаваться в подробности не желал: кажется, у той страны не было своего архонта. Выйдя из залы, Тианьши расставила устройства около входа и по углам, выбранным по какому-то известному только ей замыслу. Закончив, она оставила на камнях древние рунические символы.

— Это нужно, чтобы защитить это место от случайных катастроф. Чтобы оно сохранилось для будущего. Как доказательство былого и случившегося.

Сяо наблюдал, как Тиа воспользовалась адептовой магией, позаимствованной у Моракса, как механизмы тут же отозвались. Шестеренки на них закрутились, прожилки засветились желтым, синхронно вспыхнув, от рунических символов потянулись золотые ленты, заскрежетало железо, задрожала каменная крошка, и массивные каменные двери, оплетенные древним узором, с гулом закрылись, запечатав комнату с фресками. Убедившись, что все в порядке, путники вышли на воздух, на секунду зажмурив веки от яркого света.

— Теперь это, — Тианьши вынула увесистый сверток, о котором изначально интересовался Сяо, развернула его, и адепт увидел три одинаковых шкатулки, увитых золотыми линиями и узлами. — Я хочу спрятать их в разных местах. Специально носила их к ювелиру, чтобы он украсил их узорами Сал Виндагнира. В каждой лежит пергамент с кусочком той истории, что случилась здесь. Это будет все равно что рассказ очевидца или беседа с голосами прошлого. — Она поглядела по сторонам. — Полагаю, сначала нам сюда.

Они долго бродили по Хребту в поисках укромных уголков, достаточно укрытых от стихии и диких зверей, но вполне доступных для любопытного искателя. Сейчас уже и не вспомнить, какие именно были выбраны места, но, во всяком случае, Тианьши от всей души надеялась, что когда-нибудь они будут найдены. Когда же последняя шкатулка была зарыта, солнце окрасило небеса и заснеженные пики в багряный и нежно-пурпурный цвета. Закат был прекрасен и взывал к самому глубокому и чистому чувству печали. Взглянув на алеющий горизонт, Тианьши поняла, что пора.

— Когда люди будут готовы принять Драконий Хребет, они узнают правду о нем. Я видела, как суеверие постепенно вырождается и первые любопытные уже исследуют пороги его тайны, — она с улыбкой вспомнила Вильгельма и Адсона. — Что ж, когда-нибудь найдется первый, кто копнет достаточно глубоко. Тогда он узнает о том, что давным-давно в далекую эпоху здесь процветало королевство. — Тиа вздохнула. Слеза быстро сбежала по ее щеке. — Осталась последняя вещь.

Они снова шли, пересекая узкие ущелья, заросшие мохнатыми синими елями, спускаясь по скользким покатым склонам, и в какой-то момент Сяо осознал, что они идут по тропе, ведущей обратно. Он услышал журчание реки издалека. Ее течение бежало вдоль границы двух миров и уходило в жаркое лето, в мир живых. Тут Тиа остановилась и, попросив подождать ее здесь, свернула с тропы. Там была переправа через быстро текущий поток. Сяо видел, как Тианьши, ловко перепрыгивая с камня на камень, оказалась на небольшом островке, сплошь покрытом снегом. На нем стояло корявое засохшее деревцо. Тиа достала свой меч из звездного серебра и с силой воткнула его у корней. Она постояла немного, положив ладонь на кору, затем развернулась и так же ловко пересекла реку обратно. Сяо сложно понять человеческие эмоции, но глаза Тианьши были влажные и светлые.

Это был последний раз, когда Тиа посетила Драконий Хребет. Больше она его никогда не видела. Сал Виндагнир был оставлен далеко позади, но всегда жил в ее памяти. Она искренне верила, что когда-нибудь люди перестанут бояться мира, укрытого вечной вьюгой, — или, по крайней мере, увидят в общем его образе маленькое зерно правды. Богиня не знала, что спустя очень-очень много лет найдется такой смельчак, который храбро шагнет за завесу Хребта и разгадает его сумрачные, наполненные печалью тайны. Сидя на вершине Ваншу, наблюдая за островами с высоты, она почувствует это, когда древо, напитавшееся драконьей кровью, впитает в себя жизнь и выпустит новые ростки. Это кратко всколыхнет в ней давно забытое знакомое чувство и напомнит о мелькнувшем озарении лунного лика. Лучезарная улыбка блеснет в глубинах памяти, как блик в тот самый солнечный день, и опять стихнет.

Тианьши будет вспоминать, иногда. Мелкие детали со временем сотрутся, лица размоет река времен, останутся лишь самые важные и самые крупные мазки. Но воспоминания эти будут далекими и тихими, вечными, как самая последняя предрассветная звезда, блеснувшая на востоке.

То лето в Ли Юэ было яркое, плотное из-за жары. Воздух пропитали запахи медовой пыльцы и сухоцветов со степей, известняковые склоны отдавали жужжащее тепло, но от духоты спасал благодатный ветер, дующий с моря. Если заглянуть в гавань, то среди расписных зданий, покатых зеленых крыш и корабельных мачт можно уловить привычный ритм торговой жемчужины семи королевств: шумящая, звонкая площадь, отголоски лютен и деревянных флейт, ароматы жареной рыбы и благовоний. Можно идти по главной улице, мимо доброжелательно распахнутых дверей заведений, мимо садиков с прудами и лилиями и выйти через северные ворота. Минуя каменную арку, проходя мимо деревень, пересечь долину Гуйли. И в какой-то момент путь вдруг разделится на три направления.

Дорога, идущая вправо, поведет вас через широкое устье величавой реки Цюнцзи. Справа издалека можно будет заметить песчаную полоску отмели Яогуан, обласканную теплыми морскими волнами. Дорога же, минуя разлившуюся реку, приведет вас в заброшенную деревню. Когда-то здесь жили люди, и в прорытых горных породах шахтеры искали руду и драгоценные камни, но теперь от былого строя здесь остались лишь покосившиеся конструкции, заржавевшие, заросшие травой рельсы и брошенные телеги. Зло однажды поселилось в этих местах, принеся с собою бедствия и страдания. Тогда жители покинули деревню; многие из них нашли свой приют в поселениях около шахт Черногорья и Разлома, другие же отправились дальше, в поисках своего места. Зло было изгнано с этих земель, и хоть люди никогда сюда не вернулись, жизнь взяла свое. Теперь здесь цветут яблони и ласточки вьют на их ветвях свои гнезда. А среди брошенных вагонеток распускаются цветы цинсинь.

Если же выбрать дорогу, ведущую налево, то она поведет вас в Заоблачный предел. Не спешите идти туда, ибо величественные горы служат обителью адептов. Лучше вовремя поверните налево, мимо места, называемого Склоном Зимородка. Пройдя достаточно далеко и верно выбрав направление, вскоре можно будет увидеть небольшое здание с красной черепичной крышей, стоящее на утесе перед озером Лухуа. Каждый, у кого на сердце добрые намерения, может зайти сюда. Здесь слышится запах благовоний и вечно горит лампада, а на каменном пьедестале, в центре, стоит статуя грозного тигра. В его глазах сверкают маленькие рубины. Существует легенда, будто сами адепты отдали людям эти драгоценные камни и повелели возвести этот храм. У лап тигра всегда лежат свежие цветы.

Но если все же вы выберете дорогу, идущую прямо, то вскоре попадете в знаменитый постоялый двор Ваншу. Он, построенный вокруг великолепного песчаного дерева, самого старого дерева региона, возвышается над Тростниковыми островами и славится не только своими видами, но и качественным обслуживанием, вкусной едой и добропорядочной атмосферой. А еще вокруг Ваншу всегда копошатся слухи. Постояльцы относятся к ним как к местным байкам, но порою они действительно замечают что-то необычное.

В иной день, на закате, на самой верхней смотровой площадке можно увидеть золотоволосую девушку. Она сидит на перилах, и вся ее фигура обращена в ту сторону, где вдали виднеется блеклое очертание Драконьего Хребта. Иногда с ней рядом можно заметить юношу и маленькую девочку. Втроем они просто любуются видом.

Эта златоволосая девушка была замечена не только в Ваншу. Кто-то видел ее издалека среди каменных массивов Заоблачного предела, поднимающуюся по извилистым тропам, на которые местные жители не смеют ступить. Кто-то, гуляющий по просторам отмели Яогуан, вдалеке замечал ее силуэт, по мере приближения вдруг исчезающий подобно миражу. И каждый год, в день праздника Цюфэнь, если хорошенько приглядеться, можно заметить темные силуэты двоих незнакомцев, сидящих на одной из крыш гавани.

Бывало так, что редкие смельчаки видели ее в темное время суток, вместе с охотником на демонов, и вдвоем они, смело орудуя копьями, изгоняли зло с проклятых земель. Там, где в глубине ночи вершилась битва за покой Ли Юэ, на утро местные обязательно находили цветы цинсинь.

Расползались слухи, истории обрастали деталями, становились легендами. Люди гадали, кем именно была эта девушка, спутница охотника: кто-то считал, что это дух Ли Юэ, кто-то — что в первый раз за многие сотни лет произошло сошествие нового адепта. Некоторые даже стали делать небольшие подношения: они оставляли цветы, душистые мешочки с подарками и миндальный тофу у подножия Заоблачного предела. Во всяком случае, через некоторое время оставленное исчезало, и это считали хорошим знамением.

Люди гадали. Они не знали наверняка. Но люди знали, что, где бы она ни появилась, она несла с собою свет.