Двадцать минут до отправления (гет)

Стояла поздняя осень. Ноябрь, словно лихорадочный больной, кутался в рваные облака и то и дело поливал землю мелким, противным дождём.

На вокзале было пусто. Туман клубился белыми хлопьями, и от этого пустота в душе казалась ещё более губительной. Она заполняла собой всё вокруг, проникала под ткань слишком тонкого пальто, сворачивалась у ног тощей кошкой.

Малфой сунул нос в воротник и поёжился. Чай в бумажном стаканчике безнадёжно остыл и теперь тоскливо колыхался при каждом нервном движении руки.

До отправления оставалось двадцать минут.

Она опаздывала, а он мёрз здесь, под оранжевым светом фонаря, чувствуя себя последним идиотом. Конечно, с Грейнджер станется опоздать даже на собственный поезд!

Малфой покосился на часы и пнул ни в чём не повинный камешек.

Они сблизились два года назад. Он тогда как раз дослужился до звания шеф-адъютанта Аврората, а Гермиона собирала учёные степени с таким же энтузиазмом, с каким его сын коллекционировал редких жуков. Она работала ведущим магокриминалистом, и по долгу службы им то и дело приходилось сталкиваться: в Департаменте, в лаборатории криминалистики, на местах преступлений. Оба старательно делали вид, что им совершенно всё равно.

На этом воспоминании Малфой особенно тяжело вздохнул и послал ей Патронуса:

«Ты вообще время видела?»

Итак, они вальсировали со смертью и друг с другом, но вслух так ничего и не сказали.

Он закрывал её собой, когда на институт Робертсона напал тёмный волшебник, грозивший взорвать всё вокруг, если Аврорат вмешается. Она лично залечивала его раны, попутно ругаясь на чём свет стоит, после того, как маньяка отправили в Азкабан.

Они распили вместе не одну бутылку вина в честь удачно закрытого дела, и Малфой подарил ей не одну коробку конфет. Миндальных, с шоколадом. Именно таких, какие она любила.

Но ни разу, даже на секунду, не обмолвился о том, что хочет большего, чем быть просто партнёрами по расследованию преступлений. Лучшими в своём деле, если уж на то пошло.

И вот сегодня, именно в это промозглое утро, Грейнджер уезжала во Францию, чтобы получить ещё одну степень, защитить ещё одну диссертацию и на полгода оставить его одного.

А он шатался по Кингс-Кросс с остывшим чаем и чувствовал себя абсолютно нелепо.

Часы показали шесть утра. Загудел гудок, застучали каблуки по мраморному полу.

Грейнджер налетела на него с размаху, едва не сбив с ног, и выбила из рук злосчастный стаканчик. Тут же принялась извиняться и накладывать очищающие чары.

— Прости, прости меня! Я проверяла последние тезисы и совершенно потеряла счёт времени. А ещё… Я связала тебе шарф. Шерстяной и непромокаемый. Ты вечно торчишь в засадах с Гарри, а потом болеешь. Я буду писать и присылать сов каждую неделю! Чтобы ты не думал, будто я тебя предаю, Драко!

Малфой смотрел, как она обвязывает его шарфом, раскрасневшаяся, взволнованная, трогательная. Её глаза блестели от плохо сдерживаемых слёз.

И сердце его трепетало от нежности.

Он наклонился, перехватил её ладони и поцеловал. Крепко-крепко.

Поезд загудел во второй раз.

Грейнджер всхлипнула, сжимая лацканы его пальто.

— Я вернусь, Драко. Обязательно вернусь!

И побежала к поезду.

— А я дождусь! Слышишь, Гермиона? Я дождусь!