Nebel (гет)

Несчастный случай — Генералы (песчаных карьеров)

Mr. Kitty — After Dark

Saving Abel — Addicted

* * *

Мопхэд прислушивается, когда ночью — или что там у них вместо ночи, дня, солнца и жизни — слышит неясное бормотание с койки Кэрри.

«Вот сейчас, вот сейчас»

Повтор заезженной пластинки без единого мата, без единой смешинки, которые иногда вставали поперёк горла, но были частью того, что можно было назвать «спокойствием».

Что Мопхэд мог назвать спокойствием.

Мопхэд высовывается из-под кровати Манро, где привык, где лучше всего, хоть лёгкие (его?) и забивает пыль.

Кэрри лежит на своей койке и ворочается. Худые костные руки прижаты к груди, оскаленная пасть сияет в пробивающимся из коридора слабом свете лампы.

«Сейчас… Сейчас».

Но ничего не происходит. Разве что внутри появляется чувство тревоги, чувство беспокойства.

Но помогает Манро, который просыпается, свешивается с кровати, говорит хрипло и отстранённо.

«Спи. Скоро идти»

Как говорит всегда.

Мопхэд послушно ложится обратно, смотрит на ржавые пружины перед собой, на старый матрас на этих самых пружинах, которые не натягиваются, не ощущают веса Манро.

Закрывает глаза.

«Спи». Такое простое, даже глупое, но почему-то от него внутри что-то ёкает.

Мопхэд закрывает глаза.

Это не сон. Длящиеся бесконечность пустые, тихие минуты никогда не бывают сном.

* * *

— Эй, красотка, почему ты?

Мопхэд оборачивается. Вновь Кэрри, вновь с усмешкой, вновь задорный и привычный для картины его мира.

Рядом с ним Медсестра, которая с кропотливой тщательностью проверяет бинты на его лице.

— А тебе кто нужен? — спрашивает Медсестра также, почти шуткой, чего Мопхэд до этого никогда не наблюдал за ней.

— Ты знаешь. Где? — в голосе Кэрри Мопхэду чудятся нетерпение, хрипы, хрюканье, как иногда у Уорика.

Медсестра не отвечает, вертя лицо Кэрри за подбородок, внимательно рассматривая.

— Где? — повторяет Кэрри настойчивее, но не останавливает, не прерывает.

— Ты думаешь, что-то изменится, если спросить ещё раз? — флегматично замечает Медсестра, отстраняется, вытирает руки. — Всё, осмотр закончен. Можешь идти.

— Где, красотка? Ты же знаешь, я не сдамся. Я настойчивый.

— Знаю. И поэтому не скажу, — Медсестра поправляет перчатки, поворачивается и уходит. Кэрри наблюдает за ней пару секунд, а потом поворачивается, замечает.

— Мопхэд, дружище! Шпионишь? — Кэрри опирается на стену локтем, наклоняется к нему. Мопхэд растерянно моргает, открывает рот. — Не волнуйся, не волнуйся. Слушай, дружище Мопхэд, можешь сделать своему приятелю Кэрри приятное? Мне нужно чтобы ты пошёл в кабинет красотки-медсестры.

— Зачем?

— Занадом! Мне нужно, чтобы ты увидел… Кое-что.

— И что я там должен увидеть?

— Ммм, ты поймёшь, если увидишь.

— И потом… Что нужно потом?

— Потом нужно всего лишь найти меня, старина! Всё просто! Пошёл, увидел (или не увидел) и вернулся! Запомнишь, или памяти не хватит?

Мопхэд кивает. Не совсем уверенно.

* * *

Заходит в кабинет медсестры. И видит.

Медсестры, с которой разговаривал Кэрри, нет. На её месте, что-то ищет в ящике стола с сосредоточенным выражением лица, другая. Ниже, изящнее, с плавным изгибом бёдер. В униформе. Кожа бледная, волосы, такие же белые, как у него, убраны в пучок. Руки в запястьях тонкие, почти хрупкие.

— Что-то нужно? — спрашивает она тихо, нежно, обычная, человечная, разве что зрачки немного расширены.

Мопхэд качает головой.

* * *

— Видел? Не видел?

Спрашивает Кэрри, подходя к нему, заглядывая испытующими глазами, поигрывая языком в растянутой пасти.

— Видел, — выдыхает Мопхэд.

Верхние клыки на лице Кэрри дёргаются.

* * *

Её успокаивает тишина медицинского кабинета. Перебирание карточек и списков, учебных зарисовок и заметок, дело в голове и задача в руках, отсутствие обрывочных воспоминаний, мыслей, мыслей, мыслей. Была бы её воля… Что можно сказать?

Была бы её воля, она бы умерла. Навсегда, по-настоящему. Так, чтобы не просыпаться, не помнить, не чувствовать.

Занятая голова лучше всего на свете. По крайней мере для неё, которая, которая…

Скрип двери.

— Мисс? — оклик без оборота, потому что кроме Мисс никто не заходить в кабинет-архив. Отсутствие ответа, секунда, две.

— Вот ты где, — мужской голос совсем не похож на голос Медсестры, тональность, интонации, особенности, будто бы во рту слишком много места для языка. Она оборачивается.

Замирает.

Ононон

Серые окопы, тяжелый от сгоревшего пороха воздух, удары, от которых содрагается земля под ногами. Крики, разговоры, непонимание, растерянность, недопустимые для неё, для неё, для неё.

Солдат, пытающийся отползти, ворочащийся солдат, в луже крови, прижимающий руки к груди. Она идёт к нему, едва держась на ногах, которых не чувствует.

Подходит, подбегает, на ходу тянется к сумке, пытается открыть непослушными пальцами.

Гремит. Падает со свистом. Разбивается так, что едва можно устоять. Близко, слишком близко.

— Д-держитесь, — языка будто бы нет, в горле сухо до боли. Она падает на колени подле солдата, шарится в сумке, находит бинты. — Держитесь, держитесь.

Повторяет, как мантру. Тянется, чтобы убрать руки от раны. Поворачивает его.

Замирает.

Безобразная пасть, звериная, почти собачья. Оскаленные кривые клыки, большие, безупречно-белые. Стерильно-белые.

Вспышками что-то мелькает в сознании, что-то нечёткое, неясное, тревожное.

Она не успевает осмыслить, понять, уйти, убежать. Только отстраниться, рефлекторно, только посмотреть испуганными глазами.

Снаряд свистит позади, разрывается от удара о землю, о что-то зазвеневшее, лязгнувшее. Что-то падает на её ноги. Адская вспышка боли перекрывает всё на свете.

— Знаешь, сколько я сил угрохал, чтобы найти тебя, блондиночка? — усмехается он, перекатывает язык в рваной ротовой полости, смотрит сияющими бусинами глаз, как когда-то, как когда-то… Она не может вспомнить, понять, придать форму, но дёргается, делает рывок. Непослушная нога уводит в другую сторону, и она падает, ударяясь локтями и ладонями о пол.

Раздаются шаги.

— Ну-ну. Не нужно убегать. Тем более с такими ногами, блондиночка, — солдат садится на корточки позади неё, поднимает подол голубого одеяния, смотрит с видом знатока и одновременно с жадостью. — Да уж. Но ты всё равно красотка, блондиночка. Чертовски красивая красотка!

Чужая рука, тёплая, когтистая, скользит по её ноге, от щиколотки, которой она не чувствует, выше, до колена, а следом забирается под униформу, как кукольник залезает в наручную куклу. И шарит, шарит, шарит по бёдрам, по заднице.

— Хорошо. Мягко! — визжит солдат, ухмыляется, тянет её за ноги к себе.

— Отпустите меня! — язык, примерзший к нёбу, наконец, может двигаться.

— Нет, блондиночка. Не раньше, чем ты, ангелок, признаешься!

Солдат с силой задирает подол, разводит её ноги, смотрит. Внимательно, оценивающе. На её промежность, на её лицо.

— Признаюсь… В чем? — приходится отвести взгляд, чтобы не закричать, не начать дрожать от страха и странного, первобытного ужаса.

— В том, что ты, военный ангелочек, не такой уж и ангелочек! — солдат повышает голос, наклоняется к ней, его глаза впиваются в самую её душу. — Медсестра, которая шарахается от солдата! Ха-ха! Что, слишком красивый для тебя? А? А?!

Она пытается что-то сказать, но мыслей нет, ничего нет, кроме ощущения жадных рук, кроме взгляда ненавидящих глаз.

— Скажи это, красотка! Скажи это! «Ты слишком красивый для меня, Кэрри! О, да, Кэрри! Если бы мы не были в этом чёртовом аду, я бы пошла с тобой на свидание! Ах, Кэрри! Кэрри!» — Кэрри почти переходит на истеричный визг, вновь дёргает её за бёдра, но не спешит, не продолжает, а просто смотрит, смотрит, смотрит.

Она отводит взгляд, не выдерживает.

— Сказать нечего, ангелок? Язык в твоей шикарной жопе? — спрашивает Кэрри уже тише, мягче, тянется рукой к её лицу, дёргает, приближает своё лицо к её. — Тогда давай, смотри. Страшно? Страшно?!

Её глаза широко распахнуты, зрачки расширены, радужки почти не видно. Кэрри видит себя, себя видит, и это придаёт ему сил, придаёт ему злости.

— Я… Я… — она пытается что-то сказать, пытается.

Но неожиданно, оглушая, воет сирена.

Объявляя.

Приговаривая.

Кэрри дёргает верхней челюстью.

— Я вернусь, блондиночка. И мы всё обсудим.

Он отстраняется от неё. Поднимается на ноги, смотрит пару секунд на светлые волосы, на округлое человеческое лицо, на очертания груди под белым фартуком, на разведенные ноги, на белую подушечку белья между ними. Облизывается.

— Мы всё-е-е обсудим, — тянет и выходит из кабинета, рассчитывая продуктивно провести свои следующие пять-десять-пятнадцать-двадцать минут славы.

А она лежит.

Ни живая, ни мёртвая.