Звон заиндевевших монет (джен)

Холод в этой избе пробирал до самых костей, а одежда, сшитая из мешков из-под картошки, ни капли не согревала ни мать, ни отца, ни самого Феофана. Это длилось с самого его рождения — в этой бездарной, всеми брошенной семье, где кроме побоев и алкоголя мальчишка не видел ничего. Конечно, он был не самым послушным и прилежным ребёнком, но, как он считал, поводы для избиения были не самыми обоснованными. В десять лет он наступил на хвост коту, будучи в сильном жару, когда шёл сообщить матушке о плохом самочувствии. В семь лет взял в руки замерзающую лягушку — за что получил от отца по хребту каким-то бруском. А буквально на днях его как собачонку швырнули в стену, о которую он очень больно ударился головой, за то, что посмел повысить тон на знатно выпившую мать.

В его семье всегда учили уважать старших, помогать им и… экономить деньги. Мора в семье не водилась, а холодная пустошь не давала возможности вести хозяйство или разбить посевы, из-за чего на рынке родители обычно брали батон хлеба, небольшой мешочек гречневой крупы и две, а то и три бутылки огненной воды, запах которой Делец так ненавидел.

В школу Вексель так и не смог пойти: в то непростое время бунтов и волнений попасть туда могли лишь высшие чины из-под крыла дворца. Иоанна Ивановна, мэр Снежнограда — столицы, о которой юный Вексель читал лишь в газетах, — говорила о том, что из-за недавних событий ситуация в мире очень нестабильна, и Снежная не может позволить себе открывать заведения по всей стране из-за отсутствия денег и персонала.

«Снова деньги… Почему всё решают деньги?..» — часто прокручивал у себя в голове мальчишка, не понимая, почему отсутствие денег заставляет людей гибнуть от голода, а их наличие даёт право учиться и жить — пробиваться в будущее.

В этот вечер всё было точно так же, как всегда. Выпившая матушка, укутанная в рваное одеяло, которое бесплатно отдал богатый купец из Ли Юэ, слонялась по дому, переворачивая пустые полки и разбивая и без того немногочисленную посуду.

— Неужели кончилась… — пробубнил Сергей, отчим Феофана, раскрасневшийся и худой мужчина с вечно недовольным лицом и опущенными глазами.

Мать, побродив ещё минуту, всё-таки соизволила упасть на табурет.

— Кончилась… Ик… А всё… Нету… Говорила, надо… — наступила короткая пауза, видимо, чтобы собраться с мыслями, — больше брать… Ик… А ты… Две хватит…

Младшего Векселя воротило от этой сцены: эти пьяные, глупые лица, эти двое жалких людей, неспособных выбраться из нищеты. Отец не желал работать, матушка гнала отца, считая, что на ней должен быть дом и сын. Так они и сидели в этой трухлявой, протекающей, потихоньку промерзающей избе на окраине Китежграда.

— Как же мне это надоело… — пробубнил мальчишка, спрыгнув с подоконника, на котором стояла едва живая масляная лампа, фитиль которой уже практически истлел. Для него лучшим решением было уйти в комнату — не в свою, такой роскоши он не имел. Просто в другое помещение. Пускай там будет и холоднее, но ему не придётся слушать начинающуюся ругань родственников.

Пятнадцатилетний Феофан много раз думал о побеге, о том, как прекрасно могла сложиться его жизнь, расти он в любящей семье, или хотя бы получи он Глаз Бога… Возможно, тогда они выбрались бы из низов, родители бросили бы пить, и всё было бы… нормально? Но каждый раз мысли оставались мыслями, потому что боль в пояснице и бёдрах, синяки на руках и разбитая в кровь губа напоминали о последствиях.

«Ты должен быть благодарен нам за то, что мы тебя, щенка, на морозе не бросили» — этим упрекал его отец перед тем, как снова поднять руку на беззащитного пацанёнка. А ведь мальчишка просто спросил, когда они будут кушать. Приходилось мириться с такой судьбой, надеясь на улучшение дел в мире, что Снежная станет чуточку теплее, что когда-нибудь случится чудо и его родители возьмутся за ум.

Мирился он с этой мыслью до момента, пока в дверь не постучали. Это были не гости. Маленький Феофан знал, как стучат дружки отца или собутыльницы матушки. Это были коллекторы. Семья погрязла в долгах. Они брали взаймы у всех — у соседей, у друзей, у бандитов. Им было плевать, где взять деньги и как их потом отдавать. Когда в доме кончалась огненная вода, все вопросы уходили на второй план.

— Открывай, Вексель, все сроки вышли, «Метель» ждать не может, — басом раздалось из-за двери, и снова удары, от которых хрупкое дерево заметно прогибалось со скрипом.

Туша отца поднялась из-за стола с выдохом, в котором смешивались тошнота и боль в пояснице от вечных падений на твёрдый и холодный пол.

— Сейчас, суки, я вам… открою, — пробубнил Сергей, но вместо входной двери выпившее тело понесло в кладовку. Маленькую комнату, в которую родители Феофана просто сбрасывали всякий хлам. От ножек стульев до инструментов, за одним из которых и пошёл отец.

Ещё пара ударов раздалась в уже готовую разломиться пополам дверь. Из кладовки мужчина вышел с топором наперевес; алкоголь делал своё дело, поэтому средство самообороны очень плохо лежало в руке, заставляя и без того нестабильного отца качаться из стороны в сторону ещё сильнее.

— Серёж… Ик… Не над…о… — пыталась остановить матушка, но Вексель старший уже отпер засов, и в дом сразу вломились три фигуры.

Феофан стоял в дверном проёме между кухней и своей комнатой так, что его было не видно со входа.

Коллекторами оказались не абы кто, а два альва — огромных бурых оборотня-медведя с ржавыми металлическими трубами в руках. У отца не было никаких шансов, и он сразу опустил топор на свисающей руке.

Третьим силуэтом между двух медведей был мужчина, довольно статный, видно, что не из голодных семей. Небось какой-нибудь купец или чиновник, и у таких людей его родители брали в долг. Мужчина был одет в тёплое меховое пальто, свисающее почти до полу, на голове красовалась шапка из меха, слегка припорошенная снегом, а на шее висели златые цепи; пальцы жирдяя украшали перстни с камнями.

— Где деньги, Вексель? — поинтересовался заёмщик самолично, хитро осматривая пустую хибару в попытке ухватиться хоть за что-то ценное.

— Нету… Пока что нету… Тяжело всё… С работой… — Сергей покачнулся и пропустил гостей в дом. — Присаживайтесь… Мать, сделай… гостям… чаю, — скомандовал едва шевелящийся и говорящий мужчина уже уснувшей женщине за столом.

— Не балуемся мы чаем, товарищ. Как отдавать будем? — купец прошёл вглубь дома, прямо на кухню; вид у него был хозяйский, что было свойственно подобного рода лицам. Феофан стоял в том же проёме, глядя с презрением на очередных выбивателей монет.

— Не богато, — толстяк провёл рукой по заставленному бутылками столу и повернулся к мальчишке.

Тот стоял, засунув руки в карманы мешковатой, грязной рубахи; вид у него был потрёпанный, чёрные короткие волосы неаккуратно топорщились на макушке.

— А это кто у нас такой? Ты не говорил, что у вас есть дети, Вексель, — протараторил купец.

— А как же… Ик… Только толку от него… никакого… — мямлил Сергей, из последних сил сдерживая рвотный позыв и аккуратно сползая по стенке.

Мальчишка только выдал короткое «Здравствуйте», устало выдохнул и повернулся, чтобы уйти в комнату.

— Стой, малец, — остановил его басистый голос. — Руки покажи.

Юноша обернулся, с недоверием выставив ладони. Задавать лишних вопросов не хотелось, да и незачем. Не в том он положении, чтобы противиться тем, кому его семья задолжала сумму, кратно превышающую стоимость всего дома.

Толстяк оглядел мальчишку: мозолистые руки выдавали, что работать он умел. Это было правдой, отчасти. Когда родители не пили, отец брал его с собой на подработки: перетаскать мешки с мукой, перебрать зерно, наколоть дров или спилить деревья.

— С нами пойдёшь, будешь работать, пока не покроешь долг, — упиваясь гордостью и злорадством, констатировал мужчина. — С этих двоих взять нечего. Убьём мы их — и что? — он развёл руками в жесте, как будто говорил не о жизнях людей, а о каком-то скоте. — Долг это не вернёт ведь. — Он усмехнулся.

Феофан не мог поверить в правдивость всей ситуации: неужели семья прямо сейчас готова отдать его?

— Или давайте сделаем так: мальчишка едет со мной, я прощаю вам долг, но он навсегда остаётся моим, и вы никогда его не увидите.

Никто не давал ответа. Отец бормотал что-то в пьяном бреду, а мать, оклемавшись ото сна, взглянула на взъерошенного сына и махнула рукой.

— Толку от него никакого… Одни беды… Утопили бы, да жалко стало… Забирайте. — Она потянулась к пустой бутылке, но та с грохотом упала на пол, разлетевшись на десятки осколков.

Маленький Панталоне лишь пытался представить, что ждёт его впереди: быть подручным рабом у какого-то чинуши у него не было никакого желания.

«Вот бы сейчас у меня появился Глаз Бога, и я просто спалил этот чёртов дом вместе с ними…» — мечтал, сжимая кулаки, мальчишка. Чуда не случилось. Боги были глухи, и на судьбу мальчишки им было безразлично.

— В Снежной сейчас непростое время, с пришествием Анастасии Фёдоровны… — жирдяй поправил шапку. — Много чего поменялось. Будет на каменоломне работать, во как.

Два медведя подошли по обе стороны от Феофана.

— Ты сам пойдёшь или тебя силой тащить?

Он прошипел от злости и обиды, что закипала внутри, — от несправедливости этого мира, от того, как глухи боги к мольбам и страданиям, от того, как несправедливы были родители, и от того, что теперь его судьба — на всю жизнь стать кем-то, не имеющим собственного выбора, работающим за долги семьи у богатого, уродливого, жирного ублюдка, обвешенного золотом.

— Сам. — И пошёл.

Выход из избы преградило валяющееся тело отчима. Проходящий мимо купец лишь с гордостью перешагнул, подобно тому как переступил бы через грязную лужу; альвы обошли его стороной, а Феофан, лишь приблизившись, взглянул в это пустое, тупое, раскрасневшееся от алкоголя лицо и, собрав слюну, плюнул — попал точно в лоб. Эти люди с детства растили его с ненавистью и без капли тепла, кормили остатками от еды, потому что всё шло на закуску. А теперь они отдали его как вещь, даже будучи пьяными. Трезвость их выбора не изменила бы. Мальчишка перешагнул через отца, не глядя ему в глаза и не оборачиваясь.

— Долг прощён, господа, — посмеиваясь, бросил вслед открытой хибаре купец, пробираясь через морозные сугробы к припаркованной недалеко карете.