Возвращение домой (гет)

Они прекрасно его поняли. У друзей, возможно, и были свои планы, но если и так, о них тут же забыли: никто не предложил отложить поход или сходить в другой раз, когда похорон и репортёров станет поменьше. Миссис Уизли тоже не пыталась их отговорить и не просила взять с собой хоть какую-нибудь охрану — впрочем, она вообще теперь мало что говорила. Завтракали молча, лишь изредка прося передать джем или налить апельсинового сока. Так проходило почти каждое утро в последнее время.

Собрались в саду, среди цветущих нарциссов и последних колокольчиков.

— Я ещё не сдала экзамен по аппарации, — сказала Джинни.

— Можешь аппарировать со мной, — ответил Гарри.

— Смотри не расщепись, — предупредил Рон.

Они чуть улыбнулись друг другу, и Гарри почувствовал, как маленькая ладошка Джинни крепче сжала его руку.

— Ты готов? — тихо спросила Гермиона.

Гарри заметил, как она поглядывает через его плечо, и нисколько не сомневался, что в кустах притаился очередной репортёр.

— Да, — ответил он, и они с оглушительным хлопком исчезли из «Норы».

Они появились за церковью, у самой опушки небольшого леса. Друзья надеялись, что это место окажется достаточно укромным, но чуть поодаль мужчина с лабрадором резко обернулся и растерянно уставился на них.

— Доброе утро! — бодро крикнул Рон и помахал рукой.

— Рон! — простонала Гермиона. — Не надо…

— Да он нас всё равно заметил. Лучше быть приветливыми, чем выглядеть подозрительно.

— Пошли, — пробормотал Гарри и повёл друзей прочь из леса, не отпуская руки Джинни.

В прошлый раз, когда они с Гермионой приходили сюда, всё вокруг было укрыто снегом и стояла кромешная тьма. Теперь, под ясным бледно-голубым небом, кладбище и церковь казались живописными, даже приветливыми. Трава была аккуратно подстрижена, а надгробия пестрели яркими пятнами цветов, безделушек и открыток. Здесь были и люди, пришедшие не только скорбеть по умершим: одни заходили в церковь и выходили обратно, другие выгуливали собак. Смотритель тем временем подстригал живую изгородь огромными ножницами.

Рон и Джинни, никогда прежде здесь не бывавшие, с любопытством оглядывались по сторонам. Гарри проследил за взглядом Джинни и посмотрел на каменное здание. Он помнил, как витражи расцвечивали снег разноцветными бликами и как далеко вокруг разносилось пение хора, но тогда не обратил внимания ни на стрельчатые арки, ни на затейливо резные двери, ни на готическую звонницу, ни на плющ, взбиравшийся по стене над входом. Теперь вокруг церкви суетились маглы: выносили столы, приставляли к стенам лестницы, несли мотки гирлянд из флажков.

— Церковная ярмарка, что ли? — предположил Рон.

— Похоже на то.

Они пошли дальше между надгробиями: теперь они знали, куда идти. В воздухе стоял сладкий аромат; с деревьев осыпались лепестки, трава была недавно скошена. Гарри заметил, как Гермиона закрыла глаза и запрокинула голову, вдыхая свежий воздух.

Они подошли к могиле Лили и Джеймса Поттеров. На этот раз Гарри опустился перед ней на колени и принялся смахивать размокшие прелые листья, скопившиеся в бороздках и по краям надгробия. Он посмотрел на цветы, ожидая увидеть остатки рождественских роз, которые они с Гермионой оставили здесь, но вместо них обнаружил другие — тоже мёртвые и бурые, как и следовало ожидать, только собранные в более привычные букеты. Их было два: один, кажется, из калл, другой — чуть менее побуревший, но всё равно увядший — из нарциссов.

— Думаю, это Римус оставил, — тихо сказала Джинни, заметив его недоумение. — Он мне говорил незадолго до… Рассказывал, что приходил сюда в день рождения твоей мамы. И, наверное, в день рождения твоего отца тоже.

— Это было смело с его стороны, — сказал Гарри, чуть смутившись от того, что голос сорвался.

Ему вдруг захотелось остаться одному, чтобы остальные не видели его таким, но он знал: останься он один, ему всё равно хотелось бы, чтобы они были рядом.

Гарри достал палочку, и на её конце расцвёл букет белого вереска и синих ирисов. Он осторожно положил его на могилу. Его рука ещё некоторое время лежала на земле, а сам он отчаянно думал о камне, который обронил где-то в Запретном лесу. Его вдруг неудержимо потянуло вернуться туда и пройти весь путь по собственным следам.

Он почувствовал на плече руку Джинни.

— Хочешь, я уберу мёртвые цветы? — спросила она.

Он покачал головой, коснулся палочкой обоих букетов — и те снова налились красками. Гарри знал, что это ненадолго, но избавляться от цветов Римуса не хотел. По крайней мере, пока.

За спиной послышался негромкий шорох, а затем голос Рона:

— Дружище, мы поможем вон тем маглам со столами, ладно? Ты не торопись.

Гарри кивнул, чувствуя огромное облегчение и благодарность. Лишь когда друзья отошли, он позволил себе наконец дать волю горю. Слёзы хлынули сами собой, и Джинни опустилась рядом с ним на колени.

Он пришёл сюда потому, что всё кончилось. Ему вдруг подумалось, что некоторые люди разговаривают с могилами, словно те, кто покоится под землёй, могут услышать. Но мёртвые не слышали, и неважно было, скажет он им про выигранную войну или нет: они либо знали об этом, либо нет. Могилы существуют для живых, и если десятки похорон на последней неделе чему-то его и научили, так это тому, что он никогда не станет одним из тех, кто способен вести беседы сам с собой посреди кладбища. Ему нужен был камень, и ничего на свете он не хотел сильнее. Разве что…

Джинни положила голову ему на плечо. Гарри сам не заметил, как обнял её, а теперь прижал к себе ещё крепче.

— Прости, — пробормотал он.

— Не глупи, — шепнула она.

— Римус был здесь всего несколько недель назад, — сказал Гарри.

— Да. Он говорил, что обычно приходил сюда на их дни рождения и на Хэллоуин.

«Меня он ни разу не взял», — зло подумал Гарри и тут же устыдился этой мысли. Гнев, порождённый горем, то и дело вспыхивал в груди, и оставалось только гасить его. Он живо представил Римуса на этом кладбище: одного, возможно, под чарами хамелеона, которые Гарри и сам использовал в прошлый раз. Человека, которому вот-вот предстояло стать отцом, но который всё равно рисковал всем, чтобы возложить цветы на могилу давно погибших друзей.

Гарри задумался, навещал ли кто-нибудь это место за все минувшие годы. Сириус, конечно, не мог, а вот в самом начале кто-то, наверное, ещё заглядывал сюда на Хэллоуин. Но время шло, даты стирались из памяти, и Лили с Джеймсом наверняка давным-давно лежали здесь в полном одиночестве.

Он задумался, бывала ли здесь когда-нибудь тётя Петунья.

Гарри поднялся, торопившись вытереть лицо и стараясь дышать ровно. Джинни тоже встала, но не пыталась взять его за руку — просто стояла рядом, не нарушая тишины.

Он отвёл взгляд от родительской могилы и посмотрел дальше, вдоль ряда. Здесь лежали и другие Поттеры — родня, которую он никогда не знал. Читая выбитые на камне имена, Гарри вспоминал лица из зеркала Еиналеж и гадал, действительно ли те выглядели именно так.

— Это, наверное, родители отца, — сказал он, вглядываясь в надгробие Юфимии и Флимонта «Монти» Поттеров. — Они умерли всего за несколько недель до моего рождения… С разницей в два дня.

— Может, драконья оспа, — предположила Джинни. — Тогда как раз бушевала эпидемия, а эта болезнь очень заразна.

— Отец к тому времени уже скрывался, — глухо отозвался Гарри.

Он медленно прочёл эпитафию, подумав, что её, скорее всего, выбирал сам отец.

«К неизведанным водам, к невиданным берегам».

— Может, тебя назвали в его честь? — вдруг произнесла Джинни.

Гарри обернулся: она стояла перед могилой Генри Поттера, умершего, когда отец Гарри был ещё мальчиком.

— Наверное, твой прадед.

— «Претерпевший же до конца спасётся», — прочитал Гарри надпись вслух. — Да, похоже, они надеялись, что я… возьму с него пример или вроде того.

Он гадал, сколько всего могли бы рассказать ему о Генри, Монти и Юфимии, какие семейные истории дошли бы до него от них и от остальных Поттеров, чьи надгробия истёрлись до такой степени, что невозможно было разобрать имен. Ему хотелось знать, чему отец надеялся его научить: равняться ли на какое-нибудь великое деяние Генри, на всё пережитое им, или на что-то совсем простое — например, на то, что Генри был любимым дедушкой его отца.

— У тебя всё в порядке? — неуверенно позвала Гермиона.

Гарри обернулся. Рон с Гермионой, заметив, что они с Джинни отошли от родительской могилы, вернулись.

— Смотрите, — сказал он, указывая на надгробия дальних родственников. — Хотел бы я знать о них побольше.

— Есть волшебники-историки, они тебе всё это раскопают, — отозвался Рон. — Мюриэль вон занималась родословной со стороны Прюэттов, помнишь, Джинни?

— Только для того, чтобы было за что папу покритиковать, — усмехнулась Джинни. — Среди Уизли, видите ли, ни одного министра магии.

Они не спеша покинули кладбище. Приближался обед, солнце поднималось всё выше, и затылок у Рона уже начал розоветь. У магазинчика на углу они остановились: Гермиона настояла, чтобы ему купили крем от загара («Хорошо хоть, кто-то из нас не забыл взять магловские деньги!»). Заодно прихватили пару бутылок воды.

Мощёные булыжником улочки и каменные домики выглядели очаровательно, деревенский паб казался уютным, а его фасад почти целиком скрывал огромный куст буддлеи. Ручей тихо журчал, пробираясь под улицами и мостиками. Гарри смотрел, как беременная женщина в солнечных очках неторопливо идёт вдоль берега к почте, и думал о том, ходила ли здесь когда-нибудь так же его мама? Может быть, и он в детстве научился бы кататься на велосипеде, как тот малыш неподалёку. Или отец сажал бы его на плечи, как вон тот мужчина. А может, они вместе кормили бы уток, как эта пожилая женщина…

Друзья вышли на деревенскую площадь, к памятнику павшим в войнах. При их приближении тот преобразился в статую Поттеров. Подножие, скрытое от глаз маглов, было сплошь усыпано цветами и записками. Гарри присел на корточки, чтобы прочитать послания, а остальные тем временем разглядывали изваяние.

«Спасибо тебе, Гарри».

«Да благословит тебя Бог, Гарри Поттер».

«Победа!»

«Спасибо семье Поттеров за вашу жертву. Пусть Лили и Джеймс покоятся с миром, а Гарри идёт вперёд во славе».

— Гарри, — резко позвал Рон.

Гарри поднял голову и заметил неподалёку небольшую группу людей, глазевших на него. Разномастная одежда и изумлённые лица сразу выдавали в них волшебников.

— Пошли, — пробормотал он. — Пока они не раздобыли снимок для «Пророка».

Открытки и цветы тронули его не меньше, чем когда-то табличка у дома, но сейчас не хотелось ни знакомиться с незнакомцами, ни выслушивать слова благодарности. Он просто устал и мечтал провести этот день в кругу самых близких.

Они ушли, решив, что вернутся за открытками позже, когда всё уляжется. Так будет правильно. Оставалось надеяться, что зеваки не побегут с этой историей в прессу и не дадут повод для новой порции слащавых, раздутых статей.

— Ты всё ещё хочешь пойти к дому? — спросила Гермиона. — Там, наверное, будет то же самое, что и у статуи. Помнишь табличку?

— Да, всё равно хочу, — ответил Гарри. — Там у меня хотя бы чуть больше оснований попросить людей уйти.

К счастью, когда они добрались до разрушенного дома с ржавой калиткой и низкой оградой, поблизости никого не было. Подходить к нему казалось странным. Гарри посмотрел на окно и почти ожидал увидеть за стеклом отца, как тогда, в то ужасное Рождество. Но там лишь мелькнула птица: она перелетела из заросшего сада к гнезду на краю обрушившегося верхнего этажа.

— Господи… — выдохнул Рон.

Гарри обернулся. Рон и Джинни выглядели потрясёнными. Он не знал, чего именно они ожидали, но, в отличие от него с Гермионой, к такому зрелищу готовы не были.

Он положил ладонь на калитку, и табличка снова проявилась. Все сгрудились вокруг, читая надписи: теперь здесь было не меньше поздравлений и слов благодарности, чем у статуи.

— Это замечательно, — сказала Джинни, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев нескольких строк.

Гарри кивнул и посмотрел на разрушенный дом, на обломки, разбросанные по лужайке, и плющ, пробиравшийся внутрь сквозь разбитые окна. Он толкнул калитку.

— Гарри, нет! — вскрикнула Гермиона. — Я же говорила тебе в прошлый раз: туда опасно заходить.

— А как же, не хватало ещё тут нарваться на неприятности, — сухо отозвался он, протискиваясь мимо таблички.

Джинни последовала за ним, а Рон увлёк за собой и Гермиону. Они поднялись по растрескавшейся дорожке и переступили через сланцевый порог.

Теперь, вблизи, Гарри разглядел, что когда-то дверь была выкрашена в густой красный цвет, но за долгие годы краска облупилась и выцвела, а латунная прорезь для писем потускнела и покрылась пятнами.

— Гарри… — начала Гермиона, но он уже достал палочку.

— Алохомора, — произнёс он.

Раздался тихий щелчок, и дверь чуть подалась внутрь.

Из узкой щели потянуло холодом. Гарри надавил на створку: та заскрипела и протяжно застонала, но почти не поддавалась. На мгновение он представил, как отец бросился к ней и попытался захлопнуть перед Волдемортом, словно сам Джеймс до сих пор удерживал эту дверь закрытой. Но наконец дверь поддалась и со скрежетом отворилась. Гарри слегка пошатнулся и шагнул внутрь.

Он глубоко выдохнул, лишь теперь осознав, что всё это время задерживал дыхание.

В доме стоял холодный, затхлый воздух. Свет, падавший из проёма, выхватывал из темноты клубы пыли. Шаги гулко отдавались по деревянному полу, и несколько мгновений все четверо просто стояли молча.

Справа, сразу за входом, начиналась лестница на площадку, откуда можно было попасть в спальни. Слева находилась дверь в гостиную. Возле чулана под лестницей примостилась придвинутая к стене детская коляска, а под ней валялась небольшая кучка резиновых сапог. Среди них виднелись и крошечные красные.

Помнил ли он, как сидел на нижней ступеньке, пока отец натягивал эти сапожки ему на ножки? Или это была очередная фантазия — такая же, как те, что он напридумывал у реки?

— Гарри? — позвала Гермиона, и голос её звучал гораздо мягче обычного.

— Здесь он умер, — выпалил Гарри. — Мой отец. Он… умер здесь. Я знаю, потому что… На Рождество я всё это видел. Словно смотрел глазами Волдеморта.

— Я знаю, что ты видел, — тихо произнесла Гермиона, касаясь его руки. — Ты уверен, что…

— Он выбежал отсюда, — перебил её Гарри и поспешил налево, в гостиную.

Диван, на котором отец сидел вместе с ним в том видении, был накрыт грязноватой белой простынёй, как и вся остальная мебель. В каминной решётке чернели рассыпавшиеся остатки птичьего гнезда.

Гарри быстро подошёл к дивану и резким движением сдёрнул чехол. Ткань зашелестела, подняв облако пыли. Он посмотрел на обивку, подсознательно ожидая увидеть отцовскую палочку, но её, конечно, забрали. Возможно, отца даже похоронили вместе с ней.

Ему хотелось опуститься на этот диван и взглянуть на комнату глазами отца — так, как когда-то смотрел на неё сам, — но прикоснуться к ветхой, истёртой ткани он не мог. Ноги словно приросли к полу, пока он разглядывал мебель и пытался представить, сколько же ей лет. Купили ли её родители вместе? Выбрали, а потом проводили на ней долгие вечера, хихикая за бокалами вина, без сил падали на неё, когда Гарри был ещё младенцем, и лежали обнявшись под радио? А может, диван достался им от родителей Джеймса? Может, он был старым и неудобным, и они всё собирались заменить его, стоило только разобраться с тем да с этим. Или хотя бы заменить обивку.

Гарри отвернулся и принялся сдёргивать простыни с остальных вещей: с низкого журнального столика, старого радиоприёмника в духе семидесятых, напольных часов. Он переходил от предмета к предмету и вдруг заметил, что Рон, Гермиона и Джинни помогают ему — освобождают от чехлов кресло, обеденный столик со стульями, молчащее пианино.

И тут над камином он заметил картину в потускневшей золотистой раме. Она была настолько запыленной, что разобрать сюжет не удавалось. Сердце ёкнуло. Гарри бросился к ней и неуклюже смахнул пыль ладонью.

На холсте оказался прибрежный пейзаж: волны бились о скалы.

Должно быть, разочарование отразилось у него на лице, потому что рядом тут же возник Рон. Девушки ничего не заметили: они как раз возились с булавками, крепившими простыню к валлийскому буфету. Рон заговорил тихо, чтобы слышал только Гарри:

— Это тебе не Хогвартс. Волшебники редко вешают дома чужие портреты. Это… считается нездоровым. По крайней мере, в семейном кругу.

Гарри всё равно не мог отделаться от горечи. Дело даже не в том, что он всерьёз надеялся увидеть родителей: ему хватило бы любого изображения, которое помогло бы представить настоящую жизнь в этом доме. Но в глубине души он понимал, что Рон прав. В «Норе» он никогда не видел портретов. Им место в таких местах, как Хогвартс, а не там, где они могут стать источником навязчивой скорби. Разве можно когда-нибудь отпустить близкого человека, если есть возможность вести с ним бесконечные беседы? Да и всё равно это было бы совсем не то. Совсем не то, что камень.

— Гарри! — позвала Джинни, и он направился к буфету.

Верхние полки были заставлены книгами — вперемешку магловскими и волшебными. Кто-то в этом доме явно любил романы, а может, и оба: художественной литературы здесь стояло не меньше, чем книг на самые разные другие темы.

Зато нижние полки сплошь занимали фотографии. Джинни с Гермионой уже очистили от пыли большую часть снимков и теперь принимались за остальные, пока Гарри внимательно их рассматривал. Все снимки были чёрно-белыми, и сердце у него сжималось при виде каждой.

Перед ним проплывала жизнь, которая могла бы стать его собственной: счастливый, сияющий отец — сначала ребёнком, потом подростком — в объятиях эффектной темноволосой женщины и мужчины, поразительно на него похожего, только с гораздо более аккуратной причёской. Вот Джеймс верхом на осле у моря радостно машет в камеру, а на другом фото присел позади него на корточки и показывает, как правильно держать удочку. На одном подросток Джеймс, смущённо морщась, тщетно пытается увернуться от материнского поцелуя, а на другом вся семья улыбается рядом с Джеймсом, уже очень похожим на нынешнего Гарри, в школьной форме на фоне Хогвартса. Гарри остро ощутил укол зависти, глядя на снимок, где отец задувает свечи на праздничном торте, а на заднем плане с довольным видом стоит Монти.

— Смотрите! — воскликнула Гермиона, открыв дверцы буфета. — Обожаю эту игру!

Она вытащила коробку с «Эрудитом», но один её угол отсырел, и…

— Фу!

Из шкафчика хлынула целая россыпь блестящих чешуйниц, и все отпрянули. Гарри рассмеялся: он испытывал куда меньше отвращения, чем остальные. Присев на корточки, он заглянул внутрь, пока насекомые разбегались, скрываясь от света его палочки.

— Ну, доставать я их не собираюсь, но настолок тут целая куча.

— Все магловские? — спросила Гермиона. — Я там ещё «Монополию» видела.

— Вряд ли. Я никогда не слышал про «Докси и драконов», да и набор для плюй-камней тут тоже есть. И ещё «Мой первый котёл».

— Закрой дверцу, а? Не хочу, чтобы эти букашки полезли мне по ноге, — простонал Рон, вызвав у Джинни приступ смеха.

Гарри усмехнулся, глядя на него снизу вверх, захлопнул дверцу и стряхнул с колена нескольких чешуйниц.

— Мы с мамой всегда обыгрывали папу в «Эрудита», — рассеянно заметила Гермиона. — Слова он придумывал хорошие, но вот с клетками, где удваиваются и утраиваются очки за букву, у него было совсем плохо.

— Мы же на следующей неделе едем, — успокаивающе сказал Рон. — Скоро они будут дома.

Она слабо улыбнулась ему, и они перебрались к буфету по другую сторону камина. Здесь тоже стояли фотографии, хотя из многих рамок снимки уже вынули.

— Может, их забрал Римус, — предположил Гарри. — Или кто-нибудь из остальных друзей. Некоторые, наверное, попали в мой альбом.

— Но ведь не все, — заметила Джинни. — Смотри, какая прелесть!

На фотографии его мама и темноволосая эффектная женщина, в которой он узнал бабушку, стояли под руку и смеялись. В свободной руке Юфимия держала бутылку шампанского, казавшуюся почти пустой.

— Её мантия просто потрясающая, — сказала Джинни.

Гарри пригляделся. Снимок буквально дышал концом семидесятых. На Юфимии была красная мантия, расшитая пайетками, с огромными рукавами-колоколами. И у неё, и у Лили волосы были уложены пышными локонами с завитыми наружу прядями.

— Сириус и на этой есть! — воскликнул Рон, стирая пыль с очередной рамки. — Наверное, Римус не стал её брать, потому что… Ну, в общем, вот.

Он протянул рамку Гарри. На фотографии был его крёстный — высокий, статный, с довольно самодовольным видом. Одной рукой он обнимал Джеймса за плечи. Оба были в кожаных куртках и с сигаретами во рту.

— А-а, — усмехнулся Гарри. — Значит, эту привычку он от меня скрывал.

— Да тогда все курили, разве нет? — заметила Джинни. — Это же считалось ужасно крутым.

— Он и здесь есть, — сказала Гермиона. — Правда, выглядит уже не таким бунтарём.

Она показала им фотографию, на которой Сириус, Джеймс и Монти, все в рождественских колпаках, весело кричали что-то прямо в камеру.

— Он ведь сбежал из дома и поселился здесь, у них. Надо было расспросить его об этом подробнее, — вздохнул Гарри.

— А мне этот шкафчик нравится гораздо больше, — вдруг объявил Рон.

Гарри слегка вздрогнул: он и не заметил, как Рон присел на корточки и распахнул дверцу.

— Тут целая куча бокалов для коктейлей и всякой всячины! Огневиски, вина — полно всего. О, гляньте! Драконья водка, ром… Мерлин, кокосовый ликёр! Вот это настоящая древность! Эй, Джинни, слабо выпить?

— Отстань!

— Давай, десять галлеонов…

— Ни за что!

Они перебирали бутылки в барном шкафчике, и чем больше находили напитков, тем больше обнаруживали фотографий. Снимки хранились не под стеклом, поэтому разглядеть их было непросто: со временем они выцвели, пожелтели и покоробились. Но, судя по всему, на всех были запечатлены шумные вечеринки: смутные фигуры танцевали, посылали воздушные поцелуи в камеру; на одном снимке, похоже, собрались вокруг пианино, а на других в кадре теснились огромные компании.

— Как думаешь, та ведьма в мантии с пайетками была душой компании? — ехидно спросила Джинни.

Гарри улыбнулся, но при мысли о том, какая в доме теперь царит тишина, ему стало не по себе.

— Пошли, — сказал он и вышел из гостиной через дверь, в которую, как он помнил, когда-то вошла мама, откидывая со лба тёмно-рыжие волосы.

Он оказался на кухне, которая чем-то напомнила ему кухню в «Норе». Здесь тоже под потолком тянулись тёмные балки и стоял большой деревянный стол — такой основательный, что хозяева, похоже, даже не считали нужным накрывать его скатертью.

Гарри медленно обходил шкафчики, представляя, как родители пили из этих стаканов, мыли посуду и проводили здесь время. Всё, что могло испортиться, убрали магией; большинство полок пустовали, разве что кое-где виднелись мышиные экскременты.

Над раковиной было окно, выходившее в длинный сад на заднем дворе, за которым простиралась обширная, нетронутая долина. Наверняка Джеймс Поттер летал здесь на метле, пока не поднимался выше крыши дома. И Гарри тоже мог бы, будь у него такая возможность.

Сад совершенно зарос. Сквозь сорняки, поднявшиеся до пояса, проглядывала каменная площадка, остатки бывших клумб и склон, спускавшийся к ручью.

Гарри подошёл к большим окнам у стола, чтобы всё рассмотреть, и споткнулся о старую металлическую миску, забытую на полу. Наверное, для кошки.

Затем они прошли в столовую, обогнув лестницу с другой стороны. Столовая была куда просторнее кухни. С люстры когда-то соскользнула простыня, а теперь её опутала паутина. Под ней они сдёрнули с тяжёлого стола покрывало, открыв тёмное красное дерево, которое, несмотря на прошедшие годы, всё ещё каким-то чудом блестело. Потом сняли простыню с камина — более богато украшенного, чем в гостиной, — и обнаружили зеркало, покрытое тёмными пятнами.

Один угол дома, однако, остался открытым всем ветрам после обрушения комнаты наверху. Пол завалило листьями и грязью, а стены пошли пятнами от многолетней сырости и дождей.

— Я пойду наверх, — сказал Гарри.

— Нет, — твёрдо возразила Гермиона. — Ну же, Гарри, это правда опасно. Там всё обрушилось.

— Тогда будьте готовы аппарировать меня в Мунго, — ответил он, возвращаясь в прихожую.

Остальные последовали за ним. Гарри заметил, что Гермиона выглядит почти испуганной.

— Давай, дружище, поднимайся, — поддержал его Рон. — Мы с Гермионой пока побудем здесь. Может, вернём простыни на место?

— Спасибо, — сказал Гарри и повернулся к Джинни, не зная, как спросить.

— Я иду с тобой, — отрезала она.

— Только будь осторожна, — предупредил Гарри.

Они стали подниматься по скрипучей лестнице. Держась за пыльные перила, оба понемногу пачкали руки.

Гарри старался не думать о Волдеморте, поднимавшемся по этим же ступеням, и вместо этого разглядывал висевшие на стене фотографии, проводя ладонью по рамкам, чтобы стереть пыль. Некоторые снимки выглядели совсем по-викториански: поколения темноволосых мужчин и женщин, кое-кто в очках. Чем дальше в прошлое, тем чаще вместо фотографий попадались рисунки и крошечные портреты. Те не разговаривали, а лишь скромно улыбались.

На площадке они увидели, что ковровую дорожку свернули и аккуратно оставили у верхней ступеньки.

— Как думаешь, кто всё это сделал? — спросил Гарри у Джинни. — Римус? Министерство? Кто вообще приходит и вот так закрывает дома?

— Это был Римус, — тихо ответила Джинни.

Гарри не стал спрашивать, откуда она знает. Вдруг он заметил, что глаза у неё покраснели.

— Прости, — поспешно сказал он. — Тебе ведь необязательно здесь быть…

Она крепче сжала его руку.

— Нужно. И я сама хочу быть здесь.

Он притянул её к себе и поцеловал в лоб. Джинни посмотрела на него снизу вверх и ещё раз сжала его ладонь.

Первой им попалась ванная. Они подняли крышку слегка подгнившей бельевой корзины. Внутри лежали охапки белья, за эти годы пропитавшегося запахом сырости и затхлости: рубашки, мантии и десятки детских вещичек. Под отдельно стоящей ванной с закруглёнными краями была наспех спрятана маленькая детская ванночка, а в аптечном шкафчике стояли флаконы с зельем для волос «Простоблеск», зубная паста и зелёные бутылочки, надписи на которых выцвели настолько, что разобрать их уже не удавалось.

— Что это? — спросил Гарри, скорее у себя самого, но тут же заметил, как покраснела Джинни.

— Кто знает… Пойдём лучше в другую комнату.

Она забрала у него бутылочку, осторожно поставила на место и увела его за собой.

Следующей оказалась гостевая, она же кабинет. Здесь стоял красивый старинный письменный стол, на зелёной кожаной вставке которого всё ещё виднелись высохшие чернильницы. В множестве ящиков Гарри тут же принялся открывать их один за другим, перебирая бумаги. Он нашёл счета, старые карты, путеводитель по Италии, а потом и настоящий клад — письма.

Он аккуратно сложил их и убрал в карман столько, сколько поместилось. Читать их здесь ему не хотелось, но он знал, что не сможет перестать о них думать, пока не прочтёт всё до единой строчки. Джинни тем временем осматривала стол и вдруг сказала:

— Смотри, твой отец начал писать это письмо, но так и не закончил.

Дорогой Фрэнк!

Надеюсь, у вас с семейством всё хорошо и вас не заперли так же наглухо, как нас. Мантию мне до сих пор не вернули, а Дамблдор посоветовал воздержаться даже от тайных вылазок в деревню с коляской, так что мы уже готовы лезть на стену от одного вида собственного сада. Кстати, мне как раз нужен твой совет. У меня на кедре росла чудесная омела, но теперь она погибает. Лили использует её для некоторых зелий, и мне бы не хотелось её терять. Есть какие-нибудь идеи?

Но должен признаться (и только Дамблдору не проболтайся!): прошлой ночью, когда мне не спалось, мы с семьёй устроили небольшую вылазку, причём я эгоистично разбудил всех остальных. Отправились на пляж, куда меня в детстве водил отец. Холод собачий, но я решил, что, если выбрать место подальше от людей, никакой особой опасности нет, особенно посреди ночи. Теперь вот расплачиваемся. Как всегда говорила Батти: разбудишь ребёнка — потом он тебе спать не даст. Сегодня весь день сплошные истерики, но поделом мне. Как там зубки у вашего малыша?

Как Алиса справилась с книгой, которую ей дала Лили? Она скучает по клубу. Было бы здорово, если бы вы оба заглянули к нам на ужин в…

На этом письмо обрывалось. Может быть, Джеймс отправился спросить Лили, когда им будет удобнее, а может, Гарри, как и следовало из текста, устроил очередную истерику от усталости.

Как и письмо матери, это он перечитывал снова и снова, вглядываясь в торопливые каракули и привычный наклон почерка отца: строчки постепенно уходили вниз, к правому краю страницы, совсем как у самого Гарри.

Он судорожно вздохнул, сложил листок и убрал в карман к остальным. Руки у него слегка дрожали, и Джинни подхватила их в свои.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да, — солгал он.

Но в соседней комнате он уже не смог сдержать слёз.

Из спальни родителей открывался великолепный вид на сад. Здесь стояла большая кровать, застеленная покрывалом, явно сшитым вручную, и изящный туалетный столик — мамин. Гарри подошёл к нему и принялся перебирать пальцами пыльные жемчужины и потускневшие серебряные украшения, представляя, как мама выглядела в них, какие любила больше всего. Здесь сохранились и флакончики духов, но запах давно выветрился, а косметика высохла или растаяла. Ящики туалетного столика и прикроватных тумбочек казались слишком личными, и Гарри не стал их открывать, зато заглянул в большой встроенный шкаф.

Одежду изрядно попортила моль, но среди маминых платьев и мантий… Гарри не знал, мерещилось ли ему или он просто слишком сильно хотел в это верить, но в воздухе ещё таился едва уловимый запах мандаринов, а может, жасмина…

Он услышал, как Джинни прыснула со смеху, и обернулся.

— Прости, — сказала она. — Правда, прости, но я просто обожаю моду семидесятых. Смотри. Ну ты только посмотри!

Брюки были клёш. И оранжевые.

Гарри изо всех сил старался не рассмеяться.

— Положи обратно.

— По-моему, тебе бы пошло.

— Хватит, — пробормотал он, едва сдерживая смех.

— А я ведь ещё даже не достала свитер в тон.

— Надеюсь, когда я умру, никто не станет смеяться над тем, как я одевался! — попытался он придать лицу укоризненное выражение.

— Милый, я и сейчас над этим смеюсь, — поддразнила она.

Но брюки всё-таки повесила на место и извинилась, хотя Гарри вовсе не считал, что ей есть за что извиняться. Она смогла рассмешить его — здесь, в этом самом доме.

Дальше пройти было нельзя: они добрались до того места, где когда-то находилась детская Гарри. Внизу громоздилась груда обломков, а вдали виднелись соседние дома. Они остановились и молча смотрели вокруг. Лёгкий весенний ветерок трепал волосы, а пока они осторожно пробирались по разрушенному коридору, держась как можно дальше от края, в сад осыпалось несколько мелких камешков. В гнезде, которое Гарри заметил раньше, сидели три крошечных, сморщенных птенца с огромными оранжевыми клювами. Задрав головки, они голодно пищали.

— Удивительно, что я вообще выжил, — сказал Гарри, кивнув на обломки. — Хагрид рассказывал, что выкопал меня из-под них.

Джинни крепче сжала его руку.

— Ты рад, что пришёл сюда?

— Да, — ответил он после долгой паузы. — В прошлый раз было не до того, но… Да, рад. Прости, что тебе пришлось всё это…

— Я рада, что ты разделил это со мной, — перебила она. — И больше всего рада, что ты тогда выжил.

Гарри сглотнул и снова посмотрел на обломки.

— Я не знал, что Гермиона знает, что именно я видел той ночью…

— Она не рассказывала об этом ни мне, ни Рону, насколько я знаю, — ответила Джинни. — Мне… мне так жаль, что тебе пришлось через такое пройти.

— Зато теперь я знаю, — твёрдо сказал Гарри. — Знаю, что здесь произошло. И теперь, побывав здесь, я понимаю, каким был этот дом. Какой полной была здесь жизнь, как было шумно… Как все были счастливы.

Джинни помолчала.

— Вообще-то это твой дом. Ты мог бы его отстроить. Если бы захотел.

Гарри долго не отвечал. Его рука лежала на холодной, осыпавшейся штукатурке стены, некогда отделявшей детскую.

— Нет, — наконец произнёс он. — Я не смог бы быть здесь по-настоящему счастлив. Даже если бы отстроил всё заново, всё переставил, сделал его своим, я бы постоянно думал: вот здесь бежала мама, вот здесь упал отец. Ну как я мог бы растить здесь детей и не думать о том, что произошло?

Он впервые заговорил о детях — не только при Джинни, но, пожалуй, вообще в жизни. Перед ним вдруг открылось будущее — счастливое, возможно, даже семейное, — и он понял, что именно этого хочет. И всё же он избегал взгляда Джинни, немного смущённый и встревоженный собственным же признанием.

— Я хочу собственный дом, — сказал он. — Чтобы в нём были только счастливые воспоминания.

— Звучит идеально, — отозвалась Джинни.

Он посмотрел на неё.

— Я хочу… — Слова застряли у него в горле. — Я люблю тебя, — наконец выговорил он.

Она ласково улыбнулась.

— Я тоже тебя люблю.

— И в этом будущем я представляю только тебя, — выпалил он. — Это… это именно то, чего я…

Она долго и нежно поцеловала его, а он убрал руку с осыпающейся стены и обнял её за поясницу.

Половица под ногами вдруг просела, и они оба взвизгнули. Джинни вцепилась ему в плечи, а Гарри ухватился за остаток дверной рамы. Они удержались на ногах, но несколько кусков кирпича откололись и с шумом посыпались вниз, на груду обломков.

— Гарри! Джинни! — испуганно крикнула снизу Гермиона. — Вы в порядке?

— Всё хорошо! — отозвалась Джинни через плечо.

Потом она снова посмотрела на Гарри, и они оба нервно рассмеялись.

— Пожалуй, стоит послушаться Гермиону и перебраться в безопасное место, — сказал Гарри.

Джинни ухмыльнулась.

— Только не говори ей, что мы чуть не свалились. Она же будет просто счастлива оказаться правой.

Они ушли, держась за руки. Гарри чувствовал странное умиротворение, которое приходит после слёз, и, покидая безмолвный дом в Годриковой лощине, прикрыл за собой выцветшую красную дверь.