Быть человеком-3 (гет)

С кочки на кочку по временному зазору в два месяца, что прошли с момента эпилога прошлой части и до начала канонных событий «Космопсихолухов».

«Как дела? — писала мама. — Не надоело ещё маяться ерундой? Может, пора бы подумать о более серьезном занятии?»

Мама каждый раз писала примерно одно и то же. Мама экономила на звонках по межпланетке и поэтому писала. Рассказывала, как слетала на какой-нибудь очередной симпозиум нейрохирургов, как ей накинули ещё часов в отделении, потому что только она могла справиться с самыми сложными случаями. Как главврач Пеночкин пьет ей мозг. Как она лечит после этого мигрени. А потом всегда интересовалась, когда же я перестану артачиться и присоединюсь к ней в этом вот всём. Восстановлюсь в меде, оправдаю надежды, стану вторым блюдом в меню главарача Пеночкина. Тоже заработаю мигрени. Про последнее она не интересовалась, но оно как-то само собой разумелось как следствие.

Отвечала я на мамины мессаги нерегулярно, благо универсальная коммолетчицкая отмазка с редким и фрагментарным инфранетом это позволяла. Но сейчас мы уже битую неделю торчали на Прогрессе — техногенной планетке, где кучковалась целая орда всевозможных производств, так что инфранета у меня было завались и отвечать приходилось.

«У меня всё отлично! — бодро настукивала я по биоклавиатуре. — В прошлом месяце получила двойную премию, купила зимнюю куртку, сходила на новый мюзикл по «Проклятому времени». Это такая антиутопия, я как-то тебе о ней рассказывала. В общем, всё супер»

Маме, конечно, не нужно было знать, что двойную премию всему экипажу Стас Федотыч отвалил из тех наградных денег за поимку Казака. Дэн, конечно, перевел капитану почти всю сумму, едва она оказалась на его свежеоткрытом счету. Едва уговорила его оставить хотя бы пару сотен единиц «на сгущенку». Кажется, собственные деньги его тяготили.

Куртку, кстати, я тоже купила не одну, а две: одну в женском, а вторую в мужском отделе. Аккурат перед намечавшейся снежной битвой с роджеровцами. И об этом маме тоже не стоило знать — ни о наших дурацких, не соответствующих возрасту развлечениях, ни о самом факте, что мне есть кому покупать куртки, ни, тем более, о том, что этот кто-то собой представляет.

На мюзикл мы тоже ходили с Дэном. Звала я, к слову всех — и прикрытия ради, и просто за компанию: никак не могу отделаться от желания поделиться тем, что мне нравится, с ближними своими. Чтоб они тоже, так сказать, прониклись и преисполнились. Но Стас Федотыч отговорился делами, Михалыч растянул ногу и угодил под опеку Венечки, Венечка, соответственно, вцепился в редкого пациента всеми щупальцами, а Тед единственный из всех честно сообщил, что не фанат. Ни мюзиклов, ни современных антиутопий — это же вам не зубодробительный пост-металл. Ну да, никто не обязан любить мрачное постапокалиптическое фэнтези и легкий мелодичный рочок.

В общем, мой «приступ культуры» разделил только Дэн. Внимал все два с половиной часа очень сосредоточенно, но на мой вопрос по выходе, как оно ему, ограничился кратким: «Это было любопытно». И поди пойми, понравилось ему или он просто получил ещё один экскурс в странные развлечения странных людей. Ладно хоть не заснул, как Тед на какой-нибудь драме.

Нажав отправить, я закрыла вирт-окно, а потом вообще выключила терминал и отправилась на кухню. Всё равно я и так знала, что мама может мне на это ответить. Что премия — это хорошо, но преходяще, а научная карьера — это стабильность и престиж. Что в моем возрасте стоило бы читать классику, а современная литература — это баловство. И всё в таком духе.

Классику я тоже читала. Например — все семь книг о Ведьмаке и три вбоквела. И мне даже понравилось. Только маме я в этом ни за что не признаюсь.

И вот чего я психую? Как будто это первое или последнее такое письмо от мамы? Наверное, всё дело в том, что мне до смерти надоел этот гребучий Прогресс, чума на все его заводы. А ещё хлеще надоела бесконечная погрузка-разгрузка, которой всю неделю были заняты парни.

Каждое утро «Мозгоед» летел не в космос и не в черную дыру, а к складам одного завода, делавшего какую-то очень важную хрень для производства корабельных обшивок, парни забивали грузовой под завязку контейнерами с этой хренью, а потом до вечера перетаскивали эти контейнеры на другой завод, где хрень непосредственно уже в обшивку эту превращалась. И так уже седьмой день.

Поскольку они были жутко заняты и освобождались только к самому ужину, а капитан курировал процесс от и до, их дежурства по кухне распределили между мной, механиком и Венечкой. Но это бы полбеды. Наверное, я просто скучала — и мама тут была совсем ни при чем.

В первый день этой страды я напросилась с ними, но ничем помочь не могла: контейнеры с хренью — это вам не ящики с консервами, с которыми я могла помериться упрямством. Контейнеры были с меня высотой и весили, как синий гипергигант. А просто мешаться под ногами, когда это серьезная работа, а не тетрис с розовым диванчиком, я сочла неэтичным.

Поэтому сидела в корабле, жарила котлеты, читала не-классику и сообщения от мамы — и бесилась. Впору делать зарубки, как на стене замка Иф (да, мама, я читаю классику!). Если б я их делала, сегодня была бы последняя.

Вот только до вечера дотерпеть — и всё.

Из грузового раздавались мерные скребущие звуки, с которыми контейнеры хрени один за другим покидали нутро «Мозгоеда», переползая на гравиплатформу, а потом, когда та оказывалась забита, в склад. Иногда — приглушенный переборками почти в ноль раздраженный матерок Теда. Наверное, для него это было почти как копать бесконечный родительский огород, то есть — невыносимо. Дэна не было слышно совсем.

Потом послышался грохот. Такой, от которого подпрыгнула кофемашина, задребезжала посуда в шкафчике, засомневавшись, кажется, в том, что она небьющаяся, а сердце провалилось в район малого таза и панически оттуда ёкнуло. Такой, будто сошла лавина.

Что ОПЯТЬ случилось? У них. С ними. С ним.

С Венечкой мы столкнулись у шлюза, образовав небольшую пробку. Наш док и без того был обширен, так ещё и тащил с собой полевую аптечку. Схватить ее и добежать до выхода заняло у него столько же времени, сколько у меня — сглотнуть легкие туда же к сердцу и просто добежать.

Когда мы этой пробкой из шлюза выстрелились, навстречу уже плелся Тед. Поддерживаемый капитаном. Весь в кровище. С пробитой головой. В первую минуту мне показалось — насквозь, и оттуда торчат мозги. Потом рассмотрела, что не всё так страшно и это просто немножко выглядывает лобная кость.

Уже подхватывая Теда со второй стороны, я заметалась взглядом вокруг груды перевернутых контейнеров и застывшей ребром вверх гравиплатформы. Дэн стоял между этим хаосом и боком транспортника, как раз возле салатовой готишной «К». Очень смущенный. Растерянный. И на вид совершенно целый. Уф-ф…

* * *

Дефект в креплении одного из гравикомпенсаторов платформы он видел и при погрузке предыдущего контейнера, и на том, что перед тем. И вчера. И вообще тот, кажется, был заводской.

Трещину, пошедшую от каверны в металле, засек, когда она, быстро удлиняясь, поползла в обе стороны, разваливая гравикомпенсатор пополам. Платформа клюнула в пол углом, стоящие стык в стык контейнеры заскользили к краю.

— Тед, назад! — крикнул он, вклиниваясь между напарником и контейнерным обвалом.

Один контейнер он смог бы удержать. Но не десять, ползущих единой массой. И не тогда, когда нужно было выпихивать из-под них растерявшегося Теда.

В результате — потери оказались минимальными. Тед отделался повреждением мягких тканей лобной части головы, ни один из контейнеров не лопнул и не повредил обшивку корабля, платформа всё равно была не их, а заказчика.

Его собственное повреждение было некритичным. Он быстро совместил разошедшиеся края, устраняя смещение, слепил их имплантами — ещё под завалом из контейнеров. Запустил регенерацию, как только отодвинул один и выбрался. Комбез вот продрал, но тоже не сильно. Можно заклеить заплаткой.

В остальном он сделал всё возможное, чтобы нивелировать последствия нештатной ситуации.

Когда встретил испуганный взгляд Нелли, выскочившей на трап, кивнул успокаивающе: всё в порядке.

Ведь всё было в порядке.

* * *

— Господи, что произошло?! — по дороге в медотсек причитаю я. — Как ты умудрился?!

— Да ящики ёбнулись!.. — пытается оправдаться Тед, но его тут же пресекает Венечка. Мол, нечего разговаривать, пока не исключена вероятность сотрясения. Наш добрый доктор становится совершенно неумолим и слегка фанатичен, когда ступает на свою профессиональную вотчину.

Я машу крыльями над Тедовой башкой, дезинфицируя, обезболивая и зашивая. Венечка машет диагностом, выискивая сотрясение. Его нет — Тед тут же шутит, что были бы мозги, было бы и оно, и хочет свалить из-под моих крыльев обратно к ящикам, но от Венечки никто ещё так легко не уходил.

— До завтра — постельный режим! — припечатывает добрый доктор. — Утром ещё разок проверю твои реакции, а там посмотрим…

Тед сдается не сразу, но в результате обмякает на койке, явно решив, раз побег не удался, выжать из своего заточения как можно больше плюшек.

— А когда у нас обед? — умирающим лебедем, если б те способны были так блеять, тянет он.

— А ты хочешь есть? Не мутит, не тошнит? — настропаляется Венечка.

— Разве что слегонца, — лукаво опускает хитрющие черные глаза пилот. — Но от супа-пюре я бы не отказался…

Суп-пюре — это уже в мой огород. Дежурство сегодня Тедово, но исключительно на бумажке, пришпиленной к холодильнику. Эту неделю мной и без того затыкали все хозяйственные амбразуры, пока парни ишачили, а теперь лишняя дырка в башке уж точно избавляла его от этой повинности.

Я шлепаю ему на лоб примочку с регенерантом, шлепаю его по руке, будто бы нечаянно попытавшейся ткнуть меня в ребра (в надежде на визг). Спешу на кухню. Этот паразит явственно развлекается, но бухтеть на пациента, в кои-то веки доставшегося на растерзание Венечке — некомильфо. Он же у нас страдалец с производственной травмой. И с потенциальным сотрясением того, чего, по его собственному признанию, нет. Венечка не поймет.

Зато хоть пообедаем нормально, все вместе — нахожу позитив я.

В пультогостиной пусто, а со стороны грузового снова доносится приглушенная возня. Отрывистый голос Стас Федотыча, низкий бубнеж Михалыча. Дэна, как всегда, не слыхать. Ну да, контракт-то никто не отменял и эти гребучие контейнеры тоже. Надо уже доперетаскивать их и отстреляться.

Нде. Вместе не пообедаем.

Суп-пюре я раненому «лебедю» таки отжалела. А потом — какао с конфетками. Дополнительный плед. Водички. Другой водички, потому что эта слишком холодная. Чаю с молоком.

Кажется, посаженный на цепь в медотсеке Тед отрывался не на шутку.

В итоге елейным голосом предложила ему утку — как особенно немощному. И вариации: утку на голову, утку с чаем, утку с чаем на голову.

Тед заржал, сверкая белоснежными зубами, и гонять меня поминутно перестал. Принялся за Венечку.

Трудяги вернулись раньше обычного, и капитан возвестил, что с нудным заказом покончено. Стартуем, как только пилот сможет держать штурвал. Пилот едва снова не устроил «побег из Шоушенка», вопя, что он уже может и вообще полетели уже, но Венечка встал грудью и не пустил. Завтра, мол. После тестов на реакцию. И только если они нашего эскулапа удовлетворят.

Признаться, кухонная зона за эту неделю опостылела мне почти так же, как Теду ящики. Мелькнула робкая надежда, что раз ящики кончились, вернув батраков за час до ужина, то Дэн, может быть, вызовется готовить — для него это всегда было что-то вроде отдыха, а уж после ящиков такая смена деятельности должна была порадовать вдвойне. Заодно спас бы меня от утопления в бытовой рутине. Но он отчего-то против обыкновения не вызвался, окопавшись за терминалом с банкой сгущенки. Пришлось опять браться за микроволновку мне — и немножечко, самую капельку дуться.

— Дэнь, пока я на стол накрою, покорми Котьку, а? — повернулась я к киборгу со стопкой тарелок в руках. Уж этап сервировки обычно у нас бывал совместным, кто бы из двоих не дежурил, и теперь тарелки бесили меня ещё больше, чем бесили бы просто так. Едва сдержалась, чтоб не ввернуть «хотя бы». Хотя бы, блин, Котьку!

В отличие от прозрачных намеков, прямую просьбу Дэн воспринял и поднялся из кресла, двинулся к холодильнику, наградив меня будто бы извиняющимся взглядом. Ладно. У всех сегодня был тяжелый день.

* * *

Если бы он знал, что гравиплатформа так легко заменима, обратил бы внимание людей на дефект раньше. Однако он привык работать с теми исходными данными, что есть, а просить не привык. Была платформа с дефектом — старым дефектом, позволявшим платформе функционировать долгое время. Была высокая вероятность, что дефект так и останется скрытым до окончания задачи.

Вышло иначе.

И оказалось, что заказчик вполне в состоянии заменить испорченную платформу другой, когда возникла необходимость. Новая платформа действительно была гораздо новее и без всякого производственного брака. Что помешало выдать им ее сразу? Наверное, распространенное человеческое свойство использовать ресурс старой техники до конца, прежде чем заменить на другую. С киборгами тоже так делали.

Выбывшего Теда заменил на погрузке Михалыч, капитан продолжил руководить и помогать. Сердился.

— Да шевелись же ты, Денис! Или хочешь ещё на завтра эту волынку растянуть?

Он не хотел растягивать и он шевелился. На все имеющиеся 87% работоспособности. Старался, чтобы эффективность от них была такая же, как от сотни. Но скорость всё же немного снизилась.

Он усилил имплантный лубок и ещё поднажал. Регенерация при такой нагрузке на область повреждения почти не шла, но эффективность увеличилась.

В итоге, когда последний контейнер встал на свое место, осталось целых 75 минут до конца рабочей смены. Задача выполнена.

Теперь восстановление проходило штатно. Через 28 часов спадет отек, через 54 костная ткань окончательно схватится. Через 160 часов не останется и следа.

Если не будет стрессовых нагрузок на поврежденную конечность. А лучше — вообще обеспечить ей неподвижность.

Киборгам подобных условий восстановления обычно не перепадало, поэтому расчетное время увеличивалось примерно вдвое, но сейчас всё было по-другому. Контракт выполнен, брать укреппункт противника его здесь никто не пошлет. Можно шевелить рукой по минимуму.

Он проведал Теда в медотсеке. Вскинул бровь от несоответствия показателей и слабого, шелестящего голоса, которым его приветствовал друг. Вскинул ещё раз, когда голос сменился на бодрый, стоило Станиславу заикнуться об отлете. Люди всё-таки странные. Даже его люди — а может, его как раз в особенности. Зачем преувеличивать степень своего повреждения?

Вместо обычного часа (или хотя бы минут сорока) провел в душе не больше десяти: мыться одной рукой было не очень удобно, а от горячей воды область повреждения начала сильнее пульсировать. Сходил в кладовку за банкой сгущенки: дополнительные калории для системы регенерации. Калории — для системы, а для него — вкус в качестве вознаграждения. Он справился.

Устроил руку на подлокотнике, переадресовав все задачи на правую: и работать с вирт-окнами, и подносить ко рту банку попеременно. Пришлось пить прямо через край, чтобы не закапать всё вокруг: обычно одной рукой он держал на весу банку, а второй ложку, сокращая расстояние до рта.

Огорчился, что не мог поучаствовать в процессе готовки ужина: Нелли делала что-то, рецепта чего он ещё не знал. Нет, поучаствовать он мог, но обычно для этого требовались обе руки. Обе руки задействовать тоже мог, но это удлиннит восстановление. Лучше как можно быстрее починиться и выспросить потом у Нелли рецепт.

По ее шкалам разливалось раздражение. Вероятнее всего — на него. На его низкую эффективность. Как у Станислава днем. Но пугать ее не хотелось: нечем там было пугать.

— Дэнь, пока я на стол накрою, покорми Котьку, а? — раздражение вербализовалось в слова.

Он не мог позволить себе стать причиной, чтобы оно росло и дальше.

Открыть холодильник хватало одной руки. А вот вскрыть пакетик кошачьего паштета — уже нет. Он зафиксировал пакетик, прижав к корпусу, и надорвал по перфорации. Его маневр остался незамеченным — Нелли раскладывала приборы боком к нему.

На лицевой стороне значилось: «Индейка с овощами для привередливых животных». Датчики тут же разложили освобожденный из пластика запах на составляющие: 29% мяса и мясных субпродуктов, растительный компонент, микроэлементы, витамины…

Это пахло вкусно.

На не очень аккуратно оторванной верхней части остались кусочки желе. Действуй он двумя руками, вышло бы аккуратнее. Он слизнул остатки с узкой полоски, прежде чем отправить ее в утилизатор.

Сопоставимо с кормосмесью по питательности, значительно натуральнее пайков. Не хуже Тедова мясного супа.

— Ты у нас привередливое животное? — засмеялась Нелли. Раздражение быстро шло на спад.

Шутит. Это хорошо. Ему не хотелось, чтобы она злилась, особенно на него.

— Не особенно, — он устанавливает зрительный контакт, шутит в ответ. Киборги не бывают привередливыми, в отличие от кошек. — Но это правда вкусно.

Прихватив «индейку с овощами» тремя пальцами, он достал ложку. Выгрести ею корм в миску, одновременно держа пакетик, и всё это одной рукой было довольно проблематично, но он справился.

Уже обрадовался: выполнил ее просьбу, не остался совсем уж бесполезен! — когда ее показатели резко исказил кортизол.

— А чего это ты так странно корм держишь?.. — ее голос зазвенел напряжением. Всё-таки заметила. Всё-таки напугал. — Что — и тебе утром тоже досталось?! Растянул руку, да?

Она бросает вилки на стол и приближается. Врать он ей никогда не врал.

— Нет. Сломал.

* * *

— Нет. Сломал, — говорит Дэн так просто, словно я спросила, будет ли он чай, а он предпочел кофе.

— Что?! — глаза у меня натурально лезут на лоб, я вцепляюсь ему в рукав — осторожным таким клещом. Закатываю рукав клетчатой домашней рубашки и вижу характерную припухлость на предплечье. — Что такого нужно с тобой делать, чтобы сломать тебе руку?!

— Уронить контейнер весом брутто в полторы тонны, — пожимая правым плечом, отвечает этот паразит, который точно когда-нибудь вгонит меня в гроб.

— Марш в медотсек! — имитируя почуявшего добычу Венечку, командую я. Сатанея от беспокойства и зашевелившихся медузянских флэшбеков.

И вижу, как в голубых глазах что-то закрывается. Черт, это тебе не Тед, на которого хоть ори, хоть командуй — всё как с гуся вода. Дэном уже накомандовались выше крыши — и он приложил немало усилий, чтобы больше не. Сбавляю тон, напор и рвение раз этак в десять:

— Пожалуйста!..

Он смотрит на меня, не отбирая больную руку, которую я всё ещё держу.

— В этом нет необходимости. Перелом чистый, закрытый, без смещения, я зафиксировал кость имплантами. Через три дня должно срастись.

И ведь он прав! Что мы с медотсеком можем ему предложить? Гипс? Так импланты в этом качестве куда надежнее (и удобнее, что уж там). Постельный режим? Но он не умеет так самозабвенно ломать комедию, наслаждаясь ситуацией, как Тед, батю его, Лендер.

— Но… — хлопаю я ресницами. — Но хотя бы регенеранта вколоть — в помощь твоим мощностям, так сказать. И обезбола! Болит же, небось?

— Почти нет, — качает головой Дэн. — Если не шевелить.

Мне тут же становится жутко стыдно — и за то, что дулась, и за то, что надавала поручений, требующих этого «шевелить». Но я же не знала, ну!

— Почему не сказал-то? Никому. Ты же с этой рукой весь день ещё чертовы ящики ворочал!

— Нужно было закончить, — снова пожал он одним плечом. — Сроки заказа рассчитывались с учетом моей работы. Станислав Федотович и так переживал.

Я уж приготовилась возмущаться на весь белый свет, но он ещё не закончил.

— А ещё… Вениамин Игнатьевич с высокой вероятностью не ограничился бы инъекциями, оставил бы меня в медотсеке, как Теда…

«Вот и правильно бы сделал! — подумалось мне. — Валялись б дурью маялись там на пару, всё лучше, чем со сломанной лучевой изображать ломовую лошадь!»

— …А мне не нравится там лежать, — наконец договорил свою мысль Дэн.

— Э-э, — только и смогла выдавить я. Ещё бы ему там нравилось. Это Тед балду гоняет (и меня заодно) со своим недосотрясением, завтра вскочит и побежит, как ни в чем не бывало. А Дэн там лежал на грани жизни и смерти после Степянки. И оттуда ходил в тот страшный поход к шлюзу. И ассоциироваться тамошний антураж у него должен не с какавушкой и супом-пюре, а с куда менее приятными вещами.

— Сестричка! А можно морсику холодненького? — словно иллюстрируя мои умозаключения, простенал из медотсека Тед. Наверное, опять заскучал — ведь ни читалки, ни даже комма с играми док ему не оставил: чтоб не напрягать потенциально сотрясенные мозги.

— Мужики! — возопила я, обращаясь к безответному потолку. Один молчит, как партизан. Второй строит умирающего лебедя. Сложить бы да поделить до среднего арифметического!

Но мне не нужен средний. Выбрала уникального, так и не жужжи теперь.

— Хорошо, — морсик жизнерадостно звенел о стакан под мои слова, — я согласна не сдавать тебя Венечке при нескольких условиях.

Налила, хлопнула холодильником, убирая коробку, подступилась к «партизану», присевшему обратно за пульт, но развернувшемуся вместе с креслом ко мне. Отмеченная шрамом бровь возвестила готовность слушать условия.

— Первое: я примотаю тебе руку к туловищу, чтобы не было соблазна ею шевелить почем зря.

— Не выйдет, — рыжий хвост подмел туда-сюда синюю клеточку, — тогда Вениамин Игнатьевич догадается, что с рукой что-то не так, а это равносильно «сдать меня Венечке».

— Ничего, я попозже примотаю, он скоро уже спать пойдет, — не отступилась я. — Походишь хотя бы до завтра. Второе: таки вколю тебе регенеранта.

Выражение у Дэна становилось всё более обреченным, но больше он не возражал.

— А третье…

— Сестричка, вы не забыли о пациенте, умирающем от жажды, лишенном морсика и простого человеческого тепла? — воззвало по мою душу из коридора.

Я метнулась в медотсек, всучила этому симулянту морсик и заодно комм из-под полы. Пусть хоть в простенькие аркадки погамает, пока Веня не видит. Нет ведь у него никакого сотрясения. Оттуда, под клоунские обещания верности до гроба и после — в кладовку. Где прихватила две бело-синие банки.

— А третье — вот, — поставила я добычу на край навигаторского пульта, рядом с их товаркой, у которой уже сиротливо просвечивало дно. — Прописываю для скорейшего выздоровления. Чтоб тебе за ними не вставать.

И была вознаграждена такой удивленной признательностью, сквозанувшей из Дэновых глаз, что чуть не расшмыгалась. Что я сделала-то?! Но этот взгляд я ни в жизнь бы не променяла и на тонну велеречивого шутовства от другого пациента.

— И никаких ночных бдений сегодня! — маскируя неслучившийся хлюп (хотя бы от себя, если не от детектора), напустила я серьезности, кивая на развешанные вирт-окна с трассой.

— Как скажете, док, — рыжая макушка качнулась покорно, но в тоне слышалась фирменная ирония.

Я моментально ощутила себя в какой-то идиотской ролевой игре излюбленного Тедом жанра, осознала, что сие безобразие творится только в моей голове, отчаянно покраснела. Вот уж точно: «Доктор, а откуда у вас такие картинки?». Откуда-откуда… оттуда.

— Вот и ладушки, — бормотнула смущенно, отгоняя непрошенные (и, что уж там, не самые приличные) образы.

По коридору протопал Венечка — сперва заглянул проверить страдальца с морсиком (комм, вроде как, не спалил, судя по звукам), потом скрылся за дверью санузла.

— Всё, сейчас он на боковую отчалит, — я проводила грузную фигуру доктора взглядом. — Ешь свое «лекарство», потом замотаю тебе руку — и тоже ложись.

Жаль, конечно, что после недели контейнерной страды мне опять сегодняшний вечер куковать в одиночку, ну да успеется. Сегодня ему нужно спать, восстанавливаться и вообще… До диванчика и идти почти не надо.

Я снова начинаю путь к медотсеку (раз двадцатый уже, наверное, за сегодня) — захватить бинт и обещанную ампулу регенеранта, но через три шага меня догоняет:

— В какой локации требуется выполнять врачебное предписание «ложись»? — и, когда я недоверчиво поворачиваюсь: — Можно это делать в твоей каюте?

— Вот там-то я тебя и уколю! — радостно объявляю я и уношусь в коридор едва не вприпрыжку. Сегодня я, кажется, сплю с краю, а не у стенки, как уже привыкла. То есть, с правой, здоровой его стороны.