Хочешь? или записки во время ухода за больным провидцем (гет)

Удалось невиданной удачей достать цитрусы по доступной цене. Жемчужины действительно выручали из всех напастей. Боги улыбались, глядя на то, как Юльча тащит полную охапку. Сама девушка в это время вдыхала кислый аромат и чувствовала себя провалившимся в ящик фруктов Чебурашкой.

Апельсины. Рыжие, пузатые, налитые соком и блестящие от капелек воды, как золотой шар из сказки про железного Генриха, они выглядели точь-в-точь, как тот натюрморт, что Юльча как-то писала для Зюньки. Он писался с настоящих сицилийских апельсинов, лежащих аккуратной горкой из трёх, и был тщательно перерисован несколько раз, пока результат не удовлетворил Юльчу.

Девушка подцепила ногтем кожуру на боку, и едкие брызги пшиком ударили в глаз. Пришлось зажмуриться и протереть сжатым кулачком.

Кожура сходила быстро, слезала толстым слоем, словно Юльча раздевала куклу. Альфарис, горячий, кирпично-красный от жара, потный и дрожащий от озноба, смотрел на автоматические движения её рук полумёртвыми, бездвижными глазами, в которых читалась боль, разлитая по всему его телу. Словно он посередине драконьего лёгкого, или пыточного быка.

— Не стоит... — простонал он смешливо, неуверенно — Я не смогу их взять, ру....ру..

Да, его пальцы трясло, а руки не двигались.

Юльча, не обращая внимания на все слёзы, отломила первую дольку и резким движением прислонила её к треснувшим до крови губам Альфариса, торопливо тыкая в него долькой, как ребенок, который "кормит" игрушку. Тот благодарно выдохнул через приоткрытые губы. Юльча уложила дольку прямо на язык, как монетку в монетоприёмник. Альфарис робко надкусил, без сопротивления позволил сахарно-сладкому соку покинуть прозрачную оболочку и поплыть вниз по пищеводу. Сухое горло расцвело, как оазис. Посреди осени пробудилось лето. А Юльча уже тыкала в него второй долькой.

"Да жри уже!" — молили её синие глаза, хищные и злые, как у загнанной собачонки.

"Хруп бы на твоём месте слопал двадцать этих апельсинов!"

"Пожалуйста, только живи, я же знаю, я живу... ты живёшь лишь мною.

Моей... нет, неправда. Твоей огромной любви хватит нам двоим с головою."

Вторая долька исчезла во рту Альфариса, холодное прикосновение Юлиных затвердевших пальцев к его губам немного поубавило жар. Он облизал верхнюю губу, словно пытаясь попробовать на вкус этот холод с пальцев ледяной русалочки.

— Вкусно... — произнёс ослабленный голос.

Юльча кивнула рублено, как солдат, получивший приказ.

— Сладко...

Конечно же сладко, как может быть иначе.

Следующая медно-оранжевая долька появилась в её руках быстро, как карта в пальцах волшебника. Потихоньку. Она будет кормить его медленно, чтобы не спугнуть эту нежность, что расцветает между ними кустами сирени. Чтобы не позволить её природной мальчишеской грубости поранить этого... Нужного ей эльфа. Да, нужного чисто для личной безопасности, для ощущения какого-никакого, но плеча. Всё же без него она одинока в чужом времени.

Всё же без него она одинока в любом времени.

Пальцы сжимают последнюю дольку, и кислотный сок капает на синее платье.

Вот растяпа.

Рассказов?

Вы меня смешите. Отдалившись от своего Луча, кронида одновременно к нему и приблизилась. Тем, что нема, как рыба. Вобла сушеная. Смех да и только.

Ей тоскливо, как в тюрьме, без книг, без любого привычного досуга, что мог бы занять её, пока Альфарис спит. Часы идут медленно, тянут из неё жилы. Остается ходить взад-вперед, решать в голове математические формулы, злиться, снова ходить, снова решать и снова злиться, грызть ногти, заплетать и расплетать косу, поправлять ему одеяло, смотреть в окно на лазурный канал и пьянку венецианцев под окном, считать гондолы, играть в "догонит ли мой гондольер другого гондольера", жевать кончик косы, рисовать на восковой табличке.

Вот её болезный эльф украдкой вылезает из под одеяла, которым укрывался с головой, слабо подтягивается в кровати. Смотрит робко, как оленёнок. От него всё ещё пахнет прелыми листьями, как от поделки на октябрьский конкурс в младших классах.

За время пребывания без голоса Юля успела подучить язык жестов. Она, правда, редко им пользуется и всё больше модифицирует его, как-то упрощает: не все же понимают все знаки.

Вот Юля стучит пальцем по подбородку несколько раз, не задумываясь особо о том, поймет её эльф или нет. Альфарис замечает это и заходится диким кашлем. Юльча с безразличием на лице подаёт ему воды, он хватает из её рук чарку и жадно пьет, как взмыленная лошадь.

— Спасибо. — шепчет он, а потом переспрашивает участливо — Скучно, да?

Юльча вытягивает брови вверх и саркастично закатывает глаза. Это означает "да неужели, кто бы мог подумать". Значит, он тоже знает язык жестов вне привычных знаков, которые разгадает даже человек, в жизни не видевший инвалида. Видимо, император заранее готовился к встрече с немой возлюбленной.

— Жаль, что ты не можешь мне ничего рассказать... — почти капризно произносит эльф — Мои слуги часто читали мне книги, когда я сваливался с болезнью...

А пятки тебе не почесать? Юльча брезгливо морщит носик.

— Расскажи... Покажи мне сказку. — просит эльф ласково, не обращая внимания на отвращение на лице любимой — Любую сказку, которая тебе придёт в голову. Мне так одиноко без историй. Просто попробуй показать жестами, я пойму.

Теперь Юльча показывает жест, который все знают: "вот те шиш". И бухается на стул перед кроватью, скрестив упрямо руки на груди.

— Извини. — хрипло смеется Альфарис — Я опять тебя разозлил, да? Понимаю, ты устала, Юленька. Прости меня, эгоиста. Ты и так много для меня делаешь.

Его мягкий голос немного умасливает Юльчу и ей становится стыдно, что она так мучает больного. Она мотает головой из стороны в сторону. Нет, подумаешь. Ну просит ребенок сказку, ну да и ладно. Она сама любила, когда болела, чтобы папа читал ей что-нибудь про космические приключения. Так всего Лема за корью прочитали! А за гриппом — новеллизации Звездного пути! Юльча нежно улыбается, вспоминая те времена. Приглушенный свет лампы, градусник под мышкой, холодное полотенце на лбу, и папин прокуренный голос, начинающий новую главу. И даже жар температуры уже не жжёт, а расслабляет. Потому что рядом папа. Потому что рассказывается сказка, и даже микробы притихли из уважения к искусству рассказчика.

Какую бы сказку тебе рассказать, горе луковое? Про космос вряд ли подойдёт, что он, этерниец, может такого не знать о космосе, что знаем мы? Тогда пускай что-нибудь из классики.

Как ни странно, на ум Юльче пришла "Русалочка". Она никогда не любила эту сказку за любовную тематику и печальный конец. Не понимала, какой смысл так страдать ради какого-то прынца. Только потеряв Кинтса, поняла, что проходила бы с ножами в ногах и вокруг света, лишь бы его вернуть. А теперь она, как героиня сказки, лишена голоса, и ждёт её та же судьба: раствориться морской пеной, умереть для друзей, для родных, сгинуть без того, кого она так страстно любила. То ли от обиды на себя саму решила Юльча выбрать "Русалочку", то ли просто потому что ей казалось, что влюбленному безответно императору понравится история про безответную любовь... Девушка повернула стул так, чтобы Альфарис видел её в анфас, и начала. Разумеется, слово в слово передать не получится. Но можно посокращать.

Ладони на уровне груди, двигаются чуть назад — "жила-была". Ладонь у щеки, чтобы обозначить девушку и волнообразное движение, означающее "море". Это у нас будет "русалочка". Жила-была Русалочка. Затем Юльча повторила жест "она" и сделала из рук "бинокль" — чтобы сказать "увидела". Одна рука сделала волнообразное движение (вода), а вторая рука изображает человека, который уходит под воду: движение сверху вниз, пальцы слегка сжимаются, корпус чуть наклоняется вперёд. Потом ладонь у виска, как бы корона — "принц". Однажды она увидела тонущего принца...

Потихонечку история складывается, и руки работают, как исправный механизм.

Альфарис смотрит, не отрывая сияющих надеждой очей. Казалось бы, он что-то предвидит прямо сейчас, с открытыми глазами. А может, перед ним просто появляется черноволосая русалочка с забавным хохолком на голове, держащая над водой платиново-белую голову королевича, баюкающая его в колыбели волн.

Юльча жестикулирует не хуже итальянцев на венецианских улицах.

В комнату заходит Меркуцио, хочет что-то сказать, но увидев рассказ без слов, молча закрывает дверь и уходит, оставляя двоих друг с другом.

Он снова плохо спал. Он вообще всё это время мучался во сне. Ворочался с бока на бок и трясся, сучил костлявыми ногами под одеялом, выл и шептал: "звёзды... Ярко...". Это выглядело так жалостливо, что надломилось бы сердце даже у холодного скряги, который в жизни не подносил миски супа к кровати больного.

Юлия и малейшего понятия не имела, о каких звёздах идёт речь, и что ему опять не так. Видимо, это его сон. Но на всякий случай она занавесила окно, чтобы свет реальных звёзд, что белой перхотью обсыпали лиловое, как волосы её мамы, полотно ночного неба, не мешал её эльфу. Однако, это не помогло. Альфарис продолжил стонать под вышитым одеялом.

Тут Юльча вспомнила, что иногда, когда закрываешь глаза, перед ними ещё плывут какие-то знаки, иногда похожие на завитушки, а то и на звёзды. Но она не могла спасти эльфа и от этого, как она даст ему новые веки? Поэтому девушка просто отправилась за тряпицей и водой, чтобы сделать Альфарису компресс и прикрыть его усталые глаза. Мало, но честно.

Звёзды... Да когда она была рыцаркой, у неё была такая сила, считай, она могла зажигать и гасить звёзды. Или это скорее Зюнька и Велимир? В любом случае, если бы Луч был тут, было бы куда проще. Но фигушки. Голос с неба говорит "здесь рыбы нет".

Тряпица нашлась быстро, и это была не какая-то затхлая тряпка — Венера передала её платок, с которым она обычно ходила в базилику. "Тебе нужнее, маленькая кронида. Пусть он лечится красотой" — проворковала она и похлопала девушку по щеке, как иногда делала с Родриком. Та поклонилась, чтобы обозначить благодарность.

Юльча зашла в купальню, где намочила платок в воде из бадьи и тщательно выжала, скрутив несколько раз.

Она быстро прибежала обратно к Альфарису, прижимая мокрый платок к груди. Альфарис всё ещё шарахался на кровати. Юльча аккуратно приподняла край одеяла, схватила Альфариса за руку — он замер, разлепляя глаза.

— Ю...- тошнотно-хрипло вышло из него.

Юльча приложила палец к губам, приказывая ему не тратить силы. Сперва протёрла его вспотевшее лицо, потом поместила платок на глаза. Руку всё это время не отпускала. Она ощутила, как рука эльфа легонько стиснула её, как младенец сжимает протянутый ему палец. Родрик так делал.

Пришлось стоять рядом с ним, пока он не начал осторожно сопеть, как крольчонок, и у его носа не начал надуваться забавный пузырь, как у героев японских мультиков. Только тогда Юльча высвободила руку, которая заметно затекла за это время.

Видимо, со звёздами больше ничего не приключилось. Наверное, ему снилось предсказание о времени, когда все звёзды, включая солнце, взорвутся, и Вселенная захлопнется, как старая книга. Юльча аккуратно погладила его по лежащей на одеяле руке, как бы заверяя — не бойся, глупенький. Разобрались мы со звёздами. Не помешают, холодные игрушки.

Дома у Венеры Урановны всюду были раковины — на полках, в уголках, на бочках с вином. Моллюсков, устриц, крученые, большие и маленькие, с жемчужинами внутри и без. Юльча в этом ничего странного не видела. Ведь на знаменитой картине Венера изображается стоящей на ракушке. Вполне логично, что у неё будет такая коллекция.

Венера дала каждой раковине имя, связанное с каким-либо явлением античной мифологии. Юльче больше всего по нраву пришлась красавица Стикс — массивная, с ладонь шириной, нежно-голубая, с острыми наростами. Она коснулась её, потом показала пальцем на себя, и сделала просящие глаза.

— Конечно можешь взять. — угадала добрячка Венера, довольная собой — Только верни потом на место. Она мне очень дорога. Мне подарил её Витторио в день нашего знакомства.

Большего Юльча и не требовала, не себе же насовсем брать, в конце концов. Раковина была тяжелее, чем казалась. Юльча несла её осторожно, как дорогую вазу.

Открыла медленно дверь в комнату, где лежал Альфарис, одной рукой прижимая ракушку к груди. Его лиловые глаза, опухшие и потемневшие, посмотрели жалобно на Юльчу и закрылись усталыми веками с белыми ресницами.

Юльча не сразу стала проворачивать свою идею, а сперва прислонила раковину к своему уху, как телефон. И впрямь, море слышно. Это явно не простая раковина. И в ней было всё, всё игралось и переливалось, сходясь в единое пастиччо. Рокот волн, шелест водорослей, перешептывание рыб на их рыбьем языке, скрип сосновых мачт, ветер в парусах, лихое шанти матросов про какую-то блудливую девку из порта. Юльча сама заслушались, вспоминая, как бывала в Крыму, и ныряла глубоко, и вылавливала водоросли, делая из них "русалочьи браслеты" на лодыжку, и собирала камушки в карманы джинсового комбинезона, и играла в пиратов, и рядом с галечным пляжем всегда ходили рыжие кошки с глазами мойр, а по берегам шастали бочком белые и розовые крабики, а где-то вдали динамики пели украинские песни про Галю, которая несла воду. Юльче хотелось раствориться в этом воспоминании, вцепиться в него зубами, проглотить, чтобы оно прорвалось в сжатое ошейником горло. Но раковину она взяла не для себя.

Да, он не очень это заслужил. Он проходимец, манипулятор, и вообще напоминает одной своей внешностью о великой боли. Но что-то надо сделать для того, кто застрял в четырех стенах. В конце концов, даже у депрессивной хулиганки Юльчи есть простая порядочность. Честность и достоинство, которые не купишь ни за какой жемчуг.

Юльча дождалась, когда пациент откроет глаза. Затем нарисовала одной рукой волну, покачиваясь из стороны в сторону, будто играла в "морская фигура, замри". Альфарис вжался в подушку.

Юльча подошла близко и с силой прислонила раковину к его уху. И так держала минуту. Альфарис молча лежал с закрытыми глазами, а когда он их открыл, Юльча похлопала себя по уху, спрашивая "слышишь?".

— Да. Море. — ответил эльф — Юля, тебе не стоит так меня выхаживать. Отдохни. Сходи к морю. Оно близко.

Юльча агрессивно цикнула зубом и показала кулак прямо у носа своего болезного. Не решай за меня, что мне делать! Помрёшь ещё, мне мучаться потом! А моря мне и в ракушке хватит, я не капризная!

Да кем бы ты ни был, не могу я развлекаться, когда другим плохо!

— Боюсь, боюсь. — рассмеялся Альфарис, прерываясь на приступы кашля — Спасибо, Юля. Я посплю ещё, хорошо? Надеюсь, мне приснится море. И ты.

Юльча спокойно подтолкнула его одеяло. А раковину положила рядом с подушкой. Пусть здесь будет, на случай всякий.

Пока Юльча перебирала струны кифары из черепашьего панциря (на которой, как говорил Меркуцио, якобы могут играть только мужчины), ей пришла в голову мысль: "А предвидит ли Альф своё выздоровление? Или свою, не дай Бог, смерть?". Она поморщилась. Нет, наверное, всё он не может знать. Только б не окочурился...

— Ты хочешь сыграть? — послышался сдавленный голос от кровати больного. Ну, пока ещё жив.

"Нет, просто так взяла у амура лиру" — скривилась Юльча, как будто лимонной цедры наелась. Агрессивно ударила по струнам плектром, как бы призывая: "Альф, блин, не тупи!". Как ей ещё себя развлекать в перерывах между хлопотами с больным? Вот, нашла себе игрушку, уже хорошо.

"Я играю не для него." — убеждала она себя — "Просто он находится со мной в одной комнате, пока я играю".

При этом сама она не понимала, почему ей так нужно это мысленно проговаривать, и что плохого будет в том, если она сыграет что-то своему больному.

Ловкие пальцы пробежали вверх-вниз по струнам, истёртые подушечки с удовольствием вкусили лёгкое покалывание. Трунь! Юльча почувствовала себя легендарной музой, играющей для своего творца. Возможно, для Альфариса она и есть такая муза...

"Только я ей быть совсем не хочу!" — прозвучало в мозгу девушки с новым "трунем".

Она призадумалась, какую песню ей попробовать. После недолгого перебора в уме знакомых композиций, была выбрана "Синяя вода" — песня на стихи Юрия Энтина, исполняемая Аидой Ведищевой. Милая детская песенка. Это подходящая музыка для мягкого, почти водянистого звучания лиры, вкрадчивого и невыносимо нежного. Как капли падают с промокшего подола юбки.

"Си-ня-я во-да, мо-ре без сле-да, без кон-ца и кра-я..." — медленно подобрали пальчики. Альфарис зашевелились под одеялом.

— Хотел бы я, кхе-кхе, услышать, как ты поёшь, Юленька... Мне представляется, что у тебя очень чистый, хрустальный голос... — лепетал Альфарис.

Юльча только нервно помассировала свою шею. Ошейник начал давить сильнее, как бы говоря "не твоё это!".

Она продолжила играть, отдавая всю себя струнам. Пальцам стало тепло, а усталость от того, что ещё недавно она растирала влажной тряпицей всё тело больного, от шеи и до пят, а потом меняла ему постельное бельё, стирала его самостоятельно (слугам Венеры Урановны она даже в этом деле не очень доверяла); вся эта усталость потихоньку утихала, как песок через ложбинку песочных часов.

У неё даже получилось улыбнуться.

— Когда ты улыбаешься, кхе-кхе, ты похожа на богиню. — продолжил Альфарис, не сводивший с неё глаз — Вы с госпожой Венерой похожи, как две капли воды, как будто она твоя матушка.

Не хотелось даже злиться за навязчивые комплименты. Плети своё кружево лести, интриган. Я послушаю, какая я прекрасная вся из себя. Только не умирай. Кто же мне тогда будет столько глупостей говорить?

Пьяницы гудели, как осиное гнездо, их томные голоса, глубокие и отвратительно не попадающие в ритм, горланили какие-то пошлые песни про то, где у девиц какие секретные места. Слышен был звон стекла. Песня ползла вверх по кирпичикам дома Венеры Урановны, пробивалась сквозь закрытые ставни, врывалась в комнату незваным гостем и мучила Альфариса особой пыткой, изощрённее языческих жертвоприношений. Он закрывал уши подушками, но вой этих псов проникал сквозь них. Казалось, вся атмосфера наполнена этим мерзким звуком.

Сердце Юльчи сжималось от жалости к её эльфу. Она бы закричала в окно "эй, там, харе!", но по очевидным причинам, это было невозможно. В порыве злобы Юльча ударила кулачком о стену, и боль придала ей ещё больше раздражения.

"Ну я им покажу" — проснулся в девушке старый задор. Заливахина она ставила в своё время на место, значит, и с ними справится. Юльча быстро накинула вечерний плащ черного сукна, дружески помахала рукой Альфарису и направилась к двери.

— Ты...Спать? — спросил тот сипло.

Юльча указала на живот, там, где был по её соображениям мочевой пузырь. Отговорка сработала, и эльф не заметил подвоха.

Ноги быстро летели по ступенькам. Когда Юльча выскочила в прохладный осенний вечер и ощутила поцелуи тысячи мурашек на коже, то ей удалось разглядеть и пьянчуг, что так терзали её пациента. К сожалению Юльчи, это были два мужика крепко скроенных, похожих на шкафы, этакие бугаи с широкими плечами. Они-то думала, что будут молодые парни. Страх пробрал её до костей, но делать было нечего. Она подошла вплотную к мужчинам, вдыхая запах вина, и топнула ногой, резко, как будто давила виноград. Сперва они не обратили внимания, поэтому она топнула дважды. На второй раз зелёные глаза шкафа, что посмуглее и с бородой, поймали её дерзкий взгляд.

— Чего тебе, козочка? — мерзким сюсюкающим тоном спросил он.

Юльча топнула в третий раз и выставила указательный палец влево — "вон!".

— Чего? — не понял мужчина, но его собутыльник, светлокожий и синеглазый, был тут как тут, покачивая в руке бутылку.

— Ламберто, похоже, девка хочет, чтобы мы ушли.

— Ага, как же! — цокнул языком Ламберто — Ты кто такая, чтобы мной командовать? Что молчишь, пташка? Язык кошечка украла?

Он навис горой над Юльчей, и та поняла, в каком ужасном положении оказалась. Но именно от страха она начала действовать решительно, как будто чем сильнее боялись глаза, тем ловчее двигались руки. Юльча согнула колено, прыгнула и одним ударом каблука туфли угодила мерзавцу меж ног. Тот взвыл, прикрыв руками паховую область.

— Ах, ты...

Юльча не остановилась и принялась колотить Ламберто изо всех сил, по наклонённой голове, по ногам, по животу, быстро, как боксёр и так сильно, как только могла. Это тебе за Альфариса, это тебе за нас, за то, что спать честным людям не даёшь! Знал бы ты, козлина, как много сил я трачу, чтобы спасти Альфа! Знал бы ты...

Друг Ламберто хохотал, держась за бока.

— Ну её, она юродивая. — бросил он, откашливаясь после смеха — Пойдём, Ламберто.

— Эта мелкая вошь... — рычал бугай.

— Пойдём, грешно обижать сумасшедших. — и товарищ Ламберто кинул ей под ноги серебряную монетку, мол, держи, сиротка. Монета поскакала по брусчатке и встала на ребро. Юльча сперва хотела ей пренебречь, мол, зачем мне ваши подачки, а потом подумала, и взяла, плюнула, потёрла и засунула в карман плаща. Пригодится.

Главное — теперь тихо. Спи спокойно, Альф.

— Юленька. — его голос тих и вкрадчив, таким голосом можно читать детям самые добрые сказки — Юленька, подведи меня к окну. Я хочу увидеть, что снаружи.

Юльча уже водила его так, когда надо было сходить по нужде. Она послушно подставляет плечо, помогает слабому Альфарису опереться, медленно ведёт его, не сердясь, что он еле передвигает ноги. Казалось бы, вся деланая обида куда-то делась, сделала перерыв. Запах листвы кружит ей голову, в него примешан запах специй и ещё такой не очень приятный запашок больного человека. Но Юльча не брезгует. Вот она довела его до окна и открыла ставни одной рукой. Слава Богу, ветер не сильный. Впереди, на голубой ленте каналов лебедями плывут гондолы, украшенные цветами, и загорелые лодочники орудуют длинными веслами в мускулистых руках. Где-то поют песню: играет площадной театр, какая-то пьеса про Арлекина, всего в заплатах цвета радуги, и Коломбину, хитрую, как лисица. Альфарис вдыхает свежесть утра и подставляет щёки солнцу, греясь, как шелудивый кот на крыше.

Юльча спросила, не холодно ли от ветра, изобразив, как потирает плечи.

— Тепло. Теплый ветер. — произносит Альфарис. В этот момент он похож на Жюли — она тоже любила воздушную стихию, жёлтое, как её Луч, солнце, и свободу, которой не страшны костры Инквизиций. Юльча грустно улыбается, вспоминая подругу. Где она сейчас? Знала бы она, как занесло её подругу-задиру — в сиделки ушла, пролежни болезному кремами обрабатывает! Велимир подготовил к работе медсестрой, да и Имира тоже подсобила. А ведь так хотелось геологией заняться, а не прививать эльфу синдром Флоренс Найтингейл! Её дело — "роман с камнем"!

Тут она замечает, что на белых ресницах императора-альбиноса блестит влага. Да ладно тебе, мужчины не плачут! Что случилось-то?

— Мне всё хуже. Возможно, мои пророчества ошибочны, и я умру. — поясняет Альфарис.

Юльча со всей силы шлёпает его по щеке. Типун на язык! Ещё раз такое скажешь, я за себя совсем не в ответе!

— Прости. — Альфарис быстро моргает — Напугал тебя? Не беспокойся. Всё в руках Создателя.

Создателя... Это слово часто звучало в устах всех встреченных рыцарками инопланетян. Получается, у них тоже есть вера в Бога над всеми богами. Юльча посмурнела. Она-то про Бога ничего не знала. Семья — светские гуманисты, больше человека любят. Правда, узнав такое о матери, может, она на самом деле врала о своём атеизме. Эх, мама, только бы твой Бог был за нас, а другое разве нужно!

Юльча отводит Альфариса обратно в постель и отправляется на кухню готовить новую порцию супа.

В горячке по мышцам Альфариса проходят электрические разряды, его грудь тяжело поднимается вверх вниз, он хрипит, как конь под бичом. "Она вырвется... Вырвется!" — невпопад шепчут обкусанные до крови губы, как буддийскую мантру, пот льёт водопадами, кровь приливает к телу, и император Этерны теперь сам весь как большой красный нарыв. Жар проходит до костей, вскипает костный мозг, бурлит кипятком кровь. Юльча не успевает менять компрессы, носить воду, проверять температуру рукой и даже губами в лоб — так, говорят, точнее. Ей не хочется выпускать его руки, как будто если на одну секунду она его оставит, то не увидит больше никогда. Что он растворится белыми песчинками в воздухе, как первая любовь, как её ангел-хранитель Кинтс...

"Нет!" — режет горло немой крик, и ошейник из льдинок Кая сжимается, как питон — "Только не снова! Больше я этого не переживу! Я наложу на себя руки, если это произойдет снова!"

Уже не важно, кто он. Уже не важно, как он ей вертел, что умалчивал, что он вообще от неё хочет так упорно. Юльча сейчас готова обвенчаться с ним, лишь бы всё кончилось, готова даже познать его, как мужчину. Она роняет вещи на ходу, падает на колени у кровати, медленно сползая на пол, исчезая в тени балдахина.

"Ну пожалуйста, пожалуйста" — она молится как ребёнок, неказисто, обрывисто — "Господи, пожалуйста! Ты меня никогда не простишь за то, что я в тебя не верила, но спаси его!"

Я же буду одна, совсем одна... Ничейная, ненужная, как выброшенная жёваная жвачка, как окурок на обочине. Меня же никто, никто не любил так...

Да, даже в самый страшный момент для своего друга, я думаю о себе. Прости меня, Господи. Я всегда жалею себя.

Но просто ради исключения, пусть мне повезёт. Пусть мой якорь устоит. Посмотри на меня со Своего креста, Господи, я на коленях перед тобой и целую стопы Твои.

Ноги Юльчу больше не держат, всё равно что вата. На одних коленях она, царапаясь об пол, подползает к ложу друга и сжимает его руку в последний раз. От усталости глаза не держатся открытыми. Она падает головой на одеяло и, погружается в сон. Она не спала двое суток, у неё полопались все сосуды в глазах и она похожа на упыря.

Рука эльфа под её ладонью трепыхается, как лихой воробушек под рубахой, пальцы с хрустом распрямляются и переплетаются с Юльчиными, делясь солнечным теплом. Улыбка дрожит на лице Альфариса, он потихоньку отходит от шока, и его тело начинает расслабляться, гордиев узел боли сам потихоньку развязывается, как пряжа. На языке весенними бутонами расцветают новые слова, готовясь выбраться наружу. Юльча спит, и лицо её разглажено, а на соболиных бровях блестит ранняя седина.

Хочется поцеловать её в лоб, как она целовала меня, но страшно потревожить.

Ночь закончилась. Так и прошёл страх.