День рождения Гейла (гет)

Эпиграф к "Дню рождения Гейла! (о чём эта повесть):

В конце книги «Сойка-пересмешница» Китнисс говорит Гейлу:

— Ты не навестил меня в больнице. — он молчит, и, в конце концов, я не выдерживаю. — Бомбу сделал ты?

— Не знаю. И Бити не знает, — отвечает Гейл. — Какая разница? Все равно ты всегда будешь думать об этом.

Дистрикт Двенадцать. Восемнадцать месяцев после «Революции Сойки-Пересмешницы».

* * *

— Эти чёртовы гуси сведут меня в могилу! — орёт во всю глотку пьяный Хеймитч. Но возникшего за его спиной с ещё горячей буханкой хлеба в руках Мелларка он моментально замечает, хоть и не подаёт виду.

Пит стоит, не двигаясь, несколько минут. А пьяный ментор в это время безуспешно пытается загнать своих гусынь в загон: те не сдвинутся с места, пока их вожак, небольшой черный гусь, не зайдёт туда. Хеймитч давно и с переменным успехом борется с этим гусаком по имени Берни, что постоянно «мутит воду», хотя толк от него есть: с его появлением гусыни Хеймитча больше не пытаются покинуть пределы бывшей Деревни Победителей, и, следовательно, ни одну из них не утащит лисица. После уничтожения электрического забора и после того, как разрушенный Двенадцатый обезлюдел, плутовка осмелела и частенько делала вылазки, весьма вольготно чувствуя себя в людском поселении. Но за последний год из гусынь ментора не пострадала ни одна. Хеймитч рьяно воевал с гусаком, при этом прекрасно понимал его полезность, но все же демонстрировал свою непримиримость и старался не давать наглецу спуска.

Наконец, он повернулся к Питу:

— Вот чего ты тут торчишь? А? — спросил бывший ментор, насмешливо глядя на мальчишку. Хотя лицо у него было уставшее: раунд войны за лидерство в гусиной стае у Хеймитча выиграл Берни. — Помог бы старику. Не видишь, эти чёртовы гуси совсем обнаглели!

— Старику? Ведь тебе сорок один год. Не рановато ли? — ответил звонким голосом с непривычно холодным сарказмом Пит, по-прежнему не двигаясь с места. — Я тебе хлеб принёс, кстати.

— С такими ненормальными соседями, как ты и девчонка, я чувствую себя на все восемьдесят! — ответил ментор и, так как гусыни, наконец, под предводительством Берни возвратились в загон, внимательно посмотрел на Пита. — Колись, Мелларк, тебе что-то от меня надо, я же вижу!

Пит прыснул было от смеха, но затем внезапно посерьёзнел и, подойдя вплотную к Хеймитчу, вполголоса проговорил:

— Через двадцать дней у Гейла Хоторна будет день рождения. Помоги мне, пожалуйста, я хочу, чтобы Китнисс позвонила и поздравила его. Сама!

У ментора глаза полезли на лоб. Всё же взяв себя в руки, он принялся пристально изучать лицо Пита: непроницаемое, но, в то же самое время, невероятно сосредоточенное и серьёзное.

Наконец, Хеймитч Эбернети произнёс негромко, глядя Питу прямо в глаза:

— Ты желаешь невозможного, — и бывший ментор Двенадцатого замолчал было, но, убедившись, что на лице Пита не дрогнул ни один мускул, продолжил. — Но, так уж и быть, парень, я помогу тебе. Люблю браться за невыполнимые задачи. — И протянул Мелларку руку.

Пит молча её пожал. Лицо Хеймитча посуровело: всё-таки на протяжении четверти века он был ментором дистрикта, ни разу не побеждавшего на Голодных Играх. Он сделал Питу знак рукой, и тот пошёл за ним в дом.

Пит Мелларк пробыл в доме ментора один час сорок минут. И, когда он вышел на крыльцо, то на губах Мелларка играла почти мальчишеская, озорная улыбка. Он улыбался широко и выглядел очень довольным. Твёрдой походкой, слегка припадая на протез, Пит направился к дому Китнисс.

* * *

Спустя пять дней.

POV Китнисс Эвердин.

Настроение у меня невероятно плохое. Просто отвратительное. А всё из-за Пита! Нет, ну всё было более-менее сносно: кошмары нам с ним стали сниться реже, а приступы у него, если и случаются, то не такие сильные, как год назад. Раньше Пит прятался у себя в доме, а если приступ начинался, когда я рядом, то прибегал Хеймитч и выгонял меня из комнаты:

— Китнисс, вон! Он, конечно, не нападёт на тебя, но ты как красная тряпка на быка действуешь на него, когда у него начинается приступ. Ты ничем не можешь сейчас ему помочь! Ничем, понимаешь? Уйди, просто уйди!

Сказать, что мне было обидно, — ничего не сказать. Я просто давилась слезами и, как побитая собака, шла в свой старый дом. А потом приступы у Пита стали случаться всё реже и реже…

Ещё прошлой зимой, однажды утром, Пит нашел меня в спальне замёрзшей и умиравшей от страха: во сне ко мне явился Катон с мечом в руке, с которого стекала кровь. А я, как в ловушке, оказалась в цилиндре, в котором три

* * *

Спустя пять дней.

POV Китнисс Эвердин.

Настроение у меня невероятно плохое. Просто отвратительное. А всё из-за Пита! Нет, ну всё было более-менее сносно: кошмары нам с ним стали сниться реже, а приступы у него, если и случаются, то не такие сильные, как год назад. Раньше Пит прятался у себя в доме, а если приступ начинался, когда я рядом, то прибегал Хеймитч и выгонял меня из комнаты:

— Китнисс, вон! Он, конечно, не нападёт на тебя, но ты как красная тряпка на быка действуешь на него, когда у него начинается приступ. Ты ничем не можешь сейчас ему помочь! Ничем, понимаешь? Уйди, просто уйди!

Сказать, что мне было обидно, — ничего не сказать. Я просто давилась слезами и, как побитая собака, шла в свой старый дом. А потом приступы у Пита стали случаться всё реже и реже…

Ещё прошлой зимой, однажды утром, Пит нашел меня в спальне замёрзшей и умиравшей от страха: во сне ко мне явился Катон с мечом в руке, с которого стекала кровь. А я, как в ловушке, оказалась в цилиндре, в котором трибутов поднимают на Арену. Механизм заклинило, и я оказалась в западне. Катон не пытался добраться до меня и убить, а сделал куда страшнее: он притащил к стеклу маленькую девочку — трибута из Девятого с моих первых Игр. Катон долго и методично пытал и мучил её, а я смотрела. Просто смотрела, будучи не в силах ничего поделать. Я не кричала. Я просто выла от безнадёги и ужаса, беспредельного ужаса. И на этот жуткий вой примчался Пит:

— Китнисс, проснись! — сквозь сон я услышала громкий, настойчивый голос Пита, который навис надо мной и пытался выудить меня из моих жутких грёз.

Пит был очень сердит на меня, потому что я легла спать при погасшем камине, и в моей комнате к утру было так холодно, что изо рта Пита шёл пар, когда он говорил:

— Китнисс, так нельзя! Ты простудишься и заболеешь. Зима на дворе, о чём ты только думала?! — Мелларк злился, но, уверена, больше на самого себя, что не уследил.

В тот же день Пит решительно взял меня на руки и отнёс в свой дом, а потом возвратился и перенёс мои вещи. Пит деликатно уступил мне спальню на втором этаже, где спал сам, а сам разместился в гостевой комнате: в каждом доме в Деревне Победителей спален было несколько. Зачем капитолийцы так сделали — мне не понятно. Ведь почти никто из победителей не имел детей…

Так мы и стали жить с Питом под одной крышей. Кто был этому очень рад, так это доктор Аврелий, наш с Питом психотерапевт. Он даже поручил Питу следить за тем, чтобы я в точности исполняла его рекомендации, не увиливая, в частности, раз в три дня ходить в лес на охоту. Раз в два дня ходить в город и общаться с людьми… Вот это я ненавижу больше всего. Не хочу я никого видеть, но у меня две няньки: Пит и Хеймитч. С ментором ещё можно договориться, а вот с Питом — дохлый номер.

Всегда такой правильный, излечившийся от охмора Пит стал более упрямым. Его занудство в вопросе вреда и пользы для меня тех или иных действий просто сводит меня с ума. Он постоянно думает о том, как облегчить мне жизнь. Как я ненавижу всё это! Но мне приходится терпеть, от него ведь не отвяжешься, Пит способен заболтать, убедив в своей правоте кого угодно.

Хотя пять дней назад Мелларк переступил черту, и теперь я с ним практически не разговариваю. Живём в одном доме, всегда рядом, но я категорически не желаю с ним общаться. Вот только Пит делает вид, что не замечает этого, а это злит и обижает меня ещё больше. Хотя, долго обижаться на него трудно, это же Пит.

Ну вот, лёгок на помине, идёт сюда. А, чёрт!

— Китнисс, я принёс тебе чаю с пирогом, — говорит Мелларк и лучезарно мне улыбается. Я изо всех сил стараюсь не показать своей злости, но Пит неисправим: всегда и во всём видит светлую сторону. Я так не умею…

Молчу, даже не глядя в его сторону, но всё же беру из его рук чашку с чаем и сажусь за стол. Знаю, что это уловка — сейчас он начнёт говорить.

— Китнисс, я хочу тебе кое-что сказать, можно?

Деликатный Пит, ничего не сделает без разрешения. Моего. Это невероятно раздражает. Но я знаю, что забраться в раковину мне не удастся, а открыто проявлять свои эмоции, без агрессии, злости и гнева, я до сих пор не научилась. Поэтому в Тринадцатом мне надели на руку браслет с надписью «Психически неуравновешенна». Поэтому меня не осудили на смерть, когда я застрелила Койн. Они ведь все до сих пор уверены, что я сделала это спонтанно, свихнулась после смерти Прим, повредилась рассудком, и убила вместо Сноу Койн.

А ведь это неправда.

Я действовала совершенно осознанно, всё рассчитала и продумала. Убить президента Дистрикта Тринадцать, чтобы в Панеме не появился новый кровавый тиран, вовремя остановить её, Койн. Президент Сноу мне только подтвердил то, о чём я и раньше догадывалась и о чём давно подозревала. Тогда всё сошлось в одной точке — Революция, символом которой я стала, — не освобождение, а метод установить ещё более страшную диктатуру. Так задумала Койн, воспользовавшись слабостью Капитолия и тем, что люди в дистриктах безоружны и никто не сможет её остановить. Кроме меня.

Койн — не Сноу, она была куда опаснее, вот поэтому я и решилась сделать один отчаянный шаг, пожертвовать собой, пока я — Сойка-Пересмешница и у меня есть шанс. Умереть, быть казнённой, но обезвредить Её. И, как всегда, я ошиблась только в одном: в последний момент Пит разрушил все мои планы — не дал мне погибнуть.

И теперь всё придётся им рассказать, Питу и Хеймитчу. Но мне страшно. Я боюсь, что они отвернутся от меня.

— Говори, — отвечаю я Питу.

— Спасибо.

«Ты не обязана!» — часто повторяет мне Мелларк. Против моей воли Пит жёстко делает всё необходимое лишь в одном случае: когда я рискую своей жизнью или балансирую на грани. Тут он жесток и непреклонен: «Не позволю! Нет! Ты не сделаешь этого!».

— Что для тебя значит дружба?

Хм, немного странный вопрос. Чувствую подвох, поэтому я игнорирую его, молча поедая пирог, испечённый Питом специально для меня. Пирог, булочки с сыром и, судя по всему, на обед будет индейка в сладком соусе. Он ведь теперь ещё и повар, Пит Мелларк. Я стала замечать, что они с Сальной Сэй начали уединяться на кухне и вместе готовить. Когда я на охоте и когда я рядом. Ну, когда я не пытаюсь себя убить, замерзнуть от холода или ещё чего… Хотя, под питовым присмотром, это абсолютно невозможно, даже если бы я и хотела. Но я не хочу.

Пью чай. Ем пирог с рыбой. Молчу. Но Пита этим не проймёшь. Увы.

— Китнисс, мы с тобой столько выдержали: выжили в таком аду, прошли две Арены, я побывал в Капитолии, а потом — Революция…

Пит внезапно замолкает, повисает тишина, недобрая, и я понимаю, что на Пита нахлынули самые что ни на есть жуткие воспоминания. Я перестаю есть и в тревоге поднимаю на него глаза: Пит побледнел, лицо, прежде умиротворённое, приобрело трагическое выражение.

Неужели опять? Сейчас глаза его потемнеют, и начнётся приступ. Но нет! Я не уйду! Только не снова. Не тогда, когда ему больно, и я чувствую эту боль. Она невероятной, чудовищной силы; когда я впервые почувствовала, что приходится испытать Питу во время приступа, признаюсь, я чуть не умерла от страха. А Пит выдерживает, и я ОБЯЗАНА помочь ему, чем только смогу.

Я сижу на стуле, не шевелясь, будто на раскаленных иглах. И вот, я не выдерживаю, хоть с места и не схожу (так жёстко инструктировал меня намедни Хеймитч), смотрю Питу глаза в глаза. Я вижу, что нахлынувший ужас начинает отпускать его — приступа не будет. Он справился!

— Пит! Прости меня, прости, пожалуйста, — мой голос внезапно ломается и превращается в писк сойки, сойки-пересмешницы, у которой сгорели крылья. Я — бескрылая птица.

— Всё в порядке, — говорит мне твёрдым голосом Пит. — Просто нам, выжившим, надо держаться вместе. Иначе наше прошлое нас настигнет и уничтожит. В одиночку нам не выдержать отголосков того ужаса, что нам уже пришлось пережить. А потому, надо дорожить каждым, кто нам дорог. Не терять той тонкой нити, что связывает нас, — задумчиво говорит мне Пит. Его лицо по-прежнему тревожно, но, кроме того, оно задумчиво.

Я понимаю, что хочет сказать и на что намекает Мелларк, но я не могу этого сделать. У меня просто нет сил. Из-за этого мы с ним и поссорились. Он попросил меня самой позвонить моей матери. И, ощущая отголоски только что пережитых Питом эмоций, я не в силах сказать ему «нет». И я давлюсь слезами. От бессилия.

Потому что это — тупик, я не смогу с этим справиться. Услышать голос мамы — нам с ней придется пережить ЭТО вновь. ЭТО невозможно обойти стороной. Моё сердце так и колотится у меня в груди. Тук-тук-тук. Всё быстрее и быстрее, и я чувствую, что начинаю гореть. Мой огонь возвращается ко мне. Я — огненная птица, которая сжигает всё вокруг, самых дорогих мне людей, так, что даже пепла не остаётся, дотла. А затем я сгораю сама. Вот только я после этого не умираю, потому что я — «Огненная Сойка-Пересмешница», и пока не будет исполнено то, ради чего Цинна зажёг меня, моё пламя, я не могу умереть…

* * *

Время течёт невообразимо медленно. Мы с Питом одни. Он ждёт. Ни намёка на обиду. Поторопить меня? — Нет. Пит ни за что не сделает мне больно. Я в растерянности. Но решиться всё никак не могу. Я не готова. Силёнок маловато. Но Пит терпелив. Он же на страже моего душевного спокойствия, и потому я держусь. Пит настороже…

Время к обеду, я молчу. Мне нечего сказать. И незачем. Пит прекрасно всё понимает, такое ощущение, что даже лучше, чем я сама. И он ждёт, когда же, наконец, я смогу, когда я решусь, когда я наберусь сил, чтобы поговорить с мамой. Ведь Пит прекрасно знает, в чём дело.

Он тоже ничего не говорит, не мешая ходу моих мыслей. Он просто рядом.

Внезапно я беру правую ладонь Пита и накрываю своей. Я раньше не терпела прикосновений, если это только была не Прим, а после всего приключившегося с нами я совсем плохо на это реагирую. Пит, кстати, тоже очень болезненно реагирует на прикосновения — память о пытках в Капитолии. Рассказывать об этом Пит категорически не хочет. Но, с прошлой осени, он разрешает мне дотрагиваться до себя. Правда, поначалу у Пита дрожали губы, когда это происходило. Память. О пытках и о той самой Китнисс, лже-Китнисс, Китнисс-переродке. Такое быстро не забудется. Но он никогда не запрещал мне до себя дотрагиваться ни словом, ни малейшим жестом, как бы выделяя меня. Это — доверие, непостижимое для моего понимания доверие.

Пит медленно поднимает на меня глаза. Его взгляд бывает таким разным. Сейчас он оценивающий, ему важно знать и понимать, как я ощущаю себя в эту самую секунду. Пит сканирует мои глаза и я позволяю ему заглянуть внутрь себя. Питу можно, он — единственный человек, кому я это позволю. Раньше этим человеком была Прим…

Мы молчим, очень долго молчим. Что слова? Нам с Питом они особо и не нужны сейчас. Я на грани, готовлюсь, перед тем, как решиться. Пит смотрит мне в глаза и его брови медленно ползут вверх. Он почувствовал. Он понял, что я решилась, что я готова. Но, как всегда, берёт самое сложное на себя. Держась за руки, мы вместе идём вниз, где в нашем с Питом доме находится телефонный аппарат, идём медленно: Мелларк знает, насколько хрупка эта моя решимость. Поэтому он медленно ведёт меня вниз по лестнице, доверительно держа за руку. Я же почти не дышу. Лишь спокойное размеренное дыхание Пита успокаивает меня.

Пит сам набирает номер моей матери в её доме в Четвёртом. Сейчас обеденный перерыв в учебном медицинском центре, где она преподаёт, мама должна быть дома.

— Миссис Эвердин? Добрый день, это Пит, — произносит он в телефонную трубку, и я легонько подрагиваю, моя решимость тает, как весенний снег, улетучивается. Поэтому я сама подхожу к Питу вплотную и кладу обе ладони ему на плечи. Очень медленно. И моя уверенность в принятом мною решении крепнет.

И вот я, дождавшись, пока Пит узнает у мамы новости морского дистрикта, как ни в чём не бывало, спокойная и уверенная в себе, беру из его рук трубку и произношу совершенно спокойным голосом:

— Привет, мам...

И слышу в трубке удивлённый, но радостный голос моей матери:

— Здравствуй, дочка!

* * *

POV Китнисс Эвердин.

Когда чего-то очень боишься, оно обязательно случится. Я раньше не верила в это. А зря.

Всё началось в тот день, когда у Пита случился самый сильный, на моей памяти, приступ, сравнимый разве что с его состоянием в Дистрикте 13, когда Пит лежал на кровати, привязанный за руки и за ноги, и больше всего на свете мечтал о моей смерти.

За день до этого Пит уломал меня позвонить моей матери. Первый раз за полтора года. Знала бы я, к чему это приведёт, ещё бы сто лет не звонила. Хотя нет, лгу сама себе — знала бы, позвонила бы сама, без напоминания Пита. Обязательно.

Мама рассказывала про Финника, сына Энни. Мы проговорили почти час, а потом я, не выдержав, спросила о том, о чём точно не стоило спрашивать:

— Мам, я хочу тебя спросить, но...

— Говори, Китнисс, — до того момента весёлый и звонкий голос мамы стал тревожным.

— Мам, я жуть как боюсь говорить об этом, но это мучит меня ночами. С самого возвращения домой.

— Дочка, спрашивай, — я чувствовала, как мамин голо

3. Большой приступ (часть первая)

30 января 2016 г., 16:03

Предупреждение автора: эта и следующая глава большие. Рекомендуется читать их с перерывом. Для того, чтобы лучше прочувствовать происходящее.

* * *

POV Китнисс Эвердин.

Когда чего-то очень боишься, оно обязательно случится. Я раньше не верила в это. А зря.

Всё началось в тот день, когда у Пита случился самый сильный, на моей памяти, приступ, сравнимый разве что с его состоянием в Дистрикте 13, когда Пит лежал на кровати, привязанный за руки и за ноги, и больше всего на свете мечтал о моей смерти.

За день до этого Пит уломал меня позвонить моей матери. Первый раз за полтора года. Знала бы я, к чему это приведёт, ещё бы сто лет не звонила. Хотя нет, лгу сама себе — знала бы, позвонила бы сама, без напоминания Пита. Обязательно.

Мама рассказывала про Финника, сына Энни. Мы проговорили почти час, а потом я, не выдержав, спросила о том, о чём точно не стоило спрашивать:

— Мам, я хочу тебя спросить, но...

— Говори, Китнисс, — до того момента весёлый и звонкий голос мамы стал тревожным.

— Мам, я жуть как боюсь говорить об этом, но это мучит меня ночами. С самого возвращения домой.

— Дочка, спрашивай, — я чувствовала, как мамин голос зазвенел, как струна.

— Мам, ты знаешь, возможно, ты слышала... Кто послал Прим в Капитолий? В самое пекло? Мне кажется, тут что-то нечисто. Прим ведь было тринадцать... — Я замялась. — Ну хоть что-то, мам? Приказ отправить Прим в Капитолий отдала Койн?

В этот момент Пит крепко обнял меня обеими руками, почувствовав дрожь в моих ногах.

— Китнисс, дочка, послушай! Я знаю совершенно точно, что президент Койн не могла отдать такого приказа,— мамин голос был так твёрд, что я совсем растерялась.

— Мама, ты уверена в этом? — Моё сердце пропустило удар, а голос надломился. И всё потому, что вера, моя твёрдая вера в то, что Койн, — и только она, — повинна в смерти моей сестры, треснула напрочь.

Безвозвратно. Мне стало очень страшно: а вдруг я ошибалась?!

— Китнисс, президент Койн запретила зачислять в состав боевых частей солдат, которым ещё не исполнилось 18 лет. Наказание в этом случае было предусмотрено крайне суровое: военный трибунал и десять лет тюрьмы.

Зная, как фанатично в Дистрикте 13 относились к соблюдению самых незначительных правил — предельно жестоко, беспощадно, — я понимаю: Койн никогда бы не нарушила ни одного закона Тринадцатого.

И вдруг я вспомнила, как Койн категорически запрещала мне даже приближаться к линии фронта, что меня невероятно тогда бесило, и моя ненависть к этой женщине с отвратительно прямыми, как стрела, длинными волосами только крепла.

Ко мне, «Сойке-Пересмешнице», Символу Революции, оказывается, президент Тринадцатого относилась, как к несовершеннолетнему ребёнку! Восемнадцать мне исполнилось только тогда, когда она была мертва. Когда я её убила. Это капитолийцы «считали нас взрослыми», они посылали детей на Арену с 12 лет. Прим выбрали лишь потому, что ей исполнилось двенадцать. Ненавижу. Из-за Прим всё и завертелось тогда... Если бы, если бы её не выбрали...

Проклятие, почему я не додумалась до этого раньше? Я привыкла считать себя взрослой. Тем более — после нашей с Питом победы на Играх. Но для Тринадцатого Дистрикта мы были детьми, которых категорически нельзя посылать туда, где идут военные действия. Именно так вёл себя Боггс: в его отряде было только двое несовершеннолетних. Я и Пит!

От этих мыслей у меня с сильной болью свело живот. Пит попытался выхватить у меня трубку, но я вцепилась в нее мёртвой хваткой. А перед глазами поплыли чёрные снежинки.

— Миссис Эвердин, Китнисс не очень хорошо себя чувствует, я позже вам перезвоню, — Пит выпалил буквально на одном дыхании, но повесить трубку не успел, потому что я начала медленно оседать. Меня Пит ловко подхватил на руки, а вот телефонная трубка с глухим стуком ударилась об пол.

— Китнисс, всё в порядке. Я сейчас отнесу тебя в постель, — тихо и уверенно проговорил у меня над ухом Пит тоном, не терпящим возражений.

Это новая питова особенность. Её во время Тура Победителей и в помине не было. Тогда Пит был куда мягче и податливей. А когда он гонял нас с Хеймитчем перед Квартальной Бойней, он был уже другим, более жёстким, более уверенным, более упрямым. «Ты должна выжить!». Ну почему я тогда не понимала этого? Но и Пит тогда был ещё прежним, мягким, можно было закатить истерику и он терялся. Что ему тогда делать было? И еще в его глазах была обречённость. «Я никому не нужен!». Впрочем, с этим мы разобрались ещё тогда, на пляже. И Пит понял, твёрдо это запомнил: без него я не смогу жить! Без него мне не жить. Точка.

Но после того, как Сноу промыл Питу мозги, он стал более жёстким и эта старая питова черта, целеустремлённость, «Ты должна жить!», невероятно усилилась. Жёсткий Пит. К этому ещё нужно привыкнуть.

Вот и сейчас, строгий Пит взял меня и на руках отнёс в мою комнату. С таким выражением на своей физиономии, что я даже не посмела сказать ему:

— Пит, поставь меня на пол, я в порядке!

Да он бы меня и слушать не стал! Строгий и сильный Пит. С ним спорить совершенно бесполезно. Поэтому я молчала и скоро оказалась в постели. Пит сел рядом, а когда мои веки сомкнулись против моей воли и я заснула, то услышала сквозь мой чуткий после Арены сон, как Пит принёс книгу и устроился рядом.

Охранять мой покой, не иначе.

* * *

Просыпаюсь я от щекотания в носу: от такого запаха не проснуться — преступление! Пит испёк, пока я спала, сырные булочки. Всё, спать больше нельзя! «Хорошее питание помогает бороться с всеми хворями», — так говорила моя мама.

— Хейзел возвращается, — как ни в чём не бывало говорит Мелларк. — Она от меня узнала, что он опять пьёт и питается кое-как, очень разозлилась и сказала: «Что, некому отобрать у него бутылку? Всё, я возвращаюсь домой! Китнисс передавай привет!».

При этих его словах я не выдерживаю и начинаю громко хихикать: пьющих мужчин Хейзел не переносит. Мама рассказывала, что однажды, когда мне было семь лет, мистер Хоторн сильно нарвался и попал под крепкий разнос своей супруги, а моя мать дала моему отцу немного спирта, чтобы они с Хоторном могли выпить, в тот день был день рождения Гейла, 22 сентября...

Гейл Хоторн. Он же родился в начале осени, сейчас самый конец августа. Скоро же день рождения Гейла!!!

Пит явно в хорошем настроении, с лукавой улыбкой смотрит на меня, а у меня в голове начинается полнейший кавардак: Хеймитч, которого Хейзел быстро отучит от выпивки. И День Рождения моего единственного друга. Бывшего друга. Мои раны воспаляются и начинают снова ныть. И, контрольным выстрелом, чтобы меня добить окончательно, — слова моей матери, что Койн не Посылала Утенка на Смерть.

НЕ ПОСЫЛАЛА!!!

Тебе ясно?

Койн, конечно, была ничуть не лучше Сноу, — жестокая, беспощадная женщина с бледными, как смерть, глазами.

НО!

Прим погибла не из-за того, что КОЙН её убила! А я ничуть не жалею, что я убила президента Тринадцатого.

Но.

Стоп!!!

Убийца Прим ещё жив!!!

Я начинаю размышлять. Что-то там Сноу говорил про Плутарха. Но мне трудно поверить, что тот, при всех его недостатках и холодном расчёте, намеренно послал бы на смерть мою сестру? Бред. К тому же, военными вопросами в Тринадцатом Хэвенсби не руководил. А Койн строжайше запретила это делать... Значит, мне необходимо найти того, кто это сделал.

И всадить ему в сердце стрелу. И почему-то мне кажется, что Пит и Хеймитч будут не против в этом мне помочь. И я знаю имя человека, который всё сделает для того, чтобы это произошло. Жизнью сто раз рискнёт, но поможет.

Гейл!!!

И в моей голове наконец-то начинается упорядоченная работа. Всё нормально, я совершенно спокойна. У меня появилась цель.

Огонь Цинны загорается вновь.

— Китнисс, вот и аппетит у тебя прорезался, ты сейчас умнёшь все булочки, — говорит довольный Пит, но потом присматривается ко мне и озадаченно произносит:

— Э, это выражение твоего лица я хорошо помню. Что это с тобой?

«Сойка-Пересмешница — палач Революции», — наверняка мрачно думает в этот момент Пит, но вслух этого произносить нельзя, ему это известно.

— Всё отлично, — пытаюсь я его отвлечь, но Мелларк читает меня, как открытую книгу. И то, что он там только что прочёл, ему очень не нравится.

— Это точно не из-за булочек и не из-за перспективы увидеть вновь трезвого Хеймитча, — Пит явно не хочет продолжать дальше, но никак не может решиться, он знает, что это опасно, но всё-таки говорит. Жёстко, — Да, такое выражение я видел у тебя на лице в тот самый день, когда ты собралась казнить старика Сноу, а выстрелила в Койн. А потом всё решали секунды, и я кинулся к тебе, потому что, Китнисс, твой взгляд был яснее ясного. Может, расскажешь?

«Как там Хеймитч говорил? Будем тушить пожар керосином», — думаю, обрёченно успевает подумать в этот миг Пит.

Я молчу. Что-то резковато очень для Пита. Я, конечно, могу и не такое сморозить, за мной не заржавеет, но Пит-то чего творит?! Неужели это последствия охмора? Не может быть.

И, к сожалению, я оказалась значительно ближе к истине, чем бы хотела.

Пит совершенно спокоен, но мне хорошо известно, что у него в душе пожар, всё пылает, и Питу стало трудно дышать, он что-то замыслил, я же это чувствую!

— Я убила Её, мстя за смерть сестры, — выпаливаю я на одном дыхании, но Пит даже не шелохнулся.

Догадался уже? Неужели знал? С ума сойти.

— У тебя могло быть только две причины. Либо я, либо Прим, — говорит Пит, и я вижу, как тяжело даются ему эти слова. — Но я-то остался в живых, а Прим погибла!

Я хочу открыть рот и сказать нечто несусветное, чтобы потом пожалеть об этом, или вообще не прожить долго после разрыва с Питом, и поэтому я сжимаю покрепче зубы: Питу есть, что сказать, пусть он выговорится, а я смогу как-нибудь оправдаться потом. Может быть...

— Китнисс, ты знаешь, что именно Прим и ещё твоя мама, они обе, помогли мне победить охмор. Охмор не лечится. Раньше, охморённый человек неизбежно сходил с ума или кончал с собой, когда осознавал, что натворил. Убил, например, самого дорогого человека. Мужа. Жену. Отца или мать. Ведь охмор придумал доктор Прометеус Лайонс, чтобы создать одноразовых убийц. Убийц приговаривали к смерти, но ни одного так и не успели казнить, поскольку те сами сходили с ума или казнили себя. Сами.

Я вижу, как Питу тяжело даётся этот рассказ и, доев последнюю булочку, подхожу к нему вплотную и кладу свои ладони на его.

«Чёрт, как же больно! Зря я на это подписался», — наверняка думается в этот миг Питу. Он покрывается липким, горячим потом и чувствует, что долго это продолжаться не может.

Он переводит дух, но от близости моего тела ему стало ещё жарче. Однако Пит ощущает лёгкость в теле и, отдышавшись, продолжает, хриплым голосом, немного запинаясь, что никогда с ним не происходило, даже на Арене:

— Прим и миссис Эвердин я обязан тем, что мне это удалось. Хотя, вру. Любовь к тебе — вот что мне помогло! Это было главным, Китнисс! — Я слушаю, затаив дыхание, и у меня такое ощущение, будто сейчас у меня сердце остановится, или я грохнусь оземь. Мёртвая.

Пит, не торопясь, продолжает рассказ:

— Но твоя сестра... Без неё я бы не сумел справиться с охмором. Убедить себя, что «блестящие воспоминания» о тебе — неправда. Я тысячу раз ломался и говорил, что ничего у меня не получается, они сильнее, но каждый раз ко мне приходила Прим и убеждала меня:

— Пит, не сдавайся. Ты — сильный, сильнее любого из нас. Пожалуйста, Пит!

И я снова брался за безнадёжное дело, отличить правду от неправды. Это было безумно сложно, Китнисс.

Воспоминания накрывают Пита:

«Прим и жёстче говорила. Однажды она пришла под утро, когда у меня случился сильнейший приступ и я орал, как сильно я ненавижу и хочу убить Китнисс. В глазах Прим были слёзы. Ей было больно, так же больно, как и мне. Но она сказала, почти крикнула мне:

— Она не переродок. Потому что она слабая. Слабый переродок. Слушай, Пит! Ты хоть понимаешь, какая это чушь?!

Я знаю, я постепенно понял, что она была права, но я не могу сказать Китнисс об этом. Не могу!»

— Поэтому, Китнисс, её смерть едва не сломала меня. Два дня я ничего не мог есть. Я понял, что случилось самое непоправимое. Свет, луч света, он был, согревает всех нас и вот его нет. У меня были видения тогда. Четыре ангела с гигантскими белыми крыльями спустились с небес, они прилетели за Прим. Она ожила, Китнисс, и они забрали её с собой. Знаешь, что Прим сказала мне на прощание? «Ты останешься, Пит, тебе будет безумно трудно, но ты сильный. Ты нужен ей, без тебя Китнисс погибнет. Помоги моей сестрёнке, Пит. Пожалуйста!!!».

Я реву. Реву в три ручья. Падаю на Пита и реву у него на плече. Затопляю его своими слезами. Это невозможно. Потому что это правда.

* * *

POV Пита Мелларка.

Этот план Хеймитча — это полное безумие! Он называется «Да будет свет и мы все ослепнем от его обжигающего света».

Он ещё сказал мне, чёртов пьяница:

— Ты хотел знать, почему я голосовал за последние Игры. Знаю, что это для тебя значит. Эта хрень всегда будет стоять между тобой и девчонкой. Этот дохтур, Аврелий, он совершенно прав. Эта капитолийская дрянь, охмор, — он основан на твоих собственных тараканах в голове. Девчонка, конечно, не подарок, но она убийца поневоле И ещё я думаю, что только она в силах тебе помочь. Слушай, парень. Внимательно слушай. Вот ответ на твой вопрос! Я голосовал «за» потому, что так голосовала она. У меня был железный мотив: сорок шесть мёртвых детей Двенадцатого Дистрикта, которые снятся мне ночами, но не они были причиной. Только она.

Тогда я взорвался:

— Но почему? Вы оба совершили подлость. Вы оба не подыграли Койн! Вы подписали ей смертный приговор! — ору я в дикой ярости, а Хеймитч меняется в лице, с его глумливой рожи сходит улыбка и ментор говорит, поражённый:

— Проклятие! А ведь ты прав. Пит, тебе нужно, чтобы Китнисс сама всё тебе рассказала, — Хеймитч замолчал, я тоже заткнулся. Минуты через три он подошёл ко мне, ткнул пальцем мне в лоб и сказал:

— Не смей думать, что девчонка хотела смерти этих детей. Выкинь это из головы. Это чёртов охмор, ты понял меня!

Но я не догадывался, как же мне будет больно. Практически мне пришлось всё пережить снова. Всё началось в Капитолии. Во дворце Сноу и в Тренировочном центре. В Трансфере, в грязных зловонных коридорах, а закончится всё здесь, в Двенадцатом. Дома.

Китнисс вволю наревелась: вся моя рубашка стала мокрой, как будто я побывал под дождём. Горячий и горький дождь из слёз. Но главный мой вопрос я ещё не был готов ей задать, решимости не хватало.

Я прождал до самого вечера, закипал постепенно. Я нутром чувствовал, что ничего хорошего мне её ответы не сулят. Но я был должен. Обязан знать, что всё это было неправдой, её решивший исход проклятого голосования за Игры. Койн хотела повязать всех нас, чудом выживших и уцелевших кровью. А она сама не хотела, чтобы её руки были по локоть в крови капитолийцев. Но только особой кровожадности или вероломства в её глазах я тогда не увидел. Все это было как кошмар наяву. Почти как «блестящее воспоминание». Потому что абсолютно бессмысленно и абсурдно, я это отлично помню.

Китнисс не просто была тогда какая-то отстранённая. Да, только что похоронили Прим, но мне показалось, что произошло что-то ещё. Непостижимое. Что-то непоправимое и жуткое. Но оно не сломало Китнисс, хотя безумие в её глазах появилось. Спокойствие. Китнисс была невероятно спокойна в тот момент, это тогда меня поразило больше всего. Лишь один только раз я был свидетелем чего-то подобного, когда Китнисс достала ягоды морника.

И сейчас я должен понять, что тогда случилось. А ответ может мне дать только Китнисс. За окном беспроглядная мгла, на небе ни единой звёздочки, луна куда-то запропастилась и я, решившись, спрашиваю Китнисс:

— Скажи, я должен это понять, почему ты голосовала «за» Голодные Игры с участием детей Капитолия. Меня давно это мучает. Я почему-то уверен, что это связано с гибелью президента Койн. Но я не понимаю.

В глазах Китнисс я вижу беспредельный ужас, страх, отчаянное нежелание отвечать, но потом наступает перелом, и она произносит тихо-тихо, почти шёпотом, и всё внутри меня замирает:

— Пит, ты сам догадался? По глазам вижу, что сам, — Китнисс на время замолкает, трусит. И побледнела. Она сейчас вся белая и сидит передо мной с выпученными прекрасными серыми глазами, в которые я безумно влюблён вот уже тринадцать лет. Чёртова дюжина, какая нелепица.

Наконец, она чуть слышно произносит:

— Я была уверена, что Койн послала Прим в Капитолий. Как до того послала тебя, ещё нездорового, чтобы ты сорвался и однажды мы бы оба погибли. Или я одна. Но главное в другом. Слушай, Пит. Это очень важно. Я виделась в тот день с президентом Сноу и он назвал имена Плутарха и Койн. Она отдала приказ сбросить те самые бомбы на детей на Круглой площади. Их убили на глазах всей страны. Но не Сноу их убил, а эта страшная женщина, Койн. А Плутарх, вероятно, причастен к этому. Так мне сказал Сноу в день своей казни. И есть один факт, который свидетельствует, что он не лжёт.

Китнисс сидит, и её руки начали дрожать, а затем и все её тело задрожало, она ни за что не хочет это говорить, но что-то практически вытолкнуло из Китнисс эти слова:

— Я стояла рядом, когда мой единственный друг, Гейл, говорил Бити, что можно усложнить смертельную ловушку. Два взрыва, один за другим, чтобы убить очень много людей. Это было в Тринадцатом, в отделе спецвооружения, где работал Бити, а Гейл ему помогал. Пит, я своими ушами слышала. Этих детей на моих глазах убила бомба-ловушка, которую сбросили повстанцы, а не Сноу!

Китнисс убила Койн. Мстя за смерть Прим. По наущению Сноу. Китнисс — убийца Сноу. Она — переродок...

У меня темнеет в глазах и Китнисс начинает перевоплощаться. В жуткого монстра. Монстра, который создаёт Капитолий. Прометеус Лайонс по заданию Сноу. А также я понимаю, что должен её остановить, но я ещё в сознании и пока ещё владею собой, и осознаю следующий факт — у меня начинается сильный, как никогда, приступ. А значит, скоро я попытаюсь убить её. Этого нельзя допустить, и поэтому я дико, страшно, изо всех сил ору:

— Хеймитч! Хеймитч!

И, к моему счастью, через несколько секунд с невероятным грохотом в комнату врывается ментор, он трезв как стеклышко, хотя еще утром был пьян и плохо держался на ногах. Хеймитч спокоен и я слышу, как он говорит Китнисс следующую фразу:

— Стой! Никуда не уходи! Помоги мне, мы привяжем его к креслу.

И это странно, очень странно, раньше первым делом Хеймитч выгонял из комнаты Китнисс, когда у меня начинался приступ. Но сейчас он непременно хочет, чтобы она была рядом. Уловка ментора?