Gemütlich (гет)

Это уже их четвёртое Рождество вместе; в четвёртый раз они приглашены в гости к Штальбаумам — и вот стоят на пороге их особняка, и сам Карл Штальбаум приветствует их: её мужа — потрепав по плечу с привычным «Дроссель, старина!»; её саму — не менее привычным «Мартль, милочка!» и лёгким поцелуем руки.

Снова рождественский пир — из тех, которыми господин Штальбаум всегда славился на весь город — и долгие, долгие беседы за ним, и несколько нежных «…ещё кусочек, ради меня, Христиан…», которые Марта успевает шепнуть супругу, — на что тот каждый раз отвечает чуть заметным кивком и лучезарной улыбкой, означающей «лишь бы ты была счастлива».

— Осторожнее, Марта, — смеётся госпожа Штальбаум, кивая на внушительную талию собственного мужа. — Вы же не хотите, чтобы и он закончил так же.

На что Карл просто машет рукой, посмеиваясь и сам:

— Ничего. Уже сколько знаю этого малого, — всегда тощ как хвощ.

Это правда: когда сквозь тебя течёт огненная магия, вся еда просто-напросто тает, точно снег на весеннем солнце. В отличие от своего двоюродного брата, Христиан и правда скоро будет так же тонок и изящен, — но от того, ка́к он сейчас откинулся в кресле, ка́к чуть заметно под кирпично-красным бархатным жилетом раздаётся его стан, у Марты просто сердце заходится от нежности. Штальбаумы и их гости слишком увлечены, чтобы заметить это, — увлечены рассказом её супруга о Гансе, Мари, и о том, как великолепно и мудро Мари вместе с принцем сейчас правит прекрасным царством.

Марта уже счастлива. Эта замечательная семья заслужила быть когда-то спасённой её Христианом. Штальбаумы всегда принимали его как родного — так же, как принимают сейчас и её: с любовью, уважением и чуть-чуть шутя. И на его лице, и на всём его существе отражается чистая радость, лишь усиленная теперь её присутствием.

Христиан по-прежнему отдыхает в кресле, пока госпожа Штальбаум представляет Марту нескольким вновь прибывшим гостям (которые, кажется, прямо-таки очарованы её нарядом — «слегка непривычный, но весьма в вашем духе, — он вам очень к лицу, госпожа Дроссельмейер!»). Но позже Марта видит мужа стоящим у окна, в стороне от толпы, — и, подкравшись к нему со спины, обнимает.

Христиан чуть вздрагивает, когда на его жилет ложатся её тонкие руки, — но лишь накрывает их своей худой ладонью и довольно вздыхает. Ему показалось, или звёздная ночь за окном и правда как будто стала теплее, — просто потому, что она сейчас так ласково поглаживает красный бархат?..

— Так тебе нравится, что я сейчас чуть тоньше моего кузена? — улыбается он.

— Нет, — Марта лишь утыкается носом в его плечо. — Нравится, до чего ты уютный, мой Мастер… — Она тихонько смеётся (ведь только что всё его наслаждение едва слышно отозвалось под её ладонью) и шёпотом добавляет: — …Ворчастер.

Трудно было поверить…

Обычному человеку — вроде того, каким был раньше Дроссельмейер, — подобное показалось бы чересчур странным и чуждым. Но при его теперешнем теле, полуигрушечном и полумагическом, мастера ничуть не удивляло, что в него только что вместилось без малого два кувшина миндального молока — и что Марта, глядя на него с восхищением и любовью, акварельно-нежно проводит рукой по бархату его жилета… по самой талии, раздавшейся сейчас почти как у его кузена…

Марта не могла отвести от мужа глаз, ещё когда он склонился над Озером Миндального Молока, чтобы напиться из пригоршни. Она протянула ему цветок вафельной лилии — так удобнее было пить — и слóва не могла вымолвить, когда после нескольких глотков молока лилия вскоре растаяла у него во рту; лишь коснулась губами чуть ниже его сердца, у самого начала бархатной мягкой округлости.

От того, как ласково смотрела, как нежно касалась его жена, точно сама собой расцвела на лице Дроссельмейера тёплая улыбка, а по всему существу разлилась истома. Казалось, не миндальным молоком, а её любовью он насыщался, пока это не стало заметно — жилет уже не мог скрывать живого, обтянутого батистом полушара… И слышно — чудо-нектар отзывался плеском. Мастер невольно смутился: где-нибудь на званом обеде такое не было бы к месту… но не здесь, не у озера в тихом уголке на окраине Конфетенбурга.

Лицо часовщика вновь просияло, едва Марта коснулась его, — до сих пор трудно было поверить, что всё это происходит сейчас и с ним.

«Так это и есть…» — мелькнуло в его голове, прежде чем разум снова затопило чистое блаженство. — «Это и значит быть женат… быть любимым.»

В ответ на мысль в нём снова плеснулось — под самой ладонью жены.

— Мастер, — ласково прошептала Марта и ещё раз легонько потрепала мужа по боку. — Ворчастер… Чудесный ты мой…

Так уютно, точно в гнезде, она лежала сейчас рядом с Дроссельмейером, что напомнила ему птенца дрозда, — Дроссель ведь и значит дрозд. Тут же он ощутил, как тают лепестки давным-давно съеденной вафельной лилии; как много ему одному переполняющей сладости. Пусть он и будет — дрозд. Сильный, большой дрозд, кормящий подругу; что за чудесная мысль.

Послушная магия тут же окутала его изнутри, до самого горла; мастер игриво взглянул на Марту и —

— приник к её устам; по крайней мере, так ей сначала показалось. Проникший в них нежный, сладковато-ореховый вкус сперва испугал Марту — но вскоре её осенило. Миндальное молоко, согревшееся в её муже, пронизанное искрами магии, превратилось в подлинную квинтэссенцию Дроссельмейера, — которой он и делился с ней сейчас.

«Да ведь она — лишь птенец», — тепло думалось часовщику, пока он бережно, понемногу поил жену эликсиром. — «Маленький, голодный мой птенец; мог ли я сделать меньше для тебя…»

…И когда разомкнулись их уста — уже нежно, почти по-отечески, взглянул слегка похудевший Дроссельмейер на любимую перед тем, как обнять её и в золотом сиянии конфетенбургского рая вместе с ней задремать.

«…ты становишься мира краше,

а я — превращаюсь в змея.»

Иван Давыдов, «Чужие сказки»/«Он говорит Ей»

Даже хорошо, что и Озеро Миндального Молока, и их самих милостиво скрыл туман.

Собственные пальцы почему-то казались Марте холодными — такими прикасаться в самый раз к привыкшим ладоням мужа, к лицу его, но никак не под сорочкой — как можно: холодными к живому теплу. К огненной магии, тонким слоем отделённой от мира извне. Как её потревожить. Только согреть их сперва дыханием.

Как живая предстала в памяти Марты красочная страница книги легенд Китая — Марта прочла её десяти лет от роду, а эта легенда запомнилась ей особенно: алый с золотом дракон охраняет большую жемчужину. Такую же розоватую.

Вот такую же, вслух проговорила Марта, согретыми пальцами касаясь стана мужа — всё ещё сквозь батист. Жемчужина та лежала точь-в-точь так же, меж пепельно-серой скалой — и уступил давно готовый сдаться серый бархат панталон — и белой морской пеной — и легко скользнула вверх просторная сорочка, освобождая, — и была мудростью, гармонией и величием.

И дышать Христиану стало легче гораздо. Сквозь миндально-молочный туман он почти не мог разглядеть Марту — а может быть, это и вправду сейчас была не его жена в привычном обличии; отчего ещё казалось, точно она была всюду, ну не могли же — или могли? — так заставить отозваться переполнявшие его молоко и магию просто-напросто Мартины ладони на его животе и ласковый шёпот: сокровище моё, жемчужина моя, поправился.

И разве важно было, что в легенде ни слова не говорилось о мягкости самой жемчужины, о золотистом свечении сквозь розоватую её поверхность — и о паре едва заметных швов по самой середине. В легенде она не была такой тёплой, что росой оседал на ней молочный туман — разотри его по нежной коже, по волшебному шёлку — сильнее сквозь них волшебство засветится. А чудесный страж и хранитель жемчужины — ало-золотой дракон — вполне мог быть и драконихой, что так же бережно, боясь повредить, держала её в золотых когтях.

Как будто в жемчужине был скрыт целый мир, ожидающий рождения. Или — новая сказка, теперь уже их двоих, что столько уже дремала в Христиане и только ждала его позволения проснуться.

— Я уже столько тебя видела… снаружи, — шёпотом признаётся Марта. — Кажется, будь я на самом деле из марципана и съел бы ты меня — так бы в тебе и поселилась.

Лицу Дроссельмейера невыносимо жарко — точно это не он сам только что уменьшил жену до размеров марципановой куколки. По её же просьбе, на время, обоюдной забавы ради — чтобы держать у сердца, пока сам отдыхает у окна. И никак не ждал, что она пожелает… такого. Ведь одно дело — фигурка из миндального теста, а другое — Марта, пусть и наполовину игрушечная, но живая, с матерчатым шёлковым тельцем, кожей как светлый воск и намного большей, чем сама она, любовью к нему.

— Мартхен, я…

(как ты будешь дышать — тебя не растопит?! — магия же огненная — я даже сам не знаю, как там — тебе не страшно?! — что, если сердце тебя оглушит — что-)

— …я не знаю, как тебе понравится. Я… — запинается он, — …я не механизм. Не знаю… как теперь устроен. Не хочу… повредить.

— Не бойся, — подмигивает Марта. — Вспомни…

И легонько, ещё нежнее, чем в своём обычном облике, касается его под сводом рёбер — наблюдая, как любимый в ответ начинает светиться. Магия; тёплая волна по его телу, и отступает прилив тревоги. Дроссельмейер ещё там, где напился этой магии после своего преображения, понял — жидкий огонь и не причинял вреда своему носителю. Претворить еду в жизнь, помогать жизни течь по нему — мог. Но не растворить существо заживо.

— Всё, Ивушка, — наконец зовёт его Марта. — Всё, я готова. Подожди, подними меня…

С ней ничего плохого не случится, откуда-то помнит магия. И всё-таки мастеру не по себе, когда Марта —

будто в последний раз —

смотрит на своё отражение в его глазу, благодарно целует в кончик кривого родного носа, ладонью касается тонких губ —

— Нет, Мартль, — вырывается у Дроссельмейера. — Нет, прошу, подожди… Ты ведь не еда… Не в горло… Сквозь зеркало.

Видит бог, она сама коснулась ладонью поверхности его зеркальца над сердцем; мастер и ахнуть не успел. Какой-то миг оно — как подтаявший лёд, за которым плавают искры; вспыхивает золотистым; свет обволакивает Марту, втягивает в зеркальце, и она — даже для себя самой неожиданно — исчезает в муже.

Она лёгкая. Только это и приходит на ум Дроссельмейеру. Или магия так её держит. Потому что снаружи совершенно ничего не заметно — только теплеет пониже рёбер, где она, должно быть, сейчас. Что ж: не страшнее, чем когда-то нести Ганса в обличии щелкунчика за пазухой. К тому же в этом обличии Ганс, укрытый всего-то сюртуком и плащом дяди, холода не чувствовал, а Марта не почувствует потому, что — о господи, задела—

…не почувствует — сквозь него.

На второй пуговице жилета он всё-таки колеблется — что, если сдавит случайно; но нет — спокойно, как на дне колодца, да странная лёгкая и приятная дрожь не дрожь, когда он пытается её себе сейчас представить. Догадка осеняет его только на пороге мастерской: Мартин смех.

И ещё одно чувство, давно забытое: глаз у него как будто опять два.

Огонь? Да это золотистое молоко, удивляется Марта. Или магия поняла, что сейчас в ней живое, любимое и дорогое её носителю существо? Марте почти ничего не видно — кроме «золотистого молока» вокруг себя, что скрывает её почти по плечи, да тумана, в котором вспыхивают огненные, нежгучие искорки. И дышать ничего не мешает.

Как озеро. Волшебное, очень тёплое озеро не глубже ванны, с мягким незримым дном —

муж —

на миг собственная магия Марты мотыльковыми крыльями развернулась за её спиной, задевая —

мужа —

крылья вздрогнули, снова исчезнув в её спине, когда сверху начали падать снежные хлопья. Марта и удивиться не успела, откуда в её благоверном снегопад, как её осенило — да ведь это снаружи, в Нюрнберге; просто Христиан его сейчас видит, а через его зеркало, как бы вокруг себя — видит она.

«О-дин-н-н-н, вдво-ём-м-м-м», — добродушно басит церковный колокол. Сквозь Дроссельмейера Марта так и слышит — не звон, а живой голос, — и смеётся: колокол-то знает, а остальные — нет. Фонари тоже знают — огонёк в каждом как будто смотрит прямо на неё: «рыженькая, родная, сестрёнка». Зато прохожие и не догадываются: смотреть словно куда-то в себя, чему-то легко улыбаться и изредка бережно касаться своего стана может и тот, кто только что хорошо пообедал.

Это почти как в день, когда аист принёс её — уже не куклу — семейству Вендельштерн, вспоминает Марта. Тогда на ней тоже только и было, что собственная кожа — и шёлк, почти одно и то же. И день был, говорили ей, тёплый, августовский; и августом, тем же теплом и золотом, всем собой сейчас отзывается ей Христиан. И:

кккрррль…бамм-к-тик-к… рльбам-кёнтокке-тик-кен; бамм-кённ-тик-кен, глокке-токке-тик-кен…⁽¹⁾ Там, выше свода диафрагмы — на тайном игрушечном языке ей поёт, выковывая искорки, невероятное полумеханическое сердце её любимого. Мартино собственное заходится от нежности и изумления — ведь это при ней, тогда ещё почти что кукле, его собирали, и это её зеркальце потом легло на грудь Христиану, став навсегда живым.

Там, гля-ди-ка, — и Марта глядит и наглядеться не может, какой живой и красивый их город сквозь мужа. Падает снег, и как же тепло её спине то ли от магии Дроссельмейера, то ли от её собственной, опять проросшей наружу сияющими крыльями. Крылья трепещут, и сквозь тиканье сердца пробивается низкий бархатный гул — Христиан с трудом сдерживает смех — и кажется Марте, ей здесь никогда не набыться.

…И только дома, в их спальне, он разводит ворот сорочки: пора. Без тени прежнего страха за Марту смотрит на луч света из своего зеркала — будто и нет ничего естественнее, чем выпустить этот луч и наблюдать, как рассыпается он на рой искр, а потом слагается в живую, невредимую, прежнего роста Марту.

Впрочем, так и есть, когда ты полуигрушечный чародей, самый счастливый на этом свете. И разве могут помешать этому случайная просящая голодная нотка, краска смущения, если Марта, запечатлев поцелуй там, где сама была совсем недавно, ласково шепчет: мастер ты мой ворчастер, проголодался, бедный; сейчас.

1) Темой поющего сердца Дроссельмейера для автора давно стала Star Shrine: https://www.youtube.com/watch?v=Wiyza4pMqSg

Вернуться к тексту