|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Во всём этом нет никакого смысла.
Фрирен убирает ладонь с заснеженного постамента и коротко жмурится, чтобы не видеть лица бронзового Химмеля — тот улыбается так, словно всё понимает, словно вообще всё о ней понимает. Даже то, чего не понимает она сама. Глупости, конечно: Химмель был самым обыкновенным смертным — со всеми вытекающими последствиями. Человеческая жизнь слишком коротка для того, чтобы сложить мало-мальски внятное мнение даже об этой самой жизни. И что уж тогда говорить о Фрирен? Что Химмель мог знать о Фрирен?
Ровным счётом ничего.
Фальшивый Химмель незряче пялится куда-то далеко-далеко своими зелёными — серыми, на самом деле те были серыми, — от патины глазами. И ведь даже этот идиотский памятник — прекрасное свидетельство его непонимания: он почему-то считал, что если его статуи будут понатыканы по всему континенту, это будет правильно. Хорошо. Это станет свидетельством того, что он действительно существовал, а не был просто очередной легендой, ещё одной сказкой о великих героях прошлого.
Ну, вот оно, свидетельство. И кому от этого хорошо? Точно не ей.
Дурацкая самовлюблённая ты однодневка, Химмель, — хочет сказать Фрирен статуе, но вовремя прикусывает язык: не её слова, не её мысли. Что-то подобное запросто брякнула бы Аура Гильотина — или любой другой демон за исключением, может быть, Солитер. Все они слепы в своём неизбывном высокомерии, как-то сказал ей святоша Хайтер, слепы и вечно именно на этом и погорают, не так ли? Сказал — и, конечно же, немедленно опрокинул кружку за столь выгодную для их общего дела косность демонов.
И всё-таки сейчас Фрирен зла на Химмеля, так зла, что и думается злое. Зла настолько, что с радостью вымолила бы для себя у Богини хоть немного этого высокомерия, надменного безразличия, той самой блаженной сердечной немоты, в которых так часто обвиняют её народ… можно подумать, люди сталкиваются с эльфами достаточно часто для того, чтобы делать о них хоть какие-то выводы. Но всё-таки делают, конечно, — в основном предвзятые и потому ошибочные. Что же, Химмель тоже был человеком — и тоже сделал о ней выводы.
В основном правильные.
Его дневник до сих пор лежит на дне чемодана Фрирен, надёжно зарытый под гримуарами и артефактами, спрятанный так, словно это может помочь ей забыть прочитанные и почти наизусть с первого же раза заученные, намертво засевшие в памяти строки. Много-много строк: у Химмеля, оказывается, был убористый, аккуратный, почти девичий почерк… она и не знала. Фрирен вообще многого о Химмеле не знала: может быть, думала, что у неё ещё достаточно времени, или даже не думала о времени вообще, потеряв счёт годам так же, как смертные теряют счёт минутам.
Впрочем, нет, всё это глупости. Говоря совсем уж начистоту, дело было даже не в том, что она не считала необходимым вникать в скоротечные человечьи дела, — хотя уж лучше бы так. Но нет: попросту смалодушничала, решила поберечься, не захотела надрывать себе сердце бессмысленными короткими привязанностями — ей, в общем-то, хватило и смерти наставницы Фламме, но были ведь и другие. В конце концов Фрирен выбрала своё добровольное изгнание — продолжая убеждать себя в том, что дело было в необходимости понемногу копить силы и скрываться от демонов, а не… да неважно. Важно лишь то, что Химмель, Айзен и хмельной святоша затащили её в своё большое приключение — и вот чем всё закончилось: прочитанными с безнадёжным опозданием записями в чужом дневнике и да, надорванным сердцем.
Она привычно взмахивает посохом, накладывая на дурацкую статую дурацкое заклинание для очистки дурацких статуй — хорошо хоть, что Химмель предпочитал бронзу мрамору, иначе они бы давно стёрли руки до локтей, приводя его многочисленные изваяния в порядок.
— Извини, герой, — глухо роняет она, — на этот раз без цветов. Для них уже поздновато.
Для всего уже поздновато, в общем-то. Фрирен вернулась в столицу лишь для того, чтобы найти Химмеля глубоким стариком с выцветшими от времени глазами, — и замереть перед ним, не узнав, не поверив, отчаянно отрицая увиденное. Это было несправедливо, попросту нечестно, и ещё более несправедливой оказалась его смерть: Химмелю ведь даже восьмидесяти не было. Что эти восемьдесят лет для неё, эльфийки, — и уж тем более что те жалкие пятьдесят, которые они не виделись? Ерунда, мелочь, едва-едва замеченный ею отрезок между двумя большими звездопадами.
Вся его жизнь.
— Морозы ещё не ударили, госпожа Фрирен, — Ферн появляется из-за её спины совершенно беззвучно, точно призрак. Останавливается рядом. — Ваши цветы успеют прижиться.
— Скорее всего, нет, — безразлично пожимает плечами она, выпрямляя спину. — Посмотри, снег пошёл. Незачем тратить ману на бессмысленную попытку — скоро мы будем на Золотой Земле, а опасной дряни там предостаточно. Есть вещи поважнее мертвецов и памяти о них.
Тогда, на поминальной службе, горожане шептались за её спиной — да и в лицо не стеснялись называть бессердечной дрянью, не проронившей по Химмелю ни слезинки.
Если бы эти люди знали, в чём её настоящая вина перед ним, они закидали бы её камнями. И если бы она оплакивала Химмеля и эту свою вину перед ним как должно, на это ушла бы ещё одна жизнь — и, может быть, жизнь даже не человеческая.
— Но мы и идём на север ради мертвеца, разве нет? — до бесцеремонности прямо уточняет Ферн, и Фрирен в который раз задаётся вопросом о том, зачем девчонке вообще нужен этот поход. Уж явно не из сентиментальных соображений — кажется, ей даже концепция сентиментальности незнакома.
С другой стороны, Фрирен когда-то и о себе так думала.
— Да, — негромко соглашается она, наконец поднимая посох. — Да, ради него.
Лесная поляна вокруг статуи Химмеля вспыхивает цветами голуболунки, и в этом тоже нет ни малейшего смысла: снегопад усиливается.
Однажды Хайтер сказал ей — словно невзначай, будто бы и не имея в виду ничего конкретного, — что любовь всему верит, всего надеется, всё переносит. Святоша вообще много тогда говорил, Фрирен почти ничего не запомнила, — да и какая разница?
На лепестки голуболунки всё падает и падает первый снег.
Всё покрывает.
Никогда не перестаёт.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|