Жан Кирштайн и Микаса Аккерман (ипона мать, ну и пейринг)
1. Жан предлагает Микасе, а давай на крыше винишка попьем? Она: убью. Где Эрен?
2. Жан заботливо, а что делать, если уже получил в глаз, прикрывает дверь комнаты, где Микаса лечит раненого Эрена.
3. "Эрен, я ее обезвредила, можно купаться. Жан, а ты-то какого хера здесь делаешь?"
4. Это несерьезно, какие уж там титаны, когда тут целое ДР Жана. Микаса сгоняет за тортом и шампанским, надует шарики и поздравит Эрена, просто с тем, что он есть в ее жизни.
5. А Жан таки неплохой парень и готов печь блинчики Сюзетт своей любимой девушке каждое утро.
мисс Элинор:
Это совершенно восхитительная, необычайно - просто до дрожи! - вканонная история. Тепло очага, зов дороги, ветер дальних странствий... щемящая тоска об утраченном, о прошлом - всё это здесь.
Здесь...>>Это совершенно восхитительная, необычайно - просто до дрожи! - вканонная история. Тепло очага, зов дороги, ветер дальних странствий... щемящая тоска об утраченном, о прошлом - всё это здесь.
Здесь дорогие сердцу уютные улочки и зелень Шира, где девочек называют "цветочными именами", без конца ходят в гости и пересчитывают серебряные ложки, где перекати-полю не открывают дверь.
А оно всё катится, это перекати-поле... от дома к дому, от дома к дому.
Здесь - любимый, милый гостеприимный Ривенделл, где звучит музыка и песни, а у очага в Каминном зале всегда найдётся место для того, кто желает отдохнуть.
А где-то - вздыхает под ветром целое поле перекати-поля, и отважные упрямые гномы идут отвоёвывать родной дом - Одинокую гору, а затем и печально известную Морию...
Катится перекати-поле. И Одинокая гора, и Шир, и Ривенделл - превращаются в точки на карте. По плечу ли маленькому, пусть и очень храброму хоббиту - тяжесть эльфийской тоски? Тоски об утраченном, о потерях, жестоких поражениях и победах, цена которых была слишком высока, об ушедших друзьях и обо всём, что было и будет.
Здесь - широкое огненное полотно истории Средиземья, увиденное глазами старого хоббита Бильбо. Он всё видит по-своему, и этот взгляд, и эта печаль, что пронизывает весь текст, от первой строчки до последней, - на диво вканонная. Здесь дух, здесь душа Средиземья.