Он шёл, или, вернее сказать, двигался — этот рыжий покупатель, если можно назвать человеком то, что ещё сохранило очертания плоти, но уже давно потеряло облик души. Всё в нём было больное: кожа, будто покрытая ржавчиной; волосы, точно клочья старого полотна, вырванного из стен заброшенного дома; ногти — кривые, чёрные, будто выросшие не из пальцев, а из самой земли, которую он сейчас скрёб.

Но не он ли тащил эту женщину? Или она его?

Трудно было разобрать. То казалось, что это он волочит за собой мёртвое тело, то — что это локоны кассирши, запутавшиеся в его когтях, потихоньку подтаскивают его самого куда-то вниз, к себе, в холодную тьму, где нет вопросов и ответов. Тело женщины было красным, как закат над городом грешников, голова же прикреплена к груди едва заметной белой ниткой — истощённым позвоночником, напоминающим верёвку, которой когда-то привязывали лодку к берегу, да так и забыли отвязать. Теперь она качалась, эта голова, в ритме шагов, будто одеревенелый маятник часов, которые давно остановились, но всё ещё пытались тикать.

Всё её тело было покрыто кровью нефти — тягучей, вонючей, живой. Казалось, она стекала с неё не только по коже, но и изнутри — из самых глубоких ран души.

А он видел только их — три сердца, трепещущие, бьющиеся, стоящие перед машиной такого же рыжего цвета, как и он сам. Как будто машина была его родной сестрой, а эти три сердца — тем, что осталось от кого-то важного. Или, может быть, от него самого?

Кто знает, что видел он.
И кто знает, был ли он жив.