Шторм в пиале (гет)

— Она очнулась.

Айро отрывает взгляд от переплетений морских и сухопутных путей на карте — ни один из которых не приведёт их домой — и на мгновение задерживает его на судовом враче, прежде чем кивнуть.

— Да? Прекрасно. Как она себя чувствует?

Врач Шуанг пожимает плечами с небрежностью, не выходящей за рамки приличия. Он хороший человек, опытный медик и служит под командованием Айро уже почти двадцать лет. Айро доверяет его знаниям и суждениям. Врач же, в свою очередь, доверяет интуиции и распоряжениям самого Айро. Однако, даже учитывая всё это, сейчас его сухое лицо омрачает тень беспокойства.

— Она не сказала. По правде говоря, ребёнок не произнёс ни звука с того момента, как открыл глаза. Она не кричит, не плачет, не задаёт вопросы — ничего, — он задумчиво хмурит брови. — Обычно молчание — следствие шока, и, учитывая обстоятельства её ситуации… — Шуанг замолкает, увидев выражение лица Айро. Врач закладывает руки за спину, отведя взгляд. — В любом случае, она очнулась. Я решил, вам следует знать.

— Спасибо. Я ценю это.

Айро кивает в знак благодарности и неохотно сворачивает карту: не потому, что не хочет уходить, а потому, что его перерыв будет недолгим. Но об этом можно будет подумать позже, а сейчас ему нужно дать дальнейшие указания.

— Отведи меня к ней, — распоряжается он.

Путь до каюты привычный и не занимает много времени, но всё же ощущается иначе. Ему достаточно одного взгляда на порог, чтобы начать необъяснимо тревожиться. Он открывает дверь и неуверенно заглядывает внутрь.

Её глаза он замечает первыми. Как может кто-то, особенно человек из Народа Огня, проигнорировать их? Это странное сочетание бледности и глубины, отсвечивающее ярче, чем огонь в комнате. Они голубые. Голубые, как безбрежная вода или как небо в предвечерний час, как росчерк разбавленных чернил на бумаге или как волна под полной луной. Голубые настолько, насколько могут быть голубыми глаза уроженки Водного Племени. Потому что именно ею и является девушка, свернувшаяся на кровати Айро.

Каштановая копна вьющихся волос торчит из-под белой медицинской повязки на её голове. Даже в темноте белая повязка резко контрастирует со смуглой кожей туземки. Остальная часть её хрупкого тела теряется под толстыми одеялами и слишком большим халатом, обёрнутым вокруг неё. Это одежда Айро. Просторная ткань поглощает девочку, словно рухнувшая походная палатка.

Она кажется ему меньше, чем он её запомнил. Каким-то образом, сидя, она выглядит ещё меньше, чем лёжа. Вероятно, это удивляет его, потому что он никогда не видел её стоящей. Хотя это стало бы желанной переменой: последние трое суток девочка провела почти неподвижно, кроме тех моментов, когда её начинала бить крупная дрожь от очередного приступа лихорадки. Тогда в темноте Айро мог слышать лишь её тяжёлое, прерывистое дыхание. Он думает, что ей шесть или, возможно, восемь лет, но ей точно меньше десяти. На самом деле он знает лишь одну вещь о тихо наблюдающем за ним ребёнке из Водного Племени: то, что она бодрствует сейчас, означает, что Айро удалось спасти ей жизнь.

Хотя три дня назад он разрушил её.

Шуанг следует за ним в комнату и сразу же подходит к кровати девочки, проверяет повязку на её голове и осматривает сбитые ладони. Она слегка вздрагивает от прикосновений, но не пытается отодвинуться от врача. Её спокойствие удивляет Айро. Он не понимает: осознаёт ли она ситуацию? Раны на руках, окружающие её железные стены — находит ли хоть что-нибудь из этого отклик в её чужеземном, водном сознании?

Чем является война для ребёнка?

Айро не помнит, когда слово «война» было для него чужим. Он воспитывался с ним как мальчишка и принц, жил как мужчина и солдат, а теперь стал его олицетворением как генерал и Дракон Запада. Такова судьба каждого ребёнка Народа Огня, появившегося на свет со времён начала столетнего противостояния. Но Айро не думает, что этого ребёнка, пусть и рождённого от людей Воды, ждала бы иная участь.

Шуанг заканчивает все манипуляции, сообщает об успешно проходящем лечении, отмечает, что повязки нужно будет сменить утром, рекомендует щадящую диету и затем встаёт, в ожидании глядя на Айро. Освободившись от внимания медика, девочка подтягивает колени к груди и начинает рассматривать собственные пальцы на ногах.

— Где её разместить? — спрашивает Шуанг. — Я не советовал бы располагать её рядом с каютами солдат, лучше в каком-нибудь более тихом месте, в лазарете, например.

— В этом нет необходимости, — отвечает Айро. — Она может оставаться там, где находится сейчас. Здесь.

— Здесь? — Шуанг скептически относится к этой идее, хотя он слишком опытен, чтобы явно демонстрировать своё недоверие к решениям генерала. Врач обводит взглядом комнату. Айро этого не делает, он прекрасно знает, что увидит. Его покои достаточно велики, чтобы отдавать дань уважения его статусу, но они могли бы быть и больше. И обстановка могла бы быть более грандиозной, утончённой и льстивой. Богатство отсутствует преднамеренно. Это то, чего Айро не признаёт и не приветствует. Но значит ли это, что не будет никаких уступок роскоши? Двойные шёлковые каллиграфические свитки, висящие на стене, письменный стол из сандалового дерева с нефритовыми вставками, красный лакированный сундук с золотыми ручками — комната Айро, безусловно, не принадлежит бедному человеку. Помимо прочего, тут и там по ней разбросаны маленькие драгоценные вещицы: большая часть из них несёт скорее сентиментальную ценность, появлению же других предшествовали небольшие, но любопытные истории, а поэтому и значимость их очевидна только для Айро. Например, разукрашенный деревянный носорог, «одолженный на временное пользование» у племянника. Он полагает, что этот голубоглазый ребёнок — наименьшая странность в окружающей его обстановке.

— Здесь, — повторяет генерал. — Никто её не побеспокоит, ведь покой ей не повредит?

Шуанг медленно кивает, его взгляд останавливается на игнорирующей их девочке.

— Спокойствие — лучший лекарь, да. Я не знаю, насколько хорошо она будет спать здесь, но, полагаю, ваше лицо достаточно дружелюбно, чтобы наблюдать его при пробуждении, — жалость проскальзывает в глазах медика. — Она быстро привыкнет.

— Дети лучше адаптируются, чем мы.

«Но они не должны», — хочет добавить Айро.

— Она выздоровеет. — Уверенность в голосе Шуанга отдаёт сталью. — У девочки хороший баланс элементов с преобладанием воды. И я сомневаюсь, что она немая на самом деле.

Айро соглашается. Когда врач уходит, он садится в раздумье. Тишина в комнате сгущается, как клей, навевая дремоту. Айро вспоминает, что он, оказывается, сильно устал и очень далеко от дома. Он смотрит на девочку. К его удивлению, она тоже смотрит на него.

— Ну. Вот мы и здесь, маленькая рыбка. Меня зовут Айро. Не хочешь назвать своё имя?

Ответа нет.

— Ох. Ну. Возможно, позже, когда тебе станет лучше и ты будешь в настроении. Если тебе интересно, то мы на моём корабле, более-менее, а это моя каюта. Ты проспала последние три дня.

Тень — чего? — удивления, страха, растерянности мелькает на маленьком смуглом личике и тут же сходит на нет, плотно сжатыми в тонкую линию губами.

— Если не возражаешь, я бы хотел, чтобы ты осталась здесь на всё оставшееся время путешествия, — он пытается улыбнуться. — Я знаю, это не самые подходящие покои для маленькой девочки, но, надеюсь, на какое-то время они тебя устроят. Как только раны заживут, мы посмотрим, есть ли ещё свободные каюты. Хотя тебе не обязательно переселяться, если не захочешь. Конечно, если сможешь выносить мой храп.

Она продолжает молчать. По правде говоря, Айро и не полагал, что она ответит.

— Никто не обидит тебя. Клянусь своей честью, дитя, я не причиню тебе вреда, и у меня нет злого умысла. Веришь или нет, но ты здесь в безопасности.

Абсолютно искренний, он прекрасно осознаёт несостоятельность своих слов для неё, ведь он не может доказать их, а у неё нет причин верить ему. Их, ребёнка и солдата, объединяет лишь история продолжающейся столетней войны, и она наблюдает за ними безрадостным взглядом.

* * *

— Она не стала есть.

Айро получает тревожную новость днём, перед обедом, от особенно угрюмого сегодня Шуанга.

— Ей приносили завтрак, — начинает Айро, но его тут же прерывают с хирургической точностью.

— Да, я знаю. Я видел его нетронутым на столе. Предполагаю, обед постигнет та же участь.

— Может, она просто не голодна? — Айро всегда старался быть оптимистом. Шуанг хмуро смотрит на него в ответ.

— После трёх дней на грани жизни и смерти? Она, должно быть, умирает от голода, но маленькая дурочка упряма. Вопрос в том, окажется ли её упрямство сильнее голода, — врач сурово поджимает губы. — Если вы хотите, чтобы этот ребёнок выжил и увидел землю на горизонте, советую найти способ положить ей на язык хотя бы комочек риса.

Айро пытается. Он просит повара быть изобретательным, заказывает ужин прямо в каюту и получает блюда, способные удовлетворить самого избирательного гурмана, — лишь чтобы после наблюдать, как девочка игнорирует их. Она действительно упряма. В поисках вдохновения Айро обращается к еде: жареная утка, пряная лапша, пиалы с густым супом и чай. Небольшое дополнение в виде рисовой каши рядом с чайником — недоброе напоминание. Несомненно, распоряжение Шуанга: что-то мягкое, простое, чтобы избежать напряжения итак ослабленного организма. Айро редко приходилось бывать целителем, хотя достаточно — пациентом. Он не человек, разбирающийся в медицине. Но Айро — генерал, прекрасно осведомлённый о важности хорошего снабжения. К тому же Айро — дважды дядя и кое-что знает о детях.

— Когда я был мальчишкой, — говорит он, беря маленькое блюдо с клёцками, — моей любимой частью праздника Солнцестояния были вот такие сладкие клёцки. Их делали специально для фестиваля. У меня никогда не хватало терпения, чтобы дождаться начала банкета, и я всегда находил способ пробраться на кухню. Повара позволяли воровать, потому что им было слишком неловко выгонять меня или, что ещё хуже, отлавливать. Иногда мой брат присоединялся ко мне, но в конце концов он стал старше и понял: заниматься подобным ниже его достоинства. Жаль: он был намного проворнее меня. А мой племянник… он тоже их любит, но, к сожалению, крадётся ещё хуже, чем его сумасшедший старый дядя. Кроме того, он слишком честен.

По правде говоря, иногда Айро думает, что Зуко даже слишком честный мальчик. Эти мысли вызывают у него странное беспокойство.

— Сейчас ему должно быть девять, скорее всего, он ненамного старше тебя. Нет? Я не видел его больше двух лет, но, готов поспорить, это всё ещё его любимое лакомство. — Айро улыбается своей слушательнице и предлагает блюдо. — Не хочешь попробовать? Там грецкий орех и дыня.

Она отворачивается. Айро вздыхает и ставит тарелку на место.

— Возможно, тебе не нравятся сладости. Мои извинения. Но что насчёт лапши? Я люблю её с соевым соусом и рубленой свининой. А может, ты захочешь попробовать её с кунжутным соусом? У нас немного свежих овощей на корабле, но припасы скоро пополнятся; я попрошу повара приготовить фаршированный перец или обжарить горькую дыню. Юному телу нужно много хороших зелёных овощей, чтобы помогать ему расти.

Его уговоры не действуют: девочка сидит на кровати, закутанная в одеяло, её губы плотно сжаты. Она выглядит маленькой и хрупкой, как раненый, неоперившийся птенец.

Вздыхая, Айро убирает еду.

— Значит, мы не будем есть сегодня. Может, согласишься хотя бы на чашку чая?

Жажда, он знает, истощает сильнее голода. Хотя ребёнок не подаёт никаких знаков, Айро ставит две чашки.

— Говорят, идеальная чашка чая требует чистой дождевой воды, пролившейся прохладной ночью, мудрых рук и безмятежности духа. Все эти замечательные вещи, я уверен, есть у тебя. Но у меня душа крестьянина; мне хорошая чашка чая приносит спокойствие, а не требует его при заваривании. Конечно, ещё в этом немало помогают чистый чайник и приятная компания. Кроме того, жасмин, — он осторожно наливает жидкость, поблёскивающую золотом, в расписную пиалу, — знаешь, это мой любимый сорт.

Айро наливает во вторую чашку с такой же осторожностью и только потом снова смотрит на девочку. Её губы сухие, он замечает слабые пятна крови, проступившие сквозь трещины. Когда Айро встаёт и приближается к кровати, она не отодвигается, но во всей её маленькой фигуре чувствуется напряжение. Он предлагает ей чашку.

В жизни случаются мгновения, чья полнота и насыщенность выше, чем у других. Предугадать их сложно, оценить в моменте невозможно. Это подарки или проклятия, или трагедии — что в итоге может показать лишь время. В такие мгновения звучат слова, чья значимость выше обыденных речей, они наполнены чем-то сокровенным. И каждое движение в такой миг становится важным, почти священным. Пережить такой момент — значит понять силу перерождения.

Это моменты перемен.

Айро знает, что будет помнить это всегда: тихая комната, мягкий жар чашки на его коже, аромат специй, маленькая загорелая рука, сжимающая одеяло, покачивание корабля, подозрительность в её голубых глазах; всё это проникает в него, как свет в глаза или музыка в одинокую душу. Он чувствует, как всё окружающее становится для него весомым.

Она берёт чашку из его рук, молчит, и воздух между ними меняется. Момент проходит, оставляя за собой неизвестный мир и запах жасмина.

* * *

— Она не боится вас.

Это наблюдение Шуанг высказывает во время обеда, который он по старому приглашению проводит в покоях Айро. Генерал удивлённо смотрит поверх тарелки с рубленой говядиной и чили.

— А должна?

— Просто отмечаю, — врач делает небольшой глоток чая, его тонкое лицо задумчиво. — Это неплохо. Гораздо лучше вашего соревнования в голодовке. Вы оба изрядно повеселились.

— Веселье — не то слово, которым я бы охарактеризовал данный опыт, — саркастически отзывается Айро, но без гнева. Отказ от еды в течение трёх дней не был приятен. — Было очень любезно с её стороны смягчиться и начать есть.

— Неужели вы бы и дальше честно продолжали голодать, если бы она не начала есть?

Айро пожимает плечами.

— Бывают и худшие испытания.

— И это потенциально приносит меньше вреда, чем другие, — сухо замечает Шуанг. — У неё доброе сердце, которое действительно жалеет ваш желудок, генерал. И всё же… — его взгляд останавливается на третьем обитателе комнаты, который, по своему обыкновению, делает вид, будто не замечает их. Но сейчас она делает это с неуклонно уменьшающимся количеством супа в своей тарелке, и мужчины чувствуют облегчение от этих перемен. — Она упрямая. За две недели ни слова; я уже склонен думать, что она действительно нема.

— Я думаю, — говорит Айро, — если ей нужно будет что-то сказать, она скажет. Рыбку никто не будет заставлять.

— Рыбку? — повторяет Шуанг. — Хм. Да, я думаю, ей подходит. Маленькая рыбка на борту большого железного корабля, вдали от Воды и в компании Огня, — жалость собирается в уголках рта медика. — Трудные испытания для такой крошки.

Но всё ещё хуже. Факт их существования — это холодное утешение вины Айро. Но холод уменьшается, когда он видит, как она ест.

* * *

— Она напоминает вам вашу племянницу.

Это довольно логичное предположение, и Айро не винит Шуанга за него. Но оно неверно.

Если честно, она напоминает ему племянника.

Внешне нет никакого сходства между ними: один — громкий и требовательный, другая — безмолвна и замкнута. Один бежит без колебаний, уверенный в постоянстве мира перед ним и под ним; другая держится неподвижно, закрыто и онемело в оболочке своего тела. Ничто из того, что он видит в девочке, не является отражением того, что он видит в мальчике. Разве река, в конце концов, может быть похожей на костёр?

И всё же…

Сердцевина пламени, ядро родника: они оба — суть чистоты. Каждый из них — малая частица света, которая только начинает своё существование, не тронутая голодом и насилием мира. Айро думает о ребёнке, которого воспитывают, чтобы возглавить войну, глядя на ею же раненого ребёнка. И он молится, чтобы каждому из них была дарована воля выжить.

Они похожи, потому что заставляют Айро помнить о силе надежды.

* * *

— Она узнала Джао.

Айро хмурится, услышав предположение Шуанга.

— Едва ли. Нет, она просто испугалась и запаниковала, была ошеломлена, находясь в комнате с таким количеством незнакомцев. Учитывая обстоятельства, мы не можем винить её.

— Я думаю, вы недооцениваете силу воли, которая скрывается под смуглой кожей нашей маленькой рыбёшки. Испуганная или нет, девочка знала, что делает, когда швыряла кувшин с вином. Чертовски хорошая меткость; её силы восстанавливаются быстрее, чем я ожидал.

Одна из бровей Шуанга приподнимается в жесте, демонстрирующем больше удовлетворения, чем, по мнению Айро, требует ситуация. Он провёл последние три недели, беспокоясь о том, как укрыть свою синеглазую подопечную от экипажа, а по всей видимости, вместо этого должен был готовиться защищать свою команду.

— Что побудило её, как думаешь? — заинтересованно спрашивает Айро.

— Думаю, для этого многого не надо, когда имеешь дело с таким человеком, как Джао.

— Он хороший солдат, Шуанг, — ответ твёрд и правдив, но что-то в глубине совести Айро замирает от этих слов. — Тот, кто далеко пойдёт по военной лестнице.

— Счастливчик, продирающийся сквозь обугленные тела ради достижения целей, — лицо врача застывает в неодобрении. — Этот человек без колебаний бросает свои войска в бой, и каждый второй пациент, которого я получаю, находится под его командованием.

— Мы на войне.

— Означает ли это, что каждый солдат ниже сержанта — пушечное мясо? Я не ставлю под сомнение эффективность этого человека в бою, только его методы. Человеку не пристало бояться запаха дыма, но он не должен и жаждать его.

Усталость, обыденная и безликая, проникает в тело Айро до костей. Шуанг не ошибается, но его слова не имеют веса во времени, в котором они живут.

— Методы Джао не сильно отличаются от методов любого другого командира в этом флоте. Включая меня.

В дальнем углу раздаётся грохот. Айро поворачивается и видит, как девочка встаёт на колени, чтобы поднять что-то, что, очевидно, упало на пол; он узнаёт плитки из своего набора Пай Шо. Изучение игры — новый ритуал между ними, сопровождающий их привычку пить чай после еды. Когда она просыпается от ночных кошмаров, это помогает скоротать время до того, как она станет достаточно спокойна, чтобы заснуть вновь. От природы Айро всегда крепко спал, но военная служба внесла свои коррективы, сформировав в нём склонность к лёгкому пробуждению, даже от внезапного вздоха в комнате. Несмотря на серию поздних уроков, которые случаются с печальной частотой, она стоически выслушивает его объяснения и наблюдает, как он перемещает окрашенные плитки по доске. Всё ещё ожидая своего первого хода.

«До сих пор, по-видимому, — думает Айро. — Ох, как иронично».

— У неё есть право злиться, — говорит он тихо, но без намерения утаить свои слова от пристально смотрящей на них девочки. Удивительно, но она отводит взгляд и возвращается к игре, плитки в которой расставляет по её собственным правилам.

— У неё должна быть причина, почему эта злость выплеснулась на Джао: в пределах досягаемости было много других покорителей огня, — говорит Шуанг. — А это был именно тот покоритель, по которому она стремилась попасть — не сомневайтесь; на столе были и другие сосуды, но девочка выбрала полный вина. Легковоспламеняющегося. Ошибка полагать, что выбор был случаен.

Сидя тихо в углу, ребёнок слушает их, разглядывая плитку с изображением Лотоса в своих руках.

* * *

— Она исчезла.

Шуанг встревожен; его характерный стоицизм дал трещину, а голос звучит напряжённее, чем Айро слышал за очень долгое время. Отдельная часть сознания Айро помнит, что у врача, на удивление, нет собственных детей. Остальная, однако, занята паникой от услышанного.

— Исчезла откуда? — спрашивает Айро, чувствуя, как холод сжимается у него в животе. — Как долго?

— Не знаю, но не слишком давно. Она смешивала мёд и отруби, помогая мне делать мазь от ожогов. Я отошёл на минуту, чтобы взять воды для смеси. Когда вернулся, её не было; я проверил — и след простыл.

— Ты оставил её одну?

— Всего на мгновение, — в голосе врача вина тонет в нетерпении. — Учитывая, что ей стало лучше, не было причин подозревать неладное. Ребёнок ел и лечился без проблем, перестал вздрагивать от каждой тени. Я думал, она… начала поправляться. Не было оснований полагать иное.

Не считая того, что она — ребёнок среди незнакомцев, по ночам мучимый кошмарами.

— Она никогда не ходила куда-либо одна.

— Именно, — встревоженно соглашается Шуанг. — Куда она могла пойти?

Ответ, конечно, прост: куда угодно. Корабль велик, а она — очень мала. Страх, неприкрытый и бесформенный, поднимается в груди Айро вместе с дурным предчувствием.

Сначала он проверяет свою и её каюту. На первый взгляд, ничего не изменилось с тех пор, как он ушёл утром после их завтрака — копчёного лосося с пряными ростками и небольшой пиалой рисовой каши для ребёнка, как посоветовал Шуанг. Потом он замечает влажную чайную чашку на столе и чувствует запах улуна. Насколько Айро помнит, она никогда не пила чай одна.

На полпути к двери Шуанг почти сталкивается с ним. Именно сталкивается, хотя Айро никогда не видел, чтобы врач двигался быстрее бодрой ходьбы. Волнение на его лице теперь совершенно очевидно. Не говоря ни слова, Айро следует за ним на открытую палубу.

«Только бы не было слишком поздно», — молится он про себя.

Она — маленькое тёмное пятно на фоне горизонта. Тяжёлый ветер развевает длинные густые пряди вокруг её небольшого смуглого лица, раздувая их, словно тёмные крылья, будто пытаясь явить миру самое яркое выражение этой светлой опустошённости. Одежда, которую она обычно носит на корабле, из тёплых качественных шерстяных тканей, купленных в разных портах — потому что Айро не мог устоять перед покупками — заменена её старым платьем. Айро узнаёт бледное потускневшее пятно крови на синем рукаве и проклинает себя за то, что не сжёг эту одежду тогда, когда появилась новая.

Медленно он подходит к ней, пока не остаётся в нескольких футах позади, понимая, что он близок к ней настолько, насколько позволяет ему приблизиться это негласное, стойкое напряжение, исходящее от неё. Она сидит на краю палубы, свесив ноги за борт; девочка наблюдает за его приближением и вздрагивает, её руки напрягаются, готовые отпустить кромку, которую они держат. Если она прыгнет сейчас, у него нет шансов поймать её вовремя. Если она прыгнет сейчас, слабая и решительная, она утонет. Если она прыгнет сейчас, она воспользуется последним шансом и избежит прибытия в Страну Огня. И она понимает это, осознаёт Айро.

Если она прыгнет сейчас, она избежит будущего, просто оборвав его.

— Нет, — говорит генерал. — Пожалуйста, не надо.

На него смотрят сухие голубые глаза, чей свет каким-то образом не тронут темнотой синяков и ещё не заживших на её теле ран. В её взгляде читается вопрос:

«Почему?»

Айро не знает.

Почему именно этот ребёнок, когда он видел бесчисленное множество других, истекающих кровью, кричащих и умирающих? Потому что это был правильный поступок — нет, он не принимает оправдание этой мысли; он не так наивен. Из-за чувства вины? Из-за чести?

Он не знает. Потому что с тех пор, как, оглядев опустошённую деревню, он увидел на снегу синий цвет, с тех пор, как он опустился на колени и наклонился, думая совершить акт милосердия — убить, и с тех пор, как он почувствовал едва ощутимый пульс под пальцами, он знал, что не может её оставить. Потому что с того момента, как он увидел отсвет Воды в её глазах, он почувствовал начало чего-то невыразимого. Оно распахнуло внутри него свои алые крылья, поворачиваясь к солнцу, и, хотя Айро не видел ясно его облик, он верил — это надежда.

Если она прыгнет сейчас, она умрёт, и это ничего не изменит.

— Нет, — повторяет Дракон Запада. — Не здесь и не так, Маленькая Рыбка. Не погаси свою жизнь таким способом, в этом нет надежды, дитя; твоя душа будет оплакивать утрату. И даже здесь должно быть… должно быть…

«…Что?»

— Должно быть что-то, хотя бы что-то в этом мире перед тобой, что ты хочешь увидеть. И даже на землях твоих врагов должно быть что-то, на что можно посмотреть, хотя бы из любопытства.

Должно быть что-то. Что-то, что поможет пережить эту войну, то, что поднимает своё лицо к солнцу и не исчезает, что-то сверх того, что уже есть. То, на что можно надеяться. С чего можно начать.

— Как его зовут? — её голос удивительно чист и лишь немного слаб из-за нескольких недель бездействия; у него живой ритм. Айро сам невольно теряет дар речи от неожиданности, на мгновение став немым.

«Кто?»

— Кто?

— Ваш племянник, — говорит она. — Как его зовут?

— Зуко, — говорит Айро. — Его зовут Зуко.

Она кивает и осторожно ставит ноги обратно на твердь палубы. Посмотрев в последний раз на полосу воды впереди, она поворачивается и подходит к нему.

— Моё имя, — говорит она, — Катара.