Шторм в пиале (гет)

— Она очнулась.

Айро отрывает взгляд от переплетений морских и сухопутных путей на карте — ни один из которых не приведёт их домой — и на мгновение задерживает его на судовом враче, прежде чем кивнуть.

— Да? Прекрасно. Как она себя чувствует?

Врач Шуанг пожимает плечами с небрежностью, не выходящей за рамки приличия. Он хороший человек, опытный медик и служит под командованием Айро уже почти двадцать лет. Айро доверяет его знаниям и суждениям. Врач же, в свою очередь, доверяет интуиции и распоряжениям самого Айро. Однако, даже учитывая всё это, сейчас его сухое лицо омрачает тень беспокойства.

— Она не сказала. По правде говоря, ребёнок не произнёс ни звука с того момента, как открыл глаза. Она не кричит, не плачет, не задаёт вопросы — ничего, — он задумчиво хмурит брови. — Обычно молчание — следствие шока, и, учитывая обстоятельства её ситуации… — Шуанг замолкает, увидев выражение лица Айро. Врач закладывает руки за спину, отведя взгляд. — В любом случае, она пришла в себя. Я решил, вам следует знать.

— Спасибо. Я ценю это.

Айро кивает в знак благодарности и неохотно сворачивает карту: не потому, что не хочет уходить, а потому, что его перерыв будет недолгим. Но об этом можно будет подумать позже, а сейчас ему нужно дать дальнейшие указания.

— Отведи меня к ней, — распоряжается он.

Путь до каюты привычный и не занимает много времени, но всё же ощущается иначе. Ему достаточно одного взгляда на порог, чтобы начать необъяснимо тревожиться. Он открывает дверь и неуверенно заглядывает внутрь.

Её глаза он замечает первыми. Как может кто-то, особенно человек из Народа Огня, проигнорировать их? Это странное сочетание бледности и глубины, отсвечивающее ярче, чем огонь в комнате. Они голубые. Голубые, как безбрежная вода или как небо в предвечерний час, как росчерк разбавленных чернил на бумаге или как волна под полной луной. Голубые настолько, насколько могут быть голубыми глаза уроженки Водного Племени. Потому что именно ею и является девушка, свернувшаяся на кровати Айро.

Каштановая копна вьющихся волос торчит из-под белой медицинской повязки на её голове. Даже в темноте белая повязка резко контрастирует со смуглой кожей туземки. Остальная часть её хрупкого тела теряется под толстыми одеялами и слишком большим халатом, обёрнутым вокруг неё. Это одежда Айро. Просторная ткань поглощает девочку, словно рухнувшая походная палатка.

Она кажется ему меньше, чем он её запомнил. Каким-то образом, сидя, она выглядит ещё меньше, чем лёжа. Вероятно, это удивляет его, потому что он никогда не видел её стоящей. Хотя это стало бы желанной переменой: последние трое суток девочка провела почти неподвижно, кроме тех моментов, когда её начинала бить крупная дрожь от очередного приступа лихорадки. Тогда в темноте Айро мог слышать лишь её тяжёлое, прерывистое дыхание. Он думает, что ей шесть или, возможно, восемь лет, но ей точно меньше десяти. На самом деле он знает лишь одну вещь о тихо наблюдающем за ним ребёнке из Водного Племени: то, что она бодрствует сейчас, означает, что Айро удалось спасти ей жизнь.

Хотя три дня назад он разрушил её.

Шуанг следует за ним в комнату и сразу же подходит к кровати девочки, проверяет повязку на её голове и осматривает сбитые ладони. Она слегка вздрагивает от прикосновений, но не пытается отодвинуться от врача. Её спокойствие удивляет Айро. Он не понимает: осознаёт ли она ситуацию? Раны на руках, окружающие её железные стены — находит ли хоть что-нибудь из этого отклик в её чужеземном, водном сознании?

Чем является война для ребёнка?

Айро не помнит, когда слово «война» было для него чужим. Он воспитывался с ним как мальчишка и принц, жил как мужчина и солдат, а теперь стал его олицетворением как генерал и Дракон Запада. Такова судьба каждого ребёнка Народа Огня, появившегося на свет со времён начала столетнего противостояния. Но Айро не думает, что этого ребёнка, пусть и рождённого от людей Воды, ждала бы иная участь.

Шуанг заканчивает все манипуляции, сообщает об успешно проходящем лечении, отмечает, что повязки нужно будет сменить утром, рекомендует щадящую диету и затем встаёт, в ожидании глядя на Айро. Освободившись от внимания медика, девочка подтягивает колени к груди и начинает рассматривать собственные пальцы на ногах.

— Где её разместить? — спрашивает Шуанг. — Я не советовал бы располагать её рядом с каютами солдат, лучше в каком-нибудь более тихом месте, в лазарете, например.

— В этом нет необходимости, — отвечает Айро. — Она может оставаться там, где находится сейчас. Здесь.

— Здесь? — Шуанг скептически относится к этой идее, хотя он слишком опытен, чтобы явно демонстрировать своё недоверие к решениям генерала. Врач обводит взглядом комнату. Айро этого не делает, он прекрасно знает, что увидит. Его покои достаточно велики, чтобы отдавать дань уважения его статусу, но они могли бы быть и больше. И обстановка могла бы быть более грандиозной, утончённой и льстивой. Богатство отсутствует преднамеренно. Это то, чего Айро не признаёт и не приветствует. Но значит ли это, что не будет никаких уступок роскоши? Двойные шёлковые каллиграфические свитки, висящие на стене, письменный стол из сандалового дерева с нефритовыми вставками, красный лакированный сундук с золотыми ручками — комната Айро, безусловно, не принадлежит бедному человеку. Помимо прочего, тут и там по ней разбросаны маленькие драгоценные вещицы: большая часть из них несёт скорее сентиментальную ценность, появлению же других предшествовали небольшие, но любопытные истории, а поэтому и значимость их очевидна только для Айро. Например, разукрашенный деревянный носорог, «одолженный на временное пользование» у племянника. Он полагает, что этот голубоглазый ребёнок — наименьшая странность в окружающей его обстановке.

— Здесь, — повторяет генерал. — Никто её не побеспокоит, ведь покой ей не повредит?

Шуанг медленно кивает, его взгляд останавливается на игнорирующей их девочке.

— Спокойствие — лучший лекарь, да. Я не знаю, насколько хорошо она будет спать здесь, но, полагаю, ваше лицо достаточно дружелюбно, чтобы наблюдать его при пробуждении, — жалость проскальзывает в глазах медика. — Она быстро привыкнет.

— Дети лучше адаптируются, чем мы.

«Но они не должны», — хочет добавить Айро.

— Она выздоровеет. — Уверенность в голосе Шуанга отдаёт сталью. — У девочки хороший баланс элементов с преобладанием воды. И я сомневаюсь, что она немая на самом деле.

Айро соглашается. Когда врач уходит, он садится в раздумье. Тишина в комнате сгущается, как клей, навевая дремоту. Айро вспоминает, что он, оказывается, сильно устал и очень далеко от дома. Он смотрит на девочку. К его удивлению, она тоже смотрит на него.

— Ну. Вот мы и здесь, маленькая рыбка. Меня зовут Айро. Не хочешь назвать своё имя?

Ответа нет.

— Ох. Ну. Возможно, позже, когда тебе станет лучше и ты будешь в настроении. Если тебе интересно, то мы на моём корабле, более-менее, а это моя каюта. Ты проспала последние три дня.

Тень — чего? — удивления, страха, растерянности мелькает на маленьком смуглом личике и тут же сходит на нет, плотно сжатыми в тонкую линию губами.

— Если не возражаешь, я бы хотел, чтобы ты осталась здесь на всё оставшееся время путешествия, — он пытается улыбнуться. — Я знаю, это не самые подходящие покои для маленькой девочки, но, надеюсь, на какое-то время они тебя устроят. Как только раны заживут, мы посмотрим, есть ли ещё свободные каюты. Хотя тебе не обязательно переселяться, если не захочешь. Конечно, если сможешь выносить мой храп.

Она продолжает молчать. По правде говоря, Айро и не полагал, что она ответит.

— Никто не обидит тебя. Клянусь своей честью, дитя, я не причиню тебе вреда, и у меня нет злого умысла. Веришь или нет, но ты здесь в безопасности.

Абсолютно искренний, он прекрасно осознаёт несостоятельность своих слов для неё, ведь он не может доказать их, а у неё нет причин верить ему. Их, ребёнка и солдата, объединяет лишь история продолжающейся столетней войны, и она наблюдает за ними безрадостным взглядом.

* * *

— Она не стала есть.

Айро получает тревожную новость днём, перед обедом, от особенно угрюмого сегодня Шуанга.

— Ей приносили завтрак, — начинает Айро, но его тут же прерывают с хирургической точностью.

— Да, я знаю. Я видел его нетронутым на столе. Предполагаю, обед постигнет та же участь.

— Может, она просто не голодна? — Айро всегда старался быть оптимистом. Шуанг хмуро смотрит на него в ответ.

— После трёх дней на грани жизни и смерти? Она, должно быть, умирает от голода, но маленькая дурочка упряма. Вопрос в том, окажется ли её упрямство сильнее голода, — врач сурово поджимает губы. — Если вы хотите, чтобы этот ребёнок выжил и увидел землю на горизонте, советую найти способ положить ей на язык хотя бы комочек риса.

Айро пытается. Он просит повара быть изобретательным, заказывает ужин прямо в каюту и получает блюда, способные удовлетворить самого избирательного гурмана, — лишь чтобы после наблюдать, как девочка игнорирует их. Она действительно упряма. В поисках вдохновения Айро обращается к еде: жареная утка, пряная лапша, пиалы с густым супом и чай. Небольшое дополнение в виде рисовой каши рядом с чайником — недоброе напоминание. Несомненно, распоряжение Шуанга: что-то мягкое, простое, чтобы избежать напряжения итак ослабленного организма. Айро редко приходилось бывать целителем, хотя достаточно — пациентом. Он не человек, разбирающийся в медицине. Но Айро — генерал, прекрасно осведомлённый о важности хорошего снабжения. К тому же Айро — дважды дядя и кое-что знает о детях.

— Когда я был мальчишкой, — говорит он, беря маленькое блюдо с клёцками, — моей любимой частью праздника Солнцестояния были вот такие сладкие клёцки. Их делали специально для фестиваля. У меня никогда не хватало терпения, чтобы дождаться начала банкета, и я всегда находил способ пробраться на кухню. Повара позволяли воровать, потому что им было слишком неловко выгонять меня или, что ещё хуже, отлавливать. Иногда мой брат присоединялся ко мне, но в конце концов он стал старше и понял: заниматься подобным ниже его достоинства. Жаль: он был намного проворнее меня. А мой племянник… он тоже их любит, но, к сожалению, крадётся ещё хуже, чем его сумасшедший старый дядя. Кроме того, он слишком честен.

По правде говоря, иногда Айро думает, что Зуко даже слишком честный мальчик. Эти мысли вызывают у него странное беспокойство.

— Сейчас ему должно быть девять, скорее всего, он ненамного старше тебя. Нет? Я не видел его больше двух лет, но, готов поспорить, это всё ещё его любимое лакомство. — Айро улыбается своей слушательнице и предлагает блюдо. — Не хочешь попробовать? Там грецкий орех и дыня.

Она отворачивается. Айро вздыхает и ставит тарелку на место.

— Возможно, тебе не нравятся сладости. Мои извинения. Но что насчёт лапши? Я люблю её с соевым соусом и рубленой свининой. А может, ты захочешь попробовать её с кунжутным соусом? У нас немного свежих овощей на корабле, но припасы скоро пополнятся; я попрошу повара приготовить фаршированный перец или обжарить горькую дыню. Юному телу нужно много хороших зелёных овощей, чтобы помогать ему расти.

Его уговоры не действуют: девочка сидит на кровати, закутанная в одеяло, её губы плотно сжаты. Она выглядит маленькой и хрупкой, как раненый, неоперившийся птенец.

Вздыхая, Айро убирает еду.

— Значит, мы не будем есть сегодня. Может, согласишься хотя бы на чашку чая?

Жажда, он знает, истощает сильнее голода. Хотя ребёнок не подаёт никаких знаков, Айро ставит две чашки.

— Говорят, идеальная чашка чая требует чистой дождевой воды, пролившейся прохладной ночью, мудрых рук и безмятежности духа. Все эти замечательные вещи, я уверен, есть у тебя. Но у меня душа крестьянина; мне хорошая чашка чая приносит спокойствие, а не требует его при заваривании. Конечно, ещё в этом немало помогают чистый чайник и приятная компания. Кроме того, жасмин, — он осторожно наливает жидкость, поблёскивающую золотом, в расписную пиалу, — знаешь, это мой любимый сорт.

Айро наливает во вторую чашку с такой же осторожностью и только потом снова смотрит на девочку. Её губы сухие, он замечает слабые пятна крови, проступившие сквозь трещины. Когда Айро встаёт и приближается к кровати, она не отодвигается, но во всей её маленькой фигуре чувствуется напряжение. Он предлагает ей чашку.

В жизни случаются мгновения, чья полнота и насыщенность выше, чем у других. Предугадать их сложно, оценить в моменте невозможно. Это подарки или проклятия, или трагедии — что в итоге может показать лишь время. В такие мгновения звучат слова, чья значимость выше обыденных речей, они наполнены чем-то сокровенным. И каждое движение в такой миг становится важным, почти священным. Пережить такой момент — значит понять силу перерождения.

Это моменты перемен.

Айро знает, что будет помнить это всегда: тихая комната, мягкий жар чашки на его коже, аромат специй, маленькая загорелая рука, сжимающая одеяло, покачивание корабля, подозрительность в её голубых глазах; всё это проникает в него, как свет в глаза или музыка в одинокую душу. Он чувствует, как всё окружающее становится для него весомым.

Она берёт чашку из его рук, молчит, и воздух между ними меняется. Момент проходит, оставляя за собой неизвестный мир и запах жасмина.

* * *

— Она не боится вас.

Это наблюдение Шуанг высказывает во время обеда, который он по старому приглашению проводит в покоях Айро. Генерал удивлённо смотрит поверх тарелки с рубленой говядиной и чили.

— А должна?

— Просто отмечаю, — врач делает небольшой глоток чая, его тонкое лицо задумчиво. — Это неплохо. Гораздо лучше вашего соревнования в голодовке. Вы оба изрядно повеселились.

— Веселье — не то слово, которым я бы охарактеризовал данный опыт, — саркастически отзывается Айро, но без гнева. Отказ от еды в течение трёх дней не был приятен. — Было очень любезно с её стороны смягчиться и начать есть.

— Неужели вы бы и дальше честно продолжали голодать, если бы она не начала есть?

Айро пожимает плечами.

— Бывают и худшие испытания.

— И это потенциально приносит меньше вреда, чем другие, — сухо замечает Шуанг. — У неё доброе сердце, которое действительно жалеет ваш желудок, генерал. И всё же… — его взгляд останавливается на третьем обитателе комнаты, который, по своему обыкновению, делает вид, будто не замечает их. Но сейчас она делает это с неуклонно уменьшающимся количеством супа в своей тарелке, и мужчины чувствуют облегчение от этих перемен. — Она упрямая. За две недели ни слова; я уже склонен думать, что она действительно нема.

— Я думаю, — говорит Айро, — если ей нужно будет что-то сказать, она скажет. Рыбку никто не будет заставлять.

— Рыбку? — повторяет Шуанг. — Хм. Да, я думаю, ей подходит. Маленькая рыбка на борту большого железного корабля, вдали от Воды и в компании Огня, — жалость собирается в уголках рта медика. — Трудные испытания для такой крошки.

Но всё ещё хуже. Факт их существования — это холодное утешение вины Айро. Но холод уменьшается, когда он видит, как она ест.

* * *

— Она напоминает вам вашу племянницу.

Это довольно логичное предположение, и Айро не винит Шуанга за него. Но оно неверно.

Если честно, она напоминает ему племянника.

Внешне нет никакого сходства между ними: один — громкий и требовательный, другая — безмолвна и замкнута. Один бежит без колебаний, уверенный в постоянстве мира перед ним и под ним; другая держится неподвижно, закрыто и онемело в оболочке своего тела. Ничто из того, что он видит в девочке, не является отражением того, что он видит в мальчике. Разве река, в конце концов, может быть похожей на костёр?

И всё же…

Сердцевина пламени, ядро родника: они оба — суть чистоты. Каждый из них — малая частица света, которая только начинает своё существование, не тронутая голодом и насилием мира. Айро думает о ребёнке, которого воспитывают, чтобы возглавить войну, глядя на ею же раненого ребёнка. И он молится, чтобы каждому из них была дарована воля выжить.

Они похожи, потому что заставляют Айро помнить о силе надежды.

* * *

— Она узнала Джао.

Айро хмурится, услышав предположение Шуанга.

— Едва ли. Нет, она просто испугалась и запаниковала, была ошеломлена, находясь в комнате с таким количеством незнакомцев. Учитывая обстоятельства, мы не можем винить её.

— Я думаю, вы недооцениваете силу воли, которая скрывается под смуглой кожей нашей маленькой рыбёшки. Испуганная или нет, девочка знала, что делает, когда швыряла кувшин с вином. Чертовски хорошая меткость; её силы восстанавливаются быстрее, чем я ожидал.

Одна из бровей Шуанга приподнимается в жесте, демонстрирующем больше удовлетворения, чем, по мнению Айро, требует ситуация. Он провёл последние три недели, беспокоясь о том, как укрыть свою синеглазую подопечную от экипажа, а по всей видимости, вместо этого должен был готовиться защищать свою команду.

— Что побудило её, как думаешь? — заинтересованно спрашивает Айро.

— Думаю, для этого многого не надо, когда имеешь дело с таким человеком, как Джао.

— Он хороший солдат, Шуанг, — ответ твёрд и правдив, но что-то в глубине совести Айро замирает от этих слов. — Тот, кто далеко пойдёт по военной лестнице.

— Счастливчик, продирающийся сквозь обугленные тела ради достижения целей, — лицо врача застывает в неодобрении. — Этот человек без колебаний бросает свои войска в бой, и каждый второй пациент, которого я получаю, находится под его командованием.

— Мы на войне.

— Означает ли это, что каждый солдат ниже сержанта — пушечное мясо? Я не ставлю под сомнение эффективность этого человека в бою, только его методы. Человеку не пристало бояться запаха дыма, но он не должен и жаждать его.

Усталость, обыденная и безликая, проникает в тело Айро до костей. Шуанг не ошибается, но его слова не имеют веса во времени, в котором они живут.

— Методы Джао не сильно отличаются от методов любого другого командира в этом флоте. Включая меня.

В дальнем углу раздаётся грохот. Айро поворачивается и видит, как девочка встаёт на колени, чтобы поднять что-то, что, очевидно, упало на пол; он узнаёт плитки из своего набора Пай Шо. Изучение игры — новый ритуал между ними, сопровождающий их привычку пить чай после еды. Когда она просыпается от ночных кошмаров, это помогает скоротать время до того, как она станет достаточно спокойна, чтобы заснуть вновь. От природы Айро всегда крепко спал, но военная служба внесла свои коррективы, сформировав в нём склонность к лёгкому пробуждению, даже от внезапного вздоха в комнате. Несмотря на серию поздних уроков, которые случаются с печальной частотой, она стоически выслушивает его объяснения и наблюдает, как он перемещает окрашенные плитки по доске. Всё ещё ожидая своего первого хода.

«До сих пор, по-видимому, — думает Айро. — Ох, как иронично».

— У неё есть право злиться, — говорит он тихо, но без намерения утаить свои слова от пристально смотрящей на них девочки. Удивительно, но она отводит взгляд и возвращается к игре, плитки в которой расставляет по её собственным правилам.

— У неё должна быть причина, почему эта злость выплеснулась на Джао: в пределах досягаемости было много других покорителей огня, — говорит Шуанг. — А это был именно тот покоритель, по которому она стремилась попасть — не сомневайтесь; на столе были и другие сосуды, но девочка выбрала полный вина. Легковоспламеняющегося. Ошибка полагать, что выбор был случаен.

Сидя тихо в углу, ребёнок слушает их, разглядывая плитку с изображением Лотоса в своих руках.

* * *

— Она исчезла.

Шуанг встревожен; его характерный стоицизм дал трещину, а голос звучит напряжённее, чем Айро слышал за очень долгое время. Отдельная часть сознания Айро помнит, что у врача, на удивление, нет собственных детей. Остальная, однако, занята паникой от услышанного.

— Исчезла откуда? — спрашивает Айро, чувствуя, как холод сжимается у него в животе. — Как долго?

— Не знаю, но не слишком давно. Она смешивала мёд и отруби, помогая мне делать мазь от ожогов. Я отошёл на минуту, чтобы взять воды для смеси. Когда вернулся, её не было; я проверил — и след простыл.

— Ты оставил её одну?

— Всего на мгновение, — в голосе врача вина тонет в нетерпении. — Учитывая, что ей стало лучше, не было причин подозревать неладное. Ребёнок ел и лечился без проблем, перестал вздрагивать от каждой тени. Я думал, она… начала поправляться. Не было оснований полагать иное.

Не считая того, что она — ребёнок среди незнакомцев, по ночам мучимый кошмарами.

— Она никогда не ходила куда-либо одна.

— Именно, — встревоженно соглашается Шуанг. — Куда она могла пойти?

Ответ, конечно, прост: куда угодно. Корабль велик, а она — очень мала. Страх, неприкрытый и бесформенный, поднимается в груди Айро вместе с дурным предчувствием.

Сначала он проверяет свою и её каюту. На первый взгляд, ничего не изменилось с тех пор, как он ушёл утром после их завтрака — копчёного лосося с пряными ростками и небольшой пиалой рисовой каши для ребёнка, как посоветовал Шуанг. Потом он замечает влажную чайную чашку на столе и чувствует запах улуна. Насколько Айро помнит, она никогда не пила чай одна.

На полпути к двери Шуанг почти сталкивается с ним. Именно сталкивается, хотя Айро никогда не видел, чтобы врач двигался быстрее бодрой ходьбы. Волнение на его лице теперь совершенно очевидно. Не говоря ни слова, Айро следует за ним на открытую палубу.

«Только бы не было слишком поздно», — молится он про себя.

Она — маленькое тёмное пятно на фоне горизонта. Тяжёлый ветер развевает длинные густые пряди вокруг её небольшого смуглого лица, раздувая их, словно тёмные крылья, будто пытаясь явить миру самое яркое выражение этой светлой опустошённости. Одежда, которую она обычно носит на корабле, из тёплых качественных шерстяных тканей, купленных в разных портах — потому что Айро не мог устоять перед покупками — заменена её старым платьем. Айро узнаёт бледное потускневшее пятно крови на синем рукаве и проклинает себя за то, что не сжёг эту одежду тогда, когда появилась новая.

Медленно он подходит к ней, пока не остаётся в нескольких футах позади, понимая, что он близок к ней настолько, насколько позволяет ему приблизиться это негласное, стойкое напряжение, исходящее от неё. Она сидит на краю палубы, свесив ноги за борт; девочка наблюдает за его приближением и вздрагивает, её руки напрягаются, готовые отпустить кромку, которую они держат. Если она прыгнет сейчас, у него нет шансов поймать её вовремя. Если она прыгнет сейчас, слабая и решительная, она утонет. Если она прыгнет сейчас, она воспользуется последним шансом и избежит прибытия в Страну Огня. И она понимает это, осознаёт Айро.

Если она прыгнет сейчас, она избежит будущего, просто оборвав его.

— Нет, — говорит генерал. — Пожалуйста, не надо.

На него смотрят сухие голубые глаза, чей свет каким-то образом не тронут темнотой синяков и ещё не заживших на её теле ран. В её взгляде читается вопрос:

«Почему?»

Айро не знает.

Почему именно этот ребёнок, когда он видел бесчисленное множество других, истекающих кровью, кричащих и умирающих? Потому что это был правильный поступок — нет, он не принимает оправдание этой мысли; он не так наивен. Из-за чувства вины? Из-за чести?

Он не знает. Потому что с тех пор, как, оглядев опустошённую деревню, он увидел на снегу синий цвет, с тех пор, как он опустился на колени и наклонился, думая совершить акт милосердия — убить, и с тех пор, как он почувствовал едва ощутимый пульс под пальцами, он знал, что не может её оставить. Потому что с того момента, как он увидел отсвет Воды в её глазах, он почувствовал начало чего-то невыразимого. Оно распахнуло внутри него свои алые крылья, поворачиваясь к солнцу, и, хотя Айро не видел ясно его облик, он верил — это надежда.

Если она прыгнет сейчас, она умрёт, и это ничего не изменит.

— Нет, — повторяет Дракон Запада. — Не здесь и не так, Маленькая Рыбка. Не погаси свою жизнь таким способом, в этом нет надежды, дитя; твоя душа будет оплакивать утрату. И даже здесь должно быть… должно быть…

«…Что?»

— Должно быть что-то, хотя бы что-то в этом мире перед тобой, что ты хочешь увидеть. И даже на землях твоих врагов должно быть что-то, на что можно посмотреть, хотя бы из любопытства.

Должно быть что-то. Что-то, что поможет пережить эту войну, то, что поднимает своё лицо к солнцу и не исчезает, что-то сверх того, что уже есть. То, на что можно надеяться. С чего можно начать.

— Как его зовут? — её голос удивительно чист и лишь немного слаб из-за нескольких недель бездействия; у него живой ритм. Айро сам невольно теряет дар речи от неожиданности, на мгновение став немым.

«Кто?»

— Кто?

— Ваш племянник, — говорит она. — Как его зовут?

— Зуко, — говорит Айро. — Его зовут Зуко.

Она кивает и осторожно ставит ноги обратно на твердь палубы. Посмотрев в последний раз на полосу воды впереди, она поворачивается и подходит к нему.

— Моё имя, — говорит она, — Катара.

Лето.

Сезон жары, пыльного воздуха, запёкшихся теней, набитых людьми улиц и шума. Хотя когда этот город, Жемчужина Короны Нации, был тихим? Неподвижный огонь — мёртвый огонь. В этот сезон появляется опасность заразиться чумой, заполонившей переулки столицы и комнаты домов, отыскивающей очередную жертву.

Неудивительно, что Катара впервые встретила огненное лето, лёжа в постели, пока Айро не находил себе места от беспокойства. Он часто сидит в темноте её покоев, ожидая, когда пройдёт очередной приступ головокружения или дрожи. В эти моменты девочка зависает между неуверенным бодрствованием и лихорадочными сновидениями, хотя было бы преступлением называть такое «сновидениями»: сны не должны наводить на ребёнка ужас. Просыпаясь, она пытается одолеть разваренный рис и бульон с имбирём, запивая всё холодным, кислым соком. Сам Айро привык полагаться на силу тела, выполнять упражнения и исцелять себя посредством ускоренного сердцебиения и разгорячённых мышц, но врач запрещает ей это. «Она не ребёнок Огня, Айро, — предупреждает Шуанг, ставший на суше ещё более язвительным, чем в море. — Позволь Воде успокоиться, прежде чем она продолжит течь». Но Айро, наблюдая, как лицо девочки становится всё печальней и слабее — застоявшись среди вынужденного комфорта и усиленного ухода, — начинает кампанию по борьбе с унынием.

Он рассказывает ей истории: старые и новые, правдивые и выдуманные, короткие и длинные. В какой-то момент он осознаёт, что, несмотря на количество сказок, они все достаточно похожи и их можно объединить в одну, но она слушает с интересом, который берёт верх над её болезненностью. Он приносит ей чай и маленькие красные апельсины, пропуская мимо ушей наставления Шуанга о том, что не стоит перебивать аппетит, и Катара с большей охотой, чем раньше, начинает принимать лекарства. Он приносит ей игрушки, игры, книжки с картинками, фигурки, вырезанные из нефрита и помещающиеся ей в ладошку, кукол в шёлковых платьицах с очаровательными лицами, лакированные гребни с серебристыми зубцами и свитки с иероглифами, по которым она учится читать. Однажды он приносит ей сверчка в окрашенной бамбуковой клетке, но на следующее утро находит клетку пустой, а Катару — более счастливой, и Айро запоминает это. Минуты её радости — как раскрывающиеся в рассветное время робкие цветы. Айро не мешает крепнуть их корням.

Ослабленная болезнью, Катара всё равно отказывается быть слабой, и спустя некоторое время её упрямство находит своё высвобождение в протесте. Обнаружив в вечернем супе снотворное (от ночных кошмаров), она мстит, поливая бульоном азалии Айро. К счастью, компромисс находится быстро: Катара соглашается принимать лекарство, но только если оно будет предложено открыто или по её просьбе. Айро уже достаточно знает её и поэтому принимает условия без дальнейших торгов. Посреди воды или вдали от неё, но Рыбка остаётся столь же свободолюбивым созданием.

Дни тают, наполненные запахом специй и солнечным светом, и в какой-то момент Айро становится легче дышать, входя в сумрачные покои голубоглазой девочки. Вид её смуглой руки, безвольно лежащей на шёлковых покрывалах, перестаёт порождать в нём удушающий страх перед необратимым концом. Это беспокойство поднималось в нём всякий раз при воспоминаниях об океанском воздухе и тишине.

Однажды утром он входит в комнату, вновь ожидая увидеть уставшее лицо и полуприкрытые глаза, свидетельствующие о ещё одной суровой ночи и кошмарах. Но Катара сидит на пороге между комнатой и верандой; бледная ткань её ночной сорочки контрастирует с цветами сада. Она отвечает на приветствие Айро с улыбкой — её первой улыбкой, которую он видит.

— Цветы так хорошо пахли, когда я проснулась. Пока земля ещё влажная после ночи, я решила посмотреть на них, — говорит она. — Они прекрасны, не правда ли?

И в этот миг цветы действительно были прекрасны.

-

Осень.

Сезон дождей и лёгкой, необъяснимой тоски. Время, когда по утрам становится влажно, а по ночам — прохладно. Поздняя природа преображает сад: жизненная сила зелени мчится вперёд, как кровь, наполняющая щёки застенчивой красавицы в первые минуты романтики. Красиво, но мимолётно.

Прохладная погода — отдушина для Катары, которая часами гуляет по траве и возвращается домой с влажными носками и карманами, полными семян. Постоянно меняющаяся жизнь растений очаровывает её: каждый цветок и кустарник — это чудо, которое нужно найти и потрогать. Она изучает линии стеблей, как литератор расшифровывает строки классиков или тайны поэм. Айро восхищается силой концентрации, присущей такой маленькой девочке. Но больше всего его удивляет скорость, с которой её разум воспринимает новые понятия и навыки, и каким ясным остаётся ход мысли вне зависимости от объёма поставленных перед ней задач. Её грамотность растёт с каждым днём; её разум напоминает кремний в руках, готовый порождать новые искры.

Способности Катары к каллиграфии удивляют её наставников — её внезапная любовь к искусству удивляет и самого Айро. «Клянусь, это скорее магия, чем талант, мой лорд. Её кисть не проливает ни капли чернил!» — Пока преподаватель смеётся, Айро улыбается и тонко меняет тему. Иногда её новое увлечение напоминает таинство: выражение лица Катары меняется, когда она опускает кисть на бумагу. Восторг усмиряется эмоцией, которую Айро ещё не разгадал. Самоисследование, возможно, или нащупывание — эта странная, неуловимая мысль, которая появляется на лице ребёнка. Айро, с его пристрастием к необычному, всегда подмечает наклон головы Катары, когда она заканчивает читать фрагмент или когда мимолётная задумчивость останавливает её кисть на полпути к бумаге.

Она поставила перед собой задачу научиться. Но чему именно — Айро не знает.

-

Зима.

Время сумерек, голых ветвей и мхов, а также тёплых чайников, скрашивающих наступление долгих ночей. Столица находится на юге и не страдает от сильных заморозков, в отличие от других городов, но всё ещё подвержена влиянию пронизывающего морского ветра и слабого солнца.

Катара не доверяет ворчанию Айро о приближающихся холодах, просто не понимая его жалоб. «Должно быть, они комичны, — думает он, — для рождённой на Южном полюсе, привыкшей к проплывающим мимо айсбергам». Тем не менее, она передаёт ему чашку чая с искренним сочувствием, и её насмешливость, обостряющаяся с каждым днём, уступает место доброте её натуры. Вместе они пьют чай и едят маленькие сухие пирожные в форме лотоса. Нежный вкус сладости особенно приятен для Айро; удовлетворение от еды ещё больше усиливается уютной беседой. Девочке мало чернил, её любопытство и чувствительность к воде простираются дальше, к отварам и чаям. Её язык и нос легко улавливают тонкие оттенки вкусов и безошибочно разгадывают сочетание женьшеня и имбиря. Кроме того, её взгляд и кончики пальцев моментально находят изъяны и несовершенства на лакированных краях чашек или антикварных чайниках. В пёстрых узорах лака она находит историю.

В последнее время, по мере того как сад редеет, всё больше свитков начинают пропадать из библиотеки Айро. Их возвращение остаётся незамеченным, как и их исчезновение. Айро лишь закупает больше рукописей и сосновый табурет, который поможет добираться до верхних полок.

Хотя у неё множество учителей, большинство вопросов Катара всё равно задаёт Айро. Обычно её интересует что-то обыденное, простое и даже очевидное, над чем, как правило, не задумываются. Или, возможно, все эти мелочи настолько глубоко въелись в уклад жизни его народа, что даже такой человек, как Айро, не мог подвергнуть их сомнению. Всё чаще он склоняется к последнему. Поэтические формы стихотворений, названия трав в супе, истории городов, которые она никогда не видела — любопытство Катары не знает границ.

Но о чём бы ни велись их разговоры, одно остаётся неизменным: между этими вопросами и ответами протекает тонкая река тем, которые они никогда не затрагивают, потому что она ещё слишком молода, а он — слишком устал.

-

Весна.

Время перемен, мягкого ветра и счастья птиц, возвращающихся в сады. Окружающий мир наполняется жизнью и бодростью, и каждая земляная лунка таит в себе росток — новый потенциал.

Последнее увлечение Катары — подражание речам двора. Она жонглирует эвфемизмами и стилевыми оборотами, постоянно балансируя на грани вежливости и издевательства, учтивости и просторечия, воспринимая столетние речевые стандарты как очередную игру; Айро не может решить, впечатлиться ли ему ловкостью девочки или обеспокоиться презрением, проскальзывающим в её взгляде. В конечном счёте он делает осторожные замечания, но ничего не запрещает. Уже становится ясно, что его Маленькая Рыбка не может оставаться тайной. В течение года многие люди стали замечать компаньонку старого Дракона, и их любопытство расцвело. Мало кто знает её в лицо, но уже многим знакомо имя.

Знает ли об этом Катара?

Да.

Беспокоится ли она?

Со временем он узнает об этом.

Облачённая в нежно-голубые одежды из мягкой ткани, украшенные узорами волн и раковин, с коралловым гребнем в волосах, Катара сидит на веранде и вертит тонкую кисть между пальцев. Куда бы ни завели её мысли, они явно далеки от молочного пергамента, неловко лежащего на столе. На бумаге уже выведены аккуратные линии; Айро наклоняется ниже, чтобы взглянуть на строки поэзии, протянувшиеся вдоль листа.

«Над гладью речною в дымке блестит луна…»

Иероглифы написаны красиво, но слишком образцово, выдавая отсутствие интереса у их создателя. Каллиграфия Катары прогрессировала с удивительной скоростью: то, что требовало когда-то немалых усилий ребёнка, превратилось в работы, поражающие изяществом. Айро гордо хранит одно из свидетельств этого — пассаж об осени, фонариках и тумане, висящий в его комнате. Он понимает: искусность её рук не характерна для обыкновенного ребёнка. Более того, её навык — исключительно редкий талант. Айро достаточно вспомнить тяжкие, наполненные ворчанием усилия своего племянника и страдальческие выражения лиц его наставников, чтобы понять, в какую ежедневную борьбу могут превращаться занятия. Бедный Зуко! Мальчик старается усердно, но кто может винить его за то, что он теряет терпение, когда берётся за неинтересные задания и вынужден выполнять их в компании почтительных учителей, не делавших ничего, чтобы увлечь детское воображение? Айро замирает, поражённый планом, внезапно сложившимся в его голове. Этот план немногим больше, чем простая идея, но…

Он думает о своём племяннике, юном принце, запертом во дворце и тщательно ограждённом от мира за его стенами. Медленно он поворачивается, чтобы снова взглянуть на свою подопечную, чужеземную и одарённую, витающую где-то далеко в своих мыслях. Айро думает о переменах.

— Катара? Собирай скорее свои кисти и чернила, Маленькая Рыбка. Сегодня мы отправляемся в небольшую поездку. Возможно, поначалу она покажется тебе немного необычной, но… думаю, тебе пора кое с кем познакомиться. С кем-то особенным.

Айро улыбается.

— Его имя Зуко…

* * *

Строка из поэмы Катары — это строка из стихотворения Му Ду.

Полная версия:

В гостинице ночью не с кем поговорить.

Нахлынули чувства, горечи не унять.

Зажженная лампа холод льет над былым.

Сквозь сон различаю грустный гусиный крик.

От сонных видений в новый вхожу рассвет.

Известье из дома будет здесь через год.

Над гладью речною в дымке блестит луна,

У самой двери вижу челн рыбака.

Однажды, когда принцу Зуко, наследнику Народа Огня, будущему Лорду Огня и покорителю огня, исполнилось десять, он почти утонул.

Это довольно глупое происшествие, на самом деле. Одним из его подарков были доспехи. Церемониальная броня была слишком громоздкой для реальной битвы, но это были настоящие доспехи, поэтому мысль сходить в них куда-нибудь долго не отпускала принца. Как правило, ни один ребёнок не участвует во всех торжественных ритуалах и не проводит целый день в душном коконе из металла. Даже принц. Тем не менее, Зуко был чем-то большим, чем просто «принц» — Зуко был Зуко. Большая часть дворцовой прислуги, болезненно знакомой с силой его мальчишеского гнева, сдалась под его натиском без борьбы. «Пусть носит, пока не надоест, — решили они. — Что такого ужасного может произойти? Разве что свалится в садовый пруд, ха-ха».

…Ха.

Так и произошло.

Одно мгновение он, свободный и без присмотра, бежит по мосту; в другое — оступается и летит вниз. Сначала было только непонимание: куда делся мост? Потом его потащило вниз, пока тело не ударилось о поверхность воды и не пошло ко дну.

Пруд был глубоким, и вода окружила его со всех сторон.

Иронично, что будущий командир армии Огня, самой сильной армии в мире, оказался беспомощен в воде. Иронично, но правдиво. Сначала отчаяние помогало ему всплывать на поверхность, но, к сожалению, этого недостаточно, чтобы держаться на плаву, когда тридцать фунтов красивой традиции изо всех сил тянут ко дну, в прохладную тёмную воду. Странно, но, несмотря на то, что он был окружён водой, его грудь продолжала неистово гореть. Бессильный, задыхающийся и совершенно разъярённый, Зуко боролся за каждый дюйм, пытаясь всплыть.

Он умрет-тупая-холодная-вода-дурацкая-вода-везде-он-умрет-умрет-отец! — янехочуумиратьНет!

Нет.

Он не умер.

Внезапно огромная сила вытолкнула его на поверхность. Свет и воздух вырвали Зуко из плена тьмы, и он врезался в землю. Его грудь продолжала гореть. Шлем исчез с головы, позволив ему перевернуться и выплюнуть воду.

— Ну же, давай, давай, давай! — кто-то бьёт его по броне на спине так сильно, что возникает лязгающий, оглушающий звук. — Давай, давай.

Голова Зуко раскалывается, и, возможно, это галлюцинации, но он чувствует, как вода наполняет его горло и выходит. Через некоторое время Зуко удаётся подняться на локти и сесть.

Он смотрит на незнакомку рядом.

Незнакомка смотрит на него в ответ.

Перед ним стоит девочка, но это не самое странное, решает Зуко. В столь ошеломлённом состоянии ему тяжело определить, что не так с незнакомкой. Однако то единственное, что он сейчас осознаёт ясно — с ней совершенно точно что-то не так.

Она меньше и младше Зуко, на вид ей восемь или семь лет. В исчезающем свете заходящего солнца трудно понять, какого цвета её кожа, но ему кажется, что она темнее его, темнее, чем он в принципе привык видеть. Её волосы тоже тёмные, они собраны в хорошо знакомый пучок, присущий большинству девушек Народа Огня — и молодым дворянкам, и обычным девочкам. Шёлк на рукавах её короткой курточки поблескивает влажно и дорого, хотя наряд сшит довольно просто и не имеет никакого орнамента, указывающего на её знатное происхождение. В общем, нет ничего примечательного в ней.

«Её глаза… — думает он. — Что-то дикое в них. Что-то…»

— Это было очень глупо, — первое, что она говорит ему. И это были не те слова, которые привык слышать принц при знакомстве. — Зачем ты прыгнул в воду в такой одежде?

Зуко открывает рот, чтобы сказать, что он не прыгал, а упал, но каким-то образом это звучит ещё более неловко: отдышка всё ещё слышна при каждом его вдохе. Он закашлялся — грудь всё ещё горела от попыток дышать в воде и проглоченной холодной жидкости — и вдруг почувствовал лёгкую руку на своём плече.

— Не борись с водой. Просто отпусти, — в её словах есть что-то, акцент, который он не может уловить. Что-то странное, неожиданное, чужеродное. — С тобой всё будет хорошо. Просто выпусти её.

Он старается дышать через силу, борясь с болью и тихо кашляя. А затем Зуко осознаёт, что она снимает с него доспех. Её пальцы решительно пытаются распутать сложные крепления обмундирования. «Дочь солдата, — думает он. — Но кого именно?»

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он её. — Внутренние сады запрещены для посещения чужакам. — Последнее слово кажется ему очень подходящим. — Никто не может быть здесь без разрешения.

— У меня есть разрешение, — спокойно говорит она. — А у тебя?

Нелепый вопрос.

— Мне не нужно разрешение.

— Почему?

Нелепый и безумный вопрос.

— Принцам не нужны разрешения. — И это правда, но она смотрит на него… со смехом.

— Ты принц?

— Конечно, — гордо отвечает Зуко. Ну, по крайней мере, пытается: в носу всё ещё остаётся вода, и его слова больше похожи на чихание. Мокро.

— А… — она не выглядит впечатлённой, поражённой или удивлённой, вместо этого она принимается его внимательно разглядывать. — Я думала, ты выше. — Маленькая ладонь взлохмачивает его волосы. — Или хотя бы сухой… принц Зуко. — Она добавляет последние слова с колебанием, медленно взвешивая их. Внезапно рука перемещается вниз, на щёку, и когда её мягкие пальцы касаются неожиданно чувствительной кожи, Зуко понимает, что странность её глаз заключается в том, что это самые мягкие, сверкающие, ясно-голубые глаза из всех, которые он когда-либо видел. Он так же понимает, что истинный принц не может позволить, чтобы его касалась какая-то странная девочка, и что ему нужно что-то с этим сделать. Серьёзно.

Но…

Теплота её руки приятно контрастирует с холодом воды из пруда. На мгновение он чувствует себя в ловушке: между долгом и возможностью, между знакомым и неизвестным, между его кожей и её рукой. Зуко этого не осознаёт, ещё нет, но в этот момент он выбирает временную безопасность и побег от одной судьбы, только для того, чтобы затем избрать другую.

— Кто ты? — прикосновение прекращается, теплота исчезает, и это даёт ему возможность осознать реальность происходящего. Зуко холодно, он сбит с толку, ему хочется укрыться обратно за бронёй доспехов. Она стоит со шлемом принца в руках и смотрит в сторону воды. Не в его сторону.

— Полагаю, я — никто, — говорит она.

Так Катара знакомится с Зуко.

Семья — это испытание свободы, потому что семья — это единственное, что свободный человек может делать для себя и своими руками.

Гилберт Кит Честертон

#1 — Комфорт

После вечера в компании брата Айро с нетерпением ждёт встречи со своей голубоглазой подопечной.

#2 — Касание

Катара никогда не брала его за руку, даже когда это было дозволено — даже когда каждая испуганная клетка её тела тянулась к этому. Но в давке, в спёртой тесноте чужих спин, она проводит кончиками своих тонких пальцев по его пальцам. И Айро понимает.

#3 — Мягкость

Когда Катара крадучись проскальзывает в библиотеку, её встречают не окриком, а назидательной лекцией о мудром устройстве книжного мира и вручают табуретку — чтобы отныне она сама могла дотянуться до самых высоких, заветных полок.

#4 — Боль

— Какие необычные глаза, — замечает дворянка, и Катара отводит взгляд.

#5 — Картошка

Она закапывает её в саду, пока Айро улыбается, размышляя: ещё слишком рано решать, похороны это или посев.

#6 — Дождь

Это единственное время, когда тёмные влажные пятна на её рукавах не печалят его.

#7 — Шоколад

— Но жасминовый чай всё равно я люблю больше, — уверяет она.

#8 — Счастье

В первый раз, когда он слышит смех Катары, Айро теряет последние сомнения в правильности решения спасти умирающего на снегу ребёнка.

#9 — Пересуды

Удивительная подопечная Дракона Запада, голубоглазое чудо генерала, иностранная диковинка Айро, прихоть старика.

#10 — Уши

Тени в коридорах не волнуют Катару; она прислушивается к разговорам их владельцев.

#11 — Звание

Она ждала, что Дракон явит ей свой грозный нрав, но, видимо, это имя и этот человек имеют не так много общего.

#12 — Чуткость

Упрямый изгиб её подбородка заставляет Айро начинать беспокоиться о будущем.

#13 — Смерть

Шлем неловко покоится в её руках, и Катара вдруг с облегчением понимает: хорошо, что это не боевой доспех, а лишь парадный.

#14 — Секс

Потрясение Айро от её открытия сравнимо лишь с замешательством Катары, когда он вырывает книгу у неё из рук.

#15 — Прикосновение

Рука на плече Катары тёплая и обнадёживающая, но она не расслабляется, пока не переступает дверной порог.

#16 — Слабость

— Расскажи мне о своём племяннике, — просит она снова.

#17 — Слёзы

— Спасибо, — бормочет она, беря одной рукой чашку с чаем и вытирая глаза другой.

#18 — Скорость

Время — это расстояние: девочка, которая стоит в его саду, находится за тысячу миль от немого ребёнка на краю палубы.

#19 — Ветер

— Я не знаю, — говорит Айро, — но предыдущего звали Року.

#20 — Свобода

Она может получить всё, что ни попросит, и вольна делать всё, что только вздумается, — а потому Катара предпочитает сидеть в саду и, склонившись над прудом, бережно переворачивать гладкие, отшлифованные водой камешки.

#21 — Жизнь

«Это не странно, — думает Катара, — желать снега в летний день».

#22 — Зависть

Рассказывая Катаре об уроках покорения огня принца, Айро вдруг осекся, отвлёкшись от лица девочки: он почувствовал, что чай в его чашке необычно холоден.

#23 — Руки

Катара постигает игру в Пай Шо, внимая тому, как Айро описывает фигуры; она учится побеждать, изучая руки, что двигают их.

#24 — Дегустация

Она начинает чихать, слёзы наворачиваются и поблёскивают в уголках глаз, но Катара всё равно доедает весь пакет огненных хлопьев.

#25 — Преданность

Катара выводит чёрные узоры на красном полотне; Айро наблюдает, как девушка из Племени Воды вышивает символы Народа Огня, и его сердце разрывается.

#26 — Вечность

— Родители никогда не забывают своих детей, — успокаивает её Айро, и боль в его глазах убеждает Катару принять эти слова.

#27 — Кровь

— Он не похож на тебя, — говорит Катара, когда они едут домой, — но думаю, было бы лучше, если бы он был таким же.

#28 — Болезнь

Изнывая от жара лихорадки, Катара зовёт мать; Айро, герой нации, может лишь беспомощно сидеть рядом с ней.

#29 — Мелодия

Понадобилось отыскать три изломанные флейты под кроватью, сямисэн, утонувший в садовом пруду, и рог Цунги, запутавшийся в ветвях апельсинового дерева, прежде чем Айро наконец смирился: Катара не станет учиться тому, к чему не лежит её душа.

#30 — Пиротехника

— Они же кому-нибудь навредят, — говорит Катара, когда на небе вспыхивает ещё один фейерверк и толпа ликует.

#31 — Дом

Шёлк вместо шерсти, железо вместо льда, серебро вместо глины: её окружение — это изменения, которые легче принять, чем простить.

#32 — Замешательство

Когда он подходит к ней, она отшатывается: в полусне Катара не способна отличить человека в комнате от солдата из своих кошмаров.

#33 — Страх

Она утверждает, что не помнит их лиц, но Айро замечает, что она не смотрит на него, когда говорит это.

#34 — Молния и гром

Момент между вспышкой и раскатом недолог, но его хватает, чтобы добраться до комнаты Айро.

#35 — Узы

Их ничего не связывает: ни кровное родство, ни земля, ни внешность, но они не чужие друг другу, пускай окружающим это и кажется странным.

#36 — Рынок

Встречаясь взглядами, они хихикают: девочка и генерал со стекающим по их подбородкам грушевым соком.

#37 — Технологии

Выкладывая на стол одну карту за другой — старые, пожелтевшие, и новые, ещё хранящие запах чернил, — Катара замерла в ожидании объяснений Айро того, каким же образом Народу Огня удалось перекроить сам лик мира.

#38 — Подарок

Катаре нравится Айро, но никакой привязанности недостаточно, чтобы оправдать появление ещё одной каменной трёхглавой козы-обезьяны-лягушки-чего-то-ещё в её комнате.

#39 — Усмешка

Она учится улыбаться, не оголяя зубов, и говорить не то, что думает.

#40 — Невинность

Айро не считает её своей дочерью: будь у него дочь, он ни за что не позволил бы ей познать то, что ведомо Катаре.

#41 — Завершение

История не входит в число её любимых предметов, но именно ему она отдаёт больше всего времени. Айро разжигает в ней живой интерес, терпеливо объясняя: невозможно предвидеть исход события, не постигнув причин, что его породили.

#42 — Облака

Катара знает: Айро отличается от других взрослых, потому что только особенный человек может увидеть крылатую лягушку в небе.

#43 — Небосвод

Катара смотрит, как цвет неба отражается в пруду; Айро наблюдает, как сила его надежды отражается в этом ребёнке.

#44 — Небеса

— Он был очень хорошим человеком, — говорит Катара Айро, когда тот протягивает ей палочку ладана, чтобы поджечь её у алтаря.

#45 — Агония

Айро не сомневается в праве Катары ненавидеть; вместо этого он восхищается её отказом им воспользоваться.

#46 — Солнце

Уже рассвет: теперь Катара слишком измотана, чтобы беспокоиться, и засыпает с утешительным весом ладони Айро на своей голове.

#47 — Луна

Катара не смеет говорить с Духом Луны вслух — лишь безмолвно, взглядом, — чтобы опекун не услышал их, — шепчет она ночному светилу.

#48 — Волны

Картина — неоспоримый шедевр, но нарисованный океан сух и, следовательно, бесполезен.

#49 — Волосы

Когда она пытается заплести косы, пряди путаются и выскальзывают из неловких рук; в конце концов Катара сдаётся и позволяет служанке уложить их в традиционный пучок Народа Огня.

#50 — Новая звезда

— Я прощаю тебя, Айро.

Странности начинают происходить позже, чем предполагал Айро.

Сначала все жидкости в доме начинают течь и разливаться. Эпидемия некомпетентности витает над горшками и чайниками: лужи супа, вина и чая появляются на полу хотя бы раз в день. Работники кухни отчаиваются в поисках лучших сосудов, когда внезапно происшествия заканчиваются так же необъяснимо, как и начались.

Затем приходит холод. Это более удачная странность, и её замечают немногие, хотя повар с приятным удивлением отмечает, насколько охлаждёнными выходят бочки вина из погреба и как долго продукты сохраняют свежесть, несмотря на жаркий сезон. Но когда кто-то из прислуги находит слой льда на дыне, возникают подозрения. Холод исчезает на той же неделе. Вскоре никто не вспоминает об этом.

Ну, почти никто.

Айро с тихим удовлетворением вспоминает время, когда его племяннику исполнилось пять, и по всему дворцу внезапно начали появляться подпалины на настенных гобеленах. И что никто так и не смог понять, что произошло с коврами в западном павильоне, хотя слуги целую неделю ворчали из-за сажи.

Айро просит Катару прийти.

Она быстро появляется с готовым чаем на лакированном подносе в руках и совершенно не выглядит виноватой. Только необычайно предусмотрительной.

— Я думал о том, — говорит Айро после того, как чай разлит по чашкам, — что, возможно, есть что-то, о чём ты хотела бы мне рассказать.

— О чём, мастер Айро?

— Ох, ну, — он ставит чашку и взмахивает рукой, — сколько тебе сейчас лет, дитя?

— Десять.

— Десять. Какое впечатляющее число. Человек задаётся множеством вопросов в десять лет, я думаю.

Руки Катары аккуратно сложены на коленях.

— Вопросы о чём, мастер Айро?

— О мире в целом, возможно. И в особенности о собственном теле, — он приподнимает чашку, чтобы сделать глоток чая, который, конечно, замечательно приготовлен. — Рано или поздно тело начинает меняться определённым образом, и я подумал, что о некоторых изменениях мы можем поговорить. Ведь это случилось и со мной, как ты понимаешь.

— Это о луне и реках, и о том, что не нужно носить одежду светлого цвета в конце месяца? Старшая горничная Казуя уже говорила мне про это. — Она озадаченно хмурится. — Подождите. Это случается и с мальчиками?

Айро слегка откашливается, подавившись чаем.

— О нет, разговор будет не об этом.

— Об угрях?

— …Угрях?

— Ну, о том, что у мальчиков есть угорь, а у девочек цветок, хотя, когда я спросила, какой именно цветок, Казуя не ответила мне. Она сказала, что он закрытый и что он должен оставаться таким, даже если у угря красивые ноги. Но я никогда не видела угря с ногами, и почему я должна закрывать цветы?

— Нет, — отвечает Айро, ставя чашку на стол. Это может быть сложнее, чем он предполагал. — Это точно не тот разговор.

— Тогда о чём он?

Иногда честность работает лучше всего.

— Возможно, о покорении?

Руки Катары замирают на коленях, синие глаза широко раскрываются. Тем не менее, она продолжает молчать.

— Катара, я понимаю, что это не твоя вина.

Её глаза становятся ещё шире. Внезапно она наклоняется, коленом ударяясь о поднос, и чай разливается по полу широкой дугой. Прежде чем Айро успевает что-либо сказать, снаружи комнаты раздаётся громкий топот, и дверь распахивается.

— Я это сделал, — говорит принц Зуко, его лицо покрасневшее от быстрого бега.

— Ты? — спрашивает Айро, всё ещё выжимая чай из рукава.

— Нет, не он! — кричит Катара, наступая ему на ногу.

— Да, это сделал я, — говорит Зуко Айро и добавляет, обращаясь к Катаре, — заткнись.

Айро переводит взгляд то на одного, то на другого, начиная понимать всю иронию разворачивающегося перед ним действа.

— И что же именно вы сделали?

Двенадцатилетний мальчишка вытягивается — принц с макушки до пят, и всё равно нервничает.

— Я научил её.

— Научил чему…?

— Покорению.

— О, этому. — Айро выжимает последние капли чая. — Я вижу.

Между ними тремя повисает тишина: Зуко стоит, Айро сидит, и Катара на коленях вытирает разлитый чай. Она говорит, не поднимая глаз.

— Я не хотела замораживать дыни. Это была случайность. Я больше не буду так делать.

— Что ж, это хорошие новости, — кивает Айро. — Мне нравятся дыни. А что насчёт разливающихся повсюду жидкостей?

Зуко начинает говорить раньше, чем Катара.

— У неё просто тогда не было никакого контроля над этим. Именно так я и обнаружил это: гулял и увидел, как она пытается вытянуть воду из кувшина.

— Я всего лишь хотела посмотреть, смогу ли, — шепчет Катара.

Айро смотрит на неё.

— Смогла?

Медленно девочка поднимает голову, её глаза мечутся между дядей и племянником. Зуко кивает. Кусая губу, она поднимает руку, чтобы направить её на влажный пол. Сначала ничего не происходит, даже ряби, но потом золотистый вихрь чая начинает кружиться. Он извивается, словно стебель засохшей травы, и затем распадается, оросив рукав Айро.

— Извините, — произносит девочка, покоритель воды.

— У неё пока не очень получается, — нетактично поясняет Зуко, но ответный хмурый взгляд Катары на мальчика выглядит скорее привычкой, чем гневом. Оба ребёнка поворачиваются к Айро, и на их лицах одинаковое выражение беспокойства. Мириады возможностей начинают рождаться у него в голове.

— Ну, — говорит он. — Давайте посмотрим, что мы можем с этим сделать.

Катара видела лицо Повелителя Огня лишь однажды. Это мгновение длилось всего несколько секунд. «Подними голову, дитя», — она подчинилась. «Она мила, Айро», — но оно отпечаталось в её памяти, заполнив свой оттиск расплавленным золотом, будто было высечено в ней незатягивающимися рубцами. Той ночью, лёжа в кровати, в безопасности, Катара не могла уснуть, воссоздавая в памяти лицо человека, стремящегося завладеть миром.

На следующее утро она пьёт чай с Айро. Они говорят о погоде (надвигается буря), немного о содержимом чашек (новый сорт, она находит его горьким) и о её последнем увлечении, найденном в библиотеке при подготовке к занятиям (свиток, искусно описывающий противостояние двухсотлетней давности).

Этим же днём, но позже, на полпути к пониманию витиеватой метафоры, сравнивающей войну с танцем, Катара неожиданно осознала — с полной уверенностью в правильности своего вывода — мальчик рядом с ней не похож на Повелителя Огня. Конечно, говорить об этом Зуко было ошибкой. Вскипев, принц проносится по комнате, словно шторм, крича, что он похож на отца, что все знают, что он похож, что это его отец, и на кого ещё, побери тебя демон, должен быть похож Зуко?

— На себя, — говорит Катара, когда он останавливается.

Одно из самых непростых жизненных испытаний — принятие факта, что не всегда хороший ученик может стать хорошим учителем. А жаль, размышляет Айро, ведь ученик из Зуко действительно отличный. Но…

— Снова, — указывает его племянник. — И снова, и снова, пока не сделаешь правильно. Что с тобой не так? Шестилетние учат это упражнение за один день!

— Шестилетние покорители огня, может, и учат, — Катара потирает смуглой ладонью лоб. — Я не…

— … в том положении, чтобы искать себе оправдания. Если только покорители воды не ущербны от природы, — он смотрит на опущенные плечи и усталое лицо девочки с долей презрения. Это преднамеренный, хотя и не полностью искренний жест, однако в нём есть то, что, по предположению Айро, даёт желаемый эффект: глаза Катары сужаются, и она вновь принимает нужную стойку. Девочка не лишена потенциала. И гордости. Со своего места Айро видит то, чего она со своего увидеть не может — одобрение в глазах Зуко.

— Ещё раз. Ты должна быть готова к…

— Принц Зуко, — оба ребёнка поворачиваются к нему, невольно ожидая продолжения. — На сегодня достаточно. Вы можете продолжить упражнения завтра, не так ли?

— Но завтра… Ох, ладно, — плечи мальчика опускаются. — Хорошо. Мы попробуем завтра снова.

Катара выглядит подавленной. Возможно, предполагает Айро, это было не самой хорошей идеей. Они могут научить её выносливости, дисциплине, рефлексам и стойкости, но ни дядя, ни племянник, ни мастер, ни принц не могут дать Катаре то, чего она действительно желает узнать. Они могут подготовить её, но не научить. Разница между ними, между водой и огнём, слишком высока, чтобы её можно было просто проигнорировать. В глазах Айро это трагедия.

Для Зуко же это вызов.

— Я не понимаю, почему у нас не получается, — он смотрит на чашку чая в своих руках и отставляет её, не сделав глотка. — Ты двигаешься почти всегда как следует, но вода не отзывается? Что не так?

Катара наполняет чашу Айро, наблюдая, как чай изливается изящной дугой, прежде чем взглянуть на мальчика с измученным выражением лица. Она медленно пытается подобрать слова. Он почти может видеть их тщательный перебор в её мыслях.

— Это ощущается неверным, — говорит она наконец. — Или не неверным, но точно не совсем правильным. Словно пытаешься писать не той рукой. И даже когда я достигаю твоей скорости, она исчезает из-за отсутствия гармонии, потому что повторять за тобой не… ну, я не могу просто повторять. Этого недостаточно.

Уголки губ Зуко опускаются в разочаровании.

— Этого должно быть достаточно.

— Как видишь, нет, — усталость не самым лучшим образом отражается на манерах Катары. — Если так и дальше будет продолжаться, то ты скорее станешь магом воздуха, чем я покорю воду, — выражение её лица застывает, гнев внезапно сменяется озарением. Айро узнает взгляд, который появляется у неё за мгновение до того, как она переведёт особенно сложную строку текста или расшифрует замысловатую смесь чая.

— Позволь, я возьму это, — говорит она и забирает всё ещё полную чая чашку Зуко, прежде чем у него появляется хотя бы шанс на возражения. Она ставит чашку посередине тренировочной комнаты, там, где они кружили друг против друга в течение последних трёх часов, и делает длинный шаг назад. Зуко поднимается, чтобы посмотреть, и подходит ближе.

— Что ты собираешься делать? — По всей видимости, Зуко тоже узнаёт этот взгляд. Катара отвечает, вытягивая ярко-алую ленту из своих волос:

— Дай мне руку.

Зуко не реагирует.

— Пожалуйста, — добавляет она.

Принц твёрдо протягивает руку. Девочка поднимает свою и соприкасается с его. Она бережно обвивает тонкой лентой шёлка их руки, свободно связывая их вместе. Судя по сосредоточенному лицу Катары, она делает это преднамеренно.

— Теперь, — говорит Катара, когда последняя петля ленты завязана в мешковатый узел. — Давай попробуем ещё раз.

Смысл её идеи доходит до него быстро: в трёхшаговой последовательности упражнений руки Зуко двигаются слишком быстро, и лента распускается. Мальчик ждёт и с открытым неудовольствием смотрит, как Катара повторяет плетение.

— Снова.

И снова, и снова. Каждый раз лента сползает с рук, последовательность движений прерывается, и они начинают заново. Слишком быстро или резко — и узел распускается. Слишком медленно или нерешительно, и последовательность нарушается. Согласованность — их цель.

Айро наблюдает за детьми с возрастающим интересом, восхищаясь самоотверженностью одного и изобретательностью другого, и их общим упорством. Обоюдно они приближаются и отталкиваются, беря под контроль амбиции терпением, знания совмещая с интуицией, неистовство с безмятежностью. Сила концентрации захватывает их так сильно, что ни один из них не замечает, когда их движения становятся истиной.

Но замечает Айро.

Руки Зуко подняты вверх, движение Катары зеркально повторяют его: между ними очерчивается невидимый круг, его бесконечное начало приводит их к единству. Последовательность приводит их к новому стилю, к компромиссу.

Айро видит, как чай медленно поднимается из чашки на полу, видит, как Вода и Огонь продолжают приближаться, видит, как Катара и Зуко улыбаются друг другу.

Зуко не привык просить. Как истинный принц, он с младенчества купался в изобилии: чего бы ни коснулся его взгляд — всё уже лежало у его ног. В редкие мгновения, когда он с удивлением обнаруживал отсутствие привычной вещи, в его голосе не проскальзывало и тени просьбы — он требовал. Приказывал. И, как правило, получал. Быть может, такая повадка — скверный урок для юной души, дурной пример для подражания. Но винить мальчика за это невозможно. Его взрастили с неколебимой верой: мир создан для него, и всё, что существует под солнцем, рано или поздно станет его собственностью. Непременно.

«Но всегда есть нечто иное, — думает про себя Айро. — Всегда живёт в сознании какая-нибудь потребность, впившаяся глубоко, как заноза, и кажущаяся прихотью. Всегда тлеет желание чего-то большего, настоящего — того, чем человек непременно возжаждет обладать». Его же племянник решил усложнить себе эту простую правду жизни: в качестве цели своих устремлений он избрал не что-то, а кого-то.

— Я не могу дать вам то, о чём вы просите, — отвечает Айро.

— Почему нет?

— Потому что, принц Зуко, людей не передают из рук в руки, словно мешок с рисом. Люди — не вещи.

Хотя многие дворяне и военные чиновники мыслят иначе — слишком многие. Долгое время Айро надеялся, что его племянник, пусть чрезмерно гордый и уверенный в своём положении, не вырастет похожим на них. И всё же Зуко попросил его об… этом.

Зуко просил Катару.

— У вас множество слуг, принц Зуко, а в будущем их будут тысячи — вместе с армией, министрами и целой нацией. Не отнимайте у своего бедного, старого дяди единственного человека, способного принести чашку доброго чая, чтобы согреть старые кости.

— Любой может заварить тебе чай. Она тебе для этого не нужна.

Айро не спрашивает, чего от неё хочет сам Зуко.

— Но Катара делает лучший чай.

Зуко ёрзает, бросая хмурый взгляд на пар, что вьётся над чашкой.

— Она всё равно сможет сделать тебе чай, когда захочешь, мне всё равно. Или вы оба можете переехать во дворец, — добавляет он с надеждой.

Айро вздыхает.

— Дворцовый воздух вызывает у меня мигрень.

Нота неодобрения в его голосе скрывает усмешку:

— И Катара слишком молода, чтобы войти в гарем.

Бледная кожа племянника вспыхивает пунцовым жаром.

— Я бы никогда не отправил её туда. Никогда.

Айро размышляет, будет ли это «никогда» длиться и после того, как ему исполнится шестнадцать.

— Принц Зуко, почему вы просите об этом?

— Потому что!.. — руки мальчика сжимаются, он выглядит решительно. Он выглядит так, словно готов бросить ему вызов, оспорить его решение или разломать стол пополам. Вместо этого он выдыхает, расслабляет ладони и кладёт их на колени. — Потому что если бы она была моей помощницей… ей бы не пришлось бояться кого-либо… кто мог бы обидеть её.

«Ох!» — мысленно вздыхает Айро с облегчением и пониманием. Ночные кошмары. За два года их случаи сильно сократились, но они всё ещё приходили, заставляя Катару вздрагивать ещё какое-то время после пробуждения. В десять лет она больше не кричит, как делала это в семь; вместо этого она встаёт, набирает воды в чайник и ждёт утра. Иногда она делает глоток, чтобы успокоиться, и ложится спать снова. В другие ночи пустота тревожит её куда сильнее, чем сны. С наступлением утра Айро находит её, смотрящей на предрассветное небо с печальной тоской в глазах. По правде говоря, был лишь вопрос времени, когда её найдёт Зуко.

— Это не поможет, — говорит Айро мальчику и наблюдает, как возвращается его разочарование. Он знает достаточно, чтобы разглядеть отчаяние, скрывающееся за этой просьбой.

— Никто не потревожит личного помощника принца. Даже не посмеет. Как только она поймёт, что в безопасности и никто не может причинить ей вред, Катара…

— …она всё равно будет встречаться лицом к лицу с тем, что её преследует.

Но как объяснить это мальчику, который впервые испытывает желание защитить кого-то? Защитить не из возвышенных чувств чести и патриотизма, а ради чего-то столь большого и необъяснимого, как дружба?

«Катара, — думает Айро с грустью, — единственный друг Зуко, который близок к нему не из-за его статуса. В этом есть своя честь».

Но среди всего прочего с ней переплетены долг, ответственность и обвинение в преступлении, которые незримой нитью опутывают надзирателя и пленника, завоевателя и беженца. Судьба Народа Огня — это горе Катары, такое же, как и его первородство. Страх Катары, монстры в броне из её ночных кошмаров — это голос воспоминаний.

Как объяснить такую несправедливость мальчику? Особенно мальчику вроде Зуко, чья душа отражается незапятнанным блеском в глазах, с верой в то, что честь непобедима.

— Я не могу, — отвечает Айро.

После того, как Зуко уходит, Айро задаётся вопросом: сможет ли Катара когда-нибудь преодолеть ночные кошмары, и, если Зуко спросит снова, будет ли честным просить ребёнка повзрослеть?

— Давай разберёмся: ты сдираешь кожуру с верхней половины, потом отрезаешь её, а после высасываешь содержимое? Это же верх нецивилизованности.

— М-м… Могу я тогда забрать твою долю?

— Какую долю? У нас этих апельсинов целая миска. Чего ты хочешь? Съесть апельсинов больше собственного веса? Хм… С другой стороны, учитывая, о каком клопе идёт речь, это не так уж и сложно. Эй!

— Ой, прости, неужели я попала на тебя соком? Какая неловкость с моей стороны, ваше высочество.

— Это так по-детски. По-моему, дяде пора научить тебя хорошим манерам.

— О, сразу после того, как он научит тебя терпению и не задирать столь высоко свой высокоблагородный нос?

— Я могу быть терпеливым. Я как никто могу быть терпеливым. К примеру, я невероятно терпеливо наблюдаю, как ты, срезая кожуру с бедного апельсина, изуродовала его так, словно этим занималась мартышка со стамеской… причём слепая.

— Я его чищу.

— У тебя это ужасно получается.

— Неправда!

— Так и есть. Ты безнадёжна.

— Я не… Эй, отдай нож! Он мой!

— Он принадлежит дяде. И вообще, он знает, что ты стаскиваешь у него бесценные старинные кинжалы, чтобы издеваться над несчастными фруктами?

— Ну да, ведь мастера Айро так «сильно» волнуют подобные вещи. Я просто скажу ему, что дух чайной комнаты украл его, чтобы сразиться с духом верхнего левого шкафа за сердце прекрасной принцессы Сахарницы.

— Никто в здравом уме в это не поверит.

— И мастер Айро тоже, но это его развеселит.

— …Вот зачем ты это сделала?

— Да, а теперь можешь вернуть мне мой нож?

— Кинжал.

— Острая, конусообразная штучка с красивой ручкой. Пожалуйста.

— Нет. А теперь помолчи и посмотри, как это делают нормальные люди. Не перекручивай так сильно руку. Держи кинжал достаточно свободно, чтобы можно было легко перемещать лезвие. Вот, дай мне свою руку… Видишь? Аккуратно и быстро. Никогда не бери в руки оружие, если не знаешь, как им пользоваться.

— Ты говоришь, как учитель.

— Потому что я учу тебя.

— Я имела в виду твоих учителей из дворца. Тех, что никогда не улыбаются тебе, не хвалят и чванливо выглядят.

— Я не нуждаюсь в их похвале, мне нужно быть сильным. Да и вообще, какая тебе разница? Просто потому, что дядя нахваливает каждую твою глупую каллиграфическую каракулю или безмозглое стихотворение, которое ты зачитываешь за чаем, как попугай… Катара, подожди! Куда ты пошла?

— За своей чернильницей, чтобы взять её и запустить тебе в голову.

— А как же апельсины?

— Уже не голодна.

— Но ведь это была твоя идея попросить их!

— А мне всё равно! Ешь сам сколько влезет, пока волосы не пожелтеют и глаза не защиплет.

— Что ты имеешь в виду… Катара! Вернись сюда, это приказ!

— А мне всё равно!

— О, а ты действительно обыкновенная крестьянка! Прекрасно! Иди и прячься за своими книгами, пыльными стеллажами и чайными пиалами, всё равно рано или поздно что-то из этого упадёт и прихлопнет тебя, как кло… Духи!

— Что ты… Ох. У тебя идёт кровь. О-о-у, у тебя действительно идёт кровь.

— Да. Разве это удивительно? В любом случае — помолчи, это всего лишь маленькая царапина… Что ты делаешь?

— Ничего особенного. Ну же, дай мне свою руку.

— Я сказал, что это всего лишь небольшая… Ох, ладно, хорошо. Твоя взяла.

— Спасибо. А теперь стой смирно. Я серьёзно, не дёргайся.

— Я не дёргаюсь. И с такими успехами, ты поспособствуешь порче рукава окончательно, шёлк легко пачкается.

— Как будто вы хоть немного разбираетесь в стирке, принц Зуко. Кроме того, я люблю свой носовой платок больше, чем твой кафтан — этот платок удачливее. О, перестань хмуриться и расслабься. Всё будет хорошо, кровь смывается легче, чем шоколад, ты же знаешь.

— Вообще-то не знаю.

— Я так и знала.

— Отстань. Ты уже закончила?

— Почти, просто позволь мне… Ладно, ладно. Я всё сделала. Хотя, возможно, какое-то время рана будет зудеть.

— Не возможно, а точно. Вот тебе и почистил апельсины.

— Поэтому кожуру нужно счищать наполовину, срезать верхнюю часть, а содержимое высасывать. Тогда на пальцах не будет сока.

— …Вот ты ехидна.

— Ага. Передай мне нож, и я подумаю о том, чтобы простить тебя. Может быть.

— Как будто мне не всё равно. Держи.

— Спасибо.

— …

— …

— Катара?

— Я всё ещё думаю.

— Ты же знаешь, я вовсе не это имел в виду…

— Знаю.

— …Хорошо. Осторожнее с кинжалом.

— Я и так осторожна.

— Просто говорю.

— Принц Зуко?

— …Да?

— Я тебя прощаю. Ладно, с этим покончено. Готов попробовать?

— …Конечно. Катара?

— Мм?

— Спасибо. За апельсин, я имею в виду. Такой сладкий.

— У меня тоже.

«Я знаю, кто ты».

Катара видит, как лицо мужчины проясняется, на нём мелькает тень узнавания, пока его разум, перебирая осколки воспоминаний, соединяет прошлое с настоящим и ставит на ней клеймо. Его глаза насмехаются над её маскировкой: шёлковым халатом цвета спелой сливы с модными струящимися рукавами, ниспадающими с кончиков пальцев; поясом, украшенным серебряной вышивкой, плотно обёрнутым вокруг талии для демонстрации надлежащей скромности; изящными украшениями в уложенных ароматной рисовой водой волосах. Каждая из этих деталей уникальна, как золотые чешуйки на изысканной безделушке, — одним своим видом демонстрирующая достаток и положение. Катара знает: её внешность — иллюзия, искусно созданная, но пустая. В большинстве случаев красивой одежды и этикета достаточно, чтобы гарантировать главную составляющую её защиты — неприметность. Эта завеса, отделяет её от того, кем она является, от той, кем ей приходится притворяться. Завёрнутая в элегантные наряды женщин Народа Огня, играя роль дочери Народа Огня, Катара умело избегает опознания.

Однако на этот раз ей не удастся избежать разоблачения.

Конечно, она тоже узнаёт его. Узнать его просто, до ужаса просто на самом деле. Три года — небольшой срок для любого, кроме ребёнка, чьё ощущение времени потерялось где-то между океаном и началом новой жизни. Немногие изменения во внешности — бакенбарды стали чуть короче, лоб чуть шире, кожа немного обветреннее — ничтожны. Единственной значимой переменой с их последней встречи стала его униформа. Поблёскивая новыми петличными знаками, она словно хвасталась стремительным продвижением по службе своего владельца.

«Капитан», — думает она. — «Капитан Джао».

— Что ж, — глядя на неё сверху вниз, говорит он, и изумление на его лице сменяется неприятной, неубедительной любезностью. Его беспредельное лицемерие тоже не изменилось с их последней встречи. — Кто бы мог подумать, что мы встретимся снова?

Катара молча смотрит на него. Всё её тело будто окоченело. Запах едкого дыма прожигает горло, а все силы уходят на то, чтобы сохранить глубокое и спокойное дыхание. («Сила исходит от дыхания», — учил мастер Айро. — «Его нельзя имитировать, только почувствовать». Зуко с трудом даются эти основы, Катаре — нет).

— Ты прекрасно выглядишь, Рыбка. Но ты уже не такая маленькая, не так ли? — Он улыбается. Перед её глазами — блики огня на снегу, а в ушах — прорезающие воздух крики. — Да и вряд ли в таких прекрасных одеяниях тебя уже можно назвать «рыбкой». Каким прелестным созданием ты стала, прикоснувшись к цивилизованности. — Его улыбка становится ещё шире, а ей хочется набить его рот углём. — Ты, должно быть, родилась под очень счастливой звездой, девочка, раз всё так обернулось. Я надеюсь, ты по-настоящему благодарна за это.

Под длинными рукавами, украшенными изысканной вышивкой, пальцы Катары сжимаются в кулак.

— Однако ты всё так же тиха. Я удивлён. Ты от природы молчалива или просто застенчива? Таким старым знакомым, как мы, не нужно стесняться друг друга. — Джао поднимает руку и едва касается нефритовых цветов в её волосах. — Или прославленному генералу Айро таки удалось привить своему невежественному любимцу должную сдержанность?

— Не прикасайтесь ко мне. — Его рука застывает в нескольких дюймах от цветка. Воспоминания о дыме и снеге превращают голос Катары в мрамор. Никакие хитрые уловки дворцового этикета не смогли бы скрыть её истинного презрения. Она чувствует, как из дальних, тёмных уголков души поднимается и растёт мёртвенный холод, он расползается по всему её естеству и крепнет. — Идите прочь.

Его уверенность ослабевает, обнажая плохо скрываемое высокомерие:

— Видимо, я слишком высоко оценил твоё воспитание. Вероятно, Айро до сих пор не объяснил тебе, как важно проявлять почтение к лучшим людям общества, не так ли, Рыбка?

— Мастер Айро, — Катара специально делает акцент на ранге генерала, — учил меня, что у человека без стыда не может быть чести. А человек без чести не заслуживает уважения, только жалости. — Она разжимает кулаки, чувствуя, как на её лице появляется маска учтивого презрения, наподобие тех, что она так часто видела во дворце. — Разве кто-нибудь будет склонять голову перед ничтожеством?

Теперь уже его кулаки сжимаются от злости в попытке вернуть себе ускользающее самообладание. Уродливая гримаса ненависти, исказившая лицо мужчины, даёт ей понять, что ради собственного блага сейчас будет лучше удалиться. Ей и самой хотелось бы убежать. Вместо этого она поднимает подбородок и с вызовом смотрит в глаза Джао. Воздух между ними накаляется и дрожит, а чувство злости пульсирует и отдаётся стуком в ушах, таким громким, будто это стучит сердце из вскрытой грудной клетки. Из её вскрытой, ненавистной раны.

«Я знаю, кто ты. Я помню».

— Катара!

Напряжение спадает, когда звонкий, нетерпеливый голос Зуко разносится по залу, мгновенно меняя атмосферу. Катара и Джао непроизвольно оборачиваются, чтобы посмотреть на приближающегося принца.

Джао низко кланяется:

— Ваше высочество, как приятно…

Зуко даже не смотрит на него:

— Где ты была? Я же сказал подождать меня в Западном крыле, а это Северное.

— Я заблудилась. — Дворцовые покои кажутся Катаре до боли одинаковыми: величественными, огромными и пугающими. Ей не нравится эхо, создаваемое высокими потолками, или то, как свет факелов создаёт густые тени, смазывая узоры многочисленных массивных дверей. Это место слишком похоже на мавзолей и слишком мало на чей-то дом. Иногда она задаётся вопросом: наделяет ли рождение в правящей семье человека невосприимчивостью к определённому страху — страху огромных пространств и давлению окружающих стен? — Я всегда теряюсь, когда остаюсь здесь одна.

— Тогда не уходи никуда, — возмущается Зуко. На мгновение он переводит взгляд с неё на Джао. — Кто это?

— Капитан Джао, ваше высочество. — Ещё один поклон. — Я как раз собирался предложить юной леди помощь. В конце концов, такую красавицу нельзя оставлять без сопровождения. — Вежливая и сдержанная улыбка Джао напоминает оскал любому, кто знает о зыбучих песках, скрывающихся под её поверхностью. — Осторожность никогда не бывает лишней.

Ты сжёг их. Я видела, как ты поднял руку и как вспыхнул огонь. Видела выражение твоего лица, когда ты это делал. Ты не сражался на войне — ты разрушал, забирал, потому что мог и не хотел останавливаться. Ты даже не взглянул на них.

Убийца.

Чудовище.

Покоритель огня.

— Катара? — Вынырнув из воспоминаний, потерянная и оцепеневшая, она с удивлением обнаруживает руку Зуко на своём запястье. Это непривычный жест с его стороны; тепло его ладони ощущается сквозь тонкий шёлк рукава и жаром проникает до костей. — Тебе нехорошо?

Он обеспокоен; она знает признаки: резкость его характера напрямую зависит от того, может ли он открыто столкнуться с тем, что его волнует. Неожиданно для себя Катара начинает по-новому смотреть на мальчика. Не мальчика — принца, будущего символа цивилизации, воюющей против всего мира. Принца народа, отнявшего у неё всё, что было дорого. Он — покоритель огня. Он станет Повелителем Огня. Он племянник человека, которого она уважает, и сын человека, которого она боится. Он горд и требователен, и его глаза отливают чистым золотом. Но он ещё и Зуко, и когда Катара смотрит на него, то видит прежде всего именно его.

— Всё в порядке. Со мной всё хорошо. — Она успокаивает мальчика, этого могущественного, но мучительно невинного мальчика, который остаётся её другом, несмотря на правила окружающего их мира. — Спасибо.

— Пойдём, — говорит он, отпуская её запястье. — Хочу тебе показать ещё один исторический свиток, который передал дядя. Он о Царстве Земли; читать его одному слишком скучно.

Катара кивает, удивляясь тому, как легко её оцепенение отступает под напором самоуверенности Зуко. Она знает: он не оглянется, когда они пойдут, не проверит, следует ли она за ним — он просто ждёт, что она будет рядом. Признак эгоцентризма, но также, как ни странно, доверия.

Остановившись, она оглядывается на Джао.

Этикет освобождает Зуко от необходимости прощаться с ним: его статус принца позволяет опускать стандартные положения протокола в общении с людьми ниже его по статусу. Конечно, если бы Зуко в какой-то момент обратился к мужчине напрямую, это повлекло бы за собой определённые обязательства, но Зуко этого не сделал. Джао остался без внимания и, таким образом, был тонко унижен. Катара понимает, что это не намеренное пренебрежение со стороны мальчика — проницательность никогда не была его сильной стороной. Это просто… Зуко. За спиной принца взгляды Катары и Джао встречаются, молчаливо внося ясность в сущность произошедшего. Она видит, как слова застревают у него в горле, разрываясь между показной вежливостью и искренним негодованием.

— Спасибо вам, — тихо говорит Катара, — за помощь, капитан Джао. Я не забуду отблагодарить вас в будущем. За всё.

Трудно, очень трудно повернуться к нему спиной — к врагу — но с каждым шагом становится всё легче. Полный ненависти взгляд Джао, словно кислота, прожигает ей спину. За последние три года она привыкла оглядываться в поисках любой угрозы, которую таят в себе тени.

Но сегодня Катара не оборачивается.

Так или иначе, она настаивает на встрече с ним.

— Он не хочет никого видеть, — устало объясняет ей Айро. Весь последний день и тяжёлые ночи до и после него он провёл, мрачно наблюдая, как догорают фитили свечей, или усердно дёргая за ниточки своего влияния в попытке уменьшить катастрофу, в которую одномоментно превратилась жизнь его племянника. Он дважды навещал брата, стараясь смягчить наказание, прийти к компромиссу, который не оставил бы страну без наследника. Но результаты, как и пару дней назад, оставались мало обнадёживающими.

Зуко отказывался встречаться с ним. По правде говоря, Зуко в принципе отказывался кого-либо видеть; только медики могли навещать его раз в несколько часов. И даже их он регулярно выгонял из покоев, оставаясь верным своему безудержному характеру, несмотря на столь тяжёлые обстоятельства.

Но упрямства в Катаре не меньше, и два часа спустя она всё же следует за Айро по внешнему крылу дворца в сторону новых покоев изгнанного принца. Одетая в бледные длинные шёлковые одежды писаря, с опущенными глазами и ничего не выражающим лицом, она не привлекает внимания. Её руки крепко держат поднос с чайником, двумя чашками и тарелкой супа. Когда они добираются до запертых дверей, она оставляет Айро и молча подходит к стражникам. Стража не знает, как реагировать на тонкую смуглокожую девушку, стоящую перед ними с подносом в руках и Драконом Запада за спиной. Они смотрят на Айро в ожидании.

— Позвольте ей войти, — отвечает он на немой вопрос и не добавляет: «если она сможет». Хорошо обученные подчиняться приказам, они отходят в сторону. Катара кланяется Айро, вежливо благодарит стражников и, поставив обеденный поднос на пол, начинает изо всех сил пинать толстую дверь.

Слегка сбитый с толку, но не слишком удивлённый, Айро продолжает настороженно следить за происходящим.

— Идиот! Напыщенный эгоцентрик, страдающий манией величия! Перестань прятаться, перестань сейчас же, позёр! Можешь лежать в простынях сколько влезет, неженка, но сначала, демон тебя подери, открой эту дверь и встреться со мной лицом к лицу!

Айро, стража, все существа подземных и небесных миров с очарованным ужасом наблюдают, как девочка продолжает яростно пинать дверь и кричать на того, кто находится за ней. Без жалости. Или без стыда: в конце концов, брань Катары теряет последние остатки приличия и оказывается настолько разнообразной, что даже Айро впечатлён. По-видимому, последние пять лет жизни во дворце были не такими уж беззаботными, как он полагал.

Но потрясение от поднявшейся суматохи — ничто, абсолютное ничто по сравнению с потрясением от распахивающейся на требования Катары двери. Её крики мгновенно прекращаются, нога зависает в воздухе. Она смотрит.

Зуко смотрит в ответ.

Последствия, уверяли его врачи, минимально скажутся на функционировании организма. Ожог Зуко был слишком точным, слишком контролируемым, чтобы причинить какой-либо критический вред его здоровью. Но Айро знает своего брата, и своего племянника тоже, и он понимает — нанесённого урона более чем достаточно. Эта рана, жестокость которой превосходит власть плоти и крови, пределы разумности и человеческих отношений, — она в сердце. Он понимает, физическая сторона этой травмы — меньшее зло. Но всё же это зло. Прямой удар по невинности и доверию. Преступление, которое является таковым для любого человека хотя бы с каплей сострадания в своём сердце.

— Пошла вон, — шипит изгнанный принц в ответ ошеломлённой девушке.

Она не двигается. Одним резким движением Зуко хватает её за запястье, которое она держала у сердца, словно защищаясь, и тянет чужеземку к себе. В такой близости их профили ещё более явно демонстрируют ставший столь уродливым контраст. И всё же на её лице отчётливо заметно возникающее эхо сочувствия. Её лицо выражает сейчас многое — смятение, шок, ужас… и боль, которую он не осмеливается показать. Она ничего не делает, чтобы освободиться от захвата.

— Оставь меня в покое, — приказывает Зуко с убийственной мягкостью.

Голос Катары едва громче тишины, но Айро всё равно слышит:

— Трус.

Зуко ослабляет хватку, отталкивая её, но Катара уже взяла себя в руки и не теряет равновесия. Они смотрят друг на друга с отчаянной решимостью.

Два дня назад Айро видел падение обожжённого мальчика во славу гордыни. Он видел, как умирает детская вера в схватке с разрушительными законами их жестокого мира. И сейчас, когда голова Катары медленно склоняется под взглядом Зуко, Айро узнаёт в этом движении отголоски другого пострадавшего ребёнка.

Этот мальчик. Эта девочка. Его дети, если не по крови, то по невысказанным заповедям сердца и чести. И в столь тяжёлый момент их общего горя, Айро понимает — он абсолютно беспомощен. Дракон Запада ещё никогда не ощущал своего поражения столь всеобъемлюще.

— Хлюпик, — говорит Катара. Кажется, комментарий адресован её обуви или подолу мантии, но здоровый глаз Зуко сужается.

— Я отдал тебе приказ.

Катара вновь смотрит на Зуко, и это внезапное движение резко меняет атмосферу вокруг них. Айро чувствует, как что-то в ней поднимается против его приказа, и с облегчением осознаёт — она готова снова всех их удивить.

— Я отказываюсь подчиняться приказам бесхребетного хлюпика. — Она поднимает поднос. — Даже если этот хлюпик — принц.

Челюсть Зуко напрягается. Айро подозревает, это жест изумления, а не гнева. И тем не менее:

— Как ты смеешь, глупая крестьянка из Водного…

— Заткнись, — бросает Катара. — Пожалуйста.

Расправив плечи и крепко сжав поднос, она проходит мимо сердитого принца в затемнённые покои. Айро едва успевает заметить, как она исчезает в проходе, и как на изуродованном лице Зуко появляется негодование, когда мальчик бросается за ней в комнату.

Дверь захлопывается.

Начинаются крики.

Они слишком приглушённые, чтобы расслышать слова, но Айро может представить сцену, разворачивающуюся там. Пять лет дружбы сталкиваются в битве с гордостью, жалостью, со шрамами, недавно выжженными на душе Зуко, и с печалью, скрывающейся за ужасом Катары.

Раздаётся звон разбитого фарфора, знакомый свистящий звук покорённого огня, крик, и, наконец, тишина. Айро слышит только ритм своего сердца и собственное дыхание.

Дверь открывается. Лицо Катары напряжённое, покрасневшее, с широко раскрытыми, подозрительно поблёскивающими глазами. Рукав её мантии обожжён.

— Если вас не затруднит, — говорит она тоном, которого Айро никогда раньше от неё не слышал и даже не подозревал о его существовании, — не мог бы кто-нибудь принести ещё супа? А также ещё одну чашку чая? Пожалуйста.

И мир духов подчинился бы ей.

Она дрожит. Айро замечает тонкий опалённый след от плеча до маленькой ладони. Низ обугленного рукава своей шёлковой одежды она сжимает в руке. Но её взгляд всё также непреклонен, и она стоит здесь, полная решимости быть голубоглазым барьером между мальчиком и миром.

Если бы Катара была на дуэли, думает Айро, отвела бы она взгляд?

Приносят новые чашки и суп. Она принимает поднос с безукоризненной вежливостью — суровость гнева не оказала никакого влияния на безупречность её манер — и возвращается в комнату. Дверь закрывается без звука.

Айро ждёт, когда крики возобновятся.

Этого не происходит.

* * *

Несколько лет назад эту главу перевела замечательная keep me mind (https://ficbook.net/home/messaging), когда мы вместе работали над этим фанфиком. Глава остаётся неизменной. Но в целом, даже после многочисленных правок и изменений, её почерк хорошо виден во всех главах первой арки «Шторма».

Иногда она ходит во сне.

Это случается нечасто — лишь в те ночи, когда кошмары так безжалостны, что даже травяной сбор Шуанга не в силах даровать ей покой. Катара почти ничего не помнит о своих приступах, но в такие дни её состояние неизменно удручает Айро. Лишь очень чёрствый, а то и откровенно жестокий человек остался бы равнодушным, глядя на глубокие тени под глазами девушки. Однако сейчас его тревожит не столько измождение подопечной, сколько места, куда заводит её недуг. Пока они жили в поместье, лунатизм следовал привычной схеме: библиотека, кухня или сад. Поутру они всегда знали, куда она могла пойти.

На корабле всё иначе: словно в попытке возместить скудость пространства, лунатизм Катары становится пугающе беспорядочным. Она заползает в столовую, сворачивается калачиком на солдатских койках, забивается в угол у штурвала. Айро не может уловить закономерности в этих блужданиях и боится, что команда примет её недуг за безумие; Катара и так заметно выделяется среди экипажа, и ему не хочется, чтобы её начали сторониться. Но опасения Айро оказываются напрасными: моряки не отворачиваются от девушки и не выказывают отвращения к её слабости. Напротив, они сочувствуют. Они позволяют Катаре свободно бродить в полузабытьи, зорко следя, чтобы она не упала за борт или в топку парового котла. Когда она, дрожа, засыпает в постели незнакомца, то просыпается укрытой одеялом. И что бы ни случилось, по утрам никто не заводит разговора о минувшей ночи — лишь подают на завтрак груши, приготовленные на пару и политые душистым мёдом. Айро искренне благодарен за это море заботы, но его мучает вопрос: откуда она берётся?

Свет на эту тайну проливает лейтенант Джи, появившись однажды ночью у двери Айро со знакомым свёртком — в руках у него мягкий спальный халат и растрёпанные тёмные волосы. Он бережно укладывает девочку на кровать с той нежностью и уверенностью, что выдают привычную сноровку. Айро наблюдает, как мужчина поправляет подушку, чтобы Катаре было удобнее.

— Моя дочь ненамного старше неё, — тихо говорит лейтенант.

Вот почему команда добра к ней. Вынужденные участвовать в поисках, которые многие считают безнадёжной затеей, они сами постоянно балансируют на грани отчаяния — и потому так легко находят сочувствие к маленькой голубоглазой бродяжке.

Зуко же не проявляет столь глубокого понимания.

Хождение во сне для него — новость, и нежелательная. Когда он спрашивает, почему об этом не упоминалось раньше, Катара, чьё терпение лопнуло из-за беспокойной ночи, огрызается — он никогда не спрашивал, так что пусть перестанет причитать по этому поводу.

— Тебя это не касается, верно? Не похоже, что ты можешь хоть что-то сделать, — последняя колкость, которую она бросает в его сторону. Остаток завтрака тонет в гнетущей тишине; шутки Айро разбиваются о стену отчуждения, не в силах её пробить. Двое забияк упрямо отводят взгляды, их позы сулят затяжное молчание.

Поэтому неудивительно, что два дня спустя Катара лежит без чувств у двери Зуко с закрытыми глазами и глубоким спокойным дыханием. Проходящий мимо охранник обнаруживает девушку и, будучи менее опытным человеком, чем Джи, совершает невинную ошибку, пытаясь разбудить её. Крик Катары — это слепой порыв паники и шока. Он разносится по коридору и, проникая сквозь железные стены, будит Зуко, который распахивает дверь и видит, как Катара истерично цепляется за руку, которую кто-то из лучших побуждений держит за локоть.

Далее следует короткий, обжигающий взрыв резких слов (Зуко), сбивчивые, ошеломлённые извинения (охранник) и приглушённые рыдания испуганного ребёнка (Катара).

Зуко впервые видит, как она плачет.

Оставшись наедине, они тонут в растерянности. Наконец Катара вытирает рукавом припухшие глаза — слишком уставшая и разбитая, чтобы хранить приличия или стыдиться их отсутствия, — и бормочет:

— Всё хорошо. Простите, что побеспокоила вас, принц Зуко. Я… я сейчас вернусь к себе. И на этот раз запру дверь. Или что-то вроде того. Извините.

Она избегает встретиться с ним взглядом, но опущенные плечи и осунувшееся лицо выдают её с головой — в них сквозит безысходность. Слёзы застыли на ресницах тяжёлыми каплями.

«Тебя это не касается, верно?» — сказала она. «Не похоже, что ты можешь хоть что-то сделать».

— Входи. Ты можешь переночевать сегодня здесь, — говорит Зуко.

Что более странно — то, что он предлагает, или то, что она принимает? В конце концов, оба жеста имеют одинаковую важность. Катара сворачивается калачиком на кровати изгнанного принца; Зуко смотрит, как покорительница воды подтягивает колени к груди, прячет ладони под щеку, чтобы стать как можно меньше.

— Хочешь, я оставлю свечи гореть? — спрашивает он.

— Мне нравится их сияние, — говорит она. — Но… ты останешься? Пожалуйста? Только пока я не усну.

Он остаётся.

Утром Катара просыпается в своей постели. Как обычно, она не может вспомнить большую часть кошмаров, что терзали её, — только пустоту, оставшуюся после их ухода. И всё же этим утром пустота не абсолютна. Рядом с ней — туманные воспоминания, отливающие золотом, о том, как она была потеряна, но в безопасности, как её держали сильные руки, и как тёплые пальцы касались влажных уголков её глаз.

Он не понимает её.

— Я не понимаю тебя, — раздражённо бросает она. — Что не так? Цвет же изумительный!

Цвет — голубой. Зуко не видит в голубом ничего дурного. Голубой — ну, голубой. Обычно. Красиво. Прилично. Сойдёт. Он привык к голубому. Но нет, он не просто привык — он смирился. Голубые моря вокруг, голубое небо над головой, голубые глаза, что смотрят на него, — ладно. Пусть. С голубым он совладает. Беда не в голубом.

— Дешёвый, — не похвала, но Катара игнорирует его осуждение с отточенным, почти артистическим притворством.

— Выгодная сделка. — Она улыбается. — Мастер Айро всегда говорит: лучше, чем найти то, что искал, может быть только одно…

— Не смей, — предупреждает он, но в ответ — лишь беззаботная, беспечная, нераскаянная улыбка. Зуко гадает: сделало бы присутствие дяди эту вылазку за покупками сноснее? Прошлый опыт подсказывает обратное: подобное безумие не обуздать — его можно только перетерпеть.

В конце концов, у них ведь нет важных дел. Ну, например, отыскать Аватара. Вернуть принцу честь, трон, право первородства — конечно, нет. Ничего подобного. По крайней мере, не тогда, когда на рынке их ждут безделушки, хлам и огромное декоративное барахло. В этом Катара чуть здравомысленнее Айро: она редко покупает лишнее.

Но «редко» — не значит «никогда».

— Думаю, из этого выйдет прекрасная юката. Согласен?

— У тебя есть летняя одежда. Достойная одежда, — резко бросает он. — Зачем покупать то, что выглядит так, будто его содрали с крестьянина?

Катара вздыхает, оправляя полотно.

— Потому что шёлк пачкается мгновенно, а чистить его — целая история. Мне нужно что-то, что выдержит капризы погоды. И поверь, это сукно ни капли не напоминает «содранное с крестьянина». Нисколечко.

Последняя фраза была сказана в угоду лавочнику, и Зуко бросает на него укоризненный взгляд. Однако за победой крадётся неудача: торговец и впрямь сбавляет цену вдвое, и они выходят из лавки с голубой тканью в охапке.

— Ваши навыки ведения торгов, как всегда, безупречны, принц Зуко, — звенит её голос. — Какая удача, что мы столкнулись.

На языке Катары «столкнуться» означает её бесшумное исчезновение из-под пристального ока команды — вопреки неявным предупреждениям, граничащим с приказами, не теряться из виду. В итоге Зуко приходится рыскать по шумному базару, раздирая взглядом пёструю толпу. Когда-то её побеги были редки, почти простительны; теперь она сбегает, едва якорь коснётся воды. Кажется непостижимым — вновь и вновь растолковывать все опасности, что подстерегают хорошенькую тринадцатилетнюю девочку, чей ум, по её собственным уверениям, не короче её волос, — но Зуко вынужден неустанно твердить ей об этом. Однако сколько бы он ни убеждал, как бы ни повышал голос, Катара, похоже, не желает прозревать и признавать своё истинное положение.

По иронии судьбы покупка ткани означала, что им — ну, ей, конечно, но коль уж он столько терпел эту блажь, отнекиваться сейчас было бы малодушием — теперь предстояло обзавестись несметным множеством других, якобы необходимых и совершенно грошовых вещей. Новые ножницы (старые едва дышали), полдюжины иголок разного калибра (старые затупились), целые горы ниток (зелёные кончились, жёлтые тоже, а эти оранжевые — просто прелесть, давай возьмём и их), горсти пуговиц и прочее, и прочее. Расточительная тщательность, с которой выбиралась каждая мелочь, уступала разве что невероятному вниманию, коим Катара одаривала каждый предмет. Пуговицу она вертела со всех сторон, иглу втыкала во всё, что ни попадалось под руку. Выбор ниток почти свёл Зуко с ума; она переходила от катушки к катушке и обратно столько раз, что он начинал гадать: сколько их понадобится, чтобы сплести петлю и задушить её? Или себя? Чем бы ни кончилась эта пытка, ему было всё равно — лишь бы она, благословенные предки, скорее кончилась.

К тому моменту, когда они наконец закончили, обойдя рынок трижды, стойкость Зуко на исходе. Полная противоположность — Катара, сияющая довольством и безмятежностью.

— Спасибо, — говорит она, когда они возвращаются на пристань. — Вы мне очень помогли.

Его терпение лопнуло.

— Замечательно. Я рад, что этот день не стал пустой тратой времени. Быть может, в бескрайних просторах своего бесценного досуга ты сумеешь связать Аватару свитер. Если, конечно, нам вообще когда-нибудь посчастливится отыскать его между бесконечными рейдами по портовым лавкам. — В ярости он не замечает, как она сжимает губы в тонкую линию. — Понятия не имеем, обмолвился ли кто-нибудь здесь об Аватаре, но хотя бы на корабле появятся новые занавески.

— Месяц назад неподалёку проходил отряд магов земли. Они держали путь в Омашу, чтобы встретиться с царём и обсудить расширение почтовой службы; обмолвились о новых усовершенствованиях в конструкции, навеянных магией воздуха. А два месяца до того какой-то оракул твердил о воскрешении, правда оказался шарлатаном — и его с позором изгнали. Но, — она подняла глаза и взглянула на него поверх свёртков в своих руках, — пара торговцев шёлком, возвращавшихся из южных провинций, поведала, что их потрясли тамошние святыни. Культурные реликвии горных деревень. Горных деревень, что до сих пор помнят о торговле с определёнными храмами, затерянными на высоких, неприступных вершинах.

Зуко пристально смотрит на неё. Катара пожимает плечами.

— Люди приходят на рынок поговорить так же часто, как и за покупками. Дружеская болтовня помогает торговаться. К тому же, кто будет держать язык за зубами, когда тринадцатилетняя девочка покупает мыло и пуговицы? — Нарочито небрежно кивнув, Катара поправляет хватку и отворачивается. — Держу пари, на корабле уже закончили пополнение запасов; нам не стоит заставлять их ждать. И да, извините, что ушла без разрешения. Снова.

Зуко не говорит «спасибо». Зуко не говорит «прости». Зуко не роняет ни слова для девушки, что стоит рядом, — той, которую он знает пять лет и которая умудряется поражать его с почти мистической неизбежностью. Но она никогда не ждала от него ни благодарности, ни прощения. Молча он берёт из её рук громоздкие свёртки и несёт их на корабль.

Они плывут на юг.

Она находит его в темноте — одного.

Уже поздно. Слишком поздно, чтобы маленьким девочкам бродить без сна по тёмным палубам, но Катара с каждым днём всё меньше походит на «маленькую девочку». И давно миновал час, когда все благородные принцы должны отдыхать в своих покоях: спать, медитировать, готовиться к новой битве. Но Зуко сейчас почти не отдыхает. Он мерит взглядом тьму, прикидывая, сколько ещё крови способно отмерить слово «благо».

По правде говоря, эти мысли давно утомили его.

— Хочешь услышать историю?

— Нет.

— Она об Аватаре.

— …Продолжай.

— Ах. Ладно. Ну что ж. Давным-давно…

— Это история такого рода?

— Это старая легенда. Послушай, а потом жалуйся, ладно? Или представь, что я разговариваю с рыбами. Не обращай на меня внимания. В общем, жил-был один правитель, и он был сильно опечален.

— Чей правитель?

— Что?

— Чьим правителем он был? Какого народа?

— Своего собственного. Неважно, не перебивай, иначе ничего не получится.

— Важно. Что я могу уловить в этой байке, если ты даже не знаешь, какими людьми он правил?

— Своими. Это был его народ, и он был их правителем, и это моя история… Ой, ладно, неважно. Заставить тебя что-то выслушать — всё равно что заставить здравомыслящего человека жевать стекло. На что я надеюсь…

— Почему он был опечален?

— …Потому что был влюблён в луну.

— А, безумец.

— Нет. Он был отважен и благороден, и луна тоже любила его, но была беда: повелитель любил луну настолько, что не мог вынести ни единой ночи без неё. Каждый раз, когда луна начинала убывать, как должно ей, его здоровье тоже начинало слабеть.

— Безумец с обратной лунной лихорадкой. Удивительно.

— Ты просто глух к романтике. Тише. Каждую ночь правитель молил луну остаться — но как она могла? Её удел — уходить и возвращаться; она не смела перечить собственной судьбе, как камень не смеет обратиться водой, а дерево — научиться ходить. И тогда она упрашивала любимого странствовать с нею по небосклону. Но он был прикован цепью долга и никогда не мог покинуть свой народ.

— Тогда он был хорошим правителем. Пусть и безвозвратно безумным.

— Тоже так думаю. Только в этом есть горькая печаль, не находишь? Быть может, в этом и кроется различие меж истинным правителем и просто властелином: первый готов нести несчастье ради других, а второй — лишь потворствует своим желаниям.

— …

— Истекая болью разлуки, они продолжали жить и любить, но в те ночи, когда луна пряталась совсем, уплывая в недосягаемую высь, его сердце падало столь низко, что грозило разбиться насмерть. В отчаянии они воззвали к Аватару.

— К какому? Воды, земли, огня или воздуха?

— Не знаю. Он был Аватаром — и был им так долго, что это, верно, уже не имело значения. Люди помнят Року как Аватара, а уж потом как покорителя огня, не так ли?

— Люди помнят Року как последнего Аватара.

— Всё меняется. Как бы то ни было, Аватар спросил каждого, чего тот боится больше всего на свете. Луна ответила: «Что однажды я уйду и забреду так далеко, что уже не найду дороги назад — к нему». Повелитель промолвил: «Что однажды я подниму взгляд к небу и не вспомню её».

— Идиоты.

— …Возможно. А может быть, ты мыслишь иначе, когда влюблён, но не знаешь, как с этим быть. Быть может, это открывает тебе новые страхи, о которых ты прежде и не догадывался. Быть может, тебе предстоит научиться смелости заново — иначе, чем прежде.

— Или, быть может, ему не стоило сходить с ума настолько, чтобы влюбиться в луну.

— Возможно, выбора у него и не было. В любом случае, Аватар взглянул на правителя, затем на луну и сказал, что способен облегчить их страдания. Но платой за это станет сердце.

— Зачем Аватару сердце? Что он будет с ним делать?

— А что ты делаешь со своим? Поражённые дерзостью этих слов, влюблённые сперва отказались даже рассматривать подобную жертву, ведь сердце луны служило её якорем в мир правителя, а сердце правителя — его маяком в мир луны. Исчезни одно из них — и их связь оборвётся навеки. Они были уверены, что больше никогда не смогут увидеть друг друга. Но, будучи смертным, правитель старел, и луна страшилась, что его слабеющее тело однажды не выдержит мук разлуки. И всё же она не могла остаться с ним, а он — уйти с ней. Наконец, она воззвала к Аватару, моля уберечь их от боли, что неминуемо ждала их в конце.

— Она сдавалась, даже не вступив в бой? Выходит, безумец влюбился в трусиху. Неудивительно, что их ждала гибель.

— К трагедии нельзя быть готовым. И она, в конце концов, боялась не за себя. Луна сказала: «Даруй нам нечто, что останется с ним, когда я уйду, и нечто, что переживёт его смерть. Я отдам своё сердце, если ты подаришь нам вечность». Увы, когда луна попыталась достать сердце из груди, горе её было столь невыносимо, что оно разбилось у неё в руках. Решив, что всё потеряно, она зарыдала.

— Как можно достать собственное сердце? Это невозможно.

— Это легенда; в легендах даже невозможное кажется осуществимым. И вот, луна плакала, но Аватар молвил: «Не отчаивайся; любовь не ведает ни расстояний, ни времени. Я дарую тебе нечто более могущественное, чем смерть или долг, нечто сильнее грёз и воспоминаний. Я дарую тебе надежду». Аватар взял крохотные осколки сердца луны и принялся за работу. Сперва он воздвиг земляной столп такой высоты, что тот касался чёрного неба. Взойдя на его вершину, он взял осколки и воспламенил их, пока каждый не засиял ослепительным светом. Затем он заморозил каждый яркий кусочек, чтобы сберечь его сияние. Наконец, Аватар призвал четыре ветра и развеял светящиеся крупицы по всей ночи, доколе не осталось ни единого тёмного угла без мерцающей точки.

— И?

— Вот почему на небе есть звёзды.

— Звёзды.

— Да. Звёзды. Что… почему ты так на меня смотришь?

— Потому что это одна из глупейших историй, что я слышал. Какой в ней смысл?

— Не знаю. Ты весь день дулся, а теперь снова сидишь в потёмках и хандришь. Опять. Я подумала, что смогу отвлечь тебя. Хотя бы чуть-чуть.

— Мне не нужна твоя жалость. И твои дурацкие сказки тоже.

— Знаю, — устало выдыхает Катара. — Но это всё, чем я могу помочь.

Ночь тянется, корабль плывёт, и ни принц, ни девушка больше не говорят ни слова. Наконец Катара снова вздыхает, грациозно кланяется и уходит. Зуко едва ли помнит о чашке в своих руках, полагая, что её содержимое давно выпито и забыто. Однако, приподняв её, он с удивлением обнаруживает, что она полна.

Внутри пиалы он видит луну.

— — —

Комментарий автора:

Хотите верьте, хотите нет, но этот отрывок был написан задолго до финала первого сезона. Легенда, которую рассказывает Катара, не опирается на конкретную историю — она просто основана на вечной формуле народных сказок, в которой женихи встречают волшебниц.

В пятнадцать Зуко впервые напивается. По-настоящему. Блестяще. Торжественно — словно совершает древний обряд посвящения. В этом ритуале замешаны гавань, прокуренная таверна и смутный отсвет дядиных речей, когда Айро заказывал ещё по стаканчику, а мир уже плыл в золотистой дымке. Остальное — благословенный туман, хотя и не настолько густой, чтобы скрыть подозрение: где-то в глубине вечера мелькнула уткочерепаха, и это, пожалуй, объясняет всё.

В пятнадцать и один день Зуко просыпается — череп раскалывается, рот выжжен дотла, а над ним нависает неодобрительный взгляд Катары. Ничто из перечисленного не кажется ему особенно благоприятным.

— Вот, — она протягивает чашку. — Выпей.

Холодный чай — потому что в этом мире всё всегда сводится к чаю — на вкус настолько отвратителен, что, должно быть, невероятно полезен. Он безропотно осушает чашку и начинает с осторожным оптимизмом относиться к возможности встать на ноги. Катара бесшумно движется по комнате, зажигая свечи, и краем глаза — тревожного, блестящего — следит за ним. Зуко ценит эту тишину больше, чем чай.

Разумеется, он никогда не признается в этом вслух.

— Как думаешь, ты сможешь что-нибудь съесть? — спрашивает она, когда он наконец садится.

Он кивает.

— Да, — кивок опускается ниже, и желудок совершает опасный кульбит. — Нет. Никогда.

— О, с тобой всё будет в порядке. Твой дядя уже плотно позавтракал, хотя выпил на семь чашек больше тебя. — Брови девушки взлетают — жест, который читается как весёлое порицание. До боли знакомый жест. — Видимо, после третьей бутылки ты вызвал его на состязание. Думаю, ты проиграл где-то после восьмой.

Он уже определённо знал это чувство — думает Зуко, пока черепные кости норовят выскользнуть из своих мест. Именно это чувство не даёт ему обижаться, когда к лицу прикладывается сырая, прохладная ткань, а Катара бормочет:

— Должно быть, это мужское.

— Завидуешь, что тебя не взяли?

Она неловко оставляет тряпку распластанной у него на лице.

— С чего бы? Я имела удовольствие наблюдать, как здравый смысл покидает компанию взрослых, в целом разумных мужчин, после пары кувшинов. Не говоря уже о музыкальной части гулянки, которая подарила нам новые чудесные мелодии. Особенно тронула песня про «второй заострённый посох монаха»… весьма воодушевляет. Надо будет запомнить для будущих музыкальных вечеров. Хм, напомнило: мне лучше починить форму лейтенанта Джи, пока бедняга не начал слишком переживать, куда делись его штаны. Заметь, он будет не единственным, у кого разболится голова от подобных вопросов — танцы стали чересчур шумными после пятого ящика вина.

Зуко очень, очень надеется, что к тому моменту он уже был без сознания. Без сознания, но полностью одет. Блеск в глазах Катары подсказывает ему не спрашивать.

— Как скоро мы будем готовы отплыть?

— Зависит от того, как быстро мы найдём ключ от камеры предварительного заключения.

— Ключ?

— Надо выпустить рулевого.

— …Катара?

— Да, принц Зуко?

— Почему рулевой заперт в камере предварительного заключения?

Ему не нужно видеть, как она пожимает плечами, чтобы знать: это так.

— Вероятно, по той же причине, по которой мастер Айро настаивал на рассказе о том, как тебе было семь лет и твои ботинки расплавились прямо в доспехах. Знаешь, тех самых, из которых тебя потом вырезали?

Ах. Ну, конечно. Зуко задумывается, скольких людей ему придётся выбросить за борт в ближайшую неделю. Эта мысль слегка бодрит.

— Я больше в жизни не притронусь к алкоголю.

Тем более, судя по состоянию, жить ему оставалось недолго.

— Ага. — Ткань исчезает со лба, и перед ним возникает Катара, с любопытством вглядывающаяся в его лицо. — Ну что? Как ты?

— Такое чувство, будто каждый орган в теле заменили слизью.

Она закатывает глаза. Не по-женски. Честное слово, девчонка безнадёжна.

— Я про пятнадцать лет, глупый. Чувствуешь себя другим? Мудрее? Сильнее? Выше?

— Мне хочется казнить тебя за дерзость.

— То есть без перемен?

У него болит голова. Во рту пересохло. Лицо влажное и замёрзшее, несмотря на невыносимую духоту в комнате. Хотя корабль пришвартован, он чувствует, как тот мягко покачивается на воде, создавая иллюзию движения — движения куда-то. Ему пятнадцать, у него похмелье, и шрам, которого не было год назад, когда ему было четырнадцать, всё ещё на месте — как и неделю назад, когда ему всё ещё было четырнадцать.

Зуко закрывает глаза.

— Без перемен.

Действия, слова и мысли, которые принц Зуко отныне запрещает когда-либо совершать, произносить или думать, — ради того, чтобы определённые лица остались на борту его корабля.

1. Время купания определяется строгим расписанием, учитывающим ранг каждого члена экипажа и его способность не забывать запирать эту проклятую дверь, пока она там находится.

2. Ни один человек на борту не уполномочен выдавать «Разрешительные листы». Всякий, кто предъявит таковой, лишается чернил на неделю.

3. Запрещены азартные игры с любыми гражданскими лицами, находящимися на корабле.

3а. Это всё ещё азартная игра, даже если она обещает вернуть выигрыш.

4. Никому не позволено просить выходной по религиозным мотивам, ссылаясь на то, что «Мастер Айро встал до завтрака — это чудо!»

5. Никому не разрешается трясти чем-либо, подаренным уважаемой матерью, во время дежурства. (И вне его, если я это вижу.)

6. Музыкальный вечер — привилегия, а не «обряд посвящения».

7. Катаре запрещено делиться идеями без сопровождающего. (Дядя Айро не в счёт.)

8. Надлежащим ответом на официальный приказ не может являться фраза: «О, вы говорите это, чтобы казаться важным».

9. Присвоение имущества офицера или принца без разрешения является кражей, а не «экстренным приобретением в художественных целях».

10. Только одному человеку на борту разрешено носить платье во время дежурства. Ей запрещено одалживать платья другим, независимо от того, какое пари было заключено и кто его выиграл или проиграл.

11. Любой ответ, начинающийся с «Я всегда хотела попробовать» или «Почему бы и нет?», — признак запрещённой деятельности. Нарушительницу следует извлечь из места, куда она проникла, и сопроводить в её каюту.

12. Местоимение «она» в каждом приказе «ей это запрещено» относится лишь к одному человеку на корабле, и ей больше не разрешается притворяться, будто она этого не понимает.

13. Никаких революций во время ужина.

14. Бронированных носорогов нельзя выводить на прогулку.

15. Всё, что связано с живыми кальмарами и флейтой, — определённо плохая идея.

16. Приватный танец не является допустимой формой валюты, и некоторым членам экипажа пора перестать эксплуатировать офицеров таким образом во время торгов на рынке. Мне всё равно, считает ли она это «неиспользованным экономическим ресурсом».

17. Катара не имеет медицинского права назначать дневной сон.

18. Поговорка «Лучше просить прощения, чем разрешения» больше не распространяется на женщин ростом ниже пяти футов.

19. Любопытство убило кошку, а девочка окажется запертой в трюме.

20. Хорошей идею может назвать только здравомыслящий человек, не страдающий голубоглазием.

То, что Катара обязуется больше не делать, не говорить и не думать, дабы остаться на корабле (и не быть отправленной обратно в Страну Огня, словно мешок с капустой).

1. Зуко — принц, а не принцесса.

2. Фраза «Нужно быть безумцем, чтобы не попробовать это» не даёт мне права это пробовать.

3. Моё чувство юмора — не медицинский диагноз. (Как и его отсутствие у Зуко.)

4. Я не стану играть в азартные игры с экипажем.

4а. Это всё равно азарт, даже если я заранее знаю, что выиграю.

5. Я не буду подделывать документы, подтверждающие моё воинское звание. (То же касается кошки и угря.)

6. Угощать носорогов чаем — расточительство, а не благотворительность.

7. Я не прикоснусь к мечу Зуко; я не буду трогать его снаряжение.

7а. Я не буду использовать выражение «держать меч Зуко» ни в публичных разговорах, ни в частных. То же самое относится к «его снаряжению».

8. «Сколько вы знаете жутких песен о путешествиях?» — это не просьба.

9. Я не могу позволять кошке брать на себя ответственность за мои поступки.

10. Всё, что связано с живыми кальмарами и флейтой, — это, вероятно, плохая идея.

11. Койка лейтенанта Джи не предназначена для прыжков.

12. Я больше не буду слагать баллады о (прискорбном) инциденте с «Козлом в постели принца».

13. Я не стану устраивать похороны крысе. (Даже если эта крыса «служила кораблю верой и правдой, в меру своих возможностей».)

14. Если мастер Айро — Дракон Запада, это ещё не значит, что Зуко — Саламандра Запада, которая ползёт где-то на три шага сзади и во всём (кроме роста) на голову ниже.

15. Я не буду представляться в порту как корабельный талисман.

16. Я не буду вызывать на Агни Кай от имени кота.

17. Я не приму предложение прокатиться на спине от лица, чьё звание не достигает хотя бы лейтенантского.

18. Всё, что происходит на музыкальном вечере, остаётся на музыкальном вечере.

19. Я не стану добавлять в меню ничего, что не запланировано к подаче. Это особенно касается угрей, креветок, карпа и корнеплодов.

20. Я не попрошу ни одного дежурного покорителя огня сыграть в «Горячую картошку». (Как бы мне ни хотелось перекусить.)

— — —

Комментарий переводчика:

Лет шесть назад, в два часа ночи, я дочитала эту главу — и сон сбежал, смытый хохотом. Тогда я решила, что когда-нибудь обязательно её переведу. Что ж, миссия выполнена, ребята, расходимся!

… Шучу :)