Буря в чайной чашке (гет)

— Она очнулась.

Айро отрывает взгляд от переплетений морских и сухопутных путей на карте — ни одно из которых не приведет их домой, — и долгое мгновение смотрит на судового врача, прежде чем кивнуть.

— Да? Прекрасно. Как она себя чувствует?

Врач Шуанг пожимает плечами с невыходящей за рамки приличия небрежностью. Он хороший человек, опытный медик и служит под командованием Айро уже почти двадцать лет. Айро доверяет его знаниям и суждениям. Доктор же, в свою очередь, доверяет интуиции и распоряжениям самого Айро. Однако, даже имея всё это в виду, сейчас его сухое лицо омрачает тень беспокойства.

— Она не сказала. По правде говоря, ребёнок не произнес ни звука с того момента, как открыл глаза. Она не кричит, не плачет, не задает вопросы ‒ ничего, — он задумчиво сдвигает брови. — Обычно молчание ‒ следствие шока, и, учитывая обстоятельства в её ситуации… — Шуанг замолкает, увидев выражение лица Айро. Доктор закладывает руки за спину, смотря в сторону. — В любом случае, она очнулась. Я решил, вам следует знать.

— Спасибо. Я ценю это.

В благодарность Айро кивает и неохотно сворачивает карту: не потому, что не хочет уходить, а потому, что его перерыв будет недолгим. Но об этом можно будет подумать позже, а сейчас ему нужно дать дальнейшие указания.

— Отведи меня к ней, — распоряжается он.

Путь до каюты привычный и не занимает много времени, и всё же ощущается иначе. Ему хватает одного взгляда на порог комнаты, чтобы начать необъяснимо тревожиться. Он открывает дверь и неуверенно заглядывает внутрь.

Её глаза он замечает первыми. Как может кто-то, особенно человек из Народа Огня, игнорировать их? Они ‒ странное сочетание бледности и тьмы, отсвечивающие ярче огня в комнате. Они голубые. Голубые. Голубые как безбрежные воды или как небо в предвечерний час, как росчерк разбавленных чернил на бумаге или как волна под полной луной. Голубые настолько, насколько могут быть голубыми глаза уроженки водного племени. Потому что именно ей является девушка, свернувшаяся на кровати Айро.

Каштановая копна вьющихся волос торчит из-под её белой медицинской повязки на голове. Даже в темноте белый цвет сильно контрастирует со смуглой кожей лица туземки. Остальная часть хрупкого тела теряется под толстыми одеялами и слишком большим обернутым вокруг нее кафтаном. Это одежда Айро. Просторная ткань поглощает девочку, словно рухнувшая походная палатка.

Она кажется ему меньше, чем он её запомнил. Каким-то образом сидя она выглядит ещё меньше, чем лёжа. Вероятно, это удивляет его, потому что он никогда не видел её стоя. Хотя это стало бы желанной переменной: последние трое суток девочка провела почти неподвижно, кроме тех моментов, когда её начинала бить крупная дрожь от очередного приступа лихорадки. Тогда в темноте Айро мог слышать лишь её тяжелое прерывистое дыхание. Он думает, что ей шесть или, возможно, восемь, но ей точно меньше десяти. На самом деле, он знает лишь одну вещь о тихо наблюдающим его появление в комнате ребёнке из Племени Воды. То, что она бодрствует сейчас, означает, что Айро удалось спасти ей жизнь.

Хотя три дня назад он разрушил её.

Шуанг следует за ним в комнату и сразу же подходит к кровати девочки, проверяя её повязки на голове и рассматривая сбитые ладони. Она немного вздрагивает от прикосновений, но не пытается отодвинуться в противоположную от врача сторону. Её спокойствие удивляет Айро, он не понимает ‒ осознает ли она ситуацию? Раны на руках, окружившие её железные стены ‒ находит ли хоть что-нибудь из этого понимание в её чужеземном водном сознании?

Чем является война для ребёнка?

Айро не помнит, когда слово «война» было чужим для него. Он воспитывался с ним, как мальчишка и принц, жил как мужчина и солдат, и теперь является его олицетворением как генерал и Дракон Запада. Такова судьба каждого ребёнка Народа Огня, появившегося на свет со времен начала конфликта последнего столетия. Но Айро не думает, что этого ребёнка, пускай и рожденного от людей Воды, постигла иная участь.

Шуанг заканчивает все манипуляции, сообщая об успешно проходящем лечении, отмечает, что повязки нужно будет сменить утром, рекомендует щадящую диету и затем встает, в ожидании глядя на Айро. Освободившись от внимания доктора, девочка подтягивает колени к груди и начинает рассматривать собственные пальцы на ногах.

— Где её разместить? — спрашивает Шуанг. — Я не советовал бы располагать её рядом с каютами солдат, лучше в каком-нибудь более тихом месте, в лазарете например.

— В этом нет необходимости, — отвечает Айро. — Она может оставаться там, где находится сейчас. Здесь.

— Здесь? — Шуанг скептически относится к этой идее, хотя он слишком опытен, чтобы явно демонстрировать своё недоверие к его решениям. Врач обводит взглядом комнату. Айро этого не делает, он прекрасно знает, что увидит. Его покои достаточно велики, чтобы отдавать дань уважения его статусу, но они могут быть больше. И обстановка может стать более грандиозной, утонченной и льстивой. Богатство отсутствует преднамеренно. Это то, чего Айро не признает и не приветствует. Но значит ли это, что не будет никаких уступок роскоши? Двойные шёлковые каллиграфические свитки, висящие на стене, письменный стол из сандалового дерева с нефритовыми вставками, красный лакированный сундучок с золотыми ручками ‒ комната Айро безусловно не принадлежит бедному человеку. Помимо прочего, тут и там по ней разбросаны маленькие драгоценные вещички: большая часть из них несут скорее сентиментальную ценность, появлению же других предшествуют небольшие, но любопытные истории, а поэтому и значимость их очевидна только для Айро. Например, разукрашенный деревянный носорог, «одолженный на временное пользование» у племянника. Он полагает, этот голубоглазый ребёнок ‒ наименьшая странность в окружающей его обстановке.

— Здесь, — повторяет генерал. — Никто её не побеспокоит, ведь покой ей не повредит?

Шуанг медленно кивает, его взгляд останавливается на игнорирующей их девочке.

— Спокойствие ‒ лучший лекарь, да. Я не знаю, насколько хорошо она будет спать здесь, но, полагаю, ваше лицо достаточно дружелюбно, чтобы наблюдать его при пробуждении, — жалость проскальзывает в глазах доктора. — Она быстро привыкнет.

— Дети лучше адаптируются, чем мы.

«Но они не должны», — хочет добавить Айро.

— Она выздоровеет. — Уверенность в голосе Шуанга отдает сталью. — У девочки хороший баланс элементов с преобладанием воды. И я сомневаюсь, что она нема на самом деле.

Айро соглашается. Когда доктор уходит, он присаживается в раздумье. Тишина комнаты сгущается как клей, навевая дремоту. Айро вспоминает, что он, оказывается, сильно устал и очень далек от дома. Он смотрит на девочку. К его удивлению, она тоже смотрит на него.

— Ну. Вот мы и здесь, маленькая рыбка. Меня зовут Айро. Не хочешь сказать своё имя?

Ответа не следует.

— Ох. Ну. Возможно, позже, когда тебе станет лучше и ты будешь в настроении. Если тебе интересно, то мы на моем корабле, более или менее, а это моя комната. Ты проспала последние три дня.

Тень ‒ чего? ‒ удивления, страха, потери проскальзывает на маленьком смуглом личике и тут же сводится на нет плотно сжатыми в тонкую линию губами.

— Если не возражаешь, я бы хотел, чтобы ты оставалась здесь всю оставшуюся часть путешествия, — он пытается улыбнуться. — Я знаю, это не совсем подходящие покои для маленькой девочки, но, надеюсь, на какое-то время тебя устроит подобная обстановка. Как только раны заживут, мы посмотрим, есть ли ещё свободные каюты. Хотя тебе не обязательно переселяться, если не хочешь. Конечно, если сможешь и дольше выносить мой храп.

Она продолжает молчать. По правде говоря, Айро и не полагал, что она ответит.

— Никто не обидит тебя. Клянусь своей честью, дитя, я не причиню тебя вреда, и у меня нет злого умысла. Веришь или нет, но ты здесь в безопасности.

Абсолютно искренний, он прекрасно осознает несостоятельность своих слов для неё, ведь он не может доказать их, а у неё нет причин верить ему. Их, ребёнка и солдата, объединяет лишь история продолжающейся столетней войны, и она наблюдает за ними безрадостным взглядом.

* * *

— Она не стала есть.

Айро получает тревожную новость днем, перед обедом, от особенно угрюмого сегодня Шуанга.

— Ей приносили завтрак, — начинает говорить Айро, но его тут же прерывают с хирургической точностью.

— Да, я знаю. Я видел его нетронутым на столе. Предполагаю, обед постигнет та же участь.

— Может, она просто не голодна? — Айро всегда старался быть оптимистом. Шуанг хмуро смотрит на него в ответ.

— После трех дней при смерти? Она, должно быть, умирает с голоду, но маленькая дурочка упряма. Вопрос в том, окажется ли её упрямство сильнее голода, — доктор сурово поджимает губы. — Если вы хотите, чтобы этот ребёнок выжил и увидел землю на горизонте, советую найти способ положить хотя бы комочек риса ей на язык.

Айро пытается. Он побуждает повара быть изобретательным, заказывает ужин прямо в каюту и получает блюда, способные удовлетворить самого избирательного гурмана. Чтобы после наблюдать, как девочка игнорирует их. Она действительно упряма. В поисках вдохновения Айро обращается к еде: жареная утка, пряная лапша, пиалы с густым супом и чай. Небольшое дополнение в виде рисовой каши рядом с чайником ‒ недоброе напоминание. Вне сомнения, заказ Шуанга. Что-то мягкое, тягучее, дабы избежать напряжения итак ослабленного организма. Айро редко приходилось бывать целителем, хотя достаточно — пациентом. Он не человек, разбирающийся в медицине. Но Айро — генерал, прекрасно осведомленный о важности хорошего обеспечения. Ещё Айро дважды дядя и кое-что знает о детях.

— Когда я был мальчишкой, — говорит он, беря маленькое блюдо с клёцками. — Моей любимой частью праздника солнцестояния были вот такие сладкие клёцки. Их делали специально для фестиваля. У меня никогда не хватало терпения, чтобы дождаться начала банкета, и я всегда находил способ пробраться на кухню. Повара позволяли воровать, потому что им было слишком неловко выгонять меня или что ещё хуже ‒ отлавливать. Иногда мой брат присоединялся ко мне, но в конце концов он стал старше и понял: заниматься подобным ниже его достоинства. Жаль: он был намного проворней меня. А мой племянник... он тоже их любит, но, к сожалению, крадется ещё хуже, чем его сумасшедший старый дядя. Кроме того, он слишком честен.

По правде говоря, иногда Айро думает, что Зуко даже слишком честный мальчик. Эти мысли вызывают у него странное беспокойство.

— Сейчас ему должно быть девять, скорее всего, он ненамного старше тебя. Нет? Я не видел его больше двух лет, но, готов поспорить, это всё ещё его любимое лакомство. — Айро улыбается своей слушательнице и предлагает блюдо. — Не хочешь попробовать? Они с грецким орехом и дыней.

Она отворачивается. Айро вздыхает и ставит тарелку на место.

— Возможно, тебе не нравятся сладости. Мои извинения. Но что насчет лапши? Я люблю её с соевым соусом или рубленной свининой, а, может быть, ты захочешь её попробовать с кунжутным соусом? У нас немного свежих овощей на корабле, но припасы скоро пополнятся; я попрошу повара приготовить фаршированный перец или обжарить какую-нибудь горькую дыню. Юному телу необходимо получать много хороших зелёных овощей, которые помогут ему расти.

Его уговоры не действуют, девочка сидит на кровати, закутанная в одеяла, её губы плотно сжаты. Она выглядит маленькой и хрупкой, каким может выглядеть только раненый, неоперившийся птенец.

Вздыхая, Айро кладёт еду обратно.

— Значит, мы не будем есть сегодня. Может, согласишься хотя бы на чашку чая?

Жажда, он знает, истощает сильнее голода. Несмотря на то, что ребёнок не подает никаких знаков, Айро ставит две чашки.

— Говорят, идеальная чашка чая требует чистой дождевой воды, пролившейся прохладной ночью, мудрых рук и безмятежности духа. Все эти замечательные вещи, я уверен, есть у тебя. Но у меня душа крестьянина; мне хорошая чашка чая лишь приносит спокойствие, а не требует его при заваривании. Конечно, ещё в этом немало помогают чистый чайник и приятная компания. Кроме того, жасмин, — он осторожно наливает жидкость, поблескивающую золотом, в окрашенную пиалу. — Знаешь, это мой любимый сорт.

Айро наливает во вторую чашку чай с такой же осторожностью и только потом смотрит на девочку вновь. Её губы сухие, он замечает, как слабые пятна крови просвечивают сквозь трещины на них. Когда Айро встает и приближается к кровати, она не отодвигается, но во всей её маленькой фигуре чувствуется напряжение. Он предлагает ей чашку.

В жизни случаются мгновения, полнота и насыщенность которых выше, чем у других. Предугадать их сложно, оценить в моменте невозможно. Это подарки или проклятия, или трагедии, что в итоге ‒ показать может лишь время. В такие мгновения звучат слова, значимость которых выше обыденных речей, они наполнены чем-то сокровенным. И каждое движение в такой миг становится важным для человека, почти священным. Пережить такой момент ‒ значит, понять силу перерождения.

Это моменты перемен.

Айро знает, что будет помнит это всегда: тихая комната, мягкий жар чашки на его коже, ароматный запах специй, маленькая загорелая рука, сжимающая одеяло, покачивание корабля, подозрение в её голубых глазах; всё это проникает в него, как свет в глаза или музыка в одинокую душу. Он чувствует, как всё окружающие его сейчас становится весомым для него.

Она берет чашку из рук, молчит, и воздух между ними меняется. Момент проходит, оставляя за собой неизвестный мир и запах жасмина.

* * *

— Она не боится вас.

Это наблюдение Шуанг высказывает во время обеда, который он по старому приглашению проводит в покоях Айро. Генерал удивленно смотрит поверх тарелки с рубленой говядиной и чили.

— А должна?

— Просто отмечаю, — доктор делает небольшой глоток чая, его тонкое лицо задумчиво. — Это неплохо. Гораздо лучше вашего соревнования в голодовке. Вы оба изрядно повеселились.

— Веселье ‒ не то слово, которым я бы охарактеризовал данный опыт, — саркастически отзывается Айро, но без гнева. Отказ от еды в течение трёх дней не был приятен. — Было очень любезно с её стороны смягчиться и начать есть.

— Неужели вы бы и дальше честно продолжали голодать, если бы она не начала есть?

Айро пожимает плечами.

— Бывают и худшие испытания.

— И это потенциально приносит меньше вреда, чем другие, — сухо замечает Шуанг. — У неё доброе сердце, которое действительно жалеет ваш желудок, генерал. И всё же… — его глаза останавливаются на третьем обитателе комнаты, который, по своему обыкновению, делает вид, будто не замечает их. Но сейчас она делает это с неуклонно уменьшающимся количеством супа в её тарелке, и мужчины чувствуют облегчение от этих перемен. — Она упрямая. За две недели ни слова; я уже склонен думать, что она действительно нема.

— Я думаю, — говорит Айро, — если ей нужно будет что-то сказать, она скажет. Рыбку никто не будет заставлять.

— Рыбку? — повторяет Шуанг. — Хм. Да, я думаю, ей подходит. Маленькая рыбка на борту большого железного корабля, вдали от Воды и в компании Огня, — жалость собирается в уголках рта доктора. — Трудные испытания для такой крошки.

Но всё ещё хуже. Факт их существования ‒ это холодное утешение вины Айро. Но холод уменьшается, когда он видит, как она ест.

* * *

— Она напоминает вам вашу племянницу.

Это довольно логичное предположение, и Айро не винит Шуанга за него. Но оно неверно.

Если честно, она напоминает ему племянника.

Внешне нет никакого сходства между ними: один громкий и требовательный, другая безмолвна и замкнута. Один бежит без колебаний, уверенный в постоянстве мира перед ним и под ним, другая держится неподвижно, закрыто и онемело в оболочке своего тела. Ничто из того, что он видит в девочке, не является отражением того, что он видит в мальчике. Как река, в конце концов, может быть похожей на костёр?

И всё же…

Центр пламени, ядро скважины: они оба ‒ эссенция чистоты. Каждый из них ‒ малая суть света, которая только начинает свое существование, не тронутая голодом и насилием мира. Айро думает о ребёнке, который воспитывается, чтобы возглавить войну, смотря на ребёнка, раненого ей же. И он молится, чтобы каждому из них была дарована воля выжить.

Они похожи, потому что заставляют Айро помнить о силе надежды.

* * *

— Она узнала Джао.

Айро хмурится, услышав предположение Шуанга.

— Едва ли. Нет, она просто испугалась и запаниковала. Была ошеломлена, находясь в комнате с таким количеством незнакомцев. Учитывая обстоятельства, мы не можем винить её.

— Я думаю, вы недооцениваете силу воли, которая скрывается под темной кожей нашей маленькой рыбешки. Испуганная или нет, девочка знала, что делает, когда швыряла кувшин с вином. Чертовски хорошая меткость; её силы восстанавливаются быстрее, чем я ожидал.

Одна из бровей Шуанга поднимается вверх в жесте, демонстрирующем больше удовлетворения, чем, по мнению Айро, требует ситуация. Он провёл последние три недели, беспокоясь о том, как укрыть его синеглазую подопечную от экипажа. А по всей видимости, вместо этого он должен был готовиться защищать свою команду.

— Что побудило её, как думаешь? — заинтересованно спрашивает Айро.

— Я думаю, многого не надо, когда имеешь дело с таким человеком как Джао.

— Он сильный солдат, Шуанг, — ответ твёрд и правдив, но что-то в глубине совести Айро замирает от него. — Тот, кто пойдет высоко по военной карьерной лестнице.

— Счастливое продирание через обугленные тела ради достижения целей, — лицо доктора застывает в неодобрении. — Этот человек без колебаний отправляет свои войска в бой, и каждый второй пациент, которого я получаю, находится под его командованием.

— Мы на войне.

— Означает ли это, что каждый солдат ниже сержанта ‒ пушечное мясо? Я не ставлю под сомнение эффективность этого человека в бою, только методы. Человеку не пристало бояться запаха дыма, но он не должен и жаждать его.

Усталость, обыденная и безликая, проникает в тело Айро до костей. Шуанг не ошибается, но его слова не имеют веса в том времени, для которого они живут.

— Методы Джао не сильно отличаются от методов любого другого командира этого флота. Включая меня.

В дальнем углу раздается грохот. Айро поворачивается и видит, как девочка встает на колени, чтобы поднять что-то, что, очевидно, упало на пол; он узнает плитки из своего набора Пай Шо. Изучение игры ‒ новый ритуал между ними, сопровождающий их привычку пить чай после еды. Когда она просыпается от ночных кошмаров, это помогает скоротать время до тех пор, пока она не станет достаточно спокойна, чтобы заснуть вновь. От природы Айро всегда крепко спал, но военное дело внесло свои коррективы, сформировав в нём склонность к легкому подъему, даже от внезапного вздоха в комнате. Несмотря на серию поздних уроков, которые проходят с завидной частотой, она стоически выслушивает его объяснения и наблюдает, как он перемещает окрашенные плитки по доске. Всё ещё ожидая своего предстоящего первого хода.

«До сих пор, по-видимому, — думает Айро. — Ох, как иронично».

— У неё есть право злиться, — говорит он тихо, но без намерения утаить свои слова от пристально смотрящей на них девочки. Удивительно, но она отводит взгляд и возвращается к игре, плитки в которой расставляет по её собственным правилам.

— У неё должна быть причина, почему эта злость выплеснулась на Джао: в пределах досягаемости было много других покорителей огня, — говорит Шуанг. — А это был именно тот покоритель, по которому она стремилась попасть ‒ не сомневайтесь; на столе были и другие сосуды, но девочка выбрала полный вина. Легковоспламеняющегося. Ошибка полагать, что выбор был случаен.

Сидя тихо в углу, ребёнок слушает их, разглядывая плитку с изображением Лотоса в своих руках.

* * *

— Она исчезла.

Шуанг встревожен, его характерный стоицизм дал трещину от беспокойства, а сухой голос напряжён больше, чем слышал Айро за очень-очень долгое время. Отдельная часть сознания Айро помнит, что у доктора, на удивление, нет собственных детей. Остальная, однако, занята паникой от пришедших новостей.

— Исчезла откуда? — спрашивает Айро, чувствуя как пробирающий холод собирается у него в животе. — Как долго?

— Я не знаю, не слишком давно. Она смешивала мёд и отруби, помогая делать мне мазь от ожогов, я отошел на минуту, чтобы взять больше воды для смеси. Когда вернулся, она исчезла; я проверил, но её и след простыл.

— Ты оставил её одну?

— Всего на мгновение, — вина скрывается под нетерпением в голосе доктора. — Учитывая её улучшающееся состояние, не было повода, чтобы заподозрить неладное. Ребёнок ел и принимал лечение без проблем, перестал дрожать от каждой тени. Я думал, она… начала поправляться. Не было оснований полагать обратного.

Не считая того, что она ‒ ребёнок в окружении незнакомцев, ночами страдающий от кошмаров.

— Она никогда не ходила куда-либо одна.

— Именно, — встревоженно соглашается Шуанг. — Куда она могла пойти?

Ответ, конечно: куда угодно. Это большой корабль, а она ‒ очень маленькая девочка. Страх, неприкрытый и бесформенный, поднимается вместе с интуицией Айро.

Сперва он проверяет свою и её каюту. На первый взгляд ничего не изменилось с тех пор, как он оставил её утром после их совместного завтрака с копченым лососем и пряными красными ростками — вместе с небольшой пиалой риса конджи для ребёнка, по совету Шуанга. Потом он замечает влажную чайную чашку на столе и чувствует запах улуна. Насколько Айро помнит, она никогда не пила чай одна.

На полпути к двери Шуанг налетает на него. Именно налетает, хотя Айро никогда не видел, чтобы доктор двигался в менее спокойном темпе, чем бодрая ходьба. Волнение на его лице теперь становится совершенно очевидным. Не говоря ни слова, Айро следует за ним на открытую палубу корабля.

«Лишь бы не было слишком поздно», — молится он.

Она − маленькое темное пятно на фоне горизонта. Тяжелый ветер развевает длинные густые пряди вокруг её небольшого смуглого личика, раздувая их словно темные крылья, как будто пытаясь продемонстрировать миру наилучшее выражение этой светлой опустошенности. Одежда, которую она носила на корабле, из теплых качественных шерстяных тканей, купленных в разных портах − потому что Айро не мог устоять перед покупками, − заменена её старым платьем. Айро узнает бледное потускневшее пятно крови на синем рукаве и проклинает себя за то, что не сжег эту одежду в тот момент, когда появилась новая.

Медленно он подходит к ней, пока не останавливается в нескольких футах позади, понимая, что он близок к ней настолько, насколько позволяет ему приблизиться это негласное стойкое напряжение, исходящее от неё. Она сидит на краю палубы, свесив ноги за борт; девочка наблюдает за его приближением и вздрагивает, её руки напрягаются, готовые отпустить кромку, которую держат. Если она прыгнет сейчас, у него нет шансов поймать её вовремя. Если она прыгнет сейчас, слабая и решительная, она утонет. Если она прыгнет сейчас, она воспользуется последним шансом и избежит прибытия в Страну Огня. И она понимает это, осознаёт Айро.

Если она прыгнет сейчас, она избежит будущего, просто оборвав его.

— Нет, — говорит генерал. — Пожалуйста, не надо.

На него смотрят сухие голубые глаза, чей свет каким-то образом не тронут темнотой синяков и ещё не заживших на её теле ран. В её взгляде читается вопрос:

«Почему?»

Айро не знает.

Почему именно этот ребёнок, когда он видел бесчисленное множество других истекающих кровью, кричащих и умирающих? Потому, что это был правильный поступок − нет, он не принимает милосердие данной мысли; он не так наивен. Из-за чувства вины? Из-за чести?

Он не знает. Потому что с тех пор, как оглядев опустошенную деревню, он увидел на снегу синий цвет, с тех пор как он опустился на колени и наклонился, думая совершить акт милосердия − убив, и с тех пор, как он почувствовал едва ощутимый пульс под пальцами, он знал, что не может её оставить. Потому что с того момента, как он увидел отсвет Воды в её глазах − он почувствовал начало чего-то невыразимого. Оно распахнуло внутри него свои алые крылья, поворачиваясь вперед к солнцу, и, хотя Айро не видел ясно его облик, он верил, это − надежда.

Если она прыгнет сейчас, она умрёт, и это ничего не изменит.

— Нет, — повторяет Дракон Запада. — Не здесь и не так, Маленькая Рыбка. Не погаси свою жизнь таким способом, в этом нет надежды, дитя; твоя душа будет оплакивать утрату. И даже здесь должно быть… должно быть…

«…Что?»

— Должно быть что-то, хотя бы что-то в этом мире перед тобой, что ты хочешь увидеть. И даже на землях твоих врагов должно быть что-то, на что можно посмотреть, хотя бы ради любопытства.

Должно быть что-то. Что-то, что поможет пережить эту войну, то, что поднимает свое лицо к солнцу и не исчезает, что-то сверх того, что уже есть. То, на что можно надеяться. С чего можно начать.

— Как его зовут? — её голос удивительно чист и лишь немного слаб из-за нескольких недель бездействия; у него живой ритм. Айро сам невольно теряет дар речи от неожиданности, на мгновение став немым.

«Кто?»

— Кто?

— Ваш племянник, — говорит она. — Как его зовут?

— Зуко, — говорит Айро. — Его зовут Зуко.

Она кивает и осторожно ставит ноги обратно на твердь палубы. Посмотрев последний раз на полосу воды впереди, она поворачивается и подходит к нему.

— Моё имя, — говорит она, — Катара.

Лето.

Сезон жары, пыльного воздуха, запекшихся теней, набитых людьми улиц и шума. (Хотя когда этот город, Жемчужина Короны Нации, был тихим? Неподвижный огонь ‒ мёртвый огонь.) В этот сезон появляется опасность заразиться чумой, которая заполонила переулки столицы и комнаты домов, отыскивая очередную жертву.

Не удивительно, что Катара впервые встретилась с огненным летом, лёжа в постели и ощущая волнение Айро. Он часто сидит в её темной комнате, ожидая когда пройдет очередной приступ головокружения или дрожи. В эти моменты девочка зависает между неуверенным бодрствованием и лихорадочными сновидениями, хотя было бы преступлением называть это сновидениями; сны не должны нагонять такой ужас на ребёнка. Просыпаясь, она пытается одолеть разваренный рис и бульон с имбирём, запивая всё холодным, кислым соком. Сам Айро привык полагаться на силу тела, выполнять упражнения и исцелять себя посредством ускоренного сердцебиения и разгоряченных мышц, но лекарь запрещает ей это. («Она не ребёнок Огня, Айро,» — предупреждает Шуанг, ставший на суше ещё более язвительным, чем в море. «Позволь Воде успокоиться, прежде чем она продолжит течь.») Но Айро, наблюдая, как лицо девочки становится всё печальней и слабее ‒ застоявшись среди вынужденных удобств и усиленного комфорта, ‒ поднимает кампанию по борьбе с унынием.

Он рассказывает ей истории, старые и новые, правдивые и выдуманные, короткие и длинные. В какой-то момент он осознаёт, что несмотря на количество сказок, они все достаточно похожи, чтобы их можно было объединить в одну, но она слушает с интересом, который берет вверх над её болезненностью. Он приносит ей чай и маленькие красные апельсины, пропуская мимо ушей наставления Шуанга о том, что не стоит перебивать аппетит, и Катара с большей охотой, чем раньше, начинает принимать лекарства. Он приносит ей в комнату игрушки, игры, книжки с картинками, фигурки, вырезанные из нефрита и помещающиеся ей в ладошку, кукол в шёлковых платьицах с очаровательными лицами, лакированные гребни с серебристыми зубцами и свитки с иероглифами, по которым она учится читать. Однажды он приносит ей сверчка в окрашенной бамбуковой клетке, но на следующее утро находит клетку пустой, а Катару более счастливой, и Айро запоминает это. Сейчас её счастье хрупкое, как роса в рассветное время. Айро не мешает этим корням счастья прорастать.

Ослабленная болезнью, Катара всё равно отказывается быть слабой, и несколько погодя её упрямство находит своё высвобождение в протесте. Обнаружив вечерний суп с дозой снотворного (чтобы не было ночных кошмаров), она мстит, поливая бульоном азалии Айро. К счастью, компромисс находится быстро: Катара соглашается принимать лекарство, но только если оно будет предложено открыто или по её просьбе. Айро уже достаточно знает её и поэтому принимает сделку без дальнейших торгов. Посреди воды или вдали от неё, но Рыбка остается столь же свободолюбивым созданием.

Дни тают с запахом полным специй и солнечного света; в какой-то момент Айро становится легче дышать, входя в сумрачные покои голубоглазой девочки и вид её смуглой руки, безвольно лежащей на шёлковых покрывалах, перестаёт порождать у него удушающий страх перед необратимым концом. Это беспокойство поднималось в нём каждый раз при воспоминаниях об океанском воздухе и тишине.

Однажды утром он входит в комнату, вновь ожидая увидеть уставшее лицо и полуприкрытые глаза, свидетельствующие о ещё одной суровой ночи и кошмарах. Но Катара сидит на пороге между комнатой и верандой ‒ бледная ткань её ночной сорочки контрастирует с цветами сада. Она отвечает на приветствие Айро с улыбкой. Её первой улыбкой, которую он видит.

— Цветы так хорошо пахли, когда я проснулась. Пока земля ещё влажная после ночи, я решила посмотреть, как они выглядят, — говорит она. — Они прекрасны, не правда ли?

И в этот миг цветы действительно прекрасны.

-

Осень.

Сезон дождей и лёгкой необъяснимой тоски. Время, когда по утрам становится влажно, а по ночам прохладно. Поздняя природа окрашивает сад, жизненная сила зелени мчится вперёд, как кровь, наполняющая щёки застенчивой красавицы в первые минуты романтики: красивые, но мимолётные.

Прохладная погода ‒ отдушина для Катары, которая часами гуляет по траве и возвращается в дом с влажными носками и карманами, полными семян. Постоянно меняющаяся жизнь растений очаровывает её; каждый цветок и кустарник ‒ это чудо, которое нужно найти и потрогать. Она изучает линии стеблей, как литератор расшифровывает строки классиков или тайны поэм. Айро восхищается силе концентрации, присущей такой маленькой девочке. Но больше всего его удивляет скорость, с которой её разум воспринимает новые понятия и навыки, и то, как поток её мыслей остается незапятнанным, вне зависимости от объема поставленной перед ней задачи. Её грамотность растет с каждым днем; её разум напоминает кремний в руках, готовый порождать всё новые искры.

Способности Катары к каллиграфии удивляют её наставников ‒ её внезапная любовь к искусству удивляет самого Айро. («Клянусь, это скорее магия, чем талант, мой лорд. Её кисть не проливает ни капли чернил!» Пока преподаватель смеётся, Айро улыбается и тонко меняет тему). Однако, её новое увлечение не лишено теней: выражение лица Катары меняется, когда она опускает кисть на бумагу, восторг усмиряется другой эмоцией, дать определение которой он не в состоянии. Самоанализ, возможно, или оценка происходящего ‒ эта странная, неуловимая мысль, которая появляется на лице ребёнка. Айро с его пристрастием к необычному, постепенно тянется вместе с наклоном головы Катары, когда она заканчивает читать абзац, или когда внезапные меланхоличные мечты останавливают её кисть на полпути к полотну.

Она поставила перед собой задачу научиться. Но чему именно ‒ Айро не знает.

-

Зима.

Время сумерек, голых ветвей и мхов, а также тёплых чайников, скрашивающих наступление длинных ночей. Столица находится на юге и не страдает от жестоких заморозков, в отличие от других городов, но она всё ещё подвластна влиянию сильного морского ветра и слабого солнца.

Катара не доверяет ворчанию Айро о надвигающемся холоде, она просто не понимает его жалоб. Должно быть, это забавно, полагает он, для кого-то рожденного на Южном полюсе, привыкшего к мимо проплывающим айсбергам. Тем не менее, она передает ему чашку чая с искренним сочувствием и её иронизирование, становящееся всё более колким с каждым днем, отступает перед добротой её натуры. Вместе они пьют чай и едят маленькие сухие пирожные в форме лотоса. Нежный вкус сладости приятно смакуется на языке Айро, удовлетворение от еды ещё больше поддерживается уютностью беседы. Девочке мало чернил, её любопытство и чувствительность к воде продвигаются дальше, к отварам и чаям. Её язык и нос легко улавливают полуоттенки вкусов и без труда разгадывают сочетание женьшеня и имбиря. Кроме того, её взгляд и кончики пальцев легко отыскивают изъяны и несовершенства на лакированных краях чашек или антикварных чайниках. В пёстрых узорах лака она находит историю.

В последнее время, по мере того, как сад становится реже, всё больше и больше свитков начинают пропадать из библиотеки Айро. Их возвращение так же незаметно, как и их исчезновение. Айро поощряет это явление закупками более длинных свитков и большой сосновой табуретки, помогающей ей добираться до высоких полок.

Хотя у неё множество учителей, большинство вопросов Катара всё равно задает Айро. Обычно она просит объяснить что-то обыденное, простое и даже очевидное, не требующее внимания обычного человека. Или, возможно, все эти вещи просто настолько укоренились в его культуре, что Айро не особо задумывается о них. Всё чаще он склоняется к последнему варианту. Поэтические формы стихотворений, название трав в супе, истории городов, которые она никогда не видела ‒ любопытство Катары не имеет границ.

Но о чём бы не велись их разговоры, одно остается неизменным ‒ между этими вопросами и ответами протекает тонкая река тем, которые они никогда не затрагивают. Потому что она ещё слишком молода для них, а он уже слишком устал.

-

Весна.

Время перемен, мягкого ветра и счастья птиц, возвращающихся в сады. Окружающий мир становится полон жизни и бодрости, и каждая земляная лунка наполняется ростками ‒ новым потенциалом.

Последнее увлечение Катары ‒ подражание речам двора. Она жонглирует эвфемизмами и стилевыми связками, постоянно находясь на грани вежливости и издевательства, учтивости и просторечия, воспринимая столетние речевые стандарты как очередную игру; Айро не может решить, впечатлиться ли ему ловкостью девочки или беспокоиться за презрение, проскальзывающее в её взгляде. В конечном счете, он делает осторожные замечания, но ничего не запрещает. Уже становится ясно, что его Маленькая Рыбка не может оставаться тайной. В течение года многие люди стали замечать компаньонку старого Дракона, и их любопытство расцвело. Мало, кто знает её в лицо, но уже многим знакомо её имя.

Знает ли об этом Катара?

Да.

Беспокоится ли она?

Со временем он узнает об этом.

Облачённая в нежно-голубые, бледные одежды из мягкой ткани, украшенные узорами волн и раковин, с коралловым гребнем в волосах, Катара сидит на веранде и крутит тонкую кисть между пальцев. Куда бы не завели её мысли, они явно далеки от молочного пергамента, неловко лежавшего на столе. На бумаге выведены небольшие пометки; Айро наклоняется ниже, чтобы взглянуть на строки поэзии, протянутые вдоль листа.

«Над гладью речною в дымке блестит луна...»

Богато украшенные персонажи представлены красиво, хоть и достаточно образцово, выдавая отсутствие интереса к подобным описаниям у их создателя. Каллиграфия Катары прогрессировала с удивительной скоростью; то, что требовало когда-то немалых усилий ребёнка, превратилось в работы, поражающие своим изяществом. Айро гордо хранит одно из свидетельств этого ‒ пассаж об осени, фонариках и тумане, висящим в его комнате. Он понимает, искусность её умений не характерна для обыкновенного ребёнка. А ещё более конкретно, её навыки ‒ необычное явление. Айро достаточно вспомнить тяжкие, наполненные ворчанием усилия своего племянника и страдальческие выражения лиц его наставников, чтобы понять, в какую ежедневную борьбу могут превращаться занятия. Бедный Зуко. Мальчик старается усердно, но кто может винить его за то, что он теряет терпение, когда берётся за неинтересные задания, и при этом вынужденный выполнять их в компании почтительных учителей, не делающих ничего, чтобы увлечь детское воображение. Айро останавливается, пораженный планом, внезапно сложившимся в его голове. Этот план не немногим больше, чем простая идея, но…

Он думает о своем племяннике, юном принце, запертом во дворце, который так тщательно огражден от мира за его стенами, что даже не способен встретится с ним. Медленно он поворачивается, чтобы снова взглянуть на свою подопечную, чужеземную и одарённую, витающую где-то далеко в своих мыслях. Айро думает о переменах.

— Катара? Собирай скорее свои кисти и чернила, Маленькая Рыбка. Сегодня мы отправляемся в небольшую поездку. Возможно, по началу она покажется тебе немного необычной, но... думаю, тебе пора кое с кем познакомится. С кем-то особенным.

Айро улыбается.

— Его имя Зуко…

* * *

Строка из поэмы Катары — это строка из стихотворения Му Ду.

Полная версия:

В гостинице ночью не с кем поговорить.

Нахлынули чувства, горечи не унять.

Зажженная лампа холод льет над былым.

Сквозь сон различаю грустный гусиный крик.

От сонных видений в новый вхожу рассвет.

Известье из дома будет здесь через год.

Над гладью речною в дымке блестит луна,

У самой двери вижу челн рыбака.

Однажды, когда принцу Зуко, наследнику Народа Огня, будущему Лорду Огня и покорителю Огня, исполнилось десять, он почти утонул.

Это довольно глупое происшествие, на самом деле. Одним из его подарков был доспех. Церемониальная броня была слишком громоздкой для реальной битвы, но ведь это были настоящие доспехи, поэтому мысль сходить в них куда-нибудь долго не отпускала принца. Как правило, ни один ребёнок не участвует во всех торжественных ритуалах и не проводит целый день в душном коконе из метала. Даже принц. Тем не менее, Зуко был чем-то большим, чем просто «принцем» — Зуко был Зуко. Большая часть дворцовой прислуги, болезненно знакомой с силой приступов мальчишеского гнева, сдались его настойчивости без борьбы. Пусть носит, пока не надоест, решили они. Что такого ужасного может произойти? Разве что свалится в садовый пруд, ха-ха.

…Ха.

Это произошло.

Одно мгновение он свободный и без присмотра бежит по мосту, в другое — оступается и летит вниз. Сначала было только непонимание — куда делся мост? — потом его тянет вниз, пока тело не ударяется о поверхность воды и не идет ко дну.

Пруд глубокий и вода окружает его со всех сторон.

Иронично, что будущий командир армии Огня, самой сильной армии в мире, оказался беспомощен в воде. Иронично, но правдиво. Сначала отчаяние помогало ему всплывать на поверхность. Но, к сожалению, этого недостаточно, чтобы держаться на плаву, когда тридцать фунтов красивой традиции изо всех сил тянут ко дну, в прохладную темную воду. Странно, но несмотря на то, что он был окружен водой, его грудь продолжала неистово гореть. Бессильный, задыхающийся и совершенно разъяренный Зуко боролся с погружением за каждый дюйм.

Он умрет -тупая-холодная-вода-дурацкая-вода-везде -он умрет-умрет-отец! —янехочуумиратьНет!

Нет.

Он не умер.

Внезапно огромная сила вытолкнула его на поверхность. Свет и воздух вырвали Зуко из плена тьмы, и он врезался в землю. Его грудь продолжала гореть. Шлем исчез с головы, позволяя ему перевернуться и выплюнуть воду.

— Ну же давай, давай, давай, — кто-то бьет его по броне на спине так сильно, что возникает лязгающий оглушающий звук. — Давай, давай.

Голова Зуко раскалывается, и, возможно, это галлюцинации, но он чувствует, как вода наполняет его горло и выходит. Через некоторое время Зуко удаётся подняться на локти и сесть.

Он смотрит на незнакомку рядом.

Незнакомка смотрит на него в ответ.

Перед ним стоит девочка, но это не самое странное, решает Зуко. В столь ошеломлённом состоянии ему тяжело определить, что не так с незнакомкой. Однако единственное, что он осознает ясно — с ней совершенно точно что-то не так.

Она меньше и младше Зуко, на вид ей восемь или семь лет. В исчезающем свете заходящего солнца трудно понять, какого цвета её кожа, но ему кажется, что она темнее его. Темнее, чем он в принципе привык видеть. Её волосы тоже темные, они собраны в хорошо знакомый пучок, присущий большинству девушек Народа Огня ‒ и молодым дворянкам и обычным девочкам. Шелк на рукавах её короткой курточки поблескивает влажно и дорого, хотя наряд сшит довольно просто и не имеет никакого орнамента, указывающего на её знатное происхождение. В общем, нет ничего примечательного в ней.

«Её глаза...» — думает он. — «Что-то дикое в них. Что-то…»

— Это было очень глупо, — первое, что она говорит ему. И это были не те слова, которые привык слышать принц при знакомстве. — Зачем ты прыгнул в воду в такой одежде?

Зуко открывает рот, чтобы сказать, что он не прыгал, он упал, но каким-то образом это звучит ещё более неловко ‒ отдышка была всё ещё слышна при каждом его вдохе. Он закашлялся ‒ его грудь всё ещё горела из-за попыток дышать в воде и проглоченной холодной жидкости, ‒ и вдруг почувствовал лёгкую руку на своем плече.

— Не борись с водой. Просто отпусти, — в её словах есть что-то, акцент, который он не может уловить. Что-то странное, неожиданное. Чужеродное. — С тобой всё будет хорошо. Просто выпусти её.

Он старается дышать через силу, борясь с болью и тихо кашляя, а затем Зуко осознает, что она снимает с него доспех. Её пальцы решительно пытаются распутать сложно-сплетенные крепления обмундирования. Дочь солдата, думает он. Но кого именно?

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он её. — Внутренние сады запрещены к посещению для незнакомцев. — Последние слова кажутся ему очень подходящими. — Никто не может быть здесь без разрешения.

— У меня есть разрешение, — спокойно говорит она. — А у тебя?

Нелепый вопрос.

— Мне не нужно разрешение.

— Почему?

Нелепый и безумный вопрос.

— Принцам не нужны разрешения. — И это правда, но она смотрит на него… со смехом.

— Ты принц?

— Конечно, — гордо отвечает Зуко. Ну, по крайней мере, пытается, в носу всё ещё остается вода и его слова больше походят на чихание. Мокро.

— А… — она не выглядит впечатленной, поражённой или удивленной, вместо этого она принимается его внимательно разглядывать. — Я думала, ты выше. — Маленькая ладошка взлохмачивает его волосы. — Или хотя бы сухой… принц Зуко. — Она добавляет последние слова с колебанием, медленно взвешивая их. Внезапно рука перемещается вниз, на щеку, и когда её мягкие пальцы касаются неожиданно чувствительной кожи, Зуко понимает, что странность её глаз заключается в том, что это самые мягкие, сверкающие, ясно-голубые глаза из всех, которые он когда-либо видел. Он так же понимает, что истинный принц не может позволять себя касаться каким-то странным девочкам, и что ему нужно что-то с этим сделать. Серьезно.

Но…

Теплота её руки приятно контрастирует с холодом воды из пруда. На мгновение он чувствует себя в ловушке между вынужденностью и возможностью, между знакомым и неизвестным, между его кожей и её рукой. Зуко этого не осознает, ещё нет, но в этот момент он выбирает временную безопасность и побег от одного поворота судьбы, только для того, чтобы после избрать другой.

— Кто ты? — прикосновение прекращается, теплота исчезает и это даёт ему возможность осознать реальность происходящего. Зуко холодно, он сбит с толку, ему хочется укрыться обратно за броней доспехов. Она стоит со шлемом принца в руках и смотрит в сторону воды. Не в его сторону.

— Полагаю, я ‒ никто, — говорит она.

Так Катара знакомится с Зуко.

Семья — это испытание свободы, потому что семья — это единственное, что свободный человек может делать для себя и своими руками. Гилберт Кит Честертон

#1 — Комфорт

После вечера в компании своего брата, Айро с нетерпением ждет встречи со своей голубоглазой подопечной.

#2 — Касание

Катара никогда не брала его за руку, даже когда это было позволено и когда каждый испуганный участок её тела стремился к этому; но в тесной толпе она проводит кончиками своих маленьких пальцев по его, и Айро понимает.

#3 — Мягкость

Когда Катара пробирается в библиотеку, её наказание состоит из лекции и выданной скамеечки для ног, чтобы ей было легче подниматься на вверх, к высоким полкам.

#4 — Боль

— Какие необычные глаза, — замечает дворянка, и Катара отводит взгляд.

#5 — Картошка

Она закапывает её в саду, пока Айро смеётся, приговаривая, что ещё слишком рано разбираться, похороны это или посев.

#6 — Дождь

Это единственное время, когда темные влажные пятна на её рукавах не печалят его.

#7 — Шоколад

— Но жасминовый чай всё равно я люблю больше, — уверяет она.

#8 — Счастье

В первый раз, когда он слышит смех Катары, Айро теряет последние сомнения в правильности решения спасти умирающего на снегу ребёнка.

#9 — Пересуды

Удивительная подопечная Дракона Запада, голубоглазое чудо генерала, иностранная диковинка Айро, прихоть старика.

#10 — Уши

Тени в коридорах не волнуют Катару, она прислушивается к разговорам их владельцев.

#11 — Звание

Характер Дракона не такой тяжелый, как она ожидала; видимо, это имя и этот человек имеют не так много общего.

#12 — Чуткость

Упрямый изгиб её подбородка заставляет Айро начинать беспокоиться о будущем.

#13 — Смерть

Шлем неудобно лежит в её руках, неожиданно, Катара радуется, что это не настоящий доспех, а церемониальный.

#14 — Секс

Потрясение Айро от её открытия сравнимо лишь с замешательством Катары, когда он вырывает книгу у неё из рук.

#15 — Прикосновение

Рука на плече Катары теплая и обнадеживающая, но она не расслабляется, пока её ноги не пересекают дверной порог.

#16 — Слабость

— Расскажи мне о своём племяннике, — просит она снова.

#17 — Слёзы

— Спасибо, — бормочет она, беря одной рукой чашку с чаем и вытирая глаза другой.

#18 — Скорость

Время ‒ это расстояние: девочка, которая стоит в его саду, находится за тысячу миль от немого ребёнка на краю палубы.

#19 — Ветер

— Я не знаю, — говорит Айро, — но предыдущего звали Року.

#20 — Свобода

Она может получить всё, о чем попросит, и делать всё, что ей захочется, поэтому Катара предпочитает сидеть в саду, переворачивая в пруду камешки.

#21 — Жизнь

Это не странно, думает Катара, желать снега в летний день.

#22 — Ревность

Рассказывая Катаре об обучении принца, Айро смотрит на лицо девочки, но отвлекается, осознавая, что чай в его чашке необычно холоден.

#23 — Руки

Катара учится играть в Пай Шо, слушая, как Айро описывает фигуры; она учится побеждать, изучая руки, передвигающие их.

#24 — Дегустация

От огненных хлопьев она начинает чихать и слёзы собираются в уголках её глаз; Катара, тем не менее, съедает весь пакет.

#25 — Преданность

Катара выводит узоры чёрной нитью по красной ткани; Айро наблюдает, как девушка из Племени Воды вышивает символы Народа Огня и его сердце разрывается.

#26 — Вечность

— Родители никогда не забывают своих детей, — успокаивает её Айро, и боль в его глазах убеждает Катару принять эти слова.

#27 — Кровь

— Он не похож на тебя, — говорит Катара, когда они едут домой, — но думаю, было бы лучше, если бы он был таким же.

#28 — Болезнь

Изнывая от жара лихорадки, Катара зовёт мать; Айро, герой нации, может только беспомощно сидеть рядом с ней.

#29 — Мелодия

Потребовалось обнаружить три сломанные флейты под кроватью, сямисэн в садовом пруду и рог Цунги на апельсиновом дереве, прежде чем Айро признал, что Катара не будет учиться тому, чего не хочет.

#30 — Пиротехника

— Они же кому-нибудь навредят, — говорит Катара, когда на небе вспыхивает ещё один фейерверк и толпа ликует.

#31 — Дом

Шёлк вместо шерсти, железо вместо льда, серебро вместо глины: её окружение ‒ это изменения, которые легче принять, чем простить.

#32 — Замешательство

Он приближается к ней, но Катара отстраняется, в полусне она не способна отличить человека в комнате от солдата из своих кошмаров.

#33 — Страх

Она утверждает, что не помнит их лиц, но Айро замечает, что она не смотрит на него, когда повторяет это.

#34 — Молния/Гром

Момент между вспышкой и раскатом недолог, но его хватает, чтобы добраться до комнаты Айро.

#35 — Узы

У них нет ничего общего: ни кровного родства, ни родных земель, ни внешнего облика, но они не чужие друг другу, пускай другим это и кажется странным.

#36 — Рынок

Встречаясь взглядами, они хихикают: девочка и генерал с грушевым соком, стекающим по их подбородкам.

#37 — Технологии

Катара кладет новые карты рядом со старыми и ждёт объяснений Айро о том, каким образом Народ Огня изменил мир.

#38 — Подарок

Катаре нравится Айро, но никакой привязанности недостаточно, чтобы оправдать появление ещё одной каменной трехглавой козы-обезьяны-лягушки-чего-то-еще в её комнате.

#39 — Усмешка

Она учится улыбаться не оголяя зубы и говорить не то, что думает.

#40 — Невинность

Айро не думает о ней, как о своей дочери, потому что, если бы у него была дочь, он никогда бы не позволил бы ей узнать то, что знает Катара.

#41 — Завершение

История ‒ не её любимый предмет, но именно ей она уделяет больше всего времени; Айро подпитывает её интерес, объясняя, что невозможно предвидеть исход события, не зная причин его породивших.

#42 — Облака

Катара знает, Айро отличается от других взрослых, потому что только особенный человек может увидеть в небе крылатую лягушку.

#43 — Небосвод

Катара смотрит, как цвет неба отражается в пруду ‒ Айро наблюдает, как сила его надежды отражается в этом ребёнке.

#44 — Небеса

— Он был очень хорошим человеком, — говорит Катара Айро, когда тот протягивает ей палочку ладана, чтобы освятить алтарь.

#45 — Агония

Айро не сомневается в праве Катары ненавидеть, вместо этого он восхищается её отказом воспользоваться им.

#46 — Солнце

Уже рассвет, теперь Катара слишком измотана, чтобы беспокоиться и засыпает с утешительным весом ладони Айро на своей голове.

#47 — Луна

Катара разговаривает с Луной молча, глазами, объясняя ей это тем, что она не хочет, чтобы её опекун услышал их.

#48 — Волны

Картина красива и является неоспоримым произведением искусства, но нарисованный океан сух на ощупь и, следовательно, бесполезен.

#49 — Волосы

Когда она пытается сделать это по памяти, её руки трясутся, пряди путаются и выскальзывают, в конце концов Катара сдается и позволяет служанке заплести косы на манер Народа Огня.

#50 — Сверхнова

— Я прощаю тебя, Айро.

Странности начинают происходить позже, чем предполагал их появление Айро.

Сначала все окружающие их жидкости начинают течь и разливаться. Эпидемия некомпетентности витает над горшками и чайниками в доме; лужи супа, вина и чая появляются на полу хотя бы раз в день. Работники кухни отчаиваются в поисках лучших сосудов, когда внезапно происшествия заканчиваются так же необъяснимо, как и начались.

Затем приходит холод. Это более удачная странность и её замечают немногие, хотя повар с приятным удивлением отмечает, насколько охлажденными выходят бочки вина из погреба и как долго продукты сохраняют свежесть, несмотря на жаркий сезон. Но когда кто-то из прислуги находит слой льда на дыне, возникают подозрения. Холод исчезает на той же неделе. Вскоре никто не вспоминает об этом.

Ну, почти никто.

Айро с нежным удовлетворением вспоминает время, когда его племяннику исполнилось пять и по всему дворцу внезапно начали появляться поджоги на настенных гобеленах. И что никто так и не смог понять, что произошло с коврами в западном павильоне, хотя слуги целую неделю ворчали из-за сажи.

Айро просит Катару прийти.

Она быстро появляется с готовым чаем на лакированном подносе в руках и совершенно не выглядит виноватой. Только очень-очень предусмотрительной.

— Я думал о том, — говорит Айро после того, как чай разлит по чашкам, — что, возможно, есть что-то, о чём ты хотела бы мне рассказать.

— О чём, мастер Айро?

— Ох, ну, — он ставит чашку и взмахивает рукой, — сколько тебе сейчас лет, дитя?

— Десять.

— Десять. Какое впечатляющее число. Человек задается множеством вопросов в десять лет, я думаю.

Руки Катары аккуратно сложены на коленях.

— Вопросы о чём, мастер Айро?

— О мире в целом, возможно. И в особенности о собственном теле, — он приподнимает чашку, чтобы сделать глоток чая, который, конечно, замечательно приготовлен. — Рано или поздно тело начинает меняться определённым образом, и я подумал, что о некоторых изменениях мы можем поговорить. Ведь это случилось и со мной, как ты понимаешь.

— Это о луне и реках и об избегании одежд светлого цвета в конце месяца? Старшая горничная Казуя уже говорила мне про это. — Она озадаченно хмурится. — Подождите. Это случается и с мальчиками?

Айро слегка откашливается, подавившись чаем.

— О нет, разговор будет не об этом.

— Об угрях?

— …Угрях?

— Ну о том, что у мальчиков есть угорь, а у девочек цветок, хотя когда я спросила, какой именно цветок, Казуя не ответила мне. Она сказала, что он закрытый и что он должен оставаться таким, даже если у угря красивые ноги. Но я никогда не видела угря с ногами, и почему я должна закрывать цветы?

— Нет, — отвечает Айро, ставя чашку на стол. Это может быть сложнее, чем он предполагал. — Это точно не тот разговор.

— Тогда о чём он?

Иногда честность работает лучше всего.

— Возможно, о покорении?

Руки Катары замирают на коленях, синие глаза широко распахиваются. Тем не менее она продолжает молчать.

— Катара, я понимаю, что это не твоя вина.

Её глаза становятся ещё шире. Внезапно она наклоняется, коленом ударяется о поднос, и чай разливается по полу широкой дугой. Прежде чем Айро успевает открыть рот, чтобы что-либо сказать, снаружи комнаты раздается громкий топот и дверь распахивается.

— Я это сделал, — говорит принц Зуко, его лицо покрасневшее от быстрого бега.

— Ты? — спрашивает Айро, все ещё выжимая чай из рукавов.

— Нет, не он! — кричит Катара, наступая ему на ногу.

— Да, это сделал я, — говорит Зуко Айро и добавляет, обращаясь к Катаре, — заткнись.

Айро переводит взгляд то на одного, то на другого, начиная понимать всю иронию разворачивающегося перед ним действия.

— И что же именно вы сделали?

Двенадцатилетний мальчишка вытягивается ‒ принц с макушки до пят, и всё равно нервничает.

— Я научил её.

— Научил чему…?

— Покорению.

— О, этому. — Айро выжимает последние капли чая. — Я вижу.

Между ними тремя повисает тишина: Зуко стоит, Айро сидит, и Катара на коленях, вытирает разлитый чай. Она говорит, не поднимая глаз.

— Я не хотела замораживать дыни. Это была случайность. Я больше не буду так делать.

— Что ж, это хорошие новости, — кивает Айро. — Мне нравятся дыни. А что насчет разливающихся повсюду жидкостей?

Зуко начинает говорить раньше, чем Катара.

— У неё просто тогда не было никакого контроля над этим. Именно так я и обнаружил это, гулял и увидел, как она пытается вытянуть воду из кувшина.

— Я всего лишь хотела посмотреть, смогу ли, — шепчет Катара.

Айро смотрит на неё.

— Смогла?

Медленно девочка поднимает голову, её глаза мечутся между дядей и племянником. Зуко кивает. Кусая губу, она поднимает руку, чтобы направить её на влажный пол. Сначала ничего не происходит, даже ряби, но потом золотистый вихрь чая начинает крутиться. Он извивается словно стебель засохшей травы и затем распадается, оросив рукав Айро.

— Извините, — произносит девочка, покоритель воды.

— У неё пока не очень получается, — нетактично объясняет Зуко, но ответный хмурый взгляд Катары на мальчика выглядит, скорее, привычкой, чем гневом. Оба ребёнка поворачиваются к Айро, и на их лицах одинаковое выражение беспокойства. Мириады возможностей начинают рождаться у него голове.

— Ну, — говорит он. — Давайте посмотрим, что мы можем с этим сделать.

Катара видела лицо Лорда Огня лишь однажды. Это мгновение длилось всего минуту («Подними голову, дитя», она подчиняется. «Она мила, Айро»), но эта минута врезается ей в память и заполняет её лабиринты расплавленным золотом ‒ или разрушает их, оставляя разрозненные обломки, которые она не в состоянии соединить. Той ночью лёжа в кровати, в безопасности, Катара не может уснуть, воссоздавая в памяти лицо человека, стремящегося завладеть миром.

На следующее утро она пьёт чай с Айро, они говорят о погоде (надвигается буря), немного о содержимом чашек (новый сорт, она находит его горьким) и о её последнем интересе, нашедшемся в библиотеке при подготовки к занятиями (свиток, искусно описывающим противостояние двухсотлетней давности).

Этим же днём, но позже, на полпути понимания витиеватой метафоры, сравнивающей войну с танцем, Катара неожиданно осознает ‒ с полной уверенностью в правильности своего вывода, ‒ мальчик рядом с ней не похож на Лорда Огня. Конечно, говорить об этом Зуко было ошибкой. Вскипев, принц проносится по комнате словно шторм, крича, что он похож на отца, что все знают, что он похож, и что это его отец и на кого ещё, черт подери, должен быть похож Зуко?

— На себя, — говорит Катара, когда он возвращается.

Одно из самых непростых жизненных испытаний ‒ принятие того факта, что не всегда хороший ученик способен стать хорошим учителем. А жаль, размышляет Айро, потому что Зуко действительно отличный студент. Но…

— Снова, — указывает его племянник. — И снова, и снова, пока ты не сделаешь правильно. Что с тобой не так? Шестилетние учат это упражнение за один день!

— Шестилетние покорители огня может и учат, — Катара потирает смуглой ладошкой лоб. — Я не…

— … в том положении, чтобы находить себе оправдания. Если только покорители воды не ущербны от природы, — он смотрит на опущенные плечи и усталое лицо девочки с долей презрения. Это преднамеренный, хотя и не полностью неискренний жест, однако в нём есть то, что, по предположению Айро, дает желаемый эффект: Катара принимает стойку, её глаза сужаются и она вновь готова к бою. Девочка не лишена потенциала. И гордости. Со своего места Айро видит то, что она со своего увидеть не в состоянии ‒ одобрение в глазах Зуко.

— Ещё раз. Ты должна быть готова к…

— Принц Зуко, — оба ребёнка поворачиваются к нему, невольно ожидая продолжения. — На сегодня достаточно. Вы можете продолжить упражнения завтра, не так ли?

— Но завтра… Ох, ладно, — плечи мальчика опускаются. — Хорошо. Мы попробуем завтра снова.

Катара выглядит подавленной. Возможно, предполагает Айро, это было не самой хорошей идеей. Они могут научить её выносливости, дисциплине, рефлексам и стойкости, но ни дядя, ни племянник, ни мастер, ни принц не могут дать Катаре то, чего она действительно желает узнать. Они могут подготовить её, но не научить. Разница между ними, между водой и огнем, слишком высока, чтобы её можно было просто проигнорировать. В глазах Айро, это трагедия.

Для Зуко же это вызов.

— Я не понимаю, почему у нас не получается, — он смотрит на чашку чая в своих руках и отставляет её, не сделав глотка. — Ты двигаешься почти всегда как следует, но вода не отзывается? Что не так?

Катара наполняет чашу Айро, наблюдая, как чай изливается изящной дугой, прежде чем взглянуть на мальчика с измученным выражением лица. Она медленно пытается подобрать слова. Он может почти видеть их тщательный перебор в её мыслях.

— Это ощущается неверным, — говорит она наконец. — Или не неверным, но точно не совсем правильным. Словно пытаешься писать не той рукой. И даже когда я достигаю твоей скорости, она исчезает из-за отсутствия гармонии, потому что повторять за тобой не… ну, я не могу просто повторять. Этого недостаточно.

Уголки губ Зуко опускаются в разочаровании.

— Этого должно быть достаточно.

— Как видишь, нет, — усталость не самым лучшим образом отражается на манерах Катары. — Если так и дальше будет продолжаться, то ты скорее станешь магом воздуха, чем я покорю воду, — выражение её лица застывает, гнев внезапно сменяется озарением. Айро узнает взгляд, который появляется у неё за мгновение до того, как она переведет особенно сложную строку текста или расшифрует замысловатую смесь чая.

— Позволь, я возьму это, — говорит она и забирает всё ещё полную чая чашку Зуко, прежде чем у него появляется хотя бы шанс на возражения. Она ставит чашку посередине тренировочной комнаты, там, где они кружили друг против друга в течение последних трех часов, и делает длинный шаг назад. Зуко поднимается, чтобы посмотреть, и подходит ближе.

— Что ты собираешься делать? — по всей видимости Зуко тоже узнает этот взгляд. Катара отвечает, вытягивая ярко алую ленту из своих волосы:

— Дай мне руку.

Зуко не реагирует.

— Пожалуйста, — добавляет она.

Принц твердо протягивает руку. Девочка поднимает свою и соприкасается с его. Она бережно обвивает тонкой лентой шелка их руки, достаточно свободно связывая их вместе. Судя по сосредоточенному лицу Катары, она делает это преднамеренно.

— Теперь, — говорит Катара, когда последняя петля ленты завязана в мешковатый узел. — Давай попробуем ещё раз.

Смысл её идеи доходит до него быстро: в трехшаговой последовательности упражнений руки Зуко двигаются слишком быстро и лента распускается. Мальчик ждет и смотрит с открытым неудовольствием, как Катара повторяет плетение.

— Снова.

И снова, и снова. Каждый раз лента сползает с рук, последовательность движений прерывается, и они начинают заново. Слишком быстро или резко — и узел распускается. Слишком медленно или нерешительно, и последовательность нарушается. Согласованность — их цель.

Айро наблюдает за двумя детьми с ещё более возрастающим интересом, восхищаясь самоотверженностью одного и изобретательностью другого, и их общим упорством. Обоюдно, они приближаются и отталкиваются, беря под контроль амбиции терпением, знания совмещая с интуицией, неистовство с безмятежностью. Сила концентрации захватывает их так сильно, что ни один из них не замечает, когда их движения становятся истиной.

Но замечает Айро.

Руки Зуко подняты вверх, движение Катары зеркально повторяют его: между ними очерчивается невидимый круг, его бесконечное начало приводит их к единству. Последовательность приводит их к новому стилю, к компромиссу.

Айро видит, как чай медленно поднимается из чашки на полу, видит, как Вода и Огонь продолжают приближаться, видит, как Катара и Зуко улыбаются друг другу.

Зуко не привык просить. Как принц он всегда был обеспечен всем, что только мог пожелать. Когда ему действительно удавалось обнаружить отсутствие изобилия чего-либо, к чему он привык, он не спрашивал — он требовал или приказывал и, как правило, получал. Возможно, подобное поведение — не лучший образец для подражания, который мог бы в качестве примера для себя взять ребёнок. Но мальчика нельзя было за это винить. Как принца его воспитывали с безусловным принятием того, что всё доступное и желаемое рано или поздно будет принадлежать ему. Несомненно.

«Но всегда есть что-то другое», — рассуждает про себя Айро. «Всегда есть какая-нибудь потребность, засевшая глубоко в сознании и кажущаяся прихотью. Всегда есть желание чего-то большего и неподдельного, к владению чего человек обязательно будет стремится». Его же племянник решил усложнить для себя эту простую правду жизни. В качестве цели своих устремлений он выбрал кого-то, а не что-то.

— Я не могу дать вам то, о чём вы просите, — отвечает Айро.

— Почему нет?

— Потому что, принц Зуко, людей нельзя передавать из рук в руки как мешок с рисом. Люди — не вещи.

Хоть многие дворяне и военные чиновников и думают иначе. Слишком многие. Долгое время Айро надеялся, что его племянник, пусть будучи чрезмерно гордым и уверенным в своем общественном положении, не вырастет похожим на них. И всё же Зуко попросил его об… этом.

Зуко просил Катару.

— У вас есть множество слуг, принц Зуко. В будущем будет на тысячи больше, вместе с армией, министрами и целой нацией. Не отнимайте у своего бедного слабого дяди единственного человека, который может принести чашку хорошего чая, чтобы согреть старые кости.

— Любой может приготовить для тебя чай. Она тебе для этого необязательна.

Айро не спрашивает, чего от неё хочет сам Зуко.

— Но Катара делает лучший чай.

Зуко ёрзает, бросая хмурый взгляд на пар исходящий из чашки с чаем.

— Она всё ещё сможет сделать тебе чай, когда ты захочешь, мне всё равно. Или же вы оба можете переехать во дворец, — добавляет он с надеждой.

Айро вздыхает.

— Дворцовый воздух вызывает у меня мигрень.

Нота неодобрения в его голосе скрывает насмешку:

— И Катара слишком молода, чтобы войти в гарем.

Бледная кожа его племянника вспыхивает пунцовым цветом.

— Я бы никогда не отправил её туда. Никогда.

Айро размышляет, будет ли это «никогда» длиться и после того, как ему исполнится шестнадцать.

— Принц Зуко, почему вы просите об этом?

— Потому что… — руки мальчика сжимаются, он выглядит решительно. Он выглядит так, словно готов бросить ему вызов, оспорить его решение или же просто разломать пополам стол. Вместо этого он выдыхает, расслабляет ладони и кладет их на колени. — Потому что если бы она была моей помощницей… ей бы не пришлось бояться кого-либо… кто мог бы обидеть её.

«Ох!», мысленно вздыхает Айро с облегчением и пониманием. Ночные кошмары. За два года их визиты сильно сократились, но они всё ещё приходили, заставляя Катару вздрагивать ещё какое-то время после себя. В десять она больше не кричит, как делала это в семь, вместо этого она встаёт, набирает воды в чайник и ждёт утра. Иногда она делает глоток, чтобы успокоиться, и укладывается спать снова, в другие ночи пустота тревожит её куда сильнее, чем сны. С наступлением утра Айро находит её, смотрящей на предрассветное небо с печальной тоской в глазах. По правде говоря, был лишь вопрос времени, когда её найдет и Зуко.

— Это не поможет, — говорит Айро мальчику и наблюдает, как его разочарование возвращается. Он знает достаточно, чтобы разглядеть отчаяние, скрывающееся за этой просьбой.

— Никто не потревожит личного помощника принца. Даже не посмеет. Как только она осознает, что в безопасности и никто не может причинит ей боль, Катара…

— …она всё равно будет встречаться лицом к лицу с тем, что её преследует.

Но как объяснить это мальчику, который впервые испытывает желание защитить кого-то? Защитить не из фигурально возвышенных чувств чести и патриотизма, а ради чего-то столь большого и необъяснимого как дружба?

«Катара…», думает Айро с грустью, «единственный друг Зуко, который близок к нему не по причине его статуса. В этом есть своя честь».

Но среди всего прочего с ней переплетены долг, ответственность и обвинение в преступлении, которые незримой нитью опутывают надзирателя и пленника, завоевателя и беженца. Судьба Народа Огня — это горе Катары, такое же как и его первородство. Страх Катары, монстры в броне из её ночных кошмаров — это голос воспоминаний.

Как объяснить такую несправедливость мальчику? Особенно мальчику вроде Зуко, чья душа отражается незапятнанным блеском в глазах, с верой в то, что честь непобедима.

— Я не могу, — отвечает Айро.

После того, как Зуко уходит, Айро задаётся вопросом, сможет ли Катара преодолеть когда-нибудь ночные кошмары, и, если Зуко спросит снова, будет ли это честным просить ребёнка повзрослеть?

— Давай разберёмся: ты счищаешь кожуру с верхней половины, потом отрезаешь её, а после высасываешь содержимое? Это же верх не цивилизованности.

— М-м… Могу я тогда забрать твою долю?

— Какую долю? У нас этих апельсинов целая миска. Чего ты хочешь? Съесть апельсинов больше собственного веса? Хм… С другой стороны, учитывая о каком клопе идет речь, это не так уж и сложно. Эй!

— Ой, прости, неужели я попала на тебя соком? Какая неловкость с моей стороны, ваше высочество.

— Это так по-детски. По-моему, дяде пора научить тебя хорошим манерам.

— О, сразу после того, как научит тебя терпению и не слишком высоко задирать свой высокоблагородный нос?

— Я могу быть терпеливым. Я как никто могу быть терпеливым. К примеру, я невероятно терпеливо наблюдаю как ты, срезая кожуру с бедного апельсина, изуродовала его так, словно этим занималась мартышка со стамеской… причем слепая.

— Я его чищу.

— У тебя это ужасно получается.

— Неправда!

— Так и есть. Ты безнадёжна.

— Я не… Эй, отдай нож! Он мой!

— Он принадлежит дяде. И вообще он знает, что ты стаскиваешь у него бесценные старинные кинжалы для того, чтобы издеваться над несчастными фруктами?

— Ну да, ведь мастера Айро так «сильно» волнуют подобные вещи. Я просто скажу ему, что дух чайной комнаты украл его, чтобы сразиться с духом верхнего левого шкафа за сердце прекрасной принцессы Сахарницы.

— Никто в здравом уме в это не поверит.

— И мастер Айро тоже, но это его развеселит.

— …вот зачем ты это сделала?

— Да, а теперь можешь вернуть мне мой нож?

— Кинжал.

— Острая, конусообразная штучка с красивой ручкой. Пожалуйста.

— Нет. А теперь помолчи и посмотри, как это делают нормальные люди. Не перекручивай так сильно руку. Держи кинжал достаточно свободно, чтобы можно было легко перемещать лезвие. Вот, дай мне свою руку… Видишь? Аккуратно и быстро. Никогда не бери в руки оружие, если не знаешь, как им пользоваться.

— Ты говоришь, как учитель.

— Потому что я учу тебя.

— Я имела ввиду твоих учителей из дворца. Тех, что никогда не улыбаются тебе, не хвалят и чванливо выглядят.

— Я не нуждаюсь в их похвале, мне нужно быть сильным. Да и вообще какая тебе разница? Просто потому что дядя нахваливает каждую твою глупую каллиграфическую каракулю или безмозглое стихотворение, которое ты зачитываешь за чаем, как попуг… Катара, подожди! Куда ты пошла?

— За своей чернильницей, чтобы взять её и запустить тебе в голову.

— А как же апельсины?

— Уже не голодна.

— Но ведь это была твоя идея попросить их!

— А мне всё равно! Ешь сам сколько влезет, пока волосы не пожелтеют и глаза не защиплет.

— Что ты имеешь в виду… Катара! Вернись сюда, это приказ!

— А мне всё равно!

— О, а ты действительно обыкновенная крестьянка! Прекрасно! Иди и прячься за своими книгами, пыльными стеллажами и чайными пиалами, всё равно рано или поздно что-то из этого упадет и прихлопнет тебя как кло… Духи!

— Что ты… Ох. У тебя идет кровь. О-о-у, у тебя действительно идет кровь.

— Да. Разве это удивительно? В любом случае ‒ помолчи, это всего лишь маленькая царапина… Что ты делаешь?

— Ничего особенного. Ну же, дай мне свою руку.

— Я сказал, что это всего лишь небольшая… Ох ладно, хорошо. Твоя взяла.

— Спасибо. А теперь стой смирно. Я серьёзно, не дергайся.

— Я не дергаюсь. И с такими успехами, ты поспособствуешь порче рукава окончательно, шёлк легко пачкается.

— Как будто вы хоть немного разбираетесь в стирке, принц Зуко. Кроме того, я люблю свой носовой платок больше, чем твой кафтан ‒ носовой платок удачливее. О, перестань хмуриться и расслабься. Всё будет хорошо, кровь смывается легче, чем шоколад, ты же знаешь.

— Вообще-то не знаю.

— Я так и знала.

— Отстань. Ты уже закончила?

— Почти, просто позволь мне… Ладно, ладно. Я всё сделала. Хотя, возможно, какое-то время рана будет зудеть.

— Не возможно, а точно. Вот тебе и почистил апельсины.

— Поэтому кожуру нужно счищать наполовину, срезать верхнюю часть, а нижнюю высасывать. Тогда на пальцах не будет сока.

— …вот ты язва.

— Ага. Передай мне нож, и я подумаю о том, чтобы простить тебя. Может быть.

— Как будто мне не всё равно. Держи.

— Спасибо.

— …

— …

— Катара?

— Я всё еще думаю.

— Ты же знаешь, я вовсе не это имел в виду…

— Знаю.

— …хорошо. Осторожнее с ножом.

— Я и так осторожна.

— Просто говорю.

— Принц Зуко?

— …да?

— Я вас прощаю. Ладно, с этим покончено. Готов попробовать?

— …Конечно. Катара?

— Мм?

— Спасибо. За апельсин, я имею в виду. Так сладко.

— Тоже так думаю.