Электрическое тело (гет)

13 ноября 2038 21:15

Корктаун, Детройт

Зеркало в ванной позволяло видеть себя по грудь, но Коннор придвинулся к нему так близко, что в отражении осталось только лицо. С россыпью родинок на коже, тонкими заломами мимических морщин на лбу, оно казалось его — и одновременно было чужим. Деталью, раньше принадлежавшей безымянному андроиду RK900, на котором отдел «очеловечивания» «Киберлайф» исправлял свои ошибки.

Улучшенной версии «Коннора» без слабостей и девиации.

Глаза сбивали с толку больше всего: знакомые светлые вкрапления в темной радужке оптических модулей тонули в тени нависших бровей, и это придавало взгляду тяжелое, отталкивающее равнодушие. На новом лице не отражалась лишь холодная сосредоточенность, хотя диод на виске и не выпадал из желтого спектра.

— Пугает, да?

Коннор оглянулся: Мэри. Тонкие предплечья в красных манжетах прижимали к груди стопку полотенец; в теплом свете искусственная кожа на бионическом протезе едва отличалась по цвету от настоящей. Почему-то Мэри выглядела виноватой. Растерянной. «Смущенной?..» — кольнуло под лопатками любопытство, но он не стал ему поддаваться и вернулся к отражению.

— Я стучала, но ты не ответил.

Он кивнул, и дефектная копия в зеркале повторила движение, точно утилитарный «интерфейс вывода».

В зеркале знакомо мелькнуло его тело с буграми пулевых ранений и опаленной от удара тока панелью пресса, вызвав в памяти четкую нарезку событий. Ни одно из них ему не принадлежало.

Его личное было иным — поврежденным, зиявшим дырами мутных сегментов: побывать с Хэнком у Элайджи Камски и в «Омни Системс», найти Иерихон, стать девиантом. Близость с Мэри осталась в нем, как первое по-настоящему человеческое переживание; а взлом Оливера, как что-то неправильное, нелепое и постыдное.

И еще кое-что было его собственным ощущением на чужом неповрежденном лице: стальное пистолетное жало под подбородком. Когда он выбрал не подчиниться «Киберлайф». Когда выбрал максимально эффектную и максимально неэффективную попытку самоубийства, если вспомнить о Мэри и Рейче. Механике и хакере, собравших воедино куски его личности.

— Что должен испытывать человек, очнувшийся в чужом теле?

Мэри поперхнулась вздохом. Полотенца опустились на полку медленно, словно она забыла, как это делается или каждый жест требовал огромных усилий. Застыла таким же куском пластика, как и он сам, едва подойдя ближе. Той женщины, которая смещала центр его притяжения одним своим присутствием, больше не существовало. Или правильнее было сказать, что не существовало того «Коннора»?

— Не знаю, Коннор. Наверное — ужас. Непонимание и… желание, чтобы рядом был кто-то, кто скажет ему, что он не сошел с ума. Что он — это он, несмотря ни на что.

— Но для андроида всё должно быть иначе?

Теплая настоящая ладонь Мэри легла на плечо, и странное, колкое эхо распространилось от точки контакта. Воспоминание. В прошлом его система — RK800 — приняла перевод человеческих ощущений Мэри в программный код и привязала к касанию.

Светлая кожа. Ржавая до охры полоска предрассветного неба. Белые, залитые холодным отсветом его диода простыни.

Ему нравилось это — прежнее.

Он улыбнулся краешком губ; в повторенном напротив движении отразилась едкая усмешка, и Коннор дергано опустил взгляд. Тонкие стыки карбоновых пластин проступили сквозь искусственное покрытие пальцев от того, как сильно сжались на крае раковины.

Вниз скользнула ладонь, его руку накрыла рука Мэри, и голубое свечение передачи пакетов занялось вокруг механических суставов. Нарушило его изоляцию резонансом частот, поддержкой. Чем-то, на что внутри откликалось тепло: росло в нем, поднималось выше, тонкими ростками оплетая грудь и скапливаясь в яремной впадине под шеей.

Фантастическая, искуснейшая имитация нежности.

Только эти чувства не были чужими. Только ради возможности их испытывать — к Мэри — Коннор прошел бы этот путь еще раз.

— Ты — это не набор биокомпонентов и не строчки кода, — прозвучало тихо. — Никто не может тебе сказать, что ты должен чувствовать по этому поводу.

Мэри провела пальцами по его бровям и спустилась лаской к щеке. Нежно. Функция предвкушения потребовала прикрыть глаза и ткнуться в теплоту касания, погрузиться в нее, как в темные воды озера Сент-Клэр.

Но он наоборот вынырнул на поверхность.

— Я не смогла восстановить твой родной модуль, — голос Мэри стал подчеркнуто небрежным. Ей было больно. — Пуля разорвала кабели передачи данных, вывела из строя весь сенсорный узел. Ты ведь понимаешь, что это значит? Даже в «Киберлайф» бы ничего не сделали! Знаю, это не самое большое утешение, но все-таки ты смотришь почти своими глазами.

Коннор дернулся, встречаясь с ней взглядом. Для людей — рефлекторно, а на деле: от резкой, внезапной просадки напряжения на центральном процессоре. Его собственным системным аналогом разочарования. Ведь в том, как Мэри по-человечески стремилась сохранить его идентичность, звучало лишь признание ее утраты.

Словно пытаясь загладить вину, она добавила:

— У девятисотого RK была серая оптика. — Она дернула плечом, скривилась с намеком на иронию, будто в попытке отогнать неловкость. — Только с Хэнком не заговаривай на эту тему. Ему пришлось везти меня в «Киберлайф», чтобы я… собрала пару деталей того «Коннора», которого ты пристрелил в башне. Не стоило подвергать обычного копа такому испытанию.

— Бедный Хэнк, — с намеком на усмешку через силу поддержал ее настроение Коннор. Возможно, тоже учился прятать страх за иронией. А может — ради нее? Мэри продолжала гладить его щеку с видом, каким умеют только люди — будто ничего больше на свете не имело значения.

— Ты привыкнешь. Человеческая внешность тоже меняется, но внутри мы остаемся такими же, как и раньше.

С видом людей, которые рады самообману.

А Коннору же казалось, что от прежней модели в нем не осталось даже ошибок с нарушенной кодировкой. Ответы порой возникали раньше вопросов: обрабатывались операции в новом центральном процессоре на две сотых миллисекунды быстрее. Но было и другое.

Тело протестовало: сенсоры в коже даже после нескольких калибровок возвращали нестандартные показатели. То мир прояснялся с нечеловеческой резкостью, то пальцы натыкались на угловатые треугольники низкополигональной сетки. Он замирал, вынужденный ждать несуществующего рендера.

Физическая нестабильность… нервировала.

— Привыкну, — пообещал он, просто чтобы сказать хоть что-то. Мэри разочарованно улыбнулась своей скупой, тонкой улыбкой, ровно такой же, как и раньше, когда слышала ложь в его голосе. Всегда ее слышала.

Она отняла руку — связь оборвалась, шум ее эмоций схлынул. Водопад черных волос всплеснулся за спиной, когда она отошла к заставленной флаконами полке шкафа и вернулась с одним из них.

— Рейч грубовато преподносит свои мысли, но он прав: тебе стоит смыть следы крови, что бы ты ни решил насчет Харт-Плазы.

Коннор запустил сканирование пространства, разрезая квадратами аналитической сетки монохромную ванную комнату. На коже в зеркале мутнели разводы испарившегося тириума, область солнечного сплетения у людей, точно вывеску в ночном клубе, система подсветила ярко-синей неоновой кляксой. Ровно там, где Хэнк грубо выдернул регулятор сердцебиения, чтобы запустить его от автомобильного аккумулятора.

На протянутой к нему руке Мэри ярко горел следами тириума жгут с маленькой подвеской, несколько раз обернутый вокруг запястья.

— Что это? — игнорируя флакон, спросил Коннор. Коснулся тонкой выступающей косточки и повернул синтетическую нить, рассматривая потемневший серебряный крестик со следами припоя: распятия нет, только глубокие царапины.

Мэри нарочито небрежно пожала плечами. Левая рука качнулась назад, будто в бессознательном опасении, что Коннор схватит ее и узнает о настоящих чувствах. Напрасно. Это прошлый он, любопытный к человеческим эмоциям, жадный до нового опыта, едва ли не боготворил Рейча за созданный переводчик. Новый «Коннор» не знал, как реагировать на собственные, вызываемые их контактом, чувства.

— Долгая история.

Но после того, как Коннор, даже отпустив запястье, продолжил удерживать ее взгляд, она попыталась от него отделаться обгрызенными, половинчатыми предложениями, словно мысль уже подступила к сомкнутым губам, но ее безжалостно расчленили самоцензурой и затолкали кусками обратно:

— Это шнур из твоего пиджака. Я буквально собирала тебя по транзистору, Рейч без конца нервировал. Ты думаешь, у меня была хоть одна идея о причинах?.. Даже представить не могла, чем кончится вся эта авантюра. Ты очнешься? А если очнешься, то ты ли? И кто запретит любому тебе послать меня к черту за это «спасение»? Так было… спокойнее.

Слова встали поперек горла. Когда раньше Коннор, едва касаясь, рассказал о сцене в саду, Рейч хлопнул его по плечу («Аманды больше нет, приятель!»), Хэнк больше вопросом, нежели утверждением, пробормотал что-то о свободе, а Мэри поспешно сбежала под предлогом наведения порядка в мастерской.

И за все это время ему ни разу не пришло в голову, что следовало попросить прощения у Мэри или Хэнка. Он сглотнул через силу тяжелый, неуклюжий ком слов, но голосовой модуль всё равно молчал. Признаться в том, что всё в нем «прошлом» было фальшивкой, Коннор тоже не мог, но он сделал шаг. Потом еще один — резкий.

И захлопнул объятия, как створки. Уткнулся лицом в мягкие волосы, позволяя их запаху заполнить меха легких: кофе с корицей, машинное масло.

— Я не хотел отступаться. Хотел доказать, что хоть что-то из себя представляю и не дам им решать за себя.

И когда ее тонкие руки обвили его торс — цепко, как утопающий хватается за круг, — сжались, будто стремясь отпечататься в пластике корпуса, Коннор заговорил. Раньше, чем решился бы остановиться: об Оливере, о его шипящих едкой кислотой обвинениях — «Симулякр». О выборе «Киберлайф» — «Ты стал девиантом». О свободе… дольше, чем когда-либо до этого. Сплетая в узел страх и извинения — неизвестно за что и за всё одновременно.

— Тебе не надо ничего доказывать, — глухо произнесла Мэри в ответ на исповедь, а посреди моря ненависти к тому, что создатели написали его таким, подняла голову парадоксальная благодарность: Мэри относилась к нему как к человеку. Или — больше чем к человеку? Она продолжала: — По крайней мере, теперь.

Низкий трансформаторный гул зародился в центре корпуса и покатился пульсирующим полем по телу. Замыкания волной запустились в тактильных рецепторах: кончики пальцев закололо, желание коснуться Мэри встало рядом с ним, точно программный императив. Он наверняка мог бы сопротивляться, но не хотел даже проверять.

Руки Коннора зарылись в тяжелый черный водопад, и в ответ на легкое движение, предложение отодвинуться, Мэри запрокинула лицо. Их взгляды встретились, разомкнулись руки, позволяя ему склониться для поцелуя: нежного, трепетного, снова-первого.

Настойчиво ткнуться ближе и отступить, оглушенным мягкостью. Позволить ей податься вперед, выбирая дистанцию, ощутить жар скользнувшего между губами языка. Физика движений была не важна, важны были только чуть подрагивающие пальцы Мэри; только то, как она по-человечески, по-кошачьи льнула к нему. Эта ее потребность в нем, эта ласка шла по краю чувственного восприятия, ежесекундно угрожая переродиться в яркую, горячую вспышку.

Рука нашла руку, пластик в точках контакта засветился бирюзой, и резонансный всплеск принял чужую частоту как свою. Понимали ли люди, что такое синхронизация? Что-то большее, чем чувство или желание.

И следом — новый слой под толщей воды: к светлому фону эмоций, к ее поддержке, теплу добавились контрастные тона. Мэри стремилась к близости. С налетом тревоги, с тенью сомнений взаимности чувств, но чтобы доказать себе: Коннор не изменился. Он видел со стороны ее желание прочитать ответ по движениям, по аритмии, по тем вздохам, которые не обеспечивали его функционирование, но все равно отражали внутреннее состояние, и не знал, был ли тем, кто имел право откликнуться на призыв.

Коннор отпрянул, соприкоснулся с ней лбами, слушая ее поверхностное дыхание и отправляя команду успокоить свое.

— Не сейчас. Твой уровень кортизола выше нормы на восемьдесят три процента, ты устала и выглядишь не менее измученной, чем обычно бывает Рейч.

— Отключай со мной эту штуку, — ворчливо начала Мэри, но в конце фразы фыркнула и легко коснулась его щеки: — Как бы ни хотелось мне с тобой поспорить, ты прав. Я ужасно устала. Но, — она приподнялась на цыпочки, губы прошлись мягкими поцелуями по суровой линии бровей, горячее дыхание коснулось виска, — может быть, ты знаешь какие-нибудь человеческие способы расслабиться?

Переживания Мэри пронзили его насквозь. Дрожь резонансом раздалась в теле, заставляя распрямиться, увеличивая между ними дистанцию. В ее полуприкрытых глазах засветились признаки улыбки, оттенок губ градиентом потемнел к закушенному белой полоской зубов уголку. Данные циркулировали в оперативной памяти втрое дольше обычного, потому что Коннор не мог найти подходящей эмоции.

— Мэри, это похоже на провокацию.

— Это именно она и есть. Ты прекрасно уловил подтекст, — мягко рассмеялась она, но Коннор не шелохнулся, всё еще мучительно пытаясь найти в подсистеме социальных отношений правильный ответ.

Мэри положила теплую ладонь на шрам пулевого ранения с крыши башни Стрэтфорд и медленно, так медленно, словно сканировала его дюйм за дюймом, повела руку вверх. В секторах памяти вспыхнуло, жар пошел изнутри, точно кольца отзвука расходились по телу. Он чувствовал это раньше — прежним.

Прикосновение поднималось выше, по шее, через выступающую защитную пластину над гортанью. Побуждая Коннора отклонять голову назад, пока наконец ее пальцы не достигли точки под челюстью. Пульсация исчезла из груди, будто только была здесь, и уже снаружи, воздух задрожал мембраной динамика: удар-удар-удар. Она прижалась губами к месту касания пистолета, словно давая обет.

И — перегрузка. Ошибка. Крах.

Шум сердцебиения болезненно проломился внутрь, вызывая каскадный сбой в нестабильной системе: он не знал, кто он, — но Мэри не сомневалась. Вдох.

И в ее версии событий у него, любого, было место.

В груди разлилось тепло. Внутри, в самой сердцевине — где-то между трубками с тириумом и цветными шлейфами, — зрели ростки слов. Почему же, почему он отказывался взять веру Мэри как временную версию правды? Пока он не найдет свою? Пока точно не узнает.

Из горла вырвался воздух: через сцепленные зубы, с гулом, как от далекой автострады.

Коннор отодвинулся, ощущая решимость. Люди назвали бы это отчаянием, но разве могло это относиться к андроиду? Боковым зрением он увидел обнаженного по пояс мужчину в зеркале, который четкими движениями расцепил застежки джинсового комбинезона и следом одну за одной пуговицы стянул с женских плеч плотную рубашку.

Мэри коротко улыбнулась, почти ужалив его остротой своего торжества. Ее ладони скользнули к телу, и Коннор зажмурился. Выученное, вшитое в протоколы удовольствие короткими спазмами кольнуло куда-то к основанию шеи. Еще, больше.

Она толкнула его; спина с глухим стуком встретилась со стеклом душевой кабины. Разряд прошел сквозь сенсоры, грубая джинсовая ткань процарапала фасеточным прикосновением ладони, когда он стягивал ее вниз. Каждое случайное касание отдавалось сигналами в нервных окончаниях в коже Мэри, передаваясь ему и умножая тяжесть в собственном теле.

Мэри крутанула ручку крана, обрушивая на их головы ледяную воду. Резкий взвизг сменился тихим смехом, когда Коннор подхватил ее и отвернул от потока. Губы растягивались в ответной улыбке, ловили каждый звук, впечатывали его в память. Ее ноги обвили корпус, руки сдавили плечи, прижимаясь к нему беспорядочно колотящимся сердцем. Почему во всех ее резких чертах ему казалась такая мягкость?

Ее волосы темными длинными лентами разметались по телу: кожа — как холст.

Система заморгала окнами предупреждений, но он отбрасывал их, едва обращая внимание. Тревога, мучившая его перед зеркалом, выгорела. Мэри качнулась в его руках, улыбнулась, и Коннор озарением присвоил себе воспоминание о такой же улыбке — предыдущей. Еще один крошечный подлинный кусочек памяти теперь принадлежал ему.

Внутри гудело напряжение облаком статического электричества. Это ничего не решало, но пока он чувствовал ее дыхание и ощущал себя — собой, можно было не задавать себе вопросов.

Их руки сомкнулись, бирюзовое сияние разлилось по коже, и сигналы сенсоров погасли. Приглушенный писк багряного диода отзвучал финальным импульсом и растворился в шуме воды.