Узы крови (джен)

Тьма здесь была не отсутствием света. Она была хищником. Она дышала — тяжелым, вибрирующим гулом, исходящим от самих стен подземелья, сложенных из черного, испещренного венами магмы камня. Воздух был густым, как сироп, и пах ржавым железом, застарелой кровью и чем-то еще более тошнотворным — сладковатым ароматом безумия, который всегда сопровождает тех, кто служит Бездне.

Джайна Праудмур знала этот запах. Она сражалась с ним всю свою жизнь.

Ее руки были скованы. Не кандалами, нет — это было бы слишком просто для культистов Сумеречного Молота. Ее запястья обвивали ленты живой тьмы, впивающиеся в кожу ледяными иглами, блокируя любые попытки призвать магию Арканы. Она стояла на коленях в центре исчерченного рунами круга, но спина ее оставалась прямой. Это была прямая спина Леди-Адмирала, правительницы Кул-Тираса, закаленная солеными штормами и годами командования флотом.

Но под этой стальной осанкой скрывалось тело, измотанное войнами. Ее волосы, когда-то золотые, как пшеница Лордерона, теперь были белыми, как снег на пиках Нордскола — метка, оставленная взрывом магической бомбы, уничтожившей ее город. На виске запеклась кровь. Взгляд голубых глаз был затуманен, но в нем все еще тлел уголек упрямства.

Перед ней возникла фигура в балахоне цвета свернувшейся крови. Жрец. Его лицо скрывал капюшон, но Джайна чувствовала его взгляд — липкий, оценивающий, словно он выбирал кусок мяса на рынке. В руках он держал не оружие, а чашу. Грубую, вырезанную из кости неизвестного зверя, наполненную фосфоресцирующей фиолетовой жижей.

— Ты сломана, Праудмур, — голос жреца звучал как шорох песка по надгробию. — Мы видим трещины в твоей душе. Годы битв, предательств, потерь… Твой сосуд слишком стар, слишком полон шрамов, чтобы вместить величие Того, Кто Грядет.

Джайна попыталась ответить, но горло пересохло. Жрец сделал шаг ближе, и тени вокруг него заплясали в экстазе.

— Древние Боги требуют чистоты, — продолжил он, поднимая чашу. — Чтобы стать Матерью, ты должна сбросить шелуху времени. Ты должна вернуться к истоку. К тому моменту, когда твоя магия была дикой рекой, а не скованным льдом каналом.

Теневые путы дернулись, насильно запрокидывая ее голову назад. Джайна стиснула зубы, пытаясь отвернуться, но невидимые пальцы сжали ее челюсть с силой гидравлического пресса.

— Пей. И стань чистой страницей для нашего Евангелия Бездны.

Он опрокинул чашу. Жидкость хлынула в рот — не вода, не вино, а жидкий огонь. Она пыталась не глотать, выплюнуть эту гадость, но зелье обладало собственной волей. Оно просачивалось сквозь поры, впитывалось в язык, прожигая путь внутрь, к самому ядру ее существа.

Жрец отступил, отшвырнув пустую чашу.

— Началось.

Первой пришла боль. Не та боль, к которой привыкает воин — удар меча или ожог огненного шара. Это была боль изнанки. Джайна закричала, но крик захлебнулся, потому что ее гортань начала меняться.

Ее тело, закаленное десятилетиями сражений с демонами, нежитью и Ордой, взбунтовалось. Мышцы скручивало судорогой, словно их выжимали, как мокрое белье. Кости трещали, становясь короче, тоньше, хрупче. Кожа горела так, будто ее сдирали живьем, чтобы обнажить новый слой.

Мир вокруг нее вырос. Мантия Верховного Мага, идеально подогнанная по фигуре взрослой женщины, внезапно стала мешком, сползающим с худых, угловатых плеч.

Это было насилие над природой. Алхимическая формула, разворачивающая биологические часы вспять грубым рывком. Годы стирались с ее лица, забирая с собой морщинки у глаз, жесткость черт, мозоли от посоха.

Она чувствовала, как ее разум, отточенный как клинок, начинает тонуть в хаосе гормонов и сырых эмоций. Барьеры, которые она выстраивала десятилетиями, чтобы не сойти с ума от горя, рушились. Омоложение тела влекло за собой обнажение души.

Джайна Праудмур, герой Альянса, исчезала. На холодном камне, захлебываясь слезами и болью, сжимаясь в комок в слишком просторной одежде, оставалась девочка-подросток. Девочка с потенциалом архимага, но без брони взрослого человека.

Жрец склонился над ней. Из-под капюшона сверкнули два красных глаза.

— Идеально, — прошептал он. — Теперь ты готова вспомнить всё.

Джайна дрожала. Это была дрожь не от холода подземелья, а от физиологического шока. Ее нервная система, внезапно ставшая юной и оголенной, воспринимала каждое прикосновение ткани, каждый шорох как удар тока. Огромная мантия, теперь слишком длинная для ее детского тела, путалась в ногах, тяжелая ткань давила на плечи, словно саван мертвеца. Она попыталась собрать мысли в привычный боевой порядок, как делала это сотни раз перед битвой, но мысли рассыпались, как испуганные птицы. Гормоны подростка затопили сознание хаосом страха, обиды и острой, пронзительной уязвимости.

Жрец знал, что делает. Он не спешил. Он наслаждался моментом, вращая в пальцах обсидиановый кинжал. Лезвие пульсировало, и тени вокруг него начали сгущаться, принимая очертания.

— Посмотри на себя, — прошипел он. Его голос теперь казался Джайне громким, заполняющим все пространство, голосом строгого наставника, отчитывающего нерадивую ученицу. — Ты снова та девочка. Та самая, что гуляла в садах Лордерона. Помнишь запах тех цветов? Королевская кровь…

Реальность подземелья дрогнула. Перед глазами Джайны, затянутыми пеленой слез, проступили другие стены. Белый камень, залитый солнцем. Высокие шпили столицы людей. Лордерон. Величайшее королевство севера, оплот Света и цивилизации.

И он.

Сердце Джайны пропустило удар, а затем забилось в ребра с бешеной скоростью первой влюбленности.

Перед ней, сотканный из теней и ее собственной памяти, стоял Артас Менетил. Принц. Наследник трона. Не Король-Лич в шипастой броне, которого знал весь мир, а тот юноша, которого знала только она. Золотые волосы, падающие на лоб, сияющие доспехи паладина, тяжелый молот за спиной и улыбка — та самая, от которой у нее подкашивались колени во время учебы в Даларане.

— Артас… — выдохнула она детским голосом. Боль узнавания была невыносимой. Она любила его. Всей своей новой, не знающей цинизма душой она любила его прямо сейчас.

— Надежда человечества, — издевательски продолжил жрец, прохаживаясь вокруг нее. — Он обещал тебе будущее, верно? «Мы будем править мудро и справедливо, Джайна». Он хотел спасти свой народ от тьмы. От Чумы.

Картинка сменилась. Солнце померкло. В нос ударил запах не цветов, а гнилого зерна. Того самого проклятого зерна, что разошлось по деревням, неся в себе споры нежити. Люди ели хлеб и умирали, чтобы восстать чудовищами.

Джайна заскулила, закрывая уши руками, но голос жреца звучал у нее в голове.

— Стратхольм. Великий город. Ты помнишь тот день? Дождь… и его решение.

Воспоминание обрушилось на нее с силой лавины. Она снова стояла у ворот города Стратхольм. Артас был там. Но в его глазах больше не было тепла. Там горел холодный огонь фанатизма.

«Весь город заражен, Джайна! — его голос, срывающийся на крик, эхом отдавался в ее черепе. — Жители еще выглядят нормальными, но они уже ели зерно. Скоро они станут Плетью. Мы должны очистить город. Мы должны сжечь их всех, пока они не обратились».

Убить тысячи невинных людей. Мужчин, женщин, детей. Зарезать их в собственных постелях, чтобы они не стали зомби. Это была чудовищная математика войны, которую юная Джайна не могла принять.

— Я не могу… — шептала она сейчас, в подземелье, повторяя свои слова из прошлого. — Артас, должен быть другой путь… Я не могу смотреть, как ты это делаешь.

— И что ты сделала? — голос жреца стал жестким, как удар хлыста. — Ты отвернулась. Ты ушла.

Тень Артаса перед ней повернулась спиной. Он шагнул в горящий город, чтобы начать резню, которая навсегда заберет его душу. Он остался один во тьме, с тяжелым молотом и еще более тяжелым выбором.

— Ты бросила его, — жрец наклонился к самому ее лицу, его дыхание пахло могилой. — Он нуждался в тебе. В твоем свете. В твоей мудрости. Но ты испугалась. Ты сбежала в свою башню из слоновой кости, оставив его тонуть в крови.

— Нет! — закричала Джайна. Слезы текли по ее щекам горячими ручьями. — Я не могла участвовать в этом!

— Именно! — рявкнул культист. — Ты сохранила свои руки чистыми. А его руки почернели. И когда он пошел дальше, в ледяные пустоши Нордскола, за проклятым мечом Фростморном, который забрал его душу, тебя там не было, чтобы остановить его. Ты создала Короля-Лича своим бездействием, Праудмур. Каждая жертва Плети, каждый разрушенный город, каждая смерть от его руки — это твоя вина.

Джайна рыдала, свернувшись на полу. Взрослая Джайна знала, что это ложь, что Артас сделал свой выбор сам. Но девочка-подросток, которой она стала, чувствовала лишь всепоглощающую вину. Она видела спину уходящего любимого. Она чувствовала, как любовь превращается в черный яд.

— Ты предала свою любовь ради чистоплюйства, — добил ее жрец. — И он умер в холоде и одиночестве, проклиная твое имя.

Боль в груди стала физической, словно сердце сжали ледяной перчаткой. Это была идеальная пытка — бить по совести ребенка, который верит, что может спасти весь мир, и убеждать его, что он разрушил этот мир собственными руками.

Образ Артаса растворился в тенях, но холод в груди Джайны не исчез. Он сменился жаром. Сухим, колючим жаром, пахнущим озоном и жженой магией.

Взрослый разум Джайны, мечущийся в черепной коробке подростка, запаниковал. Она знала, что будет дальше. Она умоляла себя не смотреть, закрыть внутренний взор, возвести ментальные щиты… Но щитов не было. Юный мозг не умел строить стены, он умел только впитывать мир.

— Ты строила мосты, — голос жреца стал вкрадчивым, обволакивающим. — Ты верила, что Орда и Альянс могут жить в мире. Ты отдала этому городу всё. Терамор. Твоя жемчужина на болотах. Твой дом.

Стены темницы исчезли. Теперь Джайна стояла на крепостной стене. Ветер трепал ее волосы, донося запах моря и гари. Но это был не тот Терамор, который она строила. Не шумный порт, полный надежд.

Это была бойня.

Внизу, под стенами, бушевала битва. Орда. Не та благородная Орда Тралла, с которой она когда-то сражалась плечом к плечу против демонов. Это была Орда Гарроша Адского Крика. Жестокая, красная, жаждущая крови машина войны.

Взрослая память Джайны подсовывала ей факты с безжалостной четкостью: «Я пыталась договориться. Я сдерживала Вариана Ринна. Я пустила Орду в свой дом, когда им нужна была помощь. И вот их благодарность». Но подростковое тело реагировало не холодной злостью, а животным ужасом предательства. Ее трясло так, что зубы стучали.

— Смотри на небо, Джайна, — приказал жрец.

Она не хотела. Но голова поднялась сама.

В небе висел цеппелин. А с него падало Оно.

Мана-бомба.

Для непосвященного это просто оружие. Но Джайна была Архимагом. Она видела суть. Это был артефакт, созданный из «Радужного Средоточия» — реликвии синих драконов, которую исказили, наполнили хаосом. Это было не просто взрывчатка. Это была дыра в реальности.

— Нет… Киннди… Ронин… — имена срывались с ее губ вперемешку со всхлипами.

Взрыв был беззвучным. Сначала.

Мир окрасился в ослепительный, тошнотворный фиолетовый цвет. Он не жег огнем. Он просто отменял существование материи.

Джайна увидела, как стены ее башни начинают рассыпаться в песок. Она увидела Ронина, лидера Кирин-Тора, ее друга и наставника. Он знал, что их ждет. Он схватил ее, Джайну, и толкнул в портал.

«Ты должна жить, Джайна! Ты — будущее!»

Он пожертвовал собой. Чтобы спасти ее.

А внизу, на улицах города…

Киннди Спаркшайн. Веселая гномка с розовыми косичками, ее ученица. Маленький огонек радости. Джайна видела — взрослый разум помнил каждую ужасную секунду — как волна арканы накрыла девочку. Киннди не умерла мгновенно. Она застыла, превращаясь в статую из лиловой пыли, с выражением ужаса на лице, которое рассыпалось от дуновения ветра.

Тысячи жизней. Солдаты, торговцы, дети. Все, кого Джайна поклялась защищать. Все, кому она обещала, что ее дружба с Ордой — это гарантия безопасности.

Все они превратились в фиолетовый пепел за одну секунду.

— Ты выжила, — шептал жрец, и каждое слово было гвоздем. — Ты сбежала. Твои волосы побелели от ужаса и магии, прошедшей сквозь тебя. Ты стала седой старухой в теле молодой женщины. Но внутри… внутри ты умерла вместе с ними, верно?

Джайна рухнула на колени в реальности подземелья, царапая ногтями каменный пол.

Ее взрослая часть кричала: «Это вина Гарроша! Это война!»

Но ее юная, эмоциональная часть выла от невыносимой боли: «Я убила их! Моя наивность убила их! Я должна была ударить первой! Я должна была утопить Орду в море!»

— Твоя доброта — это слабость, — жрец наслаждался ее агонией. — Твое милосердие вымостило дорогу к их могилам. Ронин мертв из-за тебя. Киннди рассыпалась в пыль из-за тебя. Ты — смерть, Джайна. Ты несешь гибель всем, кого любишь.

Боль от потери Терамора была иной, чем от потери Артаса. Артас был раной в сердце. Терамор был раной в самой ее сути, в ее вере в добро. Именно там, в кратере Терамора, умерла Джайна-миротворец и родилась Джайна-которая-ненавидит.

Но сейчас, омоложенная, лишенная своей ледяной ненависти, она чувствовала только бесконечное, черное горе ребенка, чью любимую игрушку не просто сломали, а сожгли вместе с домом и семьей.

— Я хочу, чтобы это прекратилось… — прошептала она в пол, давясь слезами и кровавой слюной. — Пожалуйста… просто убей меня.

— О нет, — жрец усмехнулся, занося кинжал для следующего этапа ритуала. — Смерть — это покой. А ты нам нужна полной сил. Твоя боль — это топливо. И мы еще не закончили.

Джайна думала, что боль от потери отца — это дно. Но у Бездны нет дна, есть только бесконечные круги падения.

— Ты плачешь о своем отце, — голос жреца звучал почти разочарованно. — Эгоистично. Мелко. Ты думаешь только о своей потере. Но твое бездействие, твое малодушие в тот день, когда Артас взял Фростморн… оно породило круги на воде. И эти круги стали цунами крови.

Он взмахнул рукой, и мрак сгустился в новые кошмары.

— Смотри на своих «детей», Праудмур. На тех, кого ты косвенно воспитала.

Перед ней возникла маленькая комната в деревенском доме где-то в Лордероне. За окном выли вурдалаки. В углу жалась девочка. Совсем кроха, младше, чем сейчас была сама Джайна. В руках она сжимала не посох, а игрушечный деревянный меч — подарок отца.

Дверь выломали. В проем шагнули не чудовища, а ее родители. Мертвые, с гниющим мясом на лицах, но в знакомой одежде.

Джайна закричала, узнавая этот образ. История Азерота знала имя этой девочки. Салли Вайтмейн. Верховный инквизитор. Безумная фанатичка, сжигавшая всех подряд.

Но сейчас это был просто ребенок.

Джайна увидела, как девочка замахивается деревянным мечом, защищаясь от отца, который пытается ее сожрать. Увидела, как ужас выжигает пигмент из ее волос. Прядь за прядью, мгновенно, превращая каштановые локоны в пепельно-седые.

— Она стала чудовищем, потому что ты не остановила чуму, — прошептал жрец. — Она создала Алый Орден, пытала и жгла невиновных, потому что сошла с ума в ту ночь. Это ты вложила меч в ее руки. Это ты сделала ее сиротой.

Картина сменилась резким рывком, переносясь в золотые леса Кель’Таласа. Солнечный Колодец.

Эльфийка с кожей цвета персика и золотыми волосами бежала, прикрывая собой группу испуганных женщин и детей. Сильвана Ветрокрылая. Генерал Следопытов. Гордая, живая, сильная.

Навстречу ей вышел Рыцарь Смерти. Артас. Тот самый Артас, которого Джайна бросила в снегах.

Битва была короткой. Жестокой. Джайна видела, как Сильвана скользит по траве, пытаясь достать кинжалом сочленение доспехов, но Фростморн оказался быстрее.

Рунный клинок пронзил эльфийку насквозь.

— Смотри! — взревел жрец, когда Джайна попыталась закрыть глаза руками. — Смотри, что сделала твоя любовь!

Артас не дал Сильване умереть. Он вырвал ее душу. Джайна слышала этот вопль — крик существа, которое выдирают из естественного цикла жизни и смерти. Она видела, как плоть Сильваны сереет, как глаза загораются красным огнем ненависти. Артас поднял ее как банши.

И первым же приказом заставил ее перерезать горло тем самым детям, которых она защищала секунду назад.

— Сильвана стала чудовищем, — голос жреца вбивал гвозди в сознание Джайны. — Она сожгла Тельдрассил. Она убила тысячи. Но кто создал ее такой? Артас. А кто создал Артаса? Ты.

Видения замелькали с бешеной скоростью, превращаясь в калейдоскоп ужаса.

Вот Сильвана, уже ставшая Королевой Банши, стоит на вершине Ледяной Короны. Она срывает Шлем Господства с головы Болвара.

Треск металла. Небо над Цитаделью раскалывается, открывая проход в Темные Земли, в мир мертвых.

Джайна видела это своими глазами тогда, будучи взрослой. Но сейчас она видела причину.

— Все эти войны. Легион. Плеть. Тюремщик в Утробе… — жрец говорил ритмично, как под метроном. — Этого всего могло не быть. Если бы ты, Джайна Праудмур, в тот дождливый день в Стратхольме просто взяла Артаса за руку и сказала: «Я с тобой». Вы бы нашли лекарство. Или вы бы умерли вместе, как герои. Но ты выбрала жизнь. Ты выбрала уйти.

Джайна лежала на полу, раздавленная. Груз ответственности за судьбу целого мира — непосильная ноша для любого, но для подростка, чья психика оголена до нервных окончаний, это было смертельно.

Логика была безупречной и жестокой. Каждая смерть в современной истории Азерота вела по ниточке к ней. К ее выбору.

— Я… виновата… — шепот сорвался с ее губ. Это была полная капитуляция. — Во всем… Я создала их всех…

Ее разум больше не мог сопротивляться. Она приняла эту ложь как истину. Она приняла себя как корень всего зла.

Жрец улыбнулся. Теперь он был доволен по-настоящему. Он не просто сломал ее волю — он извратил ее самовосприятие, превратив героиню в главную злодейку собственной истории.

— Да, — ласково подтвердил он, подходя к ней вплотную и занося кинжал над ее плечом. — Ты — корень всех бед. Ты — болезнь этого мира. И есть только один способ искупить вину. Стань Нашей. Отдай нам свою боль, и мы построим новый мир на пепле твоего провала.

Он прижал острие к ее коже. Джайна даже не дрогнула. Она ждала боли как заслуженного наказания.

В ее глазах больше не было света Даларана. Там была пустота, готовая принять Бездну.

Жрец начал резать.

Линия.

Завиток.

Шип.

Кровь хлынула черная, густая, насыщенная отчаянием планетарного масштаба.

Но жрец, опьяненный триумфом, забыл один фундаментальный закон магии.

Когда сжимаешь звезду слишком сильно, она не гаснет. Она становится сверхновой.

Лезвие кинжала продолжало чертить спираль на её плече. Боль была ослепительной, но именно эта боль, острая и реальная, внезапно стала якорем. Она вырвала Джайну из вязкого кошмара воспоминаний обратно в холодную реальность каменного пола.

Она лежала, уткнувшись щекой в собственные мокрые волосы. Слёзы всё ещё высыхали на щеках, тело всё ещё вздрагивало от рыданий, как у обиженного ребёнка. Но внутри, за пеленой гормональной бури и детского страха, вдруг открылся глаз.

Холодный, циничный, аналитический глаз Архимага.

«Я виновата во всём», — эхом повторил её разум слова жреца.

«Ложь», — ответил другой голос. Голос той женщины, которая вела переговоры с королями и вождями.

Джайна замерла. Её дыхание выровнялось. Она начала разбирать обвинения жреца, как разбирала сложные магические плетения — нить за нитью, узел за узлом.

Артас.

Жрец утверждал, что она могла остановить его. Что если бы она осталась в Стратхольме, всё было бы иначе.

«Неужели?» — спросила она себя.

Память услужливо подкинула деталь, которую она в истерике упустила. Утер Светоносный. Величайший паладин, наставник Артаса, человек, которого принц уважал как отца. Утер был там. Он запретил Артасу убивать горожан. Он приказал остановиться.

И что сделал Артас? Он обвинил Утера в измене и распустил орден паладинов.

Если он не послушал Утера… если он был готов перешагнуть через своего учителя… почему он должен был послушать её?

«Он бы не остановился», — ледяная ясность пронзила мозг. — «Его гордыня была сильнее моей любви. Если бы я осталась, я бы не спасла его».

А что было бы?

Картина альтернативной реальности вспыхнула в сознании, но теперь её рисовал не жрец, а сама Джайна.

Вот она стоит рядом с Артасом в Стратхольме. Она помогает ему жечь дома. Её магия смешивается с его мечом. Её душа чернеет вместе с его душой.

А потом — Нордскол. Пещера Фростморна.

Если бы она была там… меч забрал бы не одну душу, а две.

Она увидела себя. Не Верховного Мага, защитницу Азерота. А Королеву Мертвых. Стоящую рука об руку с Королём-Личом. Две чудовищные фигуры на Ледяном Троне, погружающие мир в вечную тьму, которой никто не смог бы противостоять.

«Мой уход не создал монстра», — осознала она. — «Мой уход спас мир от появления двух монстров. Я дала Азероту шанс на сопротивление».

Даэлин.

Отец пришёл убивать. Он не слушал доводов. Он напал первым. Если бы она встала на его сторону, Орда была бы уничтожена? Нет. Тралл и Рексар сражались бы до конца. Война затянулась бы на годы. Кул-Тирас всё равно бы пал, просто крови было бы в сто раз больше.

Она выбрала меньшее из зол. Самый страшный выбор, но единственно верный в тот момент.

Сильвана. Салли Вайтмейн. Гаррош.

У каждого из них была своя воля. Свой выбор.

Возлагать вину за их грехи на себя — это не смирение. Это гордыня. Это мания величия — считать себя единственным двигателем вселенной.

Жрец всё ещё резал её кожу, упиваясь своей властью. Он не заметил перемены. Он думал, что тремор её тела — это агония. Он не понял, что это дрожь напряжения сжатой пружины.

Джайна медленно подняла голову. Её лицо было всё ещё лицом подростка — припухшим от слёз, испачканным грязью. Но выражение глаз изменилось.

Из них исчезла мольба. В них зажёгся тот самый взгляд, от которого когда-то отступали демоны Пылающего Легиона. Взгляд существа, которое поняло правила игры и решило перевернуть доску.

— Ты… ошибся… — прошептала она. Голос был тихим, хриплым, но в нём звенела сталь.

Жрец остановил кинжал.

— Что ты лепечешь, дитя? Молишь о пощаде?

Джайна с трудом, преодолевая слабость юного тела, приподнялась на локте. Она посмотрела прямо в красные прорези его капюшона.

— Ты сказал, что я создала их всех. Что я — причина тьмы.

Она улыбнулась. Жуткой, окровавленной улыбкой, в которой не было ничего детского.

— Ты хотел сломать меня виной. Но ты добился обратного. Ты снял с меня цепи.

Жрец нахмурился, чувствуя, как что-то меняется в воздухе. Тени в зале заволновались, перестав подчиняться ему.

— Я не бог, чтобы отвечать за волю других, — её голос окреп. Магия, до этого хаотично бурлившая в венах, начала выстраиваться в четкие, смертоносные структуры. — Я не виновата в выборе Артаса. Я не виновата в безумии Сильваны. Я виновата лишь в том, что позволила таким ничтожествам, как ты, заставить меня сомневаться.

Она сплюнула кровь на пол.

— Ты хотел «чистый сосуд»? Ты хотел юную силу без старых страхов? Поздравляю. Ты её получил.

Ее глаза вспыхнули. Теперь это был не мягкий свет Арканы. Это был слепящий, белый огонь сверхновой.

— Но ты забыл, что подростки… бывают очень жестоки.

Это был конец самобичевания. И начало чего-то очень опасного.

Жрец замер. Его рука с кинжалом зависла в дюйме от её плоти. Он почувствовал перемену — как хищник чувствует, когда ветер меняет направление и приносит запах не добычи, а пожара.

— Ты думаешь, что победил, — прошептал он, но в его голосе проскользнула первая нота неуверенности. — Ты думаешь, что твоё жалкое упрямство спасёт тебя от Бездны?

Джайна медленно, с грацией раненой пантеры, подняла голову. Кровь заливала её юное лицо, волосы спутались в грязный ком, но синева глаз сияла так ярко, что в полумраке подземелья казалось, будто внутри её черепа зажглись две звезды.

— Я не упрямая, — её голос был тихим, но он резонировал с гулом камней, заставляя их вибрировать. — Я — Праудмур. Я — дочь моря. Я — Архимаг Кирин-Тора. А ты…

Она сделала вдох. Глубокий, хриплый вдох, вбирая в свои новые, молодые лёгкие затхлый воздух темницы, чтобы превратить его в оружие.

— …ты просто пыль на моих сапогах.

Она подалась вперёд, навстречу лезвию, и плюнула.

Это был не просто жест презрения. Это был сгусток крови, слюны и чистой, концентрированной ненависти, который ударил жреца прямо в лицо, в прорезь капюшона, туда, где горели красные угли глаз.

Жрец взвыл, инстинктивно отшатнувшись, закрывая лицо рукой. Кровь Джайны, насыщенная нестабильной магией её омоложенного тела, жгла его кожу как кислота.

— Ах ты, маленькая тварь! — взревел он, занося кинжал для смертельного удара.

Но этого мгновения — одной секунды его слепоты — Джайне было достаточно.

Она не стала чертить сложные руны. У неё не было времени на формулы. Она обратилась к той силе, что всегда жила в ней, к той самой искре, которую они пытались погасить, но лишь раздули до небес.

Она ударила ладонями в пол.

— Ad'eu! (Прощай!)

ВЗРЫВ.

Это не был огонь. Это был чистый Аркан — энергия мироздания, грубая, необработанная, первозданная. Омоложенные магические каналы Джайны, лишённые «накипи» возраста, пропустили через себя поток такой силы, который разорвал бы взрослого мага. Но тело подростка, гибкое и полное жизни, выдержало.

Голубая волна ударила во все стороны.

Цепи из теней лопнули с визгом умирающих животных.

Жреца подбросило в воздух, как тряпичную куклу. Его мантия вспыхнула, кости захрустели от удара о дальнюю стену. Каменный алтарь разлетелся в щебень.

Реальность в центре зала не просто треснула — она лопнула. Ткань мира разорвалась, открывая зияющую, воющую пасть Пустоты. Вихрь красок — фиолетовый, синий, черный, золотой — закружился вокруг Джайны, создавая око шторма.

— Нет! — крик жреца, перекрывая гул разрушения, донесся откуда-то из-под обломков. Он был жив, и он был в ярости. — Ритуал начат! Кровь пролита! Ты не уйдёшь!

Джайна уже не слышала его. Она чувствовала, как магия вырывает её из этого мира. Это была не аккуратная телепортация, к которой она привыкла. Это был прыжок в водопад без страховки.

Она рванулась в разлом.

— Кровь найдёт тебя! — ревел голос жреца, искажаясь и растягиваясь, пока пространство сворачивалось. — Ты связана с нами! ТЫ БУДЕШЬ НАШЕЙ!

А потом Азерот исчез.

Джайна падала.

Она летела сквозь калейдоскоп миров, сквозь ледяной эфир Междумирья. Её тело крутило и ломало, сознание мерцало, готовое погаснуть. Но незаконченная руна на плече, пульсирующая черным светом, работала как проклятый компас. Она искала магнит. Искала место, где ткань реальности была такой же тонкой от боли и безысходности.

Холод. Темнота. Одиночество.

Сигнал был слабым, но отчетливым.

«Мама… Папа… Почему?» — безмолвный крик души, летящий сквозь вселенные.

Джайна ухватилась за этот сигнал, как утопающий за соломинку.

Удар был резким и жестоким.

Полёт закончился мгновенно. Не на мраморные плиты дворца, не на мягкую траву луга.

Она рухнула на скрипучие, старые доски. Воздух вышибло из легких. Запах гнили и серы сменился запахом старой пыли, паутины и дешевого стирального порошка.

Тишина.

Оглушительная, давящая тишина после рёва магического шторма.

Джайна лежала, судорожно глотая воздух. Всё тело болело так, будто её пропустили через камнедробилку. Кровь из раны на плече продолжала течь, пропитывая остатки её некогда великой мантии и капая на дерево.

Она с трудом, со стоном разлепила веки.

Темнота. Теснота.

Сверху нависал низкий, скошенный потолок с торчащими гвоздями. Стены давили со всех сторон. Это была не темница культа. Это было что-то гораздо более обыденное и оттого — жуткое.

Джайна попыталась пошевелиться и поняла, что лежит на чьих-то ногах.

Она подняла взгляд.

В углу крошечного чулана, вжавшись в стену так сильно, будто хотел слиться с ней, сидел мальчик.

Худой, с острыми коленками и локтями. На носу, замотанном клейкой лентой, криво сидели круглые очки.

Его глаза — ярко-зелёные, как проклятое Скверной пламя Легиона, но чистые и полные человеческого ужаса — смотрели на неё.

На лбу, под черными вихрами, белел шрам в виде молнии.

Джайна хотела сказать что-то. Хотела призвать огненный шар, щит, потребовать ответа, где она. Но силы оставили её омоложенное, истерзанное тело. Адреналин схлынул, оставив лишь черноту беспамятства.

— Помо… ги… — выдохнула она, и это было последнее, что она смогла сделать.

Её рука безвольно соскользнула, оставив кровавый след на старой пижаме мальчика. Чёрная, проклятая кровь Джайны Праудмур смешалась с пылью Литтл-Уингинга, связывая судьбу величайшей волшебницы Азерота и Мальчика-Который-Выжил узлом, который не смогут разрубить ни боги, ни демоны.

Гарри Поттер застыл, боясь дышать, глядя на окровавленную девочку с белыми волосами, которая только что выпала из воздуха в его чулан, принеся с собой запах озона, моря и невыразимого горя.