Встреча. Глава из романа (гет)

Они уже раз встречались после их несостоявшегося романа. Это было шесть лет назад, во время Перестройки, через десять лет после его отвергнутого объяснения в любви. Тогда он, умудренный опытом пережитых опасных приключений, сложных жизненных перипетий и многочисленных романов, только что вернулся в Россию, в том числе для того, чтобы увидеть двух женщин, в которых он был безответно влюблен в давние времена.

Он позвонил ей на третий день после приезда. По счастью она сама сняла трубку.

— Ира? Это Антон.

В трубке повисла тишина, такая долгая, что он успел подумать, не оборвалась ли связь.

— Какой Антон? — наконец спросила она севшим голосом.

— Ира, это я. Ты меня помнишь?

— Так нельзя шутить. Это не смешно, совсем не смешно, — голос у нее дрогнул. — Антон погиб. В Афганистане. Восемь лет назад. Я была на гражданской панихиде… Там генерал и полковник подробно рассказывали… — она запнулась, помолчала и потом продолжила иным, более твердым тоном: — о подвиге Антона и о его гибели.

— Я знаю, я должен был умереть, причем много раз, не только там, еще во множестве мест. Чудо, что я жив... Это долгая история, по телефону её не расскажешь.

— Господи… — она опять замолчала и только тяжело дышала в трубку. — Подожди. Дай мне минуту. Я сейчас сяду.

Он ждал, слушая, как она отодвигает стул и что-то роняет.

— Это правда ты? Ты выжил?

— Я жив и третий день как в Ленинграде.

— Я не понимаю, — сказала она. — Совсем ничего не понимаю. Они рассказывали, как тщательно обыскивали место гибели Антона, там были только камни, железо и кости.

— Чужие кости… Я пережил много страшных вещей, слишком страшных, чтобы о них рассказывать. Но то, что могу рассказать, я расскажу тебе за обедом. Вдвоём.

— Вдвоём? Антон… Если ты Антон, то ты помнишь, я не одна, я замужем.

— Это я хорошо помню. Но я зову тебя не к себе в гостиницу, а в ресторан. И на обед, не на ужин.

— Все равно муж не поймёт. Может, ты позовешь нас вдвоем?

— Не, я хочу видеть тебя и только тебя. Это просто обед со старым знакомым. И мужу необязательно знать о каждом твоём обеде. — Он помолчал, потом сказал таким же просительным тоном, как двадцатилетний юноша десять лет назад: — Ира, ты восемь лет считала меня мёртвым. Неужели я не заслужил права пообедать с тобой?

Она продолжала отнекиваться, ссылалась на неотложные дела, на сына, на мужа, но, как ему показалось, скорее это был уже не отказ, а страх общения с непонятным человеком, не то Антоном, не то нет, и она предпочла бы она на такую. сомнительную встречу пойти вместе с мужем. У него мелькнула и другая мысль, более унизительная для него: «Она не отказывается, а своими отговорками хочет показать, что на большее, чем совместный обед, он не должен надеяться».

— Это будет днем, мы будем на людях, мы просто поговорим. Тебе нечего бояться.

У нее иссякли аргументы, ее отказ из страха или верности мужу превращался в оскорбление человека, который много раз прошел через такие ужасы, что их даже нельзя повторить. Ее согласие, как ему казалось, было вынужденным: ей было бы спокойнее отказаться — не бередить старые раны, не встречаться непонятно с кем: с мошенником или даже призраком, но совесть заставила ее согласиться.

— Хорошо, давай завтра. Подходи к двум часам к углу…

— На нашей стороне перекрестка? Как десять лет назад?

— Да, там.

Итак, итог этого разговора состоял в том, что встреча с бывшей (или не бывшей, а незабытой и нынешней) любовью состоится. И даже она выбрала именно то место, где в далекое время началось их единственное долгое и безрезультатное свидание. Он обрадовался. Потом его радость угасла: «Она опасается, что не узнает меня, но одновременно выбирает солнечное людное место».

Перед встречей с Ирой он перестал чувствовать себя богатым и наглым иностранцем и снова чувствовал себя тем застенчивым мальчиком, которого она некогда отвергла. Его опять волновало, как он будет выглядеть, как от него пахнет, не покроются его лоб и руки холодным липким потом, как случалось с ним в юности. Как и тогда, он освежился, как только мог, надел белую рубашку, вроде бы так солидней, подумал, надевать ли галстук, но решил в такую жару без него обойтись, на всякий случай взял зонтик, завернул в полиэтиленовый пакет книги, которые купил Ире, сложил все в сумку и поехал к ней, из суеверия оставив такси за полквартала от места встречи.

Ира в скромном белом платье, подчеркивающим стройность ее фигуры, появилась в проеме стены с благовоспитанным пятиминутным опозданием. Она на удивление мало изменилась. Такие же гладкие лицо и шея, маленькая грудь, тонкие пальцы с обручальным кольцом, на которое он не хотел смотреть. Вообще люди с примесью черт монголоидной расы стареют медленнее, сейчас она выглядит моложе его, несмотря на три года ее старшинства. Они чинно поздоровались, и он подарил ей три белых розы, а потом поцеловал руку нарочито формальным поцелуем сухих губ. Он с ужасом почувствовал, что она отдернула руку от его губ, но ему осталось только проглотить этот удар.

В такси он открыл ей дверь, столь же чинно усадил ее на заднее сидение и сел рядом, не прикасаясь к ней, и, тем не менее, она якобы незаметно отодвинулась от него еще на несколько сантиметров. Они смотрели друг на друга, но не говорили ни слова, он лишь сказал шоферу:

— Гостиница Европейская.

У входа в гостиницу их встретил метрдотель и повел за столик, который вроде бы находился в общем зале ресторана, а вроде бы и почти в отдельном помещении. Метрдотель услужливо выдвинул стулья и подал меню. В ту минуту он был снова богатым и наглым иностранцем, и подобострастное обслуживание ему было обеспечено.

Не выходя из этой роли, он сказал Ире:

— Цены тебя не касаются, считай, что этой графы в меню просто не существует, для меня цены любых здешних блюд весьма скромные, никак не угрожающие моему бюджету, исходи только из того, что ты сама хочешь съесть и выпить. И прежде, чем мы приступим к трапезе, я хочу отдать тебе мой маленький подарок.

— Никаких подарков, — поспешно ответила она.

Оставив высокомерный тон, он продолжил обычным, даже просительным тоном:

— Я специально искал то, что тебе может быть интересно.

При слове «интересно» она поняла, что, скорее всего, речь идет о книгах и, не возражая, смотрела, как он открыл свою сумку, достал четыре книги, которые наверняка ей нужны для ее работы, и положил их на стол. На ее лице виднелись муки сомнений, с одной стороны, она явно заранее решила не брать никаких подарков от него, с другой стороны, она не могла заставить себя отказаться от этих книг.

Он сделал вид, что не слышал ее слов «никаких подарков»:

— Эти книги я специально искал в множестве книжных магазинов Европы, от Женевы до Парижа.

У нее появляется оправдание для себя, что она не должна его так обижать. Она долго молчала, потом, опомнившись, сказала:

— Большое спасибо.

Он сложил книги в полиэтиленовый пакет, поставил его поближе к ней и попросил ее вернуться к меню. Он заметил, что она как будто боится дотронутся до него, и не мог понять — это намеренная холодность или страх прикоснуться к призраку.

В первые минуты беседы не слушала его рассказ, хотя он говорил именно о том, как избежал смерти, а только смотрела на него через стол, словно проверяя, кто перед ней — Антон, мошенник, зачем-то играющий роль Антона, или даже призрак Антона. Это было глупо, очень глупо — бояться призрака, причем не ночью в в пустом и темном месте, а в разгар дня среди множества людей. Но ее иррациональный страх был написан на ее лице.

Ее лицо вдруг приняло решительное выражение и она, слегка покраснев, сказала:

— Дотронься до меня.

— Что?

— Дай руку. Я хочу убедиться.

Он протянул руку, она быстро коснулась его пальцев и отдернула свою маленькую ручку.

— Тёплый, — сказала она удовлетворенно, будто сбросив с себя тяжкую ношу. — Ты не думай, я была и осталась такой же рационалисткой, как была, но сейчас я не могла…

И тогда ее лицо потеряло натянутое выражение, и она, чуть наклонившись к нему, совсем другим голосом произнесла:

— Знаешь, я ведь плакала. Не так, чтобы очень сильно, мы же тогда были почти чужими. Но плакала. А потом столько лет мне казалось, что я в чём-то перед тобой виновата.

— Ты ни в чём не была виновата.

— Была. Ты это знаешь. Хотя бы за неотвеченные письма тому, кто больше уже не напишет.

Он не стал спорить.

Но на этом исповедальная тема оборвалась и разговор свернул на ее работу. Это было интересно ему, но слишком далеко, слишком формально для той встречи, о которой он так долго думал. Он внимательно ее слушал, но потом, улучив возможность, почти перебивая ее, начал говорить не о себе, а об ее любимой Франции, которую он пересек на велосипеде от Парижа до Марселя, о соборах, дворцах и старых улочках, о деревнях, похожих на городки, о дорогах, вьющихся среди полей, велосипедистах на сельских улицах и на скоростных шоссе, о замках и фермах, вскользь намекая на доступных или недоступных французских девушек, о французской свободе, о противоречии между почти фламандской аккуратностью и духом протеста и разрушения.

Она с интересом слушала. Он, пользуясь ее вниманием, постепенно от своих рассказов вернулся к вопросам об ее жизни, теперь уже именно об ее жизни, а не о работе или книгах.

Она, уже несколько опьяневшая от хороших французских вин, которые их настойчиво уговаривали попробовать вьющиеся вокруг них официанты, сперва говорила о том, что у нее все прекрасно. Но потом с каждым следующим глотком вина ее речи менялись. Сперва она жаловалась на тесноту в квартире, на проживание втроем в одной маленькой комнате, потом перешла на тяжелый характер ее отца, его безаппеляционность в суждениях и неприемлемые для нее политические взгляды, потом из ее слов выяснилось, что и с матерью ей тоже часто непросто. Когда она выпила еще, то обнаружилось, что ее мужу еще труднее с чужими родителями, что из-за сложной обстановки в квартире они часто ссорятся, что ее муж стал подолгу задерживаться на работе, чтобы не идти домой, перекладывая заботу о сыне на нее и родителей, что у нее даже возникают сомнения, не увлекся ли он какой-то другой женщиной. Все это не было прямым приглашением, это были просто искренние жалобы, но лед растаял, а любые подобные жалобы, как он уже неоднократно убеждался, в какой-то мере содержат намек на нечто большее.

— Ты не представляешь, что такое жить втроём в одной десятиметровой комнате с моим отцом за стенкой, — говорила она, крутя ножку бокала. — Он почему-то считает, что я должна быть ему благодарна за каждый квадратный метр. Мама иногда спорит, но чаще молчит и лишь вздыхает. Муж злится и молчит. А я вообще не помню, когда в последний раз закрывала за собой дверь и оставалась одна.

— А ты не пробовала поговорить с ними?

— О чём? О том, что мне тесно? Им тоже тесно. Всем тесно. От этого и скандалы.

Долгий разговор за уединенным столиком в ресторане сблизил их, между ними проскочила какая-то слабая искра, герой держал в руке ее руку, гладил ее пальцы, она не отдергивала руку, но и не включалась в его игру.

— Ты не отнимаешь руку, — тихо сказал он.

— Я только что убедилась, что ты настоящий, — ответила она, глядя в сторону. — Не обращай внимания.

— Трудно не обращать.

Она промолчала, чуть-чуть покраснев и продолжая смотреть в сторону.

Его опыт подсказывал, что еще один-два глотка вина, и у него действительно появятся шансы, отнюдь не призрачные, хотя и невеликие. Однако секс с ней прямо сегодня — это либо последующий разрыв, и, возможно, семейная катастрофа для нее, либо ему надо идти до конца и тут же предлагать и настаивать на том, чтобы она ушла от своего мужа и стала его женой.

Он колебался, но в итоге оставил попытки ее соблазнить, отпустил ее руку, перевел разговор на другие темы.

После ресторана он проводил ее до дома, на прощание они обнялись как друзья, а не как любовники, поцеловали друг друга в щеки.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она. — Я теперь хотя бы знаю, что ты жив.

— Когда-нибудь я закажу для нас этот же столик ещё раз.

— Не говори глупостей, — улыбнулась она. — Вдруг ты опять исчезнешь.

— Не исчезну, — сказал он.

И они расстались, не договариваясь ни о каких дальнейших встречах. И эти шесть лет он ее не видел и не слышал ее голоса, хотя ее имя иногда проскальзывало в разговорах общих знакомых.