Мистер и я (джен)

Лютный вонял так, что хотелось вывернуть лёгкие. Дождь хлестал прямо в глаза, ботинки сосали воду, а мои джинсы уже давно облепили ноги, как вторая кожа — холодная, мерзкая и тяжёлая.

Я шёл наугад, без особой цели, просто чтобы не сидеть дома и не считать трещины на стенах. Ну как «дома» — три доски, дырявая крыша и арендодатель, который раз в неделю приходил нюхать, не завелся ли я там плесенью. И вот, на повороте возле вонючего бара, я увидел коробку. Она шевелилась.

Я, конечно, дебил, но не настолько, чтобы игнорировать шевелящуюся коробку в Лютном переулке. Особенно учитывая, что оттуда ещё и шёл какой-то странный вой, словно кто-то пытался прокричать «пошли все нахуй», но был слишком слаб. Я присел. Заглянул внутрь. И увидел его.

Лысый, сморщенный комок с глазами бешеного оборотня. Маленький. Лапы кривые. Зубы — как у акулы в миниатюре. И при этом он смотрел на меня так, будто уже вынашивал план моего убийства. Я почему-то улыбнулся.

— Привет, — сказал я.

Он злобно пискнул и попытался укусить меня за палец.

— За сколько? — спросил я у какого-то страшного типа, который стоял недалеко и курил, пялясь на коробку.

Видимо, его хозяин. Или торговец лысыми монстрами. Мужик сплюнул на тротуар и ухмыльнулся криво.

— Да просто забирай, парень. Он всех тут заебал.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Проклятый, наверное. Жрёт всё. Царапается. Орёт по ночам так, что крыши трещат. Даже крысы от него бегут.

— Круто.

Я запихнул комок себе под куртку. Он попытался выгрызть мне сосок через ткань, но я только расхохотался.

Домой мы добирались как два утопленника. Я мокрый насквозь, он — дрожащий, злобный шарик. Когда я наконец втащился на свой чердак, поставил его на пол и стянул куртку, он немедленно забился в угол и зарычал. Реально зарычал, будто был не кошкой, а мини-волком.

Я вздохнул, бросил ему кусок хлеба (единственное, что у меня было) и завалился на продавленную кровать. Минут через десять я почувствовал, как что-то тяжёлое шмякнулось мне на живот. Я приоткрыл один глаз. Маленький урод с важным видом восседал у меня на пузе и смотрел сверху вниз, как король на своего нового слугу.

— Ну заебись, — буркнул я.

Он промурлыкал что-то угрожающее. Первую ночь мы провели в эпическом сражении за одеяло. Он вырывал его когтями и зубами, я пытался не замёрзнуть и не получить лишнюю дырку в теле.

Когда я под утро, весь в ссадинах и укусах, наконец заснул, Мистер уже мирно спал у меня на груди, изредка подергивая лапами и тихонько урча. И это было самое живое, что со мной случалось за последние пять лет.

Жизнь до Мистера была простой, как кирпич по затылку. Днём — министерская совятня, где даже тупые домовые эльфы смотрели на меня с жалостью. Таскай бумаги. Печатай бумажки. Забивай клюв и не мешай взрослым людям делать вид, что они чем-то заняты. За всё это счастье мне платили так, что приходилось брать ночные смены в круглосуточном на углу.

Маггловский район. Плесень на стенах, тараканы больше моей ладони и драки каждую пятницу. Однажды меня избили за банку газировки. Причём даже не за мою. Домой я возвращался, когда ещё было темно. Иногда с синяком под глазом, иногда — без одной перчатки. Иногда — без понятия, какого хуя я вообще ещё жив.

Чердак, который я снимал, был больше похож на крышу сарая. Сквозняки свистели так, что зимой я спал в куртке, а летом — вместе с мухами. Вода в кране была холодной даже в июле. Отопление… Ха. Однажды я растопил камин старой газетой, но вместе с газетой загорелась половина комнаты. Так что — спасибо, но нет. Еды — почти не было. Друзей — не было вообще.

Когда-то у меня были деньги. И друзья. Теоретически.

После войны на моём счету было столько, что я мог бы купить себе отдельный остров и водить туда шлюх. Или хотя бы спокойно пить пиво до конца жизни. Но, как сказал Кингсли, «стране нужен герой, который не забудет о народе». А Гермиона подпевала: «вложись в восстановление, Гарри, это твой долг!» И я, дебил, вложился. В школы. В больницы. В новые отделы Министерства. В реабилитацию бывших Пожирателей. В какие-то грандиозные проекты Гермионы, где надо было «переосмыслить общество» или хрен его знает что ещё.

Поначалу мне кивали. Благодарили. Жали руку. А потом, когда деньги кончились — о, тут началось веселье. Меня выперли из Аврората под предлогом «реорганизации». Занимать никто не хотел — ну конечно, зачем помогать парню, который даже за себя постоять не может? Геройство своё отработал — катись отсюда. Гермиона мельком написала сову: «Гарри, прости, сейчас очень занята, давай потом спишемся». Потом — это когда? Через сто лет? Рон… Я вообще не знаю, был ли ему не похуй. Короче, я остался с голой жопой в руках. И коробкой долгов.

А ночью снова приснилось. Тот ебаный сон, который не давал мне жить.

Запретный лес. Я стою один. Всё во мне дрожит. Передо мной Лорд. Смерть уже в воздухе. В реальности я тогда выжил. Но умер крестраж. Тот кусок чужой магии, который всё это время жужжал у меня под кожей, заставлял двигаться, бить сильнее, держать щит, когда не было сил. Я думал, я сильный. Ха.

Когда крестраж сдох — оказалось, что я обычный слабенький ребёнок. Ни магии тебе, ни знаний. Ни стойкости. На дуэли любой шкет из Хаффлпаффа мог бы меня уделать. Это всплыло быстро — на тренировках, на миссиях в Аврорате. Пока вежливо не выставили за дверь с фразой: «Вы и так сделали для мира достаточно, мистер Поттер». Ага. Сделал.

С трудом сдал теорию. С трудом удерживал палочку в правильном хвате. Когда надо было что-то вспомнить из курса ЗОТИ — вместо заклинаний всплывали обрывки сражений, крики, кровь. Всё моё образование было приключениями. К учебникам я прикасался только чтобы ударить ими Пивза по башке.

Мистер появился в самый пиздец. И принёс с собой маленький карманный ад. Он не ел ничего, кроме варёной курицы (которую у меня не всегда было за что купить). Он гадил где попало — в обувь, в кастрюлю, на кровать. Он царапал меня в кровь за то, что я слишком долго чесал ему за ухом или слишком громко дышал.

Пару раз я всерьёз подумывал его прибить. Или хотя бы сдать обратно в Лютный. Но каждый вечер, когда я возвращался, разбитый и злой, Мистер сидел у двери. Не убегал. Не плевался. Просто ждал. И этого было достаточно, чтобы я снова нацепил на себя тряпки, сделал вид, что живой, и продолжал. Иногда, лёжа ночью на продавленной кровати, я чесал ему пузо и шептал: — Ну что, Мистер, пока ещё не самое хуёвое, да?

И он урчал.