Нестареющий шиноби (джен)

Солнце стояло в зените, выжигая из земли последнюю влагу. Воздух над рисовым полем дрожал, как над раскалённой сковородой. Пахло тиной, размокшей соломой и потом — тяжёлым, солёным запахом, въевшимся в мешковину на спине.

Макс согнулся в три погибели, выдёргивая из воды склизкие стебли сорняка. Пальцы онемели, спина горела огнём, а грязь под ногтями, казалось, стала частью плоти. Рваные штаны из грубой мешковины промокли насквозь, прилипали к ногам, но он даже не пытался их поправить — сил не было. Вода под коленями хлюпала при каждом движении, а где-то на дальнем конце поля монотонно звенели мотыги и перекликались крестьяне — гортанно, лениво, привычно.

Ржавая мотыга, которой он орудовал до обеда, валялась в стороне. За год этот инструмент стал главным символом его новой жизни. Жизни, в которой не было ни планшета, ни заказов, ни ночных посиделок с энергетиками — только бесконечные поля, солнце и грязь.

[Год назад это казалось приключением. Теперь я понимаю: боги просто издеваются надо мной.]

Он выпрямился, хрустнув поясницей, и тут же перед глазами вспыхнула знакомая прозрачная панель. Макс замер, чувствуя, как внутри разливается привычное, острое чувство досады. Система. «Бессмертный путь», как она себя назвала. Щедрая на обещания, но скупая на дары.

[Хозяин получил 1 очко бессмертия!]

Одно очко. Целый год изнурительного труда, ежедневного выживания и страха — и всего одно жалкое очко.

Он мысленно нажал «Да».

С берега донёсся сдавленный, но вполне отчётливый смешок, похожий на кашель. Макс поднял голову. На краю поля, на сухой кочке, развалился огромный чёрный пёс. Волкодав, если судить по размерам, но с умными, насмешливыми глазами, которые не имели ничего общего с животной тупостью. Черныш.

Пёс приоткрыл пасть, высунул язык и шумно выдохнул — точь-в-точь издевательский смех.

— Смейся, смейся, — буркнул Макс, отворачиваясь. — Сейчас очко тебе накину. Будешь мне камни зубами грызть.

Он ожидал чего угодно — вспышки, жара, электрического разряда. Но ничего не произошло. Только накатила вдруг слабость, как после долгой болезни, и тут же отпустила, оставив после себя странную пустоту. Он сжал и разжал пальцы. Те же самые руки. Те же мозоли.

Огляделся. Вокруг было поле, грязь, солнце, суетящиеся на краю рисовой чеки крестьяне. Всё как прежде.

— Эй, городской! — донёсся крик с дальней межи. — Не стой столбом, солнце жарит!

Макс махнул рукой, показывая, что слышал, и снова нагнулся к воде.

[Одно очко. Целый год — одно очко. Если так пойдёт дальше, я стану неуязвимым лет через сто. Если не сдохну раньше.]

Сорняк не поддавался. Он дёрнул сильнее, с рывком, от которого хрустнули позвонки, и неожиданно легко выдернул целый пучок с корнем. По инерции едва не плюхнулся лицом в грязь, вовремя успев выставить руку. Сел на корточки, рассматривая комок тины в ладони.

Сила была. Она пришла не так, как он представлял — не как прилив энергии, а как незаметная, но неумолимая перестройка. Будто мышцы стали работать чуть иначе, будто в сухожилиях появилась стальная пружина, которой не было минуту назад.

Он выпрямился и, чувствуя себя дураком, резко взмахнул рукой. Верхушки рисовых стеблей качнулись от ветра, который подняла его ладонь. Макс усмехнулся.

[Одно очко. И я уже не совсем мусор. Но пока ещё — мусор.]

Взгляд упал на Черныша. Пёс, довольный собой, укладывался обратно на кочку, готовясь к послеобеденной дрёме.

«И этот тоже, — подумал Макс. — Камни крушить, а на поле работать некому».

Он повернулся к псу. Черныш лениво поднялся, отряхнулся, зевнул, демонстрируя ряд внушительных клыков. Затем, всё с тем же насмешливым прищуром, неторопливо подошёл к валуну, наполовину вросшему в землю у края поля. Камень был массивный, тёмный, покрытый мхом.

Черныш с отсутствующим видом положил на него переднюю лапу. Раздался сухой треск. Мох взлетел пылью, а по валуну побежала паутина трещин. Пёс нажал сильнее, и камень развалился на три неровные части с глухим, утробным звуком.

Макс открыл рот. Несколько мгновений он смотрел на раскрошенный булыжник, потом перевёл взгляд на Черныша. Пёс сидел на хвосте, почёсывал задней лапой за ухом и делал вид, что ничего не произошло. Только кончик хвоста нервно подрагивал, выдавая довольство.

— Ты издеваешься? — тихо спросил Макс.

Черныш покосился на него, и в его глазах было столько превосходства, что Макс невольно оскалился. Он вложил очко в Физическую мощь для пса — и теперь тот дробил камни лапой, как сухари.

— Ну и что, что камень, — проворчал Макс, отворачиваясь. — Тоже мне, сила. Я мешок поднял одной рукой.

Черныш фыркнул. Громко, презрительно. И демонстративно обошёл другой валун, явно намереваясь продолжить демонстрацию.

— Ладно, хватит, — остановил его Макс. — Тут ещё в поле до вечера пахать.

* * *

Год назад

Сознание вернулось вместе с запахами. Гниль, сырая земля, железо. Рот был полон крови и грязи. Он лежал на животе в луже, лицом вниз, и первые несколько секунд не мог понять, где находится и почему не может дышать. Резкий спазм вывернул его на бок, и его вырвало мутной жижей.

Он открыл глаза. Над ним нависали стволы деревьев, густые, переплетённые лианами кроны, сквозь которые едва пробивался мутный свет. Был день, но в лесу царил полумрак.

Всё тело ломило, но, кажется, ничего не было сломано. Он с трудом приподнялся на локтях и увидел свои руки. Они были тонкими, грязными, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Не его руки. Он дёрнулся, сел, и тут же замер. Рядом, метрах в трёх, лежал огромный чёрный пёс. Труп. Шерсть слиплась от крови, на боку зияла глубокая рана. Собака не дышала.

Он хотел отползти, но тело не слушалось. А потом пёс дёрнулся. Вздохнул. Открыл глаза. В них не было боли или страха. В них было любопытство. И лёгкое удивление.

[«Тоже не ожидал», — отчётливо понял Макс.]

А потом в голове что-то щёлкнуло, и перед глазами вспыхнули зелёные, чёткие, неестественно ровные строки:

[Инициализация системы «Бессмертный путь»…]

[Носитель: неизвестно. Вид: Homo sapiens. Статус: критический.]

[Обнаружен компаньон: неизвестно (Canis lupus familiaris). Статус: критический.]

[Активация условного бессмертия…]

[Условное бессмертие активировано. Условие: вы оба живы, пока жив хотя бы один из вас. Нарушение условий влечёт… ну, вы поняли.]

[Поздравляем, вы теперь почти бессмертны. Начните с того, чтобы не умереть от заражения крови.]

Он не понял ни слова. Но почему-то сразу поверил. Может, от шока. А может, от того, что пёс, который только что должен был быть мёртв, с трудом поднялся на лапы, подошёл к нему и ткнулся мокрым носом в щёку.

После детального изучения, которое заняло около часа, Макс пришёл к неутешительному выводу: система оказалась бесполезной в краткосрочной перспективе. Она не делала его непобедимым, не дарила навыков, позволяющих уничтожать материки щелчком пальцев. Вместо этого она даровала:

1. **Условное бессмертие** — он не стареет, но может умереть от ранения, болезни, яда, утопления, падения с высоты и прочих причин, которые обычно убивают людей.

2. **По 1 очку характеристик за каждый прожитый год.** Пять характеристик: Физическая мощь, Скорость, Стойкость, Магическая мощь и Искра демиурга. О последней не было вообще никакой информации, кроме названия.

3. **Напарника** — того самого пса, который, как и Макс, был условно бессмертен и тоже получал выбранные хозяином «апгрейды».

— Значит, я переродился… — начал Макс.

Черныш зевнул, демонстративно положив морду на лапы.

— …в слабака… — продолжил он. Пёс громко гавкнул, подтверждая.

— …с бесполезной системой… — Раздалось громкое фырканье.

— …и вот этим шерстяным…! — Макс хотел было сказать «ковриком», но, увидев пасть, способную перекусить его голову, тихонько добавил: — …чёрным пёсиком. Будешь Чернышом?

Ответ пса не заставил себя ждать. Восемьдесят килограммов грязной и радостной псины прыгнули Максу на грудь, отправив того обратно в лужу.

*Бульк.*

— …Тварь блохастая! Слезь с меня!!!

Вот так и началась дружба между чёрным волкодавом и его человеком. С грязи, слюней и обещания, что когда-нибудь всё станет лучше.

* * *

Настоящее время

[Воспоминания о первом дне всегда оставляли горький привкус во рту. Но сейчас, когда я стоял посреди поля с мокрыми штанами и единственным очком в копилке, этот привкус показался особенно острым. Слишком быстро мир напомнил, что прошлогоднее чудо — всего лишь чудо, а вокруг по-прежнему война.]*

Макс выпрямился, разминая затёкшую спину. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая поле в кроваво-красный цвет. Сегодня он получил своё первое очко, и теперь чувствовал себя почти человеком.

Он уже собрался идти в деревню, когда со стороны леса донёсся крик.

— Бегите!

На дороге, что вела от леса к деревне, творилось что-то неладное. Крестьяне побросали мотыги и теперь стояли, вжав головы в плечи. Кто-то уже бежал к деревне, кто-то падал ничком в грязь.

Макс прищурился. По дороге, спотыкаясь, бежали двое. Они были одеты не как крестьяне — широкие штаны, оплётка мечей на поясах. Самураи. Но какой в них был самурайский дух! Один волочил за собой раненую ногу, его панцирь был разбит, а лицо залито кровью. Второй оглядывался назад, вытянув меч.

За ними из леса вышли трое.

Макс замер. Он никогда раньше не видел их так близко.

Тени в масках. Одинаковая тёмная одежда, пластинчатые доспехи, короткие прямые мечи за спиной. Они не бежали. Они двигались плавно, текуче, как вода. Как призраки. Ближний к самураям ниндзя поднял руку, и тень от придорожного дерева вдруг дёрнулась, вытянулась и накрыла раненого.

Самурай вскрикнул, схватился за горло. Он рухнул на колени, его тело неестественно выгнулось, а тень на земле вокруг него сжималась, душила.

Второй самурай замер, развернулся. Он что-то крикнул, но слов было не разобрать. Двое других ниндзя остановились, сложили печати. Макс видел это отчётливо — их пальцы сплелись в замысловатые узоры, и воздух вокруг них задрожал.

[«Молятся», — мелькнула шальная мысль.]

Второй ниндзя ударил ладонями по земле. Из ниоткуда, из сухой, растрескавшейся дороги, поднялась стена воды. Она взметнулась вверх на два человеческих роста, прозрачная, пузырящаяся, и с оглушительным грохотом обрушилась на самурая. Того смыло с дороги, как щепку. Удар воды был такой силы, что разметал грязь во все стороны, повалил кусты и вырвал с корнем придорожный плетень.

Крестьяне закричали. Кто-то упал в обморок. Женщина с ребёнком на руках завыла.

Макс стоял не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Стена воды. Из ниоткуда. Сложили пальцы — и сотворили чудо.

Самурая, которого душила тень, дёрнулся в последний раз и затих. Трое в масках остановились. Один из них, тот, что создал стену воды, подошёл к телу, что-то отрезал с пояса, сунул в мешок. Затем они растворились в лесу так же быстро, как и появились. Только мокрая грязь на дороге и изломанный плетень напоминали о том, что это было наяву.

— Черныш, — тихо позвал Макс. — Тихо, мальчик. Не рычи.

Пёс стоял рядом, оскалившись, шерсть на загривке стояла дыбом. Он не сводил глаз с леса, и в его горле клокотало низкое, опасное рычание. Макс положил руку ему на холку, чувствуя, как напряжены мышцы под грубой шерстью.

[Я только что видел, как людей убивают тенью и водой. Из ниоткуда. Эти трое — они даже не запыхались. А я… я могу только стоять и смотреть. Если бы они заметили нас, что бы я сделал? Правильно. Ничего.]

Они стояли так, пока последний крестьянин не скрылся за воротами деревни. Потом Макс глубоко выдохнул, разжал пальцы, которые судорожно вцепились в Черныша, и пошёл следом. Босиком. *Гэта* он потерял, когда спотыкался, вылезая из рисовой чеки.

* * *

Деревня «Тихая Роса» встретила их привычным хаосом. Люди метались между домами, громко причитали, запирали покосившиеся двери. Пара мужиков, вооружившись кольями и серпами, встала у колодца, но вид у них был такой, будто они готовились к неминуемой смерти.

Старосту Шмуэля Макс нашёл на крыльце его дома — единственного в деревне с черепичной крышей, хотя черепица была треснувшей и поросшей мхом. Старик сидел на циновке, поджав под себя ноги, и задумчиво ковырялся в зубах соломинкой.

— Живой? — спросил Макс, останавливаясь перед ним.

Шмуэль поднял на него мутноватые глаза, щурясь от солнца. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, а соломенная шляпа съехала на затылок.

— А куда мы денемся? — голос у старосты был скрипучим, как несмазанная телега. — Они своё получили, самураи-то. А нас не тронут. Мы для них — место, где можно кушать взять и переночевать. Мышки под полом.

Он кивнул на скамейку рядом.

— Присядь, городской. Вижу, ты опять в себя приходишь. Ноги-то помыл?

Макс опустился на скамейку, с трудом сгибая колени. Черныш устроился у его ног, положив тяжёлую голову на лапы. Глаза пса внимательно следили за улицей.

— Я не городской, — машинально сказал Макс, хотя этот спор был проигран ещё год назад.

— А кто ж ты? — усмехнулся Шмуэль. — Кости у тебя не крестьянские, руки — не рабочие. Мозоли у тебя, парень, как у девки, которая ложки не держала. — Он сплюнул. — Ладно, давай. Вижу, глаза горят. Спрашивай.

Макс помолчал, собираясь с мыслями. Запах крови и озона всё ещё стоял в ноздрях. А та стена воды… она стояла перед глазами.

— Кто это был?

— Ниндзя, — Шмуэль произнёс это слово так, как говорят «чума» или «землетрясение». — Из какого клана — не знаю, и знать не хочу. Охотились на тех самураев. Видать, те что-то у них украли, или головы их кому-то понадобились. Не наше дело, городской. Наше дело — ждать.

— Ждать?

— А чего нам ещё делать? — старик пожал плечами. — Если они захотят нас убить — убьют. Если захотят забрать еду — заберут. Мы для них… как сорная трава. Вытопчут — и не заметят.

— А самураи? — Макс кивнул в сторону дороги, где только что разыгралась кровавая сцена. — Они же их… их было трое.

— Самураи — другое дело, — Шмуэль покачал головой. — Они по кодексу живут. Для них честь, долг, всё такое. Но сейчас время такое, что и самураи всё чаще на наёмников смахивают. А ниндзя… они вообще без роду, без племени. Воры и убийцы. Силу свою от демонов получили.

Макс вспомнил, как пальцы ниндзя сплетались в узоры, как воздух дрожал, и из ничего родилась вода.

— Это… магия? — спросил он, подбирая единственное подходящее слово.

Староста посмотрел на него с удивлением, почти с жалостью.

— Магия? — он хмыкнул. — Нет, парень. Это *дзюцу*. Техники. Секреты, которые кланы хранят века. Передают от отца к сыну. Это не магия, это — сила. Сила, которую дают боги за кровь, за молитвы, за… — он запнулся. — За многое. Ты что, совсем из глухого места?

— Вроде того, — тихо сказал Макс.

Он опустил взгляд на свои руки.

*[Техники. Дзюцу. Их передают в кланах, им молятся. Это не фэнтези в моём понимании, это — часть этого мира. Самая страшная его часть.]*

— А кто сильнее? — спросил он. — Самураи или ниндзя?

Шмуэль надолго задумался. Почесал щёку, покрутил соломинку.

— Раньше самураи были сильнее. У них — доспехи, мечи, выучка, кодекс. А теперь… — он понизил голос до шёпота. — Теперь ниндзя плодятся, как тараканы. Их князья нанимают для грязной работы. Им не нужна честь, им нужны деньги. И техники их… — старик передёрнул плечами. — Я видел однажды, как один из них огонь изо рта пустил. Целый дом сгорел. А второй — в землю ушёл, как в воду. И вышел уже за спиной врага.

Староста помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты, городской, запомни. Вышестоящий всегда прав. Будь то князь, самурай, ниндзя или просто богатый купец. Не спорь с тем, кто носит меч, — у него есть оружие, у тебя — нет. И самое главное: простолюдин — мусор. Нас могут убить за то, что мы не так поклонились. Или за то, что наступили на тень. И никто не спросит. — Шмуэль сказал это без горечи, спокойно, как констатируют факт.

Макс сжал кулаки.

[Мусор. Год назад я был художником. У меня была квартира, друзья, жизнь. А здесь я — мусор. Кусок дерьма, который может раздавить любой, кто сложит пальцы особым образом.]

Черныш поднял голову и лизнул его ладонь шершавым языком. Макс машинально потрепал его за ухом.

— А почему они не носят доспехов? — спросил он, пытаясь перевести разговор. — Самураи в броне, а ниндзя — в тряпках.

— Потому что броня звякает, — Шмуэль усмехнулся. — А ниндзя — тени. Они должны быть тихими, как мыши. И быстрыми, как змеи. Им доспехи ни к чему. У них есть их техники, их… — он снова понизил голос. — Их демоны. — Староста поднялся, кряхтя. — Ладно, хватит болтать. Солнце садится, а ты, вижу, босой. Пойдём, дам тебе старые *дзори*. А то так и до лихорадки недалеко.

Макс встал, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Усталость после случившегося накатила с новой силой.

— Староста, — окликнул он. — А кто такие монахи? Я слышал, у вас в горах есть храм.

Шмуэль замер. Его лицо стало жёстким.

— Монахи — это монахи. — Он повернулся к Максу. — К храму не ходи. Там живёт старик, который называет себя Модороки. Он принимает подношения и проводит обряды. Но он… — старик запнулся. — Говорят, раньше он был убийцей. Из клана. А теперь «покаялся». Только покаяние у него странное.

— Странное?

— Сам увидишь, если пойдёшь, — Шмуэль махнул рукой. — Только я тебе не советую. Он не любит, когда ему не кланяются. А ты, городской, кланяться не умеешь.

* * *

Он не умел кланяться. Макс вспомнил об этом на следующее утро, когда староста отправил его в горы за травами.

— Ноги у тебя молодые, — проворчал Шмуэль, всовывая ему в руки корзину. — А у меня старые. Иди по тропе наверх, там, у ручья, растёт папоротник. Только к храму не суйся.

Но он сунулся.

Тропа вывела его к небольшой поляне, где стоял храм. Это было даже не здание, а скорее лачуга, сложенная из почерневших брёвен, с покосившейся крышей. Перед входом висела соломенная верёвка с бумажными лентами — *симэнава*, понял Макс. Подношения: несколько лепёшек, кувшин с водой, пучок сушёной рыбы. Всё это было разложено на грубом деревянном столике.

Он уже хотел развернуться и уйти, когда заметил фигуру на веранде. Тощий старик сидел на циновке, скрестив ноги. Его лицо было землистого цвета, щёки ввалились, а глаза смотрели с таким равнодушием, будто перед ним была не живая плоть, а пустое место. На поясе у него висели чётки из почерневшего дерева, рядом стоял посох, украшенный навершием из двух маленьких черепов.

Монах. Модороки.

Макс почувствовал, как внутри всё сжалось. Он вспомнил слова Шмуэля. Надо было просто поклониться и уйти. Но он замешкался. Слишком поздно.

— Подойди, — голос старика был тихим, без интонаций, но прозвучал отчётливо, как удар колокола.

Макс шагнул вперёд. Поклонился, как умел — согнув спину, опустив голову.

— Здравствуйте, почтенный.

Монах молчал. Макс чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, давящий, изучающий. Потом старик шевельнулся. Его движения были плавными, текучими, совершенно неестественными для дряхлого тела.

— Ты не поклонился, — сказал он.

Макс поднял голову, не понимая.

— Я поклонился, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ты наклонил спину, — Модороки медленно поднялся, опираясь на посох. — Но не склонил духа. Я вижу. Твои глаза смотрят прямо. Ты не уважаешь святое место.

— Я не хотел вас оскорбить, — Макс снова поклонился, ниже, почти до земли. — Я простой крестьянин, я не знаю обычаев.

— Не знаешь, — эхом повторил монах. Он сделал шаг вперёд. Запах, который исходил от него, был странным — смесь крови, старых трав и чего-то ещё, неуловимого, чему Макс не мог подобрать названия. — Незнание не освобождает от вины.

Макс выпрямился. Внутри всколыхнулась злость — глухая, давно копившаяся. Год унижений, год «мусора». Он устал. Но смирился.

Монах остановился в двух шагах. Его глаза, чёрные, бездонные, смотрели на Макса, и в них не было гнева. В них было спокойствие палача.

— Грубость надо искупать, — сказал он. — Оставь свою обувь. Босиком по камням обойдёшь храм три раза. И прочитай молитву.

— Я не знаю молитв.

— Тогда просто помолчи. И подумай о том, что ты — прах. И в прах обратишься.

Макс сжал зубы. Он хотел развернуться и уйти. Просто взять и уйти, послав этого старика со всеми его черепами и молитвами. Но он вспомнил лицо Шмуэля, когда тот говорил о монахе. Вспомнил, как легко ниндзя раздавили самураев. Вспомнил, что он здесь — никто.

Он снял *дзори*, которые дал ему староста, и ступил босой ногой на острые камни.

* * *

Первый круг. Камни впивались в ступни, натирали, резали. Он шёл медленно, стараясь ставить ноги на более плоские края, но всё равно каждый шаг отдавался острой болью. Черныш, которого он оставил у тропы, тихо скулил, но не вмешивался — чувствовал, что сейчас не время. Монах стоял на веранде, опершись на посох, и смотрел. Его чётки мерно перебирались в пальцах.

Второй круг. Подошвы горели, на камнях оставались влажные следы. Макс перестал разбирать дорогу — ныла каждая клетка. Он думал о том, что этот старик когда-то был убийцей, что его чётки, возможно, перебирали те же пальцы, которые резали глотки.

[А теперь он святой. И я должен ползать перед ним на брюхе, потому что он — сильный, а я — прах.]

Третий круг. Он почти не чувствовал ног — только глухую, тянущую боль, уходящую куда-то в колени. На полпути он оступился, упал на колено и разбил ладонь о камень. Кровь потекла по пальцам, смешиваясь с пылью. Он поднялся, пошатываясь, и продолжил. Молча. Сжимая зубы так, что сводило челюсть.

Когда круг был завершён, он подошёл к веранде. Ступни превратились в сплошную рану, на подошвах запеклась кровь. Он посмотрел на монаха.

— Я всё сделал, как вы видели почтенный. — сказал он. Голос не дрогнул.

Модороки кивнул. Один раз. Медленно.

— Теперь ты знаешь своё место, — сказал он. — Прах. Иди.

Макс развернулся и пошёл прочь. Он не надел *дзори*, взял корзину и обувь в руки. Он просто шёл, чувствуя, как каждый камешек на тропе отзывается острой болью. Черныш молча шёл рядом, изредка тыкаясь носом в его ладонь.

Он спустился в деревню, прошёл к риге, где они с Чернышом спали, и рухнул на солому. Долго лежал, глядя в потолок, на котором плясали блики солнца, пробивающиеся сквозь щели в стенах.

[Я художник. Я жил в двадцать первом веке. Я знал, что такое интернет, права человека, демократия. А здесь я — прах. Мусор, который должны топтать все, у кого есть сила. Потому что я не поклонился. Не так посмотрел. Не так вздохнул.]

Он закрыл глаза. Злость ушла, оставив после себя холодную, твёрдую решимость.

[Никогда больше. Я не буду мусором. Я накоплю силу. Я буду кланяться, пока мне это выгодно. Я буду ползать в грязи, если это поможет выжить. Но я не останусь прахом. Не навсегда.]

Черныш улёгся рядом, положив тяжёлую голову ему на грудь. От пса пахло псиной, пылью и картофельным полем — запахами, которые стали для Макса родными.

— В следующем году, — прошептал он, глядя в потолок, сквозь дыры которого мерцали звёзды. — В следующем году я вложу очко в Скорость. Или в Стойкость. Ещё не решил. А может, в эту дурацкую Искру демиурга…

Пёс засопел, проваливаясь в сон.

— Но точно не в Магическую мощь, — усмехнулся Макс. — Я же простой картофелевод. Мне магия не нужна.

[Хотя, если честно, после сегодняшнего… вода из воздуха, тень, убивающая человека… может, и пригодилась бы. Но кого я обманываю. Год — это долго. Я ещё успею стать сильнее. Или хотя бы перестать путаться под ногами.]

За стенами риги стрекотали цикады, где-то вдалеке лаяла собака, и ветер шелестел листвой. Мир был спокоен.

Но где-то далеко, за горизонтом, в поместьях знатных кланов и в горных храмах, уже точили мечи и плели техники те, кто не знал покоя. Те, кто искал силу. Те, кто однажды придёт даже в такую глушь, как Тихая Роса.

Макс закрыл глаза.

[Год. У меня есть целый год. А потом… посмотрим.]