Нестареющий шиноби (джен)

Солнце стояло в зените, выжигая из земли последнюю влагу. Воздух над рисовым полем дрожал, как над раскалённой сковородой. Пахло тиной, размокшей соломой и потом — тяжёлым, солёным запахом, въевшимся в мешковину на спине.

Макс согнулся в три погибели, выдёргивая из воды склизкие стебли сорняка. Пальцы онемели, спина горела огнём, а грязь под ногтями, казалось, стала частью плоти. Рваные штаны из грубой мешковины промокли насквозь, прилипали к ногам, но он даже не пытался их поправить — сил не было. Вода под коленями хлюпала при каждом движении, а где-то на дальнем конце поля монотонно звенели мотыги и перекликались крестьяне — гортанно, лениво, привычно.

Ржавая мотыга, которой он орудовал до обеда, валялась в стороне. За год этот инструмент стал главным символом его новой жизни. Жизни, в которой не было ни планшета, ни заказов, ни ночных посиделок с энергетиками — только бесконечные поля, солнце и грязь.

[Год назад это казалось приключением. Теперь я понимаю: боги просто издеваются надо мной.]

Он выпрямился, хрустнув поясницей, и тут же перед глазами вспыхнула знакомая прозрачная панель. Макс замер, чувствуя, как внутри разливается привычное, острое чувство досады. Система. «Бессмертный путь», как она себя назвала. Щедрая на обещания, но скупая на дары.

[Хозяин получил 1 очко бессмертия!]

Одно очко. Целый год изнурительного труда, ежедневного выживания и страха — и всего одно жалкое очко.

Он мысленно нажал «Да».

С берега донёсся сдавленный, но вполне отчётливый смешок, похожий на кашель. Макс поднял голову. На краю поля, на сухой кочке, развалился огромный чёрный пёс. Волкодав, если судить по размерам, но с умными, насмешливыми глазами, которые не имели ничего общего с животной тупостью. Черныш.

Пёс приоткрыл пасть, высунул язык и шумно выдохнул — точь-в-точь издевательский смех.

— Смейся, смейся, — буркнул Макс, отворачиваясь. — Сейчас очко тебе накину. Будешь мне камни зубами грызть.

Он ожидал чего угодно — вспышки, жара, электрического разряда. Но ничего не произошло. Только накатила вдруг слабость, как после долгой болезни, и тут же отпустила, оставив после себя странную пустоту. Он сжал и разжал пальцы. Те же самые руки. Те же мозоли.

Огляделся. Вокруг было поле, грязь, солнце, суетящиеся на краю рисовой чеки крестьяне. Всё как прежде.

— Эй, городской! — донёсся крик с дальней межи. — Не стой столбом, солнце жарит!

Макс махнул рукой, показывая, что слышал, и снова нагнулся к воде.

[Одно очко. Целый год — одно очко. Если так пойдёт дальше, я стану неуязвимым лет через сто. Если не сдохну раньше.]

Сорняк не поддавался. Он дёрнул сильнее, с рывком, от которого хрустнули позвонки, и неожиданно легко выдернул целый пучок с корнем. По инерции едва не плюхнулся лицом в грязь, вовремя успев выставить руку. Сел на корточки, рассматривая комок тины в ладони.

Сила была. Она пришла не так, как он представлял — не как прилив энергии, а как незаметная, но неумолимая перестройка. Будто мышцы стали работать чуть иначе, будто в сухожилиях появилась стальная пружина, которой не было минуту назад.

Он выпрямился и, чувствуя себя дураком, резко взмахнул рукой. Верхушки рисовых стеблей качнулись от ветра, который подняла его ладонь. Макс усмехнулся.

[Одно очко. И я уже не совсем мусор. Но пока ещё — мусор.]

Взгляд упал на Черныша. Пёс, довольный собой, укладывался обратно на кочку, готовясь к послеобеденной дрёме.

«И этот тоже, — подумал Макс. — Камни крушить, а на поле работать некому».

Он повернулся к псу. Черныш лениво поднялся, отряхнулся, зевнул, демонстрируя ряд внушительных клыков. Затем, всё с тем же насмешливым прищуром, неторопливо подошёл к валуну, наполовину вросшему в землю у края поля. Камень был массивный, тёмный, покрытый мхом.

Черныш с отсутствующим видом положил на него переднюю лапу. Раздался сухой треск. Мох взлетел пылью, а по валуну побежала паутина трещин. Пёс нажал сильнее, и камень развалился на три неровные части с глухим, утробным звуком.

Макс открыл рот. Несколько мгновений он смотрел на раскрошенный булыжник, потом перевёл взгляд на Черныша. Пёс сидел на хвосте, почёсывал задней лапой за ухом и делал вид, что ничего не произошло. Только кончик хвоста нервно подрагивал, выдавая довольство.

— Ты издеваешься? — тихо спросил Макс.

Черныш покосился на него, и в его глазах было столько превосходства, что Макс невольно оскалился. Он вложил очко в Физическую мощь для пса — и теперь тот дробил камни лапой, как сухари.

— Ну и что, что камень, — проворчал Макс, отворачиваясь. — Тоже мне, сила. Я мешок поднял одной рукой.

Черныш фыркнул. Громко, презрительно. И демонстративно обошёл другой валун, явно намереваясь продолжить демонстрацию.

— Ладно, хватит, — остановил его Макс. — Тут ещё в поле до вечера пахать.

* * *

Год назад

Сознание вернулось вместе с запахами. Гниль, сырая земля, железо. Рот был полон крови и грязи. Он лежал на животе в луже, лицом вниз, и первые несколько секунд не мог понять, где находится и почему не может дышать. Резкий спазм вывернул его на бок, и его вырвало мутной жижей.

Он открыл глаза. Над ним нависали стволы деревьев, густые, переплетённые лианами кроны, сквозь которые едва пробивался мутный свет. Был день, но в лесу царил полумрак.

Всё тело ломило, но, кажется, ничего не было сломано. Он с трудом приподнялся на локтях и увидел свои руки. Они были тонкими, грязными, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Не его руки. Он дёрнулся, сел, и тут же замер. Рядом, метрах в трёх, лежал огромный чёрный пёс. Труп. Шерсть слиплась от крови, на боку зияла глубокая рана. Собака не дышала.

Он хотел отползти, но тело не слушалось. А потом пёс дёрнулся. Вздохнул. Открыл глаза. В них не было боли или страха. В них было любопытство. И лёгкое удивление.

[«Тоже не ожидал», — отчётливо понял Макс.]

А потом в голове что-то щёлкнуло, и перед глазами вспыхнули зелёные, чёткие, неестественно ровные строки:

[Инициализация системы «Бессмертный путь»…]

[Носитель: неизвестно. Вид: Homo sapiens. Статус: критический.]

[Обнаружен компаньон: неизвестно (Canis lupus familiaris). Статус: критический.]

[Активация условного бессмертия…]

[Условное бессмертие активировано. Условие: вы оба живы, пока жив хотя бы один из вас. Нарушение условий влечёт… ну, вы поняли.]

[Поздравляем, вы теперь почти бессмертны. Начните с того, чтобы не умереть от заражения крови.]

Он не понял ни слова. Но почему-то сразу поверил. Может, от шока. А может, от того, что пёс, который только что должен был быть мёртв, с трудом поднялся на лапы, подошёл к нему и ткнулся мокрым носом в щёку.

После детального изучения, которое заняло около часа, Макс пришёл к неутешительному выводу: система оказалась бесполезной в краткосрочной перспективе. Она не делала его непобедимым, не дарила навыков, позволяющих уничтожать материки щелчком пальцев. Вместо этого она даровала:

1. **Условное бессмертие** — он не стареет, но может умереть от ранения, болезни, яда, утопления, падения с высоты и прочих причин, которые обычно убивают людей.

2. **По 1 очку характеристик за каждый прожитый год.** Пять характеристик: Физическая мощь, Скорость, Стойкость, Магическая мощь и Искра демиурга. О последней не было вообще никакой информации, кроме названия.

3. **Напарника** — того самого пса, который, как и Макс, был условно бессмертен и тоже получал выбранные хозяином «апгрейды».

— Значит, я переродился… — начал Макс.

Черныш зевнул, демонстративно положив морду на лапы.

— …в слабака… — продолжил он. Пёс громко гавкнул, подтверждая.

— …с бесполезной системой… — Раздалось громкое фырканье.

— …и вот этим шерстяным…! — Макс хотел было сказать «ковриком», но, увидев пасть, способную перекусить его голову, тихонько добавил: — …чёрным пёсиком. Будешь Чернышом?

Ответ пса не заставил себя ждать. Восемьдесят килограммов грязной и радостной псины прыгнули Максу на грудь, отправив того обратно в лужу.

*Бульк.*

— …Тварь блохастая! Слезь с меня!!!

Вот так и началась дружба между чёрным волкодавом и его человеком. С грязи, слюней и обещания, что когда-нибудь всё станет лучше.

* * *

Настоящее время

[Воспоминания о первом дне всегда оставляли горький привкус во рту. Но сейчас, когда я стоял посреди поля с мокрыми штанами и единственным очком в копилке, этот привкус показался особенно острым. Слишком быстро мир напомнил, что прошлогоднее чудо — всего лишь чудо, а вокруг по-прежнему война.]*

Макс выпрямился, разминая затёкшую спину. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая поле в кроваво-красный цвет. Сегодня он получил своё первое очко, и теперь чувствовал себя почти человеком.

Он уже собрался идти в деревню, когда со стороны леса донёсся крик.

— Бегите!

На дороге, что вела от леса к деревне, творилось что-то неладное. Крестьяне побросали мотыги и теперь стояли, вжав головы в плечи. Кто-то уже бежал к деревне, кто-то падал ничком в грязь.

Макс прищурился. По дороге, спотыкаясь, бежали двое. Они были одеты не как крестьяне — широкие штаны, оплётка мечей на поясах. Самураи. Но какой в них был самурайский дух! Один волочил за собой раненую ногу, его панцирь был разбит, а лицо залито кровью. Второй оглядывался назад, вытянув меч.

За ними из леса вышли трое.

Макс замер. Он никогда раньше не видел их так близко.

Тени в масках. Одинаковая тёмная одежда, пластинчатые доспехи, короткие прямые мечи за спиной. Они не бежали. Они двигались плавно, текуче, как вода. Как призраки. Ближний к самураям ниндзя поднял руку, и тень от придорожного дерева вдруг дёрнулась, вытянулась и накрыла раненого.

Самурай вскрикнул, схватился за горло. Он рухнул на колени, его тело неестественно выгнулось, а тень на земле вокруг него сжималась, душила.

Второй самурай замер, развернулся. Он что-то крикнул, но слов было не разобрать. Двое других ниндзя остановились, сложили печати. Макс видел это отчётливо — их пальцы сплелись в замысловатые узоры, и воздух вокруг них задрожал.

[«Молятся», — мелькнула шальная мысль.]

Второй ниндзя ударил ладонями по земле. Из ниоткуда, из сухой, растрескавшейся дороги, поднялась стена воды. Она взметнулась вверх на два человеческих роста, прозрачная, пузырящаяся, и с оглушительным грохотом обрушилась на самурая. Того смыло с дороги, как щепку. Удар воды был такой силы, что разметал грязь во все стороны, повалил кусты и вырвал с корнем придорожный плетень.

Крестьяне закричали. Кто-то упал в обморок. Женщина с ребёнком на руках завыла.

Макс стоял не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Стена воды. Из ниоткуда. Сложили пальцы — и сотворили чудо.

Самурая, которого душила тень, дёрнулся в последний раз и затих. Трое в масках остановились. Один из них, тот, что создал стену воды, подошёл к телу, что-то отрезал с пояса, сунул в мешок. Затем они растворились в лесу так же быстро, как и появились. Только мокрая грязь на дороге и изломанный плетень напоминали о том, что это было наяву.

— Черныш, — тихо позвал Макс. — Тихо, мальчик. Не рычи.

Пёс стоял рядом, оскалившись, шерсть на загривке стояла дыбом. Он не сводил глаз с леса, и в его горле клокотало низкое, опасное рычание. Макс положил руку ему на холку, чувствуя, как напряжены мышцы под грубой шерстью.

[Я только что видел, как людей убивают тенью и водой. Из ниоткуда. Эти трое — они даже не запыхались. А я… я могу только стоять и смотреть. Если бы они заметили нас, что бы я сделал? Правильно. Ничего.]

Они стояли так, пока последний крестьянин не скрылся за воротами деревни. Потом Макс глубоко выдохнул, разжал пальцы, которые судорожно вцепились в Черныша, и пошёл следом. Босиком. *Гэта* он потерял, когда спотыкался, вылезая из рисовой чеки.

* * *

Деревня «Тихая Роса» встретила их привычным хаосом. Люди метались между домами, громко причитали, запирали покосившиеся двери. Пара мужиков, вооружившись кольями и серпами, встала у колодца, но вид у них был такой, будто они готовились к неминуемой смерти.

Старосту Шмуэля Макс нашёл на крыльце его дома — единственного в деревне с черепичной крышей, хотя черепица была треснувшей и поросшей мхом. Старик сидел на циновке, поджав под себя ноги, и задумчиво ковырялся в зубах соломинкой.

— Живой? — спросил Макс, останавливаясь перед ним.

Шмуэль поднял на него мутноватые глаза, щурясь от солнца. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, а соломенная шляпа съехала на затылок.

— А куда мы денемся? — голос у старосты был скрипучим, как несмазанная телега. — Они своё получили, самураи-то. А нас не тронут. Мы для них — место, где можно кушать взять и переночевать. Мышки под полом.

Он кивнул на скамейку рядом.

— Присядь, городской. Вижу, ты опять в себя приходишь. Ноги-то помыл?

Макс опустился на скамейку, с трудом сгибая колени. Черныш устроился у его ног, положив тяжёлую голову на лапы. Глаза пса внимательно следили за улицей.

— Я не городской, — машинально сказал Макс, хотя этот спор был проигран ещё год назад.

— А кто ж ты? — усмехнулся Шмуэль. — Кости у тебя не крестьянские, руки — не рабочие. Мозоли у тебя, парень, как у девки, которая ложки не держала. — Он сплюнул. — Ладно, давай. Вижу, глаза горят. Спрашивай.

Макс помолчал, собираясь с мыслями. Запах крови и озона всё ещё стоял в ноздрях. А та стена воды… она стояла перед глазами.

— Кто это был?

— Ниндзя, — Шмуэль произнёс это слово так, как говорят «чума» или «землетрясение». — Из какого клана — не знаю, и знать не хочу. Охотились на тех самураев. Видать, те что-то у них украли, или головы их кому-то понадобились. Не наше дело, городской. Наше дело — ждать.

— Ждать?

— А чего нам ещё делать? — старик пожал плечами. — Если они захотят нас убить — убьют. Если захотят забрать еду — заберут. Мы для них… как сорная трава. Вытопчут — и не заметят.

— А самураи? — Макс кивнул в сторону дороги, где только что разыгралась кровавая сцена. — Они же их… их было трое.

— Самураи — другое дело, — Шмуэль покачал головой. — Они по кодексу живут. Для них честь, долг, всё такое. Но сейчас время такое, что и самураи всё чаще на наёмников смахивают. А ниндзя… они вообще без роду, без племени. Воры и убийцы. Силу свою от демонов получили.

Макс вспомнил, как пальцы ниндзя сплетались в узоры, как воздух дрожал, и из ничего родилась вода.

— Это… магия? — спросил он, подбирая единственное подходящее слово.

Староста посмотрел на него с удивлением, почти с жалостью.

— Магия? — он хмыкнул. — Нет, парень. Это *дзюцу*. Техники. Секреты, которые кланы хранят века. Передают от отца к сыну. Это не магия, это — сила. Сила, которую дают боги за кровь, за молитвы, за… — он запнулся. — За многое. Ты что, совсем из глухого места?

— Вроде того, — тихо сказал Макс.

Он опустил взгляд на свои руки.

*[Техники. Дзюцу. Их передают в кланах, им молятся. Это не фэнтези в моём понимании, это — часть этого мира. Самая страшная его часть.]*

— А кто сильнее? — спросил он. — Самураи или ниндзя?

Шмуэль надолго задумался. Почесал щёку, покрутил соломинку.

— Раньше самураи были сильнее. У них — доспехи, мечи, выучка, кодекс. А теперь… — он понизил голос до шёпота. — Теперь ниндзя плодятся, как тараканы. Их князья нанимают для грязной работы. Им не нужна честь, им нужны деньги. И техники их… — старик передёрнул плечами. — Я видел однажды, как один из них огонь изо рта пустил. Целый дом сгорел. А второй — в землю ушёл, как в воду. И вышел уже за спиной врага.

Староста помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты, городской, запомни. Вышестоящий всегда прав. Будь то князь, самурай, ниндзя или просто богатый купец. Не спорь с тем, кто носит меч, — у него есть оружие, у тебя — нет. И самое главное: простолюдин — мусор. Нас могут убить за то, что мы не так поклонились. Или за то, что наступили на тень. И никто не спросит. — Шмуэль сказал это без горечи, спокойно, как констатируют факт.

Макс сжал кулаки.

[Мусор. Год назад я был художником. У меня была квартира, друзья, жизнь. А здесь я — мусор. Кусок дерьма, который может раздавить любой, кто сложит пальцы особым образом.]

Черныш поднял голову и лизнул его ладонь шершавым языком. Макс машинально потрепал его за ухом.

— А почему они не носят доспехов? — спросил он, пытаясь перевести разговор. — Самураи в броне, а ниндзя — в тряпках.

— Потому что броня звякает, — Шмуэль усмехнулся. — А ниндзя — тени. Они должны быть тихими, как мыши. И быстрыми, как змеи. Им доспехи ни к чему. У них есть их техники, их… — он снова понизил голос. — Их демоны. — Староста поднялся, кряхтя. — Ладно, хватит болтать. Солнце садится, а ты, вижу, босой. Пойдём, дам тебе старые *дзори*. А то так и до лихорадки недалеко.

Макс встал, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Усталость после случившегося накатила с новой силой.

— Староста, — окликнул он. — А кто такие монахи? Я слышал, у вас в горах есть храм.

Шмуэль замер. Его лицо стало жёстким.

— Монахи — это монахи. — Он повернулся к Максу. — К храму не ходи. Там живёт старик, который называет себя Модороки. Он принимает подношения и проводит обряды. Но он… — старик запнулся. — Говорят, раньше он был убийцей. Из клана. А теперь «покаялся». Только покаяние у него странное.

— Странное?

— Сам увидишь, если пойдёшь, — Шмуэль махнул рукой. — Только я тебе не советую. Он не любит, когда ему не кланяются. А ты, городской, кланяться не умеешь.

* * *

Он не умел кланяться. Макс вспомнил об этом на следующее утро, когда староста отправил его в горы за травами.

— Ноги у тебя молодые, — проворчал Шмуэль, всовывая ему в руки корзину. — А у меня старые. Иди по тропе наверх, там, у ручья, растёт папоротник. Только к храму не суйся.

Но он сунулся.

Тропа вывела его к небольшой поляне, где стоял храм. Это было даже не здание, а скорее лачуга, сложенная из почерневших брёвен, с покосившейся крышей. Перед входом висела соломенная верёвка с бумажными лентами — *симэнава*, понял Макс. Подношения: несколько лепёшек, кувшин с водой, пучок сушёной рыбы. Всё это было разложено на грубом деревянном столике.

Он уже хотел развернуться и уйти, когда заметил фигуру на веранде. Тощий старик сидел на циновке, скрестив ноги. Его лицо было землистого цвета, щёки ввалились, а глаза смотрели с таким равнодушием, будто перед ним была не живая плоть, а пустое место. На поясе у него висели чётки из почерневшего дерева, рядом стоял посох, украшенный навершием из двух маленьких черепов.

Монах. Модороки.

Макс почувствовал, как внутри всё сжалось. Он вспомнил слова Шмуэля. Надо было просто поклониться и уйти. Но он замешкался. Слишком поздно.

— Подойди, — голос старика был тихим, без интонаций, но прозвучал отчётливо, как удар колокола.

Макс шагнул вперёд. Поклонился, как умел — согнув спину, опустив голову.

— Здравствуйте, почтенный.

Монах молчал. Макс чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, давящий, изучающий. Потом старик шевельнулся. Его движения были плавными, текучими, совершенно неестественными для дряхлого тела.

— Ты не поклонился, — сказал он.

Макс поднял голову, не понимая.

— Я поклонился, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ты наклонил спину, — Модороки медленно поднялся, опираясь на посох. — Но не склонил духа. Я вижу. Твои глаза смотрят прямо. Ты не уважаешь святое место.

— Я не хотел вас оскорбить, — Макс снова поклонился, ниже, почти до земли. — Я простой крестьянин, я не знаю обычаев.

— Не знаешь, — эхом повторил монах. Он сделал шаг вперёд. Запах, который исходил от него, был странным — смесь крови, старых трав и чего-то ещё, неуловимого, чему Макс не мог подобрать названия. — Незнание не освобождает от вины.

Макс выпрямился. Внутри всколыхнулась злость — глухая, давно копившаяся. Год унижений, год «мусора». Он устал. Но смирился.

Монах остановился в двух шагах. Его глаза, чёрные, бездонные, смотрели на Макса, и в них не было гнева. В них было спокойствие палача.

— Грубость надо искупать, — сказал он. — Оставь свою обувь. Босиком по камням обойдёшь храм три раза. И прочитай молитву.

— Я не знаю молитв.

— Тогда просто помолчи. И подумай о том, что ты — прах. И в прах обратишься.

Макс сжал зубы. Он хотел развернуться и уйти. Просто взять и уйти, послав этого старика со всеми его черепами и молитвами. Но он вспомнил лицо Шмуэля, когда тот говорил о монахе. Вспомнил, как легко ниндзя раздавили самураев. Вспомнил, что он здесь — никто.

Он снял *дзори*, которые дал ему староста, и ступил босой ногой на острые камни.

* * *

Первый круг. Камни впивались в ступни, натирали, резали. Он шёл медленно, стараясь ставить ноги на более плоские края, но всё равно каждый шаг отдавался острой болью. Черныш, которого он оставил у тропы, тихо скулил, но не вмешивался — чувствовал, что сейчас не время. Монах стоял на веранде, опершись на посох, и смотрел. Его чётки мерно перебирались в пальцах.

Второй круг. Подошвы горели, на камнях оставались влажные следы. Макс перестал разбирать дорогу — ныла каждая клетка. Он думал о том, что этот старик когда-то был убийцей, что его чётки, возможно, перебирали те же пальцы, которые резали глотки.

[А теперь он святой. И я должен ползать перед ним на брюхе, потому что он — сильный, а я — прах.]

Третий круг. Он почти не чувствовал ног — только глухую, тянущую боль, уходящую куда-то в колени. На полпути он оступился, упал на колено и разбил ладонь о камень. Кровь потекла по пальцам, смешиваясь с пылью. Он поднялся, пошатываясь, и продолжил. Молча. Сжимая зубы так, что сводило челюсть.

Когда круг был завершён, он подошёл к веранде. Ступни превратились в сплошную рану, на подошвах запеклась кровь. Он посмотрел на монаха.

— Я всё сделал, как вы видели почтенный. — сказал он. Голос не дрогнул.

Модороки кивнул. Один раз. Медленно.

— Теперь ты знаешь своё место, — сказал он. — Прах. Иди.

Макс развернулся и пошёл прочь. Он не надел *дзори*, взял корзину и обувь в руки. Он просто шёл, чувствуя, как каждый камешек на тропе отзывается острой болью. Черныш молча шёл рядом, изредка тыкаясь носом в его ладонь.

Он спустился в деревню, прошёл к риге, где они с Чернышом спали, и рухнул на солому. Долго лежал, глядя в потолок, на котором плясали блики солнца, пробивающиеся сквозь щели в стенах.

[Я художник. Я жил в двадцать первом веке. Я знал, что такое интернет, права человека, демократия. А здесь я — прах. Мусор, который должны топтать все, у кого есть сила. Потому что я не поклонился. Не так посмотрел. Не так вздохнул.]

Он закрыл глаза. Злость ушла, оставив после себя холодную, твёрдую решимость.

[Никогда больше. Я не буду мусором. Я накоплю силу. Я буду кланяться, пока мне это выгодно. Я буду ползать в грязи, если это поможет выжить. Но я не останусь прахом. Не навсегда.]

Черныш улёгся рядом, положив тяжёлую голову ему на грудь. От пса пахло псиной, пылью и картофельным полем — запахами, которые стали для Макса родными.

— В следующем году, — прошептал он, глядя в потолок, сквозь дыры которого мерцали звёзды. — В следующем году я вложу очко в Скорость. Или в Стойкость. Ещё не решил. А может, в эту дурацкую Искру демиурга…

Пёс засопел, проваливаясь в сон.

— Но точно не в Магическую мощь, — усмехнулся Макс. — Я же простой картофелевод. Мне магия не нужна.

[Хотя, если честно, после сегодняшнего… вода из воздуха, тень, убивающая человека… может, и пригодилась бы. Но кого я обманываю. Год — это долго. Я ещё успею стать сильнее. Или хотя бы перестать путаться под ногами.]

За стенами риги стрекотали цикады, где-то вдалеке лаяла собака, и ветер шелестел листвой. Мир был спокоен.

Но где-то далеко, за горизонтом, в поместьях знатных кланов и в горных храмах, уже точили мечи и плели техники те, кто не знал покоя. Те, кто искал силу. Те, кто однажды придёт даже в такую глушь, как Тихая Роса.

Макс закрыл глаза.

[Год. У меня есть целый год. А потом… посмотрим.]

Лето сменилось осенью незаметно — как вода, которая по капле уходит в песок. Ещё вчера солнце пекло нещадно, а сегодня утром Макс вышел из риги и зябко поёжился: воздух стал прозрачнее, жёстче, трава по краям тропы блестела от росы, которая уже не испарялась к полудню.

Он оглядел свои руки. Мозоли загрубели, пальцы научились сжимать мотыгу без боли, спина почти не ныла после дня в поле. *[Одно очко силы, конечно, не делает из меня качка, но… есть разница. Или это просто привычка?]*

Черныш трусил рядом, обнюхивая кусты. Пёс за прошедшие месяцы не изменился внешне — та же чёрная туша, те же насмешливые глаза, — но двигался он теперь иначе. Плавнее. Осторожнее. И камни под его лапами всё так же трескались, если он наступал не глядя.

— Эй, Доходяга! — окликнули его от ворот.

Макс обернулся. У покосившейся ограды стоял мужик в заскорузлой куртке и соломенной шляпе, широко улыбаясь беззубым ртом. Прозвище налипло в первые же месяцы — потому что тощий, потому что руки не крестьянские, потому что непонятно, как вообще выживает. Сначала бесило, потом стало просто частью здешней жизни.

— Чего тебе, Дзюро?

— Кото зовёт. Говорит, работа есть. Если, конечно, руки-крюки не отвалятся.

Макс поморщился, но кивнул. Плотник Кото был в деревне главным мастером по дереву — и главным сквернословом. Говорили, раньше он служил в дружине у какого-то мелкого князя, но лишился двух пальцев на левой руке и вернулся в родную деревню доживать век. Пальцев ему недоставало, а злости на мир — хоть отбавляй.

Он нашёл Кото на задворках его дома, где тот строгал доску. Стружка вилась рыжими кудрями, пахло смолой и деревом. Кото был коренаст, с обветренным лицом и вечно прищуренными глазами. Увидев Макса, он отложил рубанок и вытер руки о передник.

— А, Доходяга. Смотри, какой чистый пришёл. Не то что в прошлый раз.

— Вымылся.

— Чудо, — хмыкнул Кото. — Слушай сюда. Мне нужен помощник. Не подмастерье — ты для подмастерья туповат, — а просто как свободные руки. Дрова поколоть, доски подать, стружку убрать. Еду даю, иногда плачу. Идёт?

Макс замялся. Поле у Шмуэля кормило, но впроголодь. Лишняя еда не помешает.

— Идёт.

— Тогда бери топор, вон та чурка. Покажешь, как ты ею владеешь.

Чурка оказалась увесистой, из какого-то узловатого дерева. Макс замахнулся — и в последний момент почувствовал, как мышцы спины включаются по-новому, ровнее, чем раньше. Топор вошёл в дерево с сухим треском, расколов чурку почти пополам.

Кото присвистнул.

— Силы у тебя, Доходяга, побольше, чем кажется. А может, просто дерево гнилое. Он подошёл, пощупал щепку, понюхал. — Нет, крепкое. Ладно, берись.

С того дня Макс стал ходить к Кото почти каждый вечер. Работа была тяжёлой, но понятной. Плотник оказался учителем скверным — он больше матерился, чем объяснял, но постепенно руки Макса запоминали, как держать рубанок, как чувствовать направление волокон, как ровно отпилить доску.

— Ты, Доходяга, не крестьянин, — сказал однажды Кото, когда они сидели на крыльце после работы. — У крестьянина руки как грабли. А у тебя пальцы тонкие, как у бабы.

— Я художником был, — вырвалось у Макса, и он тут же пожалел.

Кото хмыкнул.

— Художник? Рисовальщик, что ли? Пейзажи там, цветочки?

— Вроде того.

— Ага, — Кото почесал щетинистую щёку. — Ну, художник — это не работа. Это баловство. А дерево — оно серьёзное. Оно либо слушается, либо калечит. Ты слушайся его — и оно тебя не подведёт.

Макс кивнул.

[Дерево слушается. Это я уже понял. Интересно, если бы я в прошлой жизни так же относился к своим холстам, может, и было бы больше толку.]

* * *

Осень наступила быстро. Рис убрали, поля пожелтели, и ветер задул с севера, принося с собой запах дыма и прелых листьев. Однажды вечером Шмуэль позвал Макса к себе.

Староста сидел у очага, глядя на огонь. Перед ним стояла миска с кашей и кусок солёной редьки.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть разговор.

Макс сел. Черныш устроился у порога, положив голову на лапы.

— Кормить тебя больше не могу, — сказал Шмуэль просто, как о дожде. — Урожай плохой, самим есть нечего. Ты, конечно, работал, но еда не берётся из воздуха. Понимаешь?

Макс сжал зубы. Он понимал. Год в этой деревне научил его, что всё имеет цену.

— Понимаю.

— Ты не обижайся, парень. Ты хороший работник, для городского — даже очень. Но мы сами еле концы с концами сводим. Если хочешь, оставайся в риге, но кормить себя придётся самому.

Макс кивнул.

[Сам. Как в прошлой жизни — сам. Только там я мог пойти в магазин, а здесь… что, жёлуди? Кора?]

— Кото платит иногда, — сказал он вслух.

— Кото платит, — согласился Шмуэль. — Но и у него не густо. Ты, главное, ноги не протяни до весны. А там, глядишь, подработаешь где.

Староста помолчал, потом достал откуда-то из-за спины небольшой холщовый мешок.

— Вот, возьми. Рис, немного соли, сушёная рыба. На первое время хватит. А дальше — сам.

Макс взял мешок, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно.

[Он не обязан был мне помогать. Вообще ничем не обязан. Но помог. Значит, не всё так просто.]

— Спасибо, староста.

— Ступай, — Шмуэль махнул рукой. — И смотри, пса своего не умори. Он у тебя хороший пёс, редкий. Жалко будет, если пропадёт.

* * *

Зима пришла с первым снегом, который выпал в ноябре и уже не растаял. Рига промерзала насквозь, солома не спасала от холода. Макс спал, прижимаясь к Чернышу, и чувствовал, как от пса идёт жар — словно внутри у него горела маленькая печка.

Еда кончилась быстро. Рис, который дал Шмуэль, растянули на две недели, рыбу съели за три дня. Макс начал бродить по опушкам, собирая всё, что можно было хоть как-то съесть: коренья, сухие грибы, какие-то жёсткие ягоды, которые не облетели.

Один раз он нарезал в ручье корней водяного растения, сварил их, попробовал — и два дня пролежал с животом, сворачиваясь клубком от боли. Черныш сидел рядом, лизал его лицо и тихо скулил.

— Не подохну, — прохрипел Макс, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. — Не подохну, понял?

Пёс не понял. Или понял по-своему.

На следующее утро Макс проснулся от того, что в ригу вполз холодный ветер — дверь была открыта. Черныш исчез. Он прождал его до вечера, чувствуя, как страх сжимает грудь.

[Условное бессмертие. Мы живы, пока жив хотя бы один. Если он… если его…]

Черныш вернулся под утро. Морда в крови, шерсть слиплась, но в зубах он держал что-то тяжёлое. Макс присмотрелся. Заяц. Крупный, ещё тёплый.

Пёс бросил добычу к ногам Макса, лизнул его в щёку и лёг на солому, вывалив язык. Дышал тяжело, но глаза смотрели ясно.

Макс долго смотрел на зайца, потом на пса, потом снова на зайца. Руки дрожали, когда он начал свежевать тушку ножом, который выменял у кузнеца за помощь прошлым летом.

— Ты… — сказал он, пытаясь подобрать слова. — Ты это… молодец.

Черныш фыркнул и отвернулся, словно говоря: «Не сопливь, давай готовь».

С того дня они вошли в ритм. Черныш пропадал в лесу по два-три дня, возвращался с добычей — то с зайцем, то с птицей, однажды приволок молодого кабанчика, которого, судя по следам, загнал до изнеможения. Макс разделывал туши, солил мясо, сушил, коптил на самодельном очаге. Шкуры складывал в углу — они тоже пригодятся.

Слухи о необычном псе разнеслись по деревне быстро. Мужики качали головами, бабы ахали.

— Ишь ты, пёс-охотник. А хозяин-то его — доходяга, а псу такую удачу бог послал.

— Может, это не пёс вовсе? Может, оборотень? Вон какой здоровый.

— Какой оборотень? Обычный волкодав. Просто умелый.

Шмуэль однажды остановил Макса на улице, долго смотрел на него прищуренным взглядом.

— Пёс твой — зверь редкий, — сказал он. — Смотри, чтобы его кто не украл. У нас тут люди простые, но всякие бывают.

Макс насторожился.

— Кто украдёт?

— А кто знает? Может, никто. А может, и кто. Ты береги его.

* * *

Зимой, когда дел в поле не было, Макс занялся шкурами. Он вспомнил, как в прошлой жизни смотрел ролики про выделку кожи, но это было лет сто назад, в другой вселенной. Здесь пришлось учиться заново.

Первая шкура — заячья — вышла жёсткой, как фанера. Вторая чуть лучше. К весне он уже более-менее освоил простую выделку: вымачивание, скобление, золение. Инструментов не хватало, но Кото дал старый нож и пару долот в обмен на помощь по хозяйству.

Макс сшил себе простые *дзори* из кусков кожи, потом — меховую жилетку. Носилась она скверно, кололась и пахла, но тепло держала.

Особой гордостью стала медвежья шкура. Черныш приволок её в конце зимы — огромную, тёмно-бурую, с глубокими царапинами на боку. Сам пёс был весь в крови, но цел.

Макс потратил две недели на выделку. Шкура вышла тяжёлой, мягкой, тёплой. Он постелил её на солому — и впервые за зиму спал, не просыпаясь от холода.

Наутро он поймал себя на мысли, что спит на шкуре один, а Черныш лежит рядом, на голой соломе. Пёс не лез на шкуру, хотя мёрз не меньше.

Макс посмотрел на него, потом на медвежью шкуру, потом снова на пса. Вздохнул. Стянул шкуру с подстилки и перетащил в угол.

— Вот, — сказал он. — Спи здесь.

Черныш покосился на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Наконец-то дошло».

Они вдвоём утащили шкуру обратно, устроили лежбище. Черныш лёг, положив голову на лапы, и довольно засопел.

Макс сидел рядом, греясь о его бок.

[Пёс приносит еду. Пёс греет ночью. Пёс — единственное существо в этом мире, которое смотрит на меня не сверху вниз. А я… что я делаю? Шкуры таскаю. И то хорошо.]

* * *

В середине зимы Шмуэль пришёл неожиданно. В руках он держал узелок, из которого вкусно пахло копчёным.

— Садись, — сказал он, усаживаясь прямо на снег у входа в ригу. — Принёс тебе колбасы. Сам коптил.

Макс насторожился. Староста был хитер, и просто так подарки не делал.

— Спасибо.

Они помолчали. Шмуэль смотрел на Черныша, который лежал у входа, прикрыв глаза, но уши его ловили каждый звук.

— Хороший пёс, — сказал староста. — Очень хороший. Таких мало.

Макс молчал.

— Слушай, Доходяга, — Шмуэль понизил голос. — Я тебе прямо скажу. Пёс твой — кормилец. А ты… ну какой из тебя охотник? Ты и зайца-то поймать не можешь. А я — могу. У меня и лук есть, старый, но стреляет. И сил у меня побольше, и опыта.

Макс начал понимать, куда он клонит, и внутри похолодело.

— Я к чему, — продолжил Шмуэль. — Отдай мне пса. Я тебе заплачу. Деньгами, едой — чем хочешь. И пристрою хорошо. Будет у меня сытый, обласканный. А ты и без него проживёшь. Как-нибудь.

Макс сжал кулаки под рукавом жилетки.

[Он что, серьёзно?]

— Он не вещь, — сказал он. Голос прозвучал глухо.

— А я и не говорю, что вещь. Я говорю — дело. Ты посмотри: ты тощий, еле ноги таскаешь. А псу нужен хороший хозяин. Я ж не обижу.

— Он сам выбирает.

Шмуэль усмехнулся.

— Пёс? Сам? Ты что, с ним разговариваешь, что ли?

Макс промолчал.

Староста вздохнул, положил узелок на порог.

— Ладно. Думай. Предложение в силе.

Он ушёл, шаркая по снегу.

Макс долго сидел, глядя на узелок с колбасой. Потом Черныш поднял голову, посмотрел на него, встал, подошёл к узлу, понюхал — и демонстративно отвернулся, лёг обратно на шкуру.

Макс усмехнулся. Горло сдавило.

— Спасибо тебе, Черныш, — сказал он псу. — Спасибо, что не променял.

Черныш не ответил. Только положил голову ему на колени и закрыл глаза.

* * *

К весне в риге стало нечем заняться. Днём Макс выходил к Кото, помогал чинить инвентарь, вечерами сидел у очага, глядя на огонь. Скука выедала изнутри.

Однажды он взял уголёк и начал рисовать на доске, которую выпросил у плотника. Линии выходили кривыми, непривычными — пальцы отвыкли держать не инструмент, а уголь. Но рисунок получался. Лицо. Женское. Он не думал, чьё — просто линии сами складывались.

Черныш, который до этого мирно дремал, вдруг открыл глаза, подошёл, посмотрел на доску — и чихнул. Прямо на рисунок.

— Ты что делаешь?! — возмутился Макс.

Пёс смотрел на него с выражением глубочайшего презрения. Потом аккуратно взял доску зубами, вышел из риги и закопал её в снег.

— Ты… ты… — Макс выскочил следом, разрыл снег, достал испорченную доску. — Это моё! Моё! Я хочу рисовать!

Черныш сел перед ним, склонив голову набок, и издал звук, очень похожий на вздох.

Война объявлялась.

На следующее утро Макс нашёл свои угольки разгрызенными в труху. Через день — сожжённую тряпку, которую он приспособил под стирание. На четвёртый день Черныш украл и закопал в снег новый кусок доски, который Макс успел наполовину разрисовать.

Макс бесился. Кричал. Черныш сидел в отдалении, свернувшись калачиком, и делал вид, что спит, но кончик хвоста подрагивал.

На пятый день Макс сдался.

— Ладно, — сказал он, глядя в умные, насмешливые глаза. — Ладно. Ты победил. Но только днём. Днём я рисую. Ночью — нет. Идёт?

Черныш подумал. Потом зевнул, демонстрируя клыки, и лёг на шкуру. Мир.

Макс вздохнул и принялся вырезать новый уголёк.

[Пёс ревнует. К доске. К рисункам. Он что, считает, что я должен только им и заниматься? Или… боится, что я уйду в свои мысли и перестану быть здесь?]

Он посмотрел на Черныша. Пёс спал, положив голову на лапы, и во сне двигал ушами.

[Ладно. Днём — так днём. Хотя бы так.]

* * *

Весна пришла с шумом талой воды и первыми зелёными ростками. А вместе с весной — караван.

Макс услышал о нём от Кото: купцы из восточных провинций, везут ткани, соль, железо, инструменты. Останавливаются на двое суток, чтобы передохнуть и обменять товар на местную еду и шкуры.

Макс собрал все накопленные за зиму шкуры — заячьи, лисьи, волчью, что принёс Черныш, даже кабанью, которую выделывал почти месяц. Связал в тюк и отправился к площади, где уже раскинули палатки купцы.

Караван был небольшим — десяток повозок, пара десятков охранников в потрёпанных доспехах, двое толстых купцов в шёлковых халатах. Макс подошёл к тому, что казался победнее, и протянул шкуры.

Торг шёл тяжело. Купец щупал мех, нюхал, морщился, называл цену — смехотворную. Макс спорил, показывал на качество выделки, на то, что шкуры сухие и чистые. В конце концов сошлись на трёх медных монетах, паре пил, наборе игл, мотке прочной нити, небольшом мешке семян и… книге.

Книга была старой, с потрёпанными страницами, пахла плесенью и чернилами. На обложке не было названия, только какой-то иероглиф, который Макс не мог прочитать. Купец махнул рукой: «Приложение к товару, всё равно никто не берёт».

Макс раскрыл наугад. Рисунки. Травы. Коренья. Рецепты отваров. Всё на непонятных иероглифах.

[Лечебник. Самый настоящий лечебник. Только вот читать я его не умею.]

— Беру, — сказал он.

Уже когда он собирал покупки, к нему подошёл один из охранников — молодой парень с хитрыми глазами и кривой ухмылкой. На поясе у него болтался короткий меч, на плече — потёртый лук.

— Слышал, ты шкурами торгуешь, — сказал он. — А пёс твой — тот самый, что волков гоняет?

Макс насторожился.

— Да, господин.

— Да так, — парень присел на корточки, посмотрев на Черныша. Пёс не шелохнулся, только посмотрел на него равнодушно. — Хороший пёс. У нас в караване такие бы пригодились. Слушай, ты местный? Давно здесь?

Макс кивнул.

— Я тут проживаю почти год, господин.

— Слышал, тут самураев осенью убили? Ниндзя приходили?

Макс напрягся.

— Было такое, господин. Трое ниндзя закололи двух самураев.

— А знаешь, чьи? — парень понизил голос. — Мы тут проезжали, слышали, что единственный на районе клан ниндзя — это Нара. Они в этих местах всё больше силу набирают. Самураев тех, говорят, наняли какие-то торговцы, а клан перехватил. Ну и… — он провёл пальцем по горлу.

Макс вспомнил тени в масках, стену воды, хруст костей.

— Не знаю, господин. А кто они вообще, эти Нара?

Парень усмехнулся.

— Ты совсем тёмный, что ли? Нара — старый клан. Ещё до того, как князья воевать начали, они уже были. Славятся техниками тени. Видал, как тень может убить? Вот это они. Демонам души продали. Ещё есть Сенджу — те аномально сильные, в открытую дерутся. А есть Узумаки — те вообще страшные, говорят, они жизнь из людей вытягивают, как сок из плода. Из-за этого у них, бают, волосы красные, будто кровью окрашены.

— Кошмар, господин. Но почему столько людей с демонами связываются?

— Война, — парень пожал плечами. — Все воюют со всеми. Кланы режут кланы, князья нанимают ниндзя, те убивают самураев, самураи жгут деревни… А простые люди — просто расходный материал.

Он встал, отряхнул штаны.

— Ты береги пса. Такие звери на дороге не валяются. И если что — не связывайся с ниндзя. Они часто проводят демонам жертвоприношения.

Парень ушёл, оставив Макса с тяжёлыми мыслями.

[Клан Нара. Тени. Техники. Вот кто убил тех самураев. И они где-то рядом. В этих лесах.]

* * *

Лето вступило в свои права быстро и шумно. Макс разбил огород за ригой — посадил репу, редьку, какие-то бобы. Семена взошли хорошо, и он проводил целые дни, пропалывая грядки и окучивая ростки. Кото дал ему старую мотыгу, и работа спорилась.

Рыбалка тоже стала подспорьем. Черныш не любил воду, но сидел на берегу и терпеливо ждал, пока Макс вытаскивал из ручья мелких карасей. Рыбы было немного, но на уху хватало.

Однажды, в середине лета, Макс сидел на пороге риги, чистил рыбу и вдруг почувствовал знакомый толчок — где-то в груди, внутри, словно что-то щёлкнуло. Перед глазами вспыхнула прозрачная панель.

[Хозяин получил 1 очко бессмертия!]

Он замер, сжимая в руке скользкую тушку. Год. Прошёл ещё один год.

Черныш поднял голову, посмотрел на него внимательно.

— Слышал? — спросил Макс.

Пёс чихнул.

Макс открыл интерфейс. Пять характеристик:

Физическая мощь

Скорость

Стойкость

Магическая мощь

Искра демиурга

В прошлый раз он вложил очко в Физическую мощь для себя и для пса. Теперь у него было новое очко. И он не знал, куда его деть.

[Скорость? Чтобы убегать быстрее? Стойкость? Чтобы не так мёрзнуть и меньше болеть? А может, Магическую мощь? Хотя какая магия…]

Он вспомнил стену воды, возникшую из ниоткуда. Вспомнил тень, душащую человека.

[Техники. Дзюцу. Это ведь тоже какая-то энергия. Чакра, если верить словам Шмуэля. Может, и у меня есть шанс? Или это только для рождённых в кланах? Но, блин, не хочется с демонами связываться…]

Он закрыл панель.

— Не сейчас, — сказал он себе. — Подумаю потом.

Черныш одобрительно махнул хвостом.

* * *

Летний вечер опускался на деревню медленно, как густой мёд. Макс сидел на пороге риги, глядя, как солнце садится за лесом. Огород зеленел, в ручье плескалась рыба, Черныш лежал рядом, положив голову ему на колени.

Год прошёл. Тот самый год, когда он был никем, прахом, мусором. Теперь у него были шкуры, инструменты, книга о травах, огород, умение держать в руках топор и нож. И пёс.

[Я не стал сильнее. Не стал быстрее. Не научился складывать пальцы так, чтобы из воздуха родилась вода. Но я выжил. Я не замёрз, не сдох с голоду, не сломался.]

Он посмотрел на свои руки. Мозолистые, грубые, с обломанными ногтями. Руки крестьянина. Руки человека, который выживает.

[Год назад я боялся, что не протяну и месяца. А теперь… теперь я знаю, что могу жить здесь. Могу работать, могу учиться, могу ждать.]

Черныш вздохнул во сне, прижался теплее.

Макс погладил его по голове, чувствуя, как под пальцами перекатывается тугая, живая сила.

— Ещё один год, — сказал он тихо. — И ещё. И ещё. А там посмотрим.

Стрекот цикад наполнял вечерний воздух. Где-то за лесом, может быть, уже точили мечи и плели техники те, кто искал силу. Но здесь, в этой глуши, было тихо.

Макс закрыл глаза.

[У меня есть время. И есть ради кого. А значит — всё не зря.]

Макс получил очередное очко бессмертия в середине лета, когда солнце стояло в зените и даже тени казались раскалёнными. Тело отозвалось знакомой пульсацией — глухой удар где-то в груди, а потом привычно заныло от голода. После прошлого раза аппетит вырос вдвое, и теперь они с Чернышом ели за двоих.

Пёс, развалившись в тени под стеной риги, приоткрыл один глаз. Его взгляд ясно говорил: прокачки — это хорошо, но без еды мы долго не протянем.

Макс решил вложить очко в Физическую мощь. Тепло разлилось по мышцам, но без головокружительного прилива — лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев, будто тело привыкало к новой силе.

Он сжал кулак, прислушиваясь к себе.

[Нормально. По крайней мере, не хуже.]

— Ну и ладно, — проворчал он. — Будет повод не лениться.

Черныш даже не открыл глаза. Только фыркнул.

* * *

День выдался жаркий, и Макс решил настругать щепок для растопки — запасы дров подходили к концу, а таскать из леса сырые ветки и ждать, пока они высохнут, было лень даже в голове, не то что в реальности. Он взял старый нож, который выменял у кузнеца за три дня работы в кузнице и мозоль, которая до сих пор саднила при каждом прикосновении, и принялся обдирать кору с сухой ветки.

Рука скользнула.

Потом всё произошло как в замедленной съёмке: лезвие чиркнуло по ладони, оставив неглубокую царапину, и впилось в древесину, разломив её вдоль волокон с противным хрустом, который Макс почувствовал зубами. В ладонь вонзилось сразу несколько длинных заноз — тонких, острых, будто иглы.

— Да чтоб тебя… — выругался он сквозь зубы, отбрасывая ветку.

Макс попытался вытащить их тут же, но пальцы не слушались — они были перепачканы смолой, скользкие от пота, а острые щепки ломались, оставляя кончики глубоко под кожей. Каждый раз, когда он поддевал ногтем очередной обломок, руку пронзала острая боль, и он шипел, как рассерженный кот.

[Ничего, само пройдёт. Не в первый раз.]

Он перевязал рубу тряпкой, стараясь не слишком сильно затягивать узлы, и пошёл к реке — ополоснуться. Вода была тёплой, мутноватой от летней жары, и когда он сунул руку в реку, боль стала глуше, но не ушла и полез за новой веткой.

Но к утру пальцы распухли, как перезревшие сливы. Кожа натянулась, блестела, и сквозь неё проступала желтизна. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью, которая поднималась выше, к запястью, и от неё подташнивало.

Макс сидел на пороге риги, рассматривая руку на свету. Солнце уже поднялось, и в его лучах опухоль казалась чужой, словно приросшей к телу.

[Заражение. Точно заражение. Надо что-то делать, пока не поздно.]

Он попробовал пошевелить пальцами — по руке от локтя до плеча пробежала острая судорога. Макс стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается липкий, холодный страх.

Рядом заворочался Черныш. Пёс поднял голову, принюхался, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не равнодушие. Беспокойство.

— Всё, Черныш, — скривился Макс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если не хочешь таскать мне похоронный венок — надо искать помощь.

Пёс вздохнул — так громко, что с ближайшего куста слетели воробьи. Поднялся, отряхнулся и, оглянувшись через плечо, двинулся к тропе, ведущей в деревню. Его взгляд ясно говорил:

«Идём, чего расселся».

Макс сунул больную руку за пазуху, прижал к груди, чтобы не болталась, и, пошатываясь, побрёл следом. Черныш шёл впереди, не оборачиваясь, но держась так близко, что тень от его огромного тела падала прямо на хозяина.

* * *

Деревня просыпалась медленно. В воздухе пахло дымом от очагов, пресными лепёшками и навозом — запах, который Макс уже перестал замечать в первые недели, а теперь снова ощутил, и от этого голова закружилась сильнее. Бабы, вышедшие к колодцу, косились на него с привычным опасением — сирота, безродный, с псом, который больше похож на волка, чем на собаку. Дети, игравшие в пыли у крайних домов, замолкали, когда он проходил мимо.

Старосту Шмуэля нашли у его дома — старик сидел на крыльце, чинил сеть и что-то бормотал себе под нос.

— Доброго утра, господин Шмуэль, — Макс старался говорить спокойно, но голос сел за ночь, и вышло хрипло.

Староста поднял голову, прищурился. Глаза у него были цепкие, внимательные — такие бывают у стариков, которые за свою жизнь насмотрелись на всякое и теперь всё видят насквозь.

— Что-то ты рано, парень, — протянул он, откладывая сеть. — И вид какой-то… нездоровый.

Макс молча протянул руку.

Староста глянул на распухшие пальцы, на жёлтую кожу, и лицо его изменилось. Стало жёстким, озабоченным. Он взял запястье Макса — пальцы у него были сухие, горячие, с цепким крестьянским хватом — и осторожно повернул ладонь к свету.

— Заноза, — сказал Макс. — Древесная. Я думал, само пройдёт.

— Дурак, — беззлобно, но весомо сказал Шмуэль. — Древесная гниль — она в крови селится. Ты хоть вытащил-то всё?

Макс промолчал. И этого было достаточно.

Староста покачал головой.

— Был бы ты из наших — отвели бы к храму, к тому монаху. Он такие раны заговорами лечит, лучше любого лекаря. Но тебя он не возьмёт. Обиду затаил, за то что не поклонился как надо.

— К нему не пойду, — сказал Макс. Он помнил, как тот с ним обошёлся. — Может, есть кто ещё?

— Есть, — кивнул Шмуэль. — В двух ри от нас, на холме, хижина стоит. Знахарка там живёт, лечит всех подряд. Плата — кто чем может помочь. Но… — он запнулся, почесал щетинистый подбородок.

— Но?

Шмуэль огляделся по сторонам, будто кто-то мог подслушать, и понизил голос до шёпота:

— Говорят, она ведьма. И мужиков не сильно жалует. Дзюро, бабник деревенский, сколько раз пытался к ней подкатить — ни-ни.

— И из-за того что прогнала, сразу ведьма?

— Он мне сам рассказывал. Пришёл, значит, к ней вечерком. Она во дворе траву сушила. Он ей говорит: «Мидори, ты баба видная, чего в девках сидишь? Пойдём, я тебе счастье покажу». А она ему — чирк ножом перед носом! — староста провёл ребром ладони по горлу. — Представляешь? И пригрозила, что в следующий раз яйца отрежет.

— Ну, — Макс попытался улыбнуться, но вышло криво, — его отшили. Мог бы по-другому сказать.

— Я ему то же самое сказал, — Шмуэль хмыкнул. — Говорю: «Дзюро, может, ты не то ей сказал? Не с того начал?» А он мне: «Я ж ей лучшее предложил. Самую душу вложил». А она — ножом.

Староста махнул рукой в сторону леса, поднимаясь с крыльца.

— Дура, одним словом. Старая дева. Злющая, как змея. Там живёт, у самого леса. Дом на отшибе. Сам найдёшь. — Он указал направление корявым пальцем и вдруг посерьёзнел, глядя Максу прямо в глаза. — Только ты это… не веди себя как озабоченный Дзюро. А то жену нечем радовать будет.

— А выбора у меня много? — Макс поднял распухшую руку. — Я к ней не на свидание пойду.

Шмуэль кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Смотри сам, парень. Только запомни: она не из тех, кто прощает глупости.

Макс кивнул и, придерживая больную руку, двинулся к околице. Черныш шёл рядом, не отставая ни на шаг.

* * *

Дом травницы стоял на отшибе, у самой кромки леса, где деревья смыкались стеной, отбрасывая на двор длинные, холодные тени даже в полдень.

Макс остановился у покосившейся изгороди, оглядываясь. Всё здесь было другим. Не таким, как в деревне. Пахло полынью и сушёными грибами, под карнизом висели пучки трав, шелестящие на ветру сухими стеблями. На верёвке, натянутой между двумя столбами, сушились корешки, разложенные на циновке из соломы. В углу двора громоздилась поленница — дрова сложены ровно, с той аккуратностью, какая бывает у людей, привыкших к порядку.

На двери, приколоченная гвоздём, болталась дощечка с коряво выжженными знаками. Макс присмотрелся — иероглифы выглядели старыми, с потёками смолы по краям, и он не смог разобрать ни одного.

Он постучал костяшками здоровой руки. Тишина. Постучал ещё раз — громче. Никто не отозвался.

— Эй! Есть кто?

Только ветер шелестел травами, да где-то в лесу крикнула птица.

Макс обошёл дом кругом — маленькое строение с земляным полом и одним оконцем, затянутым бычьим пузырём. Изнутри тянуло горькими травами и чем-то сладковатым, похожим на мёд. Во дворе, под навесом, стояла грубая деревянная скамья, а рядом — небольшой очаг, выложенный камнями, с закопчённым котлом на железном крюке.

Побродив по двору и никого не дождавшись, Макс опустился на скамью у стены, прислонившись спиной к тёплому дереву. Черныш устроился у его ног, положив голову на лапы, но уши держал настороженно, и взгляд его то и дело уходил в сторону леса.

— Будем ждать, — сказал Макс, хотя голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Рука ныла всё сильнее. Боль, которая ещё утром жила только в пальцах, теперь поднялась к запястью, пульсировала в такт сердцу, и каждое биение отдавалось в предплечье тупой, тянущей волной. Макс посмотрел на повязку — тряпка пропиталась сукровицей и присохла к коже, и когда он попытался её отодрать, чтобы оценить, как там дела, ладонь пронзила такая острая вспышка, что перед глазами поплыли тёмные круги.

— Чёрт, — выдохнул он, зажимая руку здоровой. — Чёрт, чёрт, чёрт…

Он откинул голову на стену, закрыл глаза. Солнце уже клонилось к закату — он прождал здесь несколько часов, и хозяйка всё не возвращалась. Пот выступил на лбу, рубаха прилипла к спине, и каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

Комары вились тучей, тонко зудели у самого уха. Макс отмахивался, но движения становились всё медленнее, неловче. В какой-то момент один из них сел на щёку — он почувствовал, как тонкие лапки коснулись кожи, и со злости влепил себе по лицу здоровой рукой.

Удар получился сильнее, чем он ожидал — возросшая сила сыграла с ним злую шутку. Ладонь оглушила его, в ушах зашумело, перед глазами поплыли тёмные круги, наливаясь чернотой, сжимая видимое пространство в узкий тоннель.

[Сейчас, — подумал он отстранённо. — Сейчас будет…]

Земля качнулась под ним, как палуба корабля в шторм. Он попытался ухватиться за край скамьи, но пальцы не слушались, скользили по дереву, и он осел на траву, не успев выставить руку. Всё, что было потом — удар затылком о землю, вспышка боли, смешанная с тошнотой, и тишина, в которой тонуло всё.

* * *

Черныш остался сидеть над бессознательным напарником.

Он не рычал. Не скалился. Он сидел и ждал, как верный пёс из старых историй, которые рассказывают у очага долгими вечерами. Только тихий, протяжный вой вырывался из его горла — жалобный, тоскливый, такой, что даже птицы в лесу замолкали, прислушиваясь.

Он сидел, положив голову на лапы, и выл. Носом тыкал в неподвижное плечо, лизал щёку, скулил — и снова ждал.

Из леса вышла женщина.

* * *

Женщина вернулась, когда тени от гор уже легли на тропинку и последний свет догорал на верхушках сосен.

На ней было кимоно с узором, напоминающим рыболовную сеть — простое, но с намёком на изящество. Пояс не стягивал талию, а мягко подчёркивал стройность фигуры. Чёрные волосы, собранные в тугой узел, открывали длинную шею и прямую спину. Она двигалась бесшумно — даже трава не шелестела под её шагами, даже сухие ветки не хрустели. На плече у неё висела корзина, полная кореньев и каких-то пучков.

Она остановилась на краю двора, глядя на распластанное тело у скамьи. Взгляд её скользнул по Максу, по его забинтованной руке, по пятну крови, пропитавшему ткань, и остановился на Черныше.

Пёс не рычал. Он смотрел на неё, и в его глазах не было злобы — только боль и надежда. Он скулил и носом тыкал в плечо хозяина, будто показывал:

«Вот он, помоги»

Женщина поставила корзину на землю. Подошла ближе, опустилась на корточки рядом с Максом. Пёс не двинулся с места, только следил за каждым её движением — как она перевернула парня на спину, как коснулась пальцами шеи, проверяя пульс, как откинула край грязной повязки.

— Ещё один мужлан, который свои руки не бережёт, — сказала она будто бы самой себе. — Балда.

Она поднялась, отряхнула колени. Подошла к двери, отодвинула засов и толкнула створку. Внутри было темно, пахло травами и сушёными грибами.

Она обернулась к Чернышу. В её голосе не было страха — только спокойная и уверенная просьба:

— Не поможешь мне дотащить своего хозяина? Я слабая женщина, одна не подниму.

Черныш словно понял. Он подошёл к Максу, ткнулся носом ему под бок, а потом, ловко подсунув голову под плечо, помог перевернуть тело себе на спину. Женщина поддержала с другой стороны, и вместе они втащили бессознательного парня в дом.

— Умная собака, — сказала она

Черныш устроился у изголовья, положив голову на лапы. Глаза его следили за каждым движением травницы, но настороженность постепенно сменялась терпеливым ожиданием.

* * *

Внутри дома пахло тысячей трав — горько, сладко, терпко. С потолочных балок свисали связки сушёных растений, в очаге тихо тлели угли, отбрасывая красноватые блики на глиняные стены. Мидори зажгла масляную лампу, и по комнате разлился тёплый свет.

— Клади его сюда, — она указала на циновку у очага.

Черныш выполнил, устроился у изголовья, положив голову на лапы.

Мидори принесла глиняную плошку, налила из кувшина какой-то тёмной жидкости, добавила щепотку сушёной травы. Пока отвар настаивался, она принялась за руку Макса.

Ловкими пальцами, не глядя, она вытаскивала занозу за занозой. Макс дёргался во сне, но женщина держала его запястье жёстко, без лишней жестокости. Когда последний осколок вышел, она промыла раны отваром, приложила припарку из растёртых листьев и туго замотала чистой тканью.

— Завтра перевяжу, — сказала она себе под нос. — Если до утра доживёт.

Она села на лавку, поджав под себя ноги, и уставилась на огонь. Черныш не сводил с неё глаз.

— Ты, пёс, смотри, — сказала она, не оборачиваясь. — Если твой хозяин такой же дурак, как все те деревенские мужики, — лечить его второй раз не стану. Глупость не лечится.

Черныш молчал. Только придвинулся ближе к Максу, положив голову ему на грудь.

— Какая же преданная собака… — тихо повторила она.

Она подбросила в очаг сухих веток, поправила котелок и принялась растирать в ступке что-то новое — мерно, не спеша. За окном уже совсем стемнело, и только огонь да шёпот трав охраняли этот маленький дом на краю леса.

* * *

Макс пришёл в себя от запаха.

Горького, пряного, с мятной ноткой и чем-то ещё — дымным, тяжёлым, что оседало в горле и прочищало носоглотку. Он лежал на жёсткой циновке, под головой — валик, набитый соломой. В лицо светил тусклый огонь — очаг горел в углу, отбрасывая красноватые блики на глиняные стены, на связки трав под потолком, на полки с горшками.

Рука ныла глухо, далеко, будто боль прикрыли толстым слоем ваты.

Макс пришёл в себя от того, что шершавый язык прошёлся по щеке. Он попытался отмахнуться, но рука не слушалась

— Отстань, Черныш… — прохрипел он, не открывая глаз.

— Пёс у тебя заботливый, — раздался голос рядом. — Только ты себя не бережёшь, вот он и нервничает.

Макс открыл глаза. Над ним склонилась женщина. Чёрные волосы, тёмные глаза, спокойное лицо с острыми скулами. На ней была простая домотканая рубаха, поверх — халат с узором, похожим на рыболовную сеть.

— Мидори, — представилась она, не дожидаясь вопроса. — А ты, как я понимаю, тот самый Доходяга, про которого вся деревня судачит.

Макс попытался сесть, но она положила ладонь ему на плечо, не позволяя.

— Лежи. Я ещё не закончила.

Она размотала повязку, и Макс увидел свою руку. Кожа вокруг ран покраснела, но опухоль спала. Мидори нажала на подушечку указательного пальца, и из ранки выступила капля мутной жидкости.

— Хорошо, — сказала она, словно себе. — Гной остался. Надо удалить. Будет больно.

— Да нет, нормально, — сквозь зубы пробормотал он.

Она неожиданно рассмеялась — тихо, но искренне.

— Муж мой тоже так врал. Пока от боли не терял сознание.

— Утешительно, — пробормотал Макс, а сам подумал:

[Афигеть, что она с ним вытворяла, что мужик сознание терял? По кускам разрубала, а потом обратно сшивала?]

Черныш фыркнул, будто говорил: «Ну конечно, герой. Терпи, раз уж начал».

Мидори закончила, промыла рану, наложила свежую припарку. Пальцы её двигались уверенно, без лишней жёсткости.

— Теперь заживёт быстрее, — сказала она, затягивая повязку. — Завтра вечером придёшь, я сменю.

Чтобы отвлечься, Макс спросил:

— Вы… давно занимаетесь врачеванием?

Мидори усмехнулась.

— До замужества помогала бабушке. Потом вышла замуж, он был врачом из семьи лекарей, я из знахарей. Хорошая пара, правда?

Она говорила спокойно, без надрыва, но Макс уловил в её голосе что-то неладное.

— Был?

Мидори помолчала. Руки её не дрогнули — продолжали обрабатывать рану.

— Был. Три года назад умер. Его ложно обвинили — сказали, помог преступнику скрыться. — Она говорила буднично, словно о чужой судьбе. — А на самом деле он просто перевязал раненого, который сам пришёл к порогу. А тот оказался дезертиром из клана Сирануи. — Она усмехнулась, но глаза остались холодными. — Князь местный велел казнить. Муж выбрал *сэппуку*. Чтобы честь сохранить, чтобы фамилию не опозорить. Написал прощальное стихотворение, надел белое, и… — она провела пальцем по горлу, коротким, сухим жестом. — Всё.

Макс молчал. Он знал, что такое *сэппуку*, — в прошлой жизни читал про самураев. Но здесь, в этой глиняной хижине, пахнущей травами и дымом, слово прозвучало иначе. Тяжело. Окончательно.

— Обязательно было так жизнь заканчивать?

— Для самурая — да. Для врача, давшего клятву, — тоже. Он не мог жить, запятнав свое имя.

Она провела пальцем по короткому локону у виска — жест привычный, но невольный.

>— Я сделала то, что полагается вдове. Отрезала косу. Совершила *кэппуку* — женское сэппуку. Только в нём, в отличие от мужского, не вспарывают живот, а отрезают волосы ножницами, женщине позволительно остаться живой. — вздохнув продолжила — И дала клятву в храме, что никогда больше не выйду замуж.

Она коснулась обрезанного локона ещё раз.

— Это напоминание. О том, что смерть — не всегда конец.

Она отложила пинцет, взяла чистую ткань, начала промокать ранки.

— Волосы тогда были длинные, ниже пояса. После всего я их состригла ножницами и положила рядом с его мечом. — Она подняла руку, коснулась короткого узла на затылке. — Теперь живу одна. Лечу людей. Переписываю старые стихи. Иногда даже сочиняю свои.

Закончив с перевязкой, она отступила, разглядывая свою работу. Макс, следуя за её взглядом, заметил то, чего не разглядел в полумраке прежде. У стены, на грубо сколоченной полке, стояли несколько старых свитков и стопка тонких тетрадей, перевязанных шнурком. Бумага пожелтела, края обтрепались, но хранились они бережно — в сухом месте, подальше от очага.

Макс кивнул в сторону полки.

— У вас… книги?

Мидори обернулась, проследила за его взглядом. В её лице что-то дрогнуло — не смущение, скорее лёгкое удивление, что кто-то вообще обратил на это внимание.

— Да. Остались от мужа. И от бабушки кое-что.

Она подошла к полке, провела пальцем по корешкам, не снимая.

— Здесь не только лечебники. Стихи, старые повести, записки придворных дам. Муж собирал. Говорил, что дом без книг — как сад без цветов.

В её голосе не было гордости — только спокойная, чуть грустная память.

Макс помолчал, разглядывая пожелтевшую бумагу.

— А что за стихи? — спросил он.

Мидори взяла одну из тетрадей, раскрыла бережно, как что-то живое.

— Здесь в основном *вака*. Пятистрочия. Есть старые, из «Кокинсю», есть и новые. — Она пробежала глазами страницу, чуть заметно улыбнулась. — Вот, например: «В горной деревне / даже в дождливую ночь / кто-то проходит. / Это не гость — тень моя / ступает за мной по склону».

Макс не понял ни слова, но интонация, с которой она читала, была нежной и отстранённой, словно она произносила что-то сокровенное.

— Красиво, — сказал он, потому что нужно было что-то сказать. — Столько метафор… кто-то увидит в нём обыденность, кто-то — свою половинку, а кто-то — разыгравшуюся паранойю.

Мидори закрыла тетрадь, положила обратно.

— Вам понравилось? — Она посмотрела на него с любопытством, но без настойчивости. — Вы умеете читать?

Макс покачал головой.

— Здешний алфавит, к сожалению, не знаю. Я из далёкой земли, там письменность другая. Здесь я ничего не понимаю.

Мидори кивнула, не выказывая ни удивления, ни разочарования.

— Жаль. Было бы с кем поговорить о стихах. — Она помолчала, глядя на полку. — Но если хотите, я могу научить вас основам. Не сейчас, конечно, а когда рука заживёт.

Макс поднял голову.

— Вы научите? Просто так?

Она усмехнулась краешком губ.

— Конечно не просто так. Поможешь мне по хозяйству, когда поправишься. Дрова поколоть, воды принести. Спина у меня уже не та, а одной управляться тяжело. — Она отступила на шаг, разглядывая его оценивающе, но без кокетства. — Ты вроде не ленивый. И руки у тебя не крестьянские, а значит, учиться умеешь.

Макс кивнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое.

— Я приду. Как только рука заживёт.

— Приходи, — она отвернулась к очагу, подбросила сухих веток. — Только смотри, не тяни. А то я, может, передумаю.

В её голосе звучала шутка, но Макс понял: она не шутит.

* * *

Огонь разгорелся, отбрасывая на стены пляшущие тени. Мидори села на лавку, поджав под себя ноги, и вдруг спросила, глядя в огонь:

— А вы, кем был там, откуда пришёл? Не похожи на простого человека.

Макс помялся, но ответил:

— Художником. Рисовал.

Мидори повернула голову, и в её взгляде появилось живое, но сдержанное любопытство — как у человека, который ценит искусство и редко встречает того, кто им занимается.

— Художник, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Значит, умеешь видеть. Это редкий дар.

Она помолчала, словно собираясь с мыслями.

— Мой муж тоже любил живопись. Говорил, что стихи и картины — две руки одного тела. Одна пишет словами, другая — образами. Но я в этом не сильна. Вижу только то, что на поверхности.

Макс удивился её словам — так не говорили крестьянки. Так говорили люди, которые держали в руках свитки, задерживались перед картинами.

— А что вы видите? — спросил он, неожиданно для себя.

Мидори усмехнулась, покачала головой.

— Обычно я спрашиваю, а не отвечаю. — Она подняла глаза, в них блеснули искорки. — Ну, например. Если бы ты показал мне свою работу, я бы, наверное, спросила: что ты хотел сказать? Какую мысль оставил на бумаге? Но ты не покажешь, верно? Рука болит.

Макс смешался.

— Ну… я бы показал, — промямлил он. — Только работы у меня здесь нет. А те, что были… остались там.

[Остались в телефоне. На жёстком диске. В папке «Для клиентов». И ещё в одной папке, которую я никому не показывал.]

— Жаль, — Мидори не настаивала. — Мне было бы любопытно взглянуть. Говорят, по рисунку можно узнать душу человека. — Она помолчала, потом добавила, чуть тише: — Может, когда рука заживёт, ты что-нибудь нарисуешь? У меня есть бумага, не очень хорошая, но для начала сойдёт.

Макс почувствовал, как краснеет.

— Ну… я попробую. Только я здесь совсем другим стал. Не знаю, получится ли.

[Получится ли нарисовать так, чтобы она не спросила, почему у служанки на портрете такая… выразительная поза?]

Мидори кивнула, не требуя обещаний.

— Как получится. Искусство не терпит спешки. — Она подбросила ещё веток в очаг. — Сначала вылечи руку. Потом научишься читать — тогда и бумага пригодится. Может, даже стихи писать начнёшь. Художник, который умеет читать, — это уже половина учёного человека.

Она вдруг наклонила голову, разглядывая его с новым интересом.

— А что ты рисовал там, в своей далёкой земле? Святых? Пейзажи? Или портреты?

Макс внутренне напрягся.

[Святых? Пейзажи? Ага, сейчас.]

— Ну… разное, — осторожно сказал он. — Больше фигуры. Людей.

— Людей, — Мидори кивнула с интересом. — Это хорошая школа. Передать движение, выражение лица — сложное искусство. А какие-то особые работы были? Может, запомнились?

Макс понял, что просто так не отделаться.

— Ну… была одна серия, — промямлил он, старательно глядя в огонь. — «Утренняя гимнастика». Там… позы разные. Для здоровья.

[Для здоровья, да. Здоровья тех, кто эти картинки покупал. И моего кошелька.]

— Для здоровья? — Мидори наклонила голову. — Как те цигун-практики, что монахи в горах делают?

Макс мысленно перекрестился.

[Цигун. Точно. Цигун. А не порнуха]

— Да, что-то вроде того, — выдохнул он. — Очень… полезные позы. Для гибкости, тонуса…

Мидори смотрела на него с растущим уважением.

— Неожиданно. Думала, вы простой ремесленник, а выходит, не только рисовать умеешь, но и телесные практики знаешь. — Она помолчала, потом добавила уже теплее: — Мой муж тоже интересовался восточными учениями. Говорил, что через тело можно познать дух. Ты, наверное, сильный духом, если такие сложные позы освоил.

Макс поперхнулся воздухом.

— Ну… я их больше рисовал, чем сам делал.

— Но раз ты художник, значит, сам в них вживался, чтобы передать правильно, — наставительно сказала Мидори. — Хороший художник должен понимать, что рисует. Это мой муж всегда повторял.

Макс почувствовал, как уши начинают гореть.

— Да, понимание… это важно, — выдавил он.

Черныш, до этого дремавший у очага, вдруг поднял голову и посмотрел на Макса с выражением, которое при всём желании нельзя было назвать иначе как ехидным. Пёс чихнул — громко, демонстративно — и снова уронил голову на лапы.

Мидори рассмеялась.

— И пёс твой, вижу, твоё мастерство ценит.

Макс пробормотал что-то невнятное и уткнулся в плошку с отваром, делая вид, что ему невероятно интересно изучать глиняные стенки изнутри.

[Хорошо, что здесь не знают порнухи и она вовремя вспомнила про цигун. И благо, что Черныш не умеет говорить.]

* * *

Она встала, прошла к очагу, помешала угли.

— А теперь скажи, — спросила она, не оборачиваясь. — Тот мужик, что направил тебя ко мне, — Дзюро? Он всё ещё рассказывает, как я чуть не лишила его мужского достоинства?

Макс поперхнулся уже в третий раз за вечер.

— Ну… он в общих чертах…

Мидори усмехнулась, покачала головой.

— Можешь не пересказывать. Я знаю, что он обо мне говорит. «Старая дева», «ведьма», «дура, которая отказалась от счастья». — Она взяла глиняный чайник, поставила на угли. — Он ведь ко мне не просто так лез. Ему не женщина нужна, ему — чтобы перед другими похвастаться. «Я, мол, ту самую Мидори уложил, что никому не даётся». Это он в каждой юбке видит добычу.

Она помолчала, глядя, как закипает вода.

— Вообще,, у нас в деревне с мужиками беда. Одни приходят и сразу — «давай на ночь останусь, я тебя утешу». Думают, вдова — значит, сохнет по мужской ласке. Другие — как Дзюро: «я настоящий мужчина, ты такой не достойна, но я сжалюсь». Третьи приходят лечить моё одиночество. — Она усмехнулась горько. — Будто одиночество — это болезнь, от которой нужно срочно избавиться с помощью мужика.

Она заварила отвар, протянула Максу плошку.

— Пей. Жар сбивает.

Макс взял плошку здоровой рукой, сделал глоток. Отвар был горьковатым, с привкусом мёда и чего-то неуловимо пряного.

— А тех, кто особо навязчивый, — продолжила Мидори буднично, — я пою чаем со слабительным. Пусть потом неделю из нужника не вылезают. Авось охота отпадёт. А заодно пускай думают, что ведьма порчу навела. Мне же легче: бояться станут — реже приставать будут.

Макс замер с плошкой у губ, когда узнал про слабительное.

— Это… это слабительное?

Мидори расхохоталась. Звонко, открыто, запрокинув голову.

— Не бойся. Тебе я даю просто жаропонижающее. — Она тихонько улыбнулась— Ты же ко мне не за тем пришёл. Руку лечить пришёл. И платить собираешься. Таких я уважаю.

Макс выдохнул и сделал большой глоток.

* * *

Утро пришло с первыми лучами, пробившимися сквозь маленькое окошко. Мидори уже была на ногах — она разминала в ступке какие-то листья, напевая что-то тихое, без слов. Макс прислушался: мелодия была странной, непохожей на крестьянские песни — тягучей, с прихотливыми переходами.

— Что это за напев? — спросил он.

Мидори обернулась, чуть смутившись.

— Одна старая вещь. Из времён, когда при дворе ещё сочиняли музыку для лютни *бива*. Муж любил такие. Я выучила несколько, чтобы ему угодить. — Она пожала плечами. — Голос у меня не ахти, а мелодии помню. Здесь их не с кем петь, вот и пою сама для себя.

Руку перевязали заново. Макс посмотрел на пальцы — опухоль спала, кожа порозовела, гной исчез. Синяк на щеке, однако, расцвёл пышным фиолетовым цветом.

— За синяк не переживай, — сказала Мидори, протягивая маленький глиняный горшочек. — Мазь. На ночь втирай. Через три дня как не бывало.

Макс взял горшочек, покрутил в руке.

— Сколько я должен?

— Дровами, — ответила Мидори. — Вон там, — она кивнула в сторону двора, — поленница почти пуста. Когда рука заживёт — нарубишь. Не торопись. — Она помолчала, потом добавила тише: — Запомни. Один раз я тебя вытащила. Если снова руку не убережёшь — придёшь ко мне, и я скажу: «Нет, лечись сам». Потому что глупость надо наказывать. А ты не маленький, чтобы дважды на одни грабли наступать.

Макс кивнул. В её голосе не было злости — скорее усталая строгость.

— Понял.

— Вот и хорошо, — она смягчилась. — Придёшь завтра, повязку поменяю. И первый урок дам.

Макс поднял голову.

— Правда?

— Правда, — Мидори улыбнулась. — Мне всё равно скучно одной. А ты… — она посмотрела на него с той тёплой снисходительностью, с какой смотрят на младшего, который ещё глуп, но уже старается. — Ты хоть и Доходяга, а слушать умеешь. Это уже много.

Она подошла к двери, открыла её, впуская утренний свет. Черныш, спавший у очага, поднялся, потянулся и, бросив на Макса взгляд, который яснее слов говорил:

«Я же говорил, не будь балдой», — первым вышел на порог.

Макс поднялся, чувствуя, как затекло тело после ночи на циновке. На пороге он обернулся.

— Мидори-сан… спасибо.

— Приходи завтра, — она стояла в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрела на него спокойно, без насмешки. — Руку смотреть буду. И первый урок дам.

— Я приду, — сказал Макс.

Она кивнула.

— Смотри, не забудь.

* * *

Солнце уже поднялось выше леса. Дом травницы стоял на пригорке, и отсюда было видно всю деревню — серые крыши, зелёные огороды, тропинки, вьющиеся между домами. Макс постоял, вдыхая утренний воздух, и медленно двинулся вниз.

Черныш трусил рядом, изредка поглядывая на хозяина.

— Знаю, — сказал Макс, отвечая на невысказанный упрёк. — Глупо получилось. Надо было сразу занозы вытащить. Но ты слышал, что она говорила? Книги у неё. Стихи. Музыка. И она научит меня читать.

Пёс фыркнул.

— Не смейся. Она умная. И не смотрит на меня как на дурака. — Он помолчал. — Она сказала — сначала руку вылечу, потом буду помогать ей. Дрова там, вода. А она меня читать научит. Понимаешь? Я смогу сам книги читать.

Черныш замер, поднял голову и уставился на Макса.

— И травы обещала показать. Чтобы я не отравился больше, как в прошлый раз. — Макс усмехнулся. — Так что у меня теперь есть учитель. И работа. И завтра — первый урок.

Пёс фыркнул, словно говоря:

«Ну-ну, посмотрим», — но ткнулся носом в ладонь и потрусил вперёд.

Макс пошёл следом. Солнце поднималось выше, тени укорачивались. Впереди был целый день — и мысли, и тихая уверенность, что он больше не один. И завтра — первый урок.

[Мы умираем только тогда, когда нас забывают]

— Сегодня 10 лет, как я оказался в этом мире... Столько событий произошло, — пробормотал Макс, читая надпись перед собой.

[Хозяин получил 1 очко бессмертия!]

Парень фыркнул. Десять лет. Десять лет, а он всё тот же — вечный пятнадцатилетний бледный подросток, которого даже солнце не удостоило загаром.

Черныш, лежавший у его ног, лениво поднял голову. Пёс за эти годы почти не изменился — разве что стал мудрее в своём собачьем презрении к человеческой глупости. Зевнул, демонстративно отвернувшись, будто говорил: "Опять считаешь свои морщины, которых у тебя нет."

— Да-да, спасибо за поддержку, — огрызнулся Макс, почесав пса за ухом.

Привычно вложив 1 балл в физическую мощь, он почувствовал волну жара.

И система выдала новое сообщение:

[Вы достигли ключевого значения физической мощи. Разблокирована "физическая мимикрия".

Свойства:

— Изменение внешности (цвет волос, глаз, кожи)

— Корректировка физических параметров (рост, вес, пропорции)

Ограничения:

— Нельзя добавить новые органы/конечности

— Не влияет на магию и ауру.

— Нельзя сменить пол

— В качестве топлива для изменения используется физическая масса хозяина.]

Макс остолбенел. Потом рассмеялся. Теперь он мог не выделяться своим юным возрастом!

-Наконец-то я перестану быть вечным подростком! Теперь я смогу...

— Гав! — прервал его Черныш, явно намекая: "Только не сделай что-то глупое".

Но разве Макс когда-то его слушал?

Макс решил себя состарить внешне и использовал навык новый. В жо время перестройки у Макса разыгрался аппетит, и казалось что он весь день ничего не ел, парень постоянно что то ел. И через час он стал выглядеть более взрослым, черты лица стали более аристократичными. И тут же в его голове появился список из образов где его истинная форма (15летний подросток) и новая форма (30летний мужчина). Идеальный навык для проникновения. И поможет ему в дальнейших приключениях.

* * *

За эти десять лет многое что произошло что координально поменяло в жизни Макса быт.

Макс стал гробовщиком.

Старый Кото, его первый учитель, вечно ворчащий и матерящийся плотник, просто не проснулся одним утром. Нашли его лежащим в постели с почти умиротворённым выражением лица — редким для этого вечно недовольного старика.

-Ну что, дозодяга — сказал староста, хлопая Макса по плечу так, что тот чуть не присел, — раз уж ты был его учеником, теперь это твоя обязанность, проводить учителя в последний путь.

И вот Макс, сжав зубы, мастерил гроб для собственного учителя. Местные, наблюдая за его работой, кивали одобрительно — дерево слушалось его рук, будто чувствуя, что это последняя услуга учителю.

Но на этом "обучение" не закончилось. Старейшины провели для него ускоренный курс похоронных обрядов:

— Как сложить руки усопшему, чтобы душа не скиталась

— Какие молитвы шептать, отгоняя злых духов

— Как вести себя на кладбище, чтобы не навлечь гнев предков

-Теперь ты можешь прикинуться монахом, — хрипло смеялся староста — но если настоящие узнают — костей не соберёшь. Их инквизиция любит жечь шарлатанов на медленном огне.

Так у Макса появились две новые должности: плотник и гробовщик. Вскоре ни одни похороны в деревне не обходились без его участия. Черныш, к удивлению всех, вёл себя на церемониях удивительно почтительно — сидел смирно, не шумел, будто понимал важность момента.

* * *

Вторым знаменательным событием в жизни Макса стало то, что он потерял невинность. И обрёл пожизненную травму.

Всё началось с того, что пышнотелая вдова Акико начала проявлять к нему интерес. Каждый раз, когда Макс приходил чинить ей ставни, она "случайно" наклонялась перед ним, демонстрируя щедрый декольте, и приглашала на чай с двусмысленными намёками.

— Ну и дела, — проворчал Макс, наблюдая, как деревенские девочки, ещё недавно бегающие босиком по лужам, уже сегодня качают люльки с собственными детьми — Двенадцать лет... В моём мире в этом возрасте девочкам дарят плюшевых мишек, а тут им дарят киндер-сюрприз.

Черныш, лежавший у его ног, фыркнул так выразительно, что не нужно было быть зоопсихологом, чтобы понять: "Что, герой? Выбор между мамочкой и детсадом?".

— Ой, иди в баню! — Макс пшикнул на скалящего пса и нервно потянулся к бутылке домашнего вина, которую "случайно" оставила Акико после последнего визита.

Не имея альтернативы, Макс решил все же рискнуть и пошел к ней домой с вином, взяв к вину вкусняшек.

Когда они попили вина и дело стало быстро переходить к определенной плоскостью, та милая женщина раздеваясь, мило улыбнулась Максу... Продемонстриров рот, украшенный чёрными пеньками!

Утром Черныш встретил его у дверей с таким взглядом, будто спрашивал: "Ну как, Каземиро(казанова), вкусил местного деревенского колорита?"

— Один звук — и завтра будешь носить намордник из моих носков, — пообещал Макс, на ходу сплёвывая привкус тлена.

Пёс лишь оскалился в ухмылке, демонстративно показывая все свои белоснежные клыки.

Тяжёлая работа и отсутствие гигиены, отбивали всякое желание у Макса смотреть в сторону деревенских женщин.

Оказывается, в этом мире гнилые зубы — признак достатка ("Сахар дорогой, милый!"), а запах изо рта — естественный феромон.

Последующие месяцы Макс вёл себя как прокажённый, шарахаясь от любых намёков на женское внимание. Но став деревенским столяром, он неожиданно стал завидным холостяком.

"Рукастый мужик в хозяйстве пригодится!" — говорили соседки, а их взгляды добавляли: "И не только в хозяйстве". Особенно после того, как Акико пустила слух, что "этот тощий варвар в постели — настоящий тигр".

Мидори, наблюдая за его мучениями, однажды не выдержала:

— Хоть ты и дурак, — сказала она, помешивая какой-то подозрительный отвар, — но одиноким не будешь.

— Это угроза? — насторожился Макс.

— Предсказание, — улыбнулась травница, — Заварить тебе ещё чайка?

Что-то в её глазах заставило Макса инстинктивно прикрыть кружку рукой.

* * *

Несколько лет назад Макс начал бриться опасной бритвой.

Первая попытка бриться опасной бритвой обернулась кровавой баней. Макс, глядя на своё изрезанное подбородок в мутном зеркале, с горечью вспоминал электрическую бритву из прошлой жизни.

-Чёрт возьми, — бормотал он, прижимая к порезам тряпку, — даже в средневековье люди брились аккуратнее.

Черныш наблюдал за этим действом с типичным собачьим сарказмом, явно наслаждаясь зрелищем. Пёс даже издавал нечто похожее на смех.

Стрижка давалась не лучше. После первых попыток его голова напоминала поле после нашествия саранчи — проплешины чередовались с торчащими клоками волос.

-Ну хоть не старею, — утешал себя Макс, изучая в зеркале всё то же юношеское лицо.

За годы в этом мире его тело претерпело изменения, но не те, что ожидаешь в 25 лет. Мышцы, выточенные физическим трудом, делали его похожим на молодого Брюса Ли — если бы тот вместо боевых искусств таскал брёвна.

— Хотя Ли хотя бы умел драться, — ворчал Макс, случайно сжимая бревно так, что треск разнёсся по всей деревне.

Его руки стали смертельным оружием сами по себе. Обычный карандаш, брошенный им, вонзался в дерево на дюйм глубиной. Шрамы, которые должны были остаться на память, бесследно исчезали за пару недель, будто его тело упорно возвращалось к "исходным настройкам".

Даже одежда эволюционировала — грубые шкуры сменились на более удобные ткани, купленные у торговцев. Хотя "удобные" было громко сказано — в жару он всё равно мечтал о хлопковых футболках из своего мира.

Черныш, наблюдая за этими метаморфозами, лишь фыркал.

* * *

И самое главное событие, что произошло у Макса — он подружился с травницей!

Первые пару лет Мидори Хару старательно избегала его общества. Чернышу она ничего не делала — псу доставались ласковые поглаживания и кусочки вяленого мяса. А вот Максу перепадали не такие хорошие плюшки.

Когда он приходил к ней за лечением, она его лечила, угощала норм чаем, и иногда просила ей помочь по дому. В эти дни они могли говорить о многих вещах, о ее жизни, детях, смешных событий, литературе. Но когда после лечения Макс просто так к ней приходил с угощениями она в зависимости от настроения могла напоить травяным чаем, а могла угостить чаем со специальной добавкой, от которого Макс как спортсмен со сверх низкого старта бежал к уличному туалету.

Она явно надеялась, что он, наконец, перестанет к вдове приходить. Ибо не прилично.

Но к сожалению Макс как упертый баран все свои очки бессмертия вкладывал в физическую мощь, а потому с ним постоянно происходила беда. Пока не привыкнет к новым силам, мышцы растягивает, пальцы выбивал, постоянно что-то ломал. Иногда он съедал что то не свежее или комары сожрут его живьём, но чаще сам себя травмировал.

И так волей-неволей он с Чернышем стали самыми частыми гостями в её доме.

* * *

Когда его рука зажила после «карандашного инцидента», он решил отблагодарить её — нарубить дров.

"Ну, пару поленьев... Что может пойти не так?" — размышлял он, замахиваясь топором.

Всё пошло не так с первого удара.

Дрова летели по всюду как спички.

Один удар — и бревно раскалывалось на идеальные плахи.

Два — и готово дрова на неделю.

К третьему удару Макс вошёл в раж.

Когда Мидори вышла с чашкой чая через три часа, перед ней предстала сюрреалистическая картина:

Дровяник, из которого торчали поленья как иголки у дикобраза

Полностью очищенная от деревьев ее двор.

Макс, с упоением превращавший последний пень в щепки голыми руками.

И Черныш, сидевший на горе дров с выражением "Я же говорил, что так и будет"

"Я... просто хотела предложить вам чай," — прошептала Мидори, глядя на солнечную пустошь, где ещё утром шумели деревья.

Она стала проходить все стадии принятия:

Шок ("Это... все мои тенистые деревья?")

Отрицание ("Нет, я просто сплю")

Гнев ("МАААКС!!!")

Депрессия (тихий вздох, когда она увидела пятиметровую гору дров)

Принятие ("Ладно... хоть зимой не замёрзну")

С тех пор любая помощь Макса была с сюрпризом.

Хочешь новый колодец? Получи яму глубиной в три человеческих роста.

Нужно починить забор? Добро пожаловать в частокол, достойный крепости.

Дюкак часто говорила Мидори:

"Дать тебе задание — всё равно что молиться богу: никогда не знаешь, в какой форме придёт ответ"

* * *

Переломный момент в их "чайной войне" наступил неожиданно. После очередного визита Макс с удивлением обнаружил, что Мидори перестала подмешивать в его чай слабительное. Вместо этого она теперь готовила лекарства с таким адским ароматом, что:

Черныш уносил лапы свои с ее двора

Сам Макс начал ценить здоровье как никогда прежде

-Это же... Это вообще можно называть лекарством? — охрипшим голосом спросил он после первого глотка.

"Можно," — невозмутимо ответила Мидори. — "Но твой язык после такого вопроса отсохнет сам."

Ирония судьбы заключалась в том, что эта вонючая бурда действительно лечила лучше всяких "съедобных" вариантов. Что, впрочем, не мешало Максу молиться, чтобы никогда больше не болеть.

А началось всё с того злополучного дня, когда Макс пришёл обсудить хайку. Мидори, действуя по накатанной, подала "особый" чай — но парень спокойно допивал вторую кружку, увлечённо рассуждая о сезонных образах.

-Что-то не так? — заметив её взгляд, он невинно приподнял бровь.

Мидори нахмурилась и сделала глоток из своей чашки — на случай, если забыла добавить "отпугивающую" траву. Через три секунды её лицо побелело.

Когда она метнулась на улицу к туалету, Макс не смог сдержать довольной ухмылки. Правда, торжество длилось недолго — через минуту Мидори вернулась, хлебнув чего-то из склянки.

— А почему ты... не...?! — её взгляд говорил, что перед ней сидит само воплощение зла.

-Организм привык, — пожал плечами Макс, стараясь не встретиться глазами с Чернышем, который смотрел на них, как на пару идиотов, устроивших войну на горшках

* * *

Время, как всегда, текло неумолимо, но теперь в его течении появился новый ритм — ритм их странных уроков.

Мидори уже не могла, как прежде, целыми днями бродить по лесу в поисках редких трав. Теперь её неизменными спутниками стали Макс с Чернышем. Пёс, к удивлению многих, оказался прирождённым "травником" — его нос находил нужные растения даже под снегом. А Макс... Макс хотя бы перестал путать целебные травы с сорняками.

— Даже собака соображает быстрее тебя! — ворчала она, глядя, как Макс снова перепутал женьшень с безобидным сорняком.

— Смотри, дурачок, — ворчала Мидори, показывая, как правильно сушить коренья. — Вот так эти коренья надо сушить, если хочешь, чтобы твои пациенты не сдохли после первого глотка.

ООсобое "наслаждение" доставляло обучение приготовлению снадобий. После месяца проб, ошибок и одного случая временной слепоты (который Черныш встретил с неподдельным собачьим восторгом), Макс наконец постиг тайну создания того самого "эликсира жизни" — так Мидори с чёрным юмором называла своё знаменитое лекарство, от запаха которого черныш убегал из дома.

— Запах как и вкус — дерьмо... — нюхая правильно получившееся снадобье, ворчал Макс. — но работает, чёрт возьми!

Мидори согласно кивала:

-Хочешь вкусно — иди в чайную. Хочешь вылечиться — терпи.

Черныш в этот момент демонстративно закапывал нос в лапы, всем видом показывая, что предпочёл бы сдохнуть, чем пробовать эту адскую смесь.

Но самое удивительное — лекарство действительно работало. Как объясняла Мидори, секрет был прост: "Если организм готов на всё, лишь бы избавиться от вкуса — он и болезнь вышвырнет за компанию". Макс не мог с этим не согласиться — после одного глотка у него появлялось гигантское желание не болеть. Не дай боже заболеть!

В последние годы Мидори передавала им всё, что знала — не только травничество, но и тонкости этикета, врачебные хитрости, даже поэзию. Особенно забавно было слушать, как она, едва передвигающаяся по дому, с жаром декламировала хайку:

-Падающий лист... Нет, подожди... чёрт... А, забыла! — Она смеялась над своими ошибками, а Черныш подвывал ей в такт, создавая уникальный дуэт.

В такие моменты Макс ловил себя на мысли, что ни за что не променял бы эти странные уроки ни на какие богатства.

А Черныш... Черныш просто сидел рядом, как живое напоминание: знания — это хорошо, но иногда лучше просто быть рядом.

* * *

Тёплый летний воздух был наполнен ароматом свежесобранных трав, когда Макс переступил порог хижины Мидори. В руках он держал пучок мяты — той самой, что она просила его принести ещё утром.

"Вот, собрал как ты..." — он замер на полуслове.

Мидори смотрела на зелёные листья с непониманием, её пальцы нервно перебирали складки кимоно.

-Это... что за трава? — её голос звучал неестественно высоко, будто детский.

Сердце Макса упало.

-Мята, — ответил он слишком быстро, слишком громко, словно пытаясь заглушить нарастающую тревогу. — Вы же сами... вчера просили...

-Ах да... — её губы сложились в подобие улыбки, но глаза выдавали ужас.

Черныш, обычно ироничный и дерзкий, вдруг осторожно ткнулся мордой в её дрожащую ладонь, подталкивая к ней мяту. Мидори автоматически сжала листья, поднесла к лицу... и ничего. Ни знакомого холодка в носу, ни освежающего аромата, который она знала сорок лет.

-Ах да... — повторила она, и в этот момент стало ясно — это не обычная рассеянность. Её пальцы разжались, рассыпая зелёные листья по полу, как символ чего-то безвозвратно утраченного.

Макс видел, как по её щекам катятся слёзы, хотя лицо оставалось спокойным.

-Я... я сейчас чай приготовлю, — сказала Мидори голосом, в котором дрожала вся её гордость и всё отчаяние. Она повернулась к печи, делая вид, что не замечает, как Черныш прижался к её ноге, а Макс слишком быстро вытер глаза

* * *

Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в кровавые тона, когда Макс заметил перемену. Мидори больше не выходила за калитку. Ее мир сжался до размеров ветхого дворика, где она целыми днями сидела на скрипучей скамье, глядя куда-то сквозь плетёный забор.

"Мой муж... он..." — её голос, некогда такой уверенный, теперь дрожал, как первый осенний лист. Глаза, прежде такие живые и насмешливые, метались в поисках ускользающей мысли. Макс видел, как её пальцы судорожно сжимают складки кимоно, будто пытаясь ухватиться за реальность.

— Он был врачом, — прошептал Макс, опускаясь перед ней на колени. В горле стоял ком, но он заставил себя улыбнуться. — Лучшим в провинции. Ты мне сама рассказывала.

-Ах да... — её губы дрогнули в попытке улыбнуться в ответ, но получилась лишь жалкая гримаса. Она съёжилась, будто стараясь занять меньше места в этом мире, который постепенно вытеснял её из собственной жизни. Глубокие морщины, когда-то придававшие её лицу мудрую строгость, теперь выглядели как трещины на высохшем глиняном кувшине.

Черныш, обычно такой ершистый и независимый, осторожно положил морду ей на колени. Его умные глаза, всегда полные сарказма, теперь смотрели на Макса с немым укором: "Мы ведь ничем не можем помочь?"

Но способа не было. Макс мог лишь взять её иссохшую руку в свои, чувствуя, как тонки стали кости под кожей, как дрожат пальцы, пытающиеся ответить на его пожатие. В воздухе витал запах увядания — не просто осеннего, а того, что приходит после осени, когда природа замирает в ожидании конца.

И самое страшное было в её глазах — в тех кратких моментах ясности, когда она вдруг понимала, что теряет себя. В эти секунды в её взгляде читался ужас.

Но потом туман снова заволакивал сознание, и она тихо спрашивала:

-Мы... мы уже собирали сегодня травы? — и Макс, стиснув зубы, снова начинал объяснять, а Черныш прижимался к ней теплым боком, как будто мог защитить от невидимого врага, медленно крадущего её разум.

* * *

Потихоньку деревня вымирала. Всё больше людей съезжало отсюда. И всё реже появлялись новые лица.

К 9 году деревню покинули все молодые и взрослые жители, остались только старики, которым не долго осталось, и некуда идти. Помимо этого стало трудней охотиться, за дикими животными приходится идти далеко на охоту, что повышает риск нарваться на охотников самураев или ещё хуже попасть в засаду шиноби.

Макс уже давно решил покинуть это гибнущее поселение и податься в город. Но его совесть не позволяет ему бросить Мидори одну. Поэтому он ещё остался, посматривая за его наставницей.

* * *

Дверь скрипнула, пропуская Макса в знакомую хижину. Вместо привычного аромата сушеных трав его ударил тяжелый запах затхлого воздуха, смешанный с человеческими испражнениями. В полумраке он разглядел Мидори, съежившуюся на тонком матрасе. Ее обычно опрятное кимоно было мокрым от пота, седые волосы слиплись на лбу.

"Я... не смогла..." — ее голос звучал хрипло, словно пересохшее горло отказывалось служить. Пальцы беспомощно дергали одеяло, пытаясь прикрыть пятна на кровати.

Макс бросился к ней, забыв про новообретенную мимикрию. Его ладонь коснулась лба — кожа горела, как раскаленные угли.

-Черт! — он рванул к окну, распахнул ставни с такой силой, что дерево треснуло. Свежий воздух ворвался в комнату, смешиваясь с вонью.

— Когда это началось? — спросил он, смачивая тряпку в тазу с водой. Холодная ткань касалась ее кожи, словно в ответ шипела от тепла.

Мидори слабо покачала головой:

-Не помню... Вчера? Или позавчера...-Ее глаза помутнели от жара. — Даже... сходить не смогла...

Макс стиснул зубы. Руки сами потянулись к запасному белью — за годы ухода он научился готовиться к худшему. Когда он попытался переодеть ее, иссохшие пальцы вдруг вцепились в его запястье с неожиданной силой:

-Я сама! — в ее голосе прозвучало эхо былой гордости. Но тело предало — руки дрожали, не слушаясь команд.

-Тише, — Макс аккуратно высвободился, — ты же сама учила: грязь убивает быстрее любой болезни."

Она отвернулась к стене, когда он менял простыни, и одежду, но красные уши выдавали ее стыд. Макс работал быстро, профессионально — десять лет в этом мире научили его не брезговать. Грязное белье полетело во двор, где он позже постирает его вместе с матрасом.

Раздался шум у двери — запыхавшийся Черныш втащил в дом еще живого фазана. Перья разлетелись по полу, когда Макс одним движением свернул птице шею. Через двадцать минут аромат бульона заполнил хижину.

-Открой ротик — Макс поднес ложку к ее губам. Мидори покорно проглотила, и вдруг ее глаза на мгновение прояснились:

-Ты... всегда умел... — она сделала паузу, переводя дыхание, — превращать даже... ... во вкуснятину...

-Знаю, — он ухмыльнулся, вытирая ей подбородок. Черныш, нарушая все свои привычки, пристроился у ее ног, теплым боком согревая остывающие ступни.

Темнело. Макс зажег антимоскитную траву — едкий дымок пополз по комнате. Он взял ее руку — кожей, похожей на пергамент, костями, проступающими слишком явно. И заговорил. О чем угодно — о первых их встречах, о проваленных уроках травничества, о том, как она травила его слабительным. Лишь бы заполнить тишину, которая с каждым часом становилась все громче.

-Макс... — ее внезапный вопрос прозвучал неожиданно четко, — ты веришь... что мы встретимся снова?

Его пальцы непроизвольно сжали ее ладонь:

-Если реинкарнация существует... я надеюсь что мы встретимся вновь! И я надеюсь попробовать твоего особого чая снова.

Черныш тихо взвизгнул, тычась мордой в ее ладонь.

-И с тобой моя радость тоже... — она слабо почесала пса за ухом, оставляя на шерсти следы от дрожащих пальцев.

-Только... — ее голос стал еле слышным, — обещай что не угостить меня этим чаем, не бери дурной пример со старушки...

Черныш, нарушая все собачьи приличия, вскочил на матрас и свернулся калачиком у ее поясницы, как делал только в щенячестве. Макс обхватил ее руку обеими ладонями, словно пытаясь влить в нее свое тепло:

"Спи, Мидори. В следующий раз... я научусь готовить нормально лекарства и угощу тебя самой вкусной едой."

Уголки ее губ дрогнули в последней попытке улыбки. Дыхание стало тише, ровнее... Потом просто ровным. Макс не отпускал ее руку до тех пор, пока лунный свет не сменился рассветным..

* * *

День застал Макса за изготовлением гроба. Его руки, привыкшие к грубой работе, в этот раз двигались с непривычной нежностью — он выбирал самые ровные доски, тщательно шлифовал каждую неровность. Черныш молча наблюдал, прижавшись к стене, его обычно выразительные глаза потухли.

Когда солнце поднялось выше, к хижине потянулись последние старики деревни. Они шли медленно, опираясь на палки — живые тени, пришедшие проститься с ней.

Он сам поднял гроб на плечи. Доски вдавливались в кожу, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с тяжестью в груди. Шаг за шагом, медленно, как когда-то шел за ней в лес за травами, он нес Мидори в последний путь.

Ритуалы давались удивительно легко — слова молитв, которым она его научила, сами лились из уст. Макс не заметил, когда начал говорить не по обряду, а от сердца, вспоминая, как она ругала его за неправильно собранные коренья, как смеялась над его первыми попытками читать стихи.

Черныш не отходил от свежей могилы. Он лежал на земле, вытянув морду к холмику, будто ожидая, что вот-вот раздастся знакомый голос. Только когда солнце коснулось горизонта, пес подошел к Максу и ткнулся мокрым носом в его ладонь — впервые за все годы не ворча, не огрызаясь, а просто ища утешения. Теплый собачий язык коснулся кожи, смывая следы земли и слез.

Макс поднял глаза. Пустые дома смотрели на него черными глазницами окон. Где-то хлопнула незапертая калитка, будто сама деревня вздохнула в последний раз. "Я последний, кто помнит, как она улыбалась", — пронеслось в голове. Последний хранитель ее строгости и доброты, ее чаев со слабительным и спасительных отваров.

Черныш легонько потянул его за штанину, словно говоря: "Хватит. Пора." Они вернулись в опустевший дом, где Макс собрал немногие пожитки — ее заветные травники, потрепанный сборник стихов, горсть семян той самой мяты, которую она перестала узнавать. Все остальное он оставил — пусть ветер и время сотрут последние следы.

Когда они вышли за калитку, Макс не оглянулся. Только сжал в кулаке маленький мешочек с семенами — обещание, что где-то в новом месте снова зацветет мята, и ее аромат будет пахнуть памятью.

* * *

На границе между лесом и заброшенными полями, где земля еще помнила следы ее босых ног, стоял неровный камень. Неотесанный, как и все в этой деревне, но поставленный с такой любовью, что казался прекраснее мраморных надгробий.

На его поверхности Макс собственноручно выбил слова, выводя каждую черту с той же тщательностью, с какой она когда-то учила его различать целебные коренья:

"Мидори Хару

Которая из горьких трав варила лекарства,

А из упрямого мальчишки — человека.

Пусть земля будет ей пухом,

А память — крепче самых горьких настоек."

Ниже, на грубо обработанной поверхности, виднелась собачья лапа — отпечаток, который Черныш оставил, когда Макс на мгновение отвернулся. Получилось нелепо и трогательно одновременно — как все, что они делали втроем.

Ветер шевелил листья молодой мяты, посаженной у подножия камня. Скоро она разрастется, и аромат будет напоминать о тех днях, когда в хижине у леса еще звучал смех, а "особый" чай мог испортить только день, но не забрать прекрасные воспоминания

Прошло два дня, как Макс и Черныш покинули деревню Тихая Роса. Телега, доверху гружённая инструментами и пожитками, жалобно скрипела на ухабистой дороге, а солнце палило так, будто хотело выжечь все живое дотла.

Дорога тянулась бесконечно, солнце клонилось к закату, а Макс уже пятый раз за день пожалел, что не остался в деревне. Но когда впереди показалась стая журавлей, он на мгновение забыл о усталости.

— О смотри, Черныш, — Макс вытер пот со лба и указал на стаю белоснежных журавлей с алыми "шапками", что бродили в речке в поисках жаб. — Это журавли. Говорят, они живут тысячу лет.

Пёс, важно восседавший на телеге, фыркнул: "До тысячи? Смешно. Я за десять лет ни на день не постарел, а у этих пернатых уже лысины красные."

— Пёс, важно восседавший на телеге, фыркнул:

"До тысячи? Смешно. Я за десять лет ни на день не постарел, а у этих пернатых уже лысины красные."

— Это не лысины, а шапочки! — Макс попытался сохранить серьезность, но уголки его губ дрогнули. — Кстати, они после гигантских черепах занимают второе место по долгожительству среди животных. Черепахи так вообще десять тысяч живут.

Черныш гавкнул коротко:

"Если их мясо такое выдержанное, оно должно быть жёстким. Не буду я тогда эти ископаемые трогать — у них мясо невкусное."

Картина действительно была сюрреалистичной: огромный волкоподобный пёс на телеге, а впереди — худощавый юноша, легко тянувший гружёную повозку. Прохожие, если такие попадались, шарахались в сторону или плевали через плечо. Макс уже привык.

Когда солнце начало клониться к закату, они свернули с дороги в бамбуковую рощу. Черныш первым делом обнюхал окрестности, а Макс принялся разводить костёр, бормоча под нос:

— Дрова... Комар блин... И где это увеличительное стекло....

Пёс фыркнул.

Потрескивание костра смешивалось с шипением жира куропаток, жарившихся на вертеле. Черныш, не отрываясь, следил за румяными тушками, а Макс склонился над свитком, тщательно выводя иероглифы. Благодаря Мидори его почерк теперь напоминал работы придворных каллиграфов.

"Опять свои 'манги' рисуешь?" — будто спрашивал взгляд Черныша, когда пёс заглядывал через плечо.

— Не в этот раз, — бурчал Макс, — я культурное наследие моего мира пытаюсь вспомнить. — Он на мгновение задумался, вспоминая детскую книжку. — Это сказка про мальчика, которого вырастили волки...

Черныш резко поднял голову, и Макс поспешно добавил:

— Не подумай ничего! Я тебя в пример не брал!

Пёс фыркнул и демонстративно отвернулся к костру, но одно ухо осталось повёрнутым в сторону Макса.

-Когда куропатки были готовы, Макс снял золотистую тушку и вдруг серьёзно сказал:

— Черныш, нам нужно обсудить стратегию.

Черныш насторожил одно ухо, его золотистые глаза вопросительно сверкнули в огненном свете

-Мы не знаем, кому принадлежат эти леса, — Макс понизил голос. — Может, это охотничьи угодья какого-нибудь даймё(правитель земель, князь). Убьём пару фазанов — и вот, его подчинённые самураи не успеем оглянуться как на нас устроятсафари...

Черныш кивнул, затем демонстративно лизнул морду: "А если никто не увидит...?"

— Хуже будет, если это земли принадлежат шиноби, — продолжил Макс. — Они и следы найдут, и ночью подкрадутся, когда ты... э-э-э... будешь заниматься своими собачьими делами. И извиняюсь за выражение, застанут со спущенными штанами. — Он тут же поправился: — Идиома такая!

Черныш замер с открытой пастью, явно представляя эту унизительную сцену. После чего кивнул — скрытность важнее.

— Я предлагаю на поступать так: Если нападёт толпа — бросаем всё и бежим, — Макс достал заточенный колышек. — Но если их будет несколько то... Действуем так....

Черныш кивнул, показывая, что схема ему ясна. Но в его глазах читалось: "Говоришь так, как будто у нас есть выбор

* * *

На третий день пути их остановили двое оборванцев с дубинками.

-Эй, щенок! — крикнул рослый, размахивая палкой. — Это земли клана Учиха! Оставляй телегу!

Макс затрясся, голос превратился в писклявый визг:

-П-пожалуйста! Я п-простой странник!

Пёс с жалобным визгом бросился в кусты, чем вызвал громкий хохот бандитов.

-Вот это поворот! — ржал второй бандит. — Твой пёс — самый настоящий защитничек! Хехе!

Пока те потешались, черная тень скользнула за их спинами — Черныш, бесшумный как ночной ветер, уже осмотрел окрестности, и не нашел никого больше из бандитов.

Едва раздался тихий собачий сигнал ("Чисто!"), Макс преобразился. Его руки мелькнули — и два колышка уже торчали в шеях разбойников. Удивлённые глаза, хрип... И два тела рухнули на пыльную дорогу

-Но... Как...?

— Кто-то назвал бы это кармой. А я называю правосудием., — пробормотал Макс, доставая лопату — А так сами виноваты что выбрали путь насилия, а не нормально семью кормить.

Вечные напарники действовали слаженно: Черныш следил за округой, пока Макс копал очень глубокую яму в бамбуковой чаще. Соль и травы устранили запах крови, молитва упокоит души... Ничто не выдавало их "работы", кроме свежего слоя мха, аккуратно уложенного поверх.

Завершая "работу", Макс вдруг озадачился:

-А если ниндзя начнут искать тут в копаной земле?

Черныш многозначительно посмотрел на него, затем на свежую могилу, потом обратно.

-Гениально! — вздохнул Макс. Пять минут спустя "кладбище" украшало "сюрприз", тщательно закопанное землей. Черныш, не желая отставать, тоже внес в могилу свой вклад.

"Для правдоподобия," — будто говорил его гордый взгляд.

* * *

Два дня спустя на место стычки вышли фигуры в одежде шиноби с гербом на спине клана. Это был герб клана Учиха — веер в пламени.

-Следы обрываются, — прошептал первый ниндзя, проводя пальцем по едва заметному пятну на земле. 

Его напарник принюхался.

-Тут чем то воняет, возможно тут их захоронили

И принялись капать. Раскопав верхний слой, они замерли перед "крупной находкой".

-...Нам точно нужно докладывать об этом? — спросил младший, брезгливо морщась.

Старший резко выпрямился:

-Слуги, видимо, сбежали в город. Пойдём!

Они тут же исчезли, стараясь не думать о том, что недавно увидели что было закопанно в земле.

Некоторые тайны так и останутся погребёнными.

Через несколько часов, бегая по деревьям, шиноби пробежали мимо Черныша с Максом, не удостоив их своего внимания и направились в город. Шиноби в разы побыстрей передвигаются по деревьям чем простые люди как Макс.

* * *

На восьмой день пути перед ними выросли исполинские каменные стены. Город кишел людьми: торговцы с повозками, крестьяне с корзинами, даже странствующие монахи — все смешалось в шумном водовороте у ворот.

-Ну что, Черныш, — Макс потрепал пса за ухом, — тут начинается новая жизнь.

Черныш оскалился в подобии улыбки: "Главное, чтобы в этой 'новой жизни' было меньше копания могил и больше жареной курятины."

Макс рассмеялся, направляясь к воротам. Они больше не были деревенскими простаками — город встретит пару, уже познавшую вкус крови и хитрости людей.

* * *

Стены города вздымались ввысь, словно каменные исполины, выщербленные бесчисленными битвами. Камни, покрытые черными подпалинами от пожаров, хранили следы ударов таранов и застывшую в трещинах кровь. Над массивными воротами красовался герб даймё — золотой веер на кровавом фоне, символ власти, выкованный из страха и стали.

Толпа у ворот клокотала, как кипящий котёл.

— Самураи в потрёпанных доспехах проходили мимо, кивая друг другу. Их мечи были затянуты в чёрные ножны, но каждый палец лежал на рукояти, готовый в любой миг обнажить клинок.

— Торговцы громко зазывали покупателей, но их глаза бегали по сторонам, высматривая опасность. Один из них, толстый мужчина с лицом, покрытым шрамами, продавал "свежее мясо" — но от его лотка исходил странный, сладковатый запах, от которого у Макса похолодело внутри.

— Крестьянки шли, опустив глаза, их руки, грубые от работы, сжимали узлы так крепко, будто это было единственное, что у них осталось.

— Монахи в рваных одеяниях молча просили подаяние, но их пустые взгляды говорили, что они уже давно не ждут милости от этого мира.

Черныш насторожился. Его нос дрогнул, улавливая то, что не видел Макс:

— Сладковатый запах гниющей плоти, прикрытый благовониями.

— Резкий аромат яда, исходящий от "лекарств" старухи-знахарки.

— Кислый душок опиума, исходивший от слишком улыбчивого торговца.

Пёс прижал уши, но не отступил. Он не мог бросить Макса среди этих хищников.

Дорога к городу шла мимо ряда деревянных столбов, вкопанных в землю.

Это была Аллея Правосудия.

Воздух здесь был густым, пропитанным запахом разложения, мочи и чего-то ещё — чего-то, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом. Вороны сидели на перекладинах, терпеливо ожидая своей очереди, их чёрные глаза равнодушно скользили по новоприбывшим.

1. Повешенный вор

На первом столбе болтался труп с посиневшим лицом. Его язык, раздувшийся и почерневший, вывалился изо рта, как у удушенной змеи. На груди висела табличка: "УКРАЛ РИС У ХРАМА". Но самое жуткое — его руки. Отрубленные по локоть, они лежали у подножия столба, пальцы всё ещё сжаты в кулаки.

— Вот об этом я и говорил, Черныш, — фальшиво-бодро произнёс Макс, стараясь не смотреть на почерневшие пальцы. — Спалился — и вот результат. Скр... скрытность прежде всего, да?

Голос его дрогнул на последних словах. Черныш молчал. Его золотистые глаза были прикованы к отрубленным рукам. "Люди... Они мучают себе подобных хуже, чем звери своих врагов..."

2. Распятый лжесамурай

На втором столбе — мужчина, пронзённый бамбуковыми кольями. На животе клеймо: "ЛЖЕСАМУРАЙ". Его глазницы были пусты. Не потому что выколоты — выедены. Из дырок в черепе шевелились личинки.

— Мда... — Макс насильно выдавил смешок. — Теперь я понял: даже смотреть в сторону самураев не буду. Чрева... чревато это...

Он обернулся к Чернышу, ожидая привычного ворчания в ответ. Но пёс молчал, лишь его нос дрожал, улавливая запах гниющей плоти.

3. Ведьма в клетке

Третий столб венчала чёрная железная клетка. В ней — женщина с вырванными ногтями. На лбу клеймо: "ВЕДЬМА". Она была жива. Её губы шевелились, но звука не было.

— Боже... правый... — шёпот Макса сорвался на хрип. Когда увидел что у нее нет языка. — Как же... жестоко...

Черныш внезапно заскулил, толкнув носом его руку. От женщины пахло травами — точно так же, как от Мидори. "Зачем они так с лекарем поступили?"

4. Мальчик-предатель

Четвёртый столб. На нём — ребёнок. Лет десяти. Его привязали верёвками и оставили умирать от жажды. Тело уже высохло, как пергамент. Надпись: "ПРЕДАЛ КЛАН".

Тишина. Даже вороны замолчали. Макс стоял, не в силах отвести взгляд от маленьких, скрюченных пальцев.

— Черныш... — его голос был чужим, разбитым. — Может... может, ну его? Вернёмся... в деревню... Тут даже... детей...

Он не закончил. Черныш прижался к его ноге, тёплый, живой. Его мысли были ясны без слов.

5. Живое предупреждение

У пятого столба — мужчина со содранной кожей на спине. Он дышал. Надпись: "ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО ОСКОРБИТ ДАЙМЁ".

Макс резко дёрнул телегу вперёд.

— Ладно... — он сглотнул ком в горле. — Но если что — бросаем всё и сваливаем. Может... может, они были отпетыми негодяями?

Черныш бросил последний взгляд на ребёнка на столбе. "Даже волки не трогают чужих щенков... А вы... вы хуже зверей."

* * *

Грохот толпы ударил по ушам, как волна. Макс зажмурился — после тишины дороги этот шум резал слух. Прохожие спешили мимо, толкались, кричали, совершенно не обращая внимания на жуткую аллею казней позади. Как будто висельники и распятые тела были для них обычным уличным пейзажем.

— Эй, парень! — хриплый голос заставил Макса вздрогнуть. К телеге подошёл коренастый торговец с лицом, изборождённым шрамами. — Телегу не продашь? Хорошие колёса вижу.

— Не-а, — Макс машинально потрепал Черныша за ухо. Пёс рыкнул в сторону незнакомца. — Она нам как дом.

У ворот стоящий стражник в потрёпанных доспехах лениво поднял голову:

— Тогда плати за вход. Два серебряных с человека. И ещё два за нинкен-ину. Итого четыре.

Макс почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Ч-что?! — его голос сорвался на визгливую ноту. — Да у меня за всю жизнь столько не было!

Стражник равнодушно пожал плечами:

— Тогда проваливай. Место освобождай.

Сердце бешено колотилось в груди. Макс оглянулся на дорогу, по которой они пришли — обратный путь в деревню казался теперь таким далёким... и таким ненужным.

— Чёрт... — сквозь зубы выругался он, судорожно роясь в потайном мешочке. Десять лет копил. Десять лет откладывал каждую монетку. И вот сейчас приходится...

Он с грохотом вывалил на землю инструменты: стамески, рубанок, набор резцов — всё, что осталось от мастерской Кото. Черныш заскулил, но Макс уже торговался с тем самым купцом:

— Вот. Всё. Бери. И давай серебро.

Когда последний инструмент перешёл к новому хозяину, у Макса в сумке остались травы, бумага с карандашами, набор для выживания в дикой природе. Парень дрожащими руками протянул стражнику четыре потёртые монеты.

Тот поднял одну к глазам, покрутил и вдруг... рассмеялся. Громко, от всей груди.

— Ха! Да это же деревенские жетоны! Такие только в вашей глуши за еду принимают.

Макс стоял, чувствуя, как жар страха разливается по лицу. В ушах звенело. Что он все выменял на ничего не стоящие побрякушки.

— Ладно, проходи, — стражник махнул рукой, забирая монеты, всё ещё хихикая. — Но запомни, паренёк: в этом городе твои "сбережения" — это пыль под ногами.

* * *

В городе запрещено было после полночи простым людям спать на улицах. Тех несчастных, кого стража поймает, ждала судьба заключённого и бесплатной рабочей силы города. Близилась ночь, и Максу с чернышем некогда было изучать город. И опросив местных, они нашли гостевой дом для неприкаянных, которые их финансы потянут.

"Дом для неприкаянных" оказался вонючим сараем, где за медный грош давали переночевать на гнилой соломе. Макс сидел, прислонившись к стене, и тупо смотрел на оставшиеся три медные монетки. Черныш прижался к нему бочком, тёплый и верный.

— Всё... — голос Макса предательски дрогнул. Он сжал монеты так, что края впились в ладонь. — Десять лет. Десять лет копил, Черныш. А теперь... — он махнул рукой в сторону пустого угла— В деревне у нас еды было валом, а тут...

Пёс ткнулся мокрым носом ему в ладонь. Его золотистые глаза в полумраке светились пониманием: "Ну и что будем делать?"

Макс глубоко вдохнул. Пахло плесенью, мочой и отчаянием.

— Работу искать... — он разжал кулак, и монеты со звоном упали на пол. — Иначе мы рискуем оказаться гостями аллеи правосудия.

И постарался уснуть.

Прошло 10минут, и Макс заныл.

— Чёрт, тут холодно как в холодильнике… — Макс ёжился, пытаясь заснуть на гнилой соломе.

Черныш фыркнул, развернулся к нему спиной — но через минуту неохотно придвинулся, накрывая боком дрожащего хозяина.

— Ага, значит, всё-таки жалеешь меня! — хихикнул Макс.

В ответ пёс лишь щёлкнул зубами у него над ухом: "Если не дашь мне выспаться, завтра я тебя сам на тот столб повешу".

* * *

Ночью Максу приснился кошмар. Он стоял посреди аллеи правосудия. На столбах все так же висели наказаные люди.

Из заднего фона, что напоминал туман, вышла гиганская белая кошка, с двумя белыми хвостами. Размером она была с Черныша, от чего у Макса внутри похолодело. Она так быстро передвигалась что казалось телепортировалась. Сев перед столбом, на котором была табличка — людоед, с кошкой стали происходить метаморфозы.

И через 5 секунд на месте кошки сидела хтоническое существо, что напоминала помесь демона, человека, кошки. Белая шерсть покрывало все существо, а розовые лапки с белыми когтями выглядели как плоть мертвеца с торчащими костяными кинжалами. А черные белки глаз стали белыми.

-Мяу — раздался потусторонний рык от белой твари.

Она впилась пастью в висячий труп людоеда. Демон дёрнула головой — и тело бесформенное и дрожащее, как студень, было снято с веревки.

Макс хотел закричать, но голос застрял в горле.

Но вдруг из темноты выкатилась его бывшая тележка, в кузове лежали другие тела. Ее катила стая чёрно-белых котов. Восседала на месте кучера стройная женщина с рыжими волосами. На ней было чёрное кимоно, а ее рыжие волосы были заплетены в две толстые косички, что длиной были ей по поясницу. У девушки была бледная кожа и яркая белоснежная улыбка.

Белая гигантская тварь поднесла труп людоеда к тележке и забросила его внутрь.

— Хороший улов, — прошептала рыжеволосая незнакомка, поглаживая хтоническую кошку из преисподней.

Затем телега поехала в сторону леса.

Позади Макса раздался хруст.

Хруст. Хруст. Хруст.

Будто кто-то пережёвывал кости.

Макс медленно стал поворачиваться... И резко проснулся в холодном поту.

* * *

Черныш лежал рядом и во сне передвигал лапами. Сзади Макса сидела трехцветная кошка и с удовольствием грызла мышку. Звуки от поедания были точно такими же как во сне.

— Грёбаный кошмар! — и громко сплюнул на пол Макс. И попытался было уснуть, но сон все никак не шел.

-Черныш... нахрена мы из деревни сюда попёрлись? Тут же... такой трындец...

Посмотрев что черныш никак не реагирует Макс стал его ещё сильней тормошить.

— Эй? Просыпайся соня!- стал будить Черныша. А пёс только отвернулся, что Макс разозлило. — Вставай! Хватит спать, пойдем искать работу.

* * *

Нижний город, где Макс ночевал, можно было описать так — трущебы. Узкие улочки, зажатые между деревянными домами с бумажными дверями, были залиты грязью. Вонь стояла невообразимая: прогорклое масло из харчевен, человеческая моча, гниющие отбросы в канавах.

И не смотря на кажущуюся унылие, всё это жило.

Торговцы призывали покупателей, разносчики с коромыслами на плечах протискивались сквозь толпу, а уличные мальчишки в лохмотьях сновали между ног, выхватывая кошельки у зазевавшихся прохожих. Везде суета была. Это был самый крупный и населенный район города.

Средний город, стояли дома побогаче — с резными балконами и черепичными крышами. Там жили ремесленники, купцы, те, кто мог позволить себе не спать в одной комнате с крысами. Их принято считать основой города, и именно тут крутятся большинство денег города. Он был в два раза меньше трущеб.

А на самом верху, за высокими стенами, виднелись крыши усадеб самураев. Чистые, прямые линии, словно насмешка над грязью внизу. Простому человеку закрыт сюда проход, а любой человек что окажет тут без приглашения, будет убит на месте патрулирующими тут самураями.

Тут же находится резиденция дайме.

* * *

Макс принялся искать работу в среднем районе, справедливо опасаясь что его в нижнем быстрее убьют или в рабство возьмут, чем он найдет там нормальную работу.

Первым местом его путь лежал в ремесленную мастерскую по дереву:

— Ну и что ты умеешь? — хозяин, толстый мужчина с пальцами, покрытыми мозолями, осматривал Макса с ног до головы.

— Гробы делать. Шкафы. Табуреты.

— Ха! — мастер плюнул в угол. — У нас своих столяров хватает. Да и инструменты свои у каждого. У тебя у самого есть инструменты? Или рекомендация от ремесленника?

Макс молча развёл руками.

— Проваливай давай.

* * *

Потом его путь лежал в кузницу.

— Вам разнорабочий на подхвате нужен? — Макс заглянул в раскалённый ад кузни. Где куча народу носили уголь, и слышен удар молотом.

— Ты? — кузнец, мускулистый, как бык, даже не поднял головы. — Не нужен ты нам. У тебя руки как у доходяги

— Но я могу... -макс хотел было сказать что он спокойно его тачку угля поднимит, но тот его прервал

— Проваливай, пока молотком не прогнал!

В другой кузне было аналогичная ситуация, только Макс успел сказать что он сильный и показал ему это, но тот без рекомендательного письма его прогнал и сказал что никто в среднем городе его без рекомендательного письма не примет.

* * *

Потом он отправился в больницу. Но даже на должность уборщика там требовалась рекомендательное письмо

— Я умею отвары варить! — Макс пытался пробиться сквозь толпу больных. — Меня фармацевт учил!

— А где его рекомендация? — лекарь, худой, как жердь, скривился. — Пшел вон. Мало ли ты шпион соседнего даймё, ещё чего хватало наших больных травить думал!

Черныш, шагавший рядом, всё это время молчал. Но его взгляд говорил яснее слов:

"Ну что, гений? Где твой великий план?"

Макс плюнул себе под ноги.

-Осталось ещё одно место, -проговорил Макс, — если и там не получится, то свалим с этого гребанного города обратно в лес.

* * *

Макс и Черныш поднималист по каменным ступеням, поросшим мхом. Ворота тории, выкрашенные в киноварно-красный цвет, возвышались перед ними, словно разделяя мир суеты и место покоя. За ними начиналась священная роща — древние криптомерии, возрастом в несколько столетий, стояли как молчаливые стражи, их стволы такие широкие, что двоим не обхватить

Воздух здесь был другим — чистым, наполненным ароматом хвои и ладана. Даже Черныш, вечно ворчливый, притих, лишь его нос слегка шевелился, улавливая запахи храма: воск свечей, сухие свитки, древесную смолу.

Дорожка, выложенная речными камнями, вела к главному залу. По бокам стояли каменные фонари, покрытые патиной времени, а между деревьев виднелись маленькие алтари с подношениями — рисовые лепёшки, веточки сакаки, даже несколько монет, которые никто не трогает.

— Красиво... — пробормотал Макс, останавливаясь перед огромными красными воротами.

"Ты бы лучше подумал, как нам жрать добыть, — казалось, говорил взгляд Черныша, — а не глазеть на ржавые ворота".

Ворота храма были открыты. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев древних криптомерий.

Идя по каменной дорожке, они видели что вдоль дороги песок был идеально выравнен.

Прикинув сколько труда вложено на такую идилию, он вздохнул в восхищении. Впереди стояло каменное здание с крышей из черепицы. Постояв немного перед дверьми, он вошёл в здание.

Сделав пару шагов вперед — Макс замер.

Внутри храма на плетеном коврике сидел старик, неподвижный, как статуя. Его спина была прямой, будто в восемьдесят лет он всё ещё носил невидимые доспехи. Но самое страшное — глаза. Холодные. Пустые. Нечеловеческий взгляд, словно он смотрит в душу.

Макс почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Даже Черныш, обычно невозмутимый, неожиданно прижал уши и зарычал глухо, почти неслышно.

"Давай уйдем отсюда", — прошептало что-то внутри Макса. Ноги сами собой начали пятиться назад. От людей с тысячеярдовым взглядом не стоит ждать ничего хорошего.

— Ты.

Голос ударил как обухом по голове. Низкий, глухой, без малейших колебаний. Голос, привыкший отдавать приказы, которые не обсуждаются

Макс замер, ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Глоток слюны застрял в горле.

— Я... Мы просто...

— Подойди

В этих словах не было ни угрозы, ни доброты. Только непреложность приказа, перед которым невозможно устоять.

Шаг. Еще шаг. Ноги двигались сами, будто не принадлежали ему. Каждый шаг давался с трудом — тело протестовало, инстинкты кричали об опасности.

Старик поднялся. Его движения были пугающе точными — ни одного лишнего жеста, ни малейшего бесполезного движения. Даже дыхание казалось выверенным — ровным и бесшумным

— Ты ищешь работу?

— Д-да... — голос Макса предательски дрогнул.

Старик всмотрелся в него. Казалось, эти глаза видят все: страх, нищету, даже те кошмары, что преследуют по ночам.

— Умеешь писать?

— Да! — ответил Макс слишком быстро, почти выкрикнул.

Наступила тягостная пауза. Старик медленно повернулся к двери сокровищницы. Дубовые створки с железными скобами скрипнули, словно в последний раз предупреждая: "Беги, пока не поздно".

— Иди за мной.

* * *

Воздух внутри ударил в нос странной смесью запахов: деревом, сталью и древней бумагой. Это была сокровищница храма.

Стены были увешаны мечами. Десятки, сотни клинков — простые полевые катаны с потрепанными ножнами, соседствовали рядом с роскошными тати в позолоченных оправах. На ростовых манекенах были одеты доспехи самураев.

Главная черта, что обьединяло все эти вещи, было то что они принадлежали самураям и все они были в употреблении.

— Это Оямадзуми-дзиндзя, — голос старика раздался за спиной, заставив Макса вздрогнуть. — Здесь хранятся мечи и доспехи павших. И их истории.

Он провел костлявой рукой по старому свитку на центральном столе. Пергамент пожелтел от времени, края обтрепались.

— Этому свитку триста лет. Его писал самурай клана Симазу перед битвой при Сэкигахаре. — Старик развернул свиток с пугающей осторожностью. — Он знал, что умрет.

Макс потянулся к свитку — и вдруг почувствовал на своем затылке ледяной взгляд. Рука дрогнула, едва коснувшись бумаги.

— Перепиши его. Современными иероглифами. — Пауза. — Если справишься — останешься.

Старик посмотрел на него. Всего лишь посмотрел. Но в этом взгляде было столько всего, что и дураку было бы понятен что иного решения не будет.

Глотнув ком в горле, Макс взял кисть. Пальцы дрожали так, что первые иероглифы получились кривыми. За спиной стояла давящая тишина - он буквально чувствовал этот взгляд между лопаток.

"Чертов старый дьявол", — злился Макс про себя, стараясь дышать ровнее. — "Он специально так делает".

Черныш улегся в углу, но его золотистые глаза не отрывались от старика. Взгляд пса говорил яснее слов: "Я тебя стерегу, старый ублюдок. Попробуй только тронуть моего человека".

* * *

Часы тянулись мучительно медленно. Каждый иероглиф давался с трудом — не столько из-за сложности текста, сколько из-за давящего присутствия за спиной. Свиток рассказывал о последних днях самурая — подготовке к битве, прощании с семьей, философских размышлениях о смерти.

"...и когда меч мой сломается, и стрелы закончатся, я буду драться камнями и зубами. Ибо лучше умереть как воин, чем жить как собака..."

Макс вдруг осознал, что эти слова писал человек, уже зная что он умрет. Тоже самое ему и старик говорил.

Рука с кистью перестала дрожать. И вдруг его собственные проблемы показались такими мелкими на фоне биографии этого несчастного самурая...

Макс сразу вспомнил Закон Мидера. А она звучит как то так: Что бы с вами ни случилось, всё это уже случалось с кем-то из ваших знакомых, только было ещё хуже.

Иероглифы потекли ровнее, обретая почти каллиграфическую красоту.

Наконец он закончил. Последняя фраза:

"...и пусть мой меч хранится в Оямадзуми, пока последний из нашего рода не падет в бою".

— Готово, — голос Макса звучал неожиданно твердо.

Старик взял лист. Его желтые ногти скользнули по строкам, будто проверяя не только текст, но и саму душу писавшего. Прошла вечность

— Ты остаешься, — наконец произнес он. — Будешь переписчиком. Оплата — кров и пища. — Пауза. — И уроки.

— Уроки? — переспросил Макс.

Старик впервые улыбнулся. От этой улыбки стало еще страшнее.

— Уроки меча. Ты ведь хочешь научиться не только писать о воинах? Я это увидел в твоём почерке.

Черныш вдруг заворчал.

"Напарник ты сам не давно говорил что даже смотреть в сторону самураев не будешь на аллее пыток"

Старик повернулся к нему:

— А твой пёс будет охранять сокровищницу. — Он бросил взгляд на один из мечей. — От всех, кто захочет украсть нашу историю.

Так Макс нашел место где будет жить, и постоянную работу.

В храме Оямадзуми-дзиндзя — место паломничества самураев.

[Каждое оружие по-своему прекрасно и раскрывает разные грани единого Бусидо. Их использование требует не только навыка, но и воплощения соответствующих добродетелей: сдержанности для меча, предоставления шанса для копья, осознанного выбора для лука.]

— Кодзиро, подойди сюда пожалуйста.- Крикнул мастер , и через некоторое время дверь открылась.

Макс ожидал увидеть седого монаха в потертых одеждах. Вместо этого в помещение втиснулся... ну, если бы гора обзавелась ногами и решила заняться боксом.

Дверной косяк скрипнул под тяжестью плеч новоприбывшего. Два метра роста, спина как у быка, а лицо — половину скрывала татуировка дракона, переплетенная со шрамами. В одной руке — копье длиной в рост человека, на поясе — короткий меч.

— О, — выдавил Макс.

Черныш, дремавший в углу, мгновенно вскочил. Его шерсть встала дыбом, но рычать он не стал. Вместо этого в голове пса пронеслось: "Ну все, хозяин. Теперь мы точно мертвы".

— Знакомься, — сказал старик. — Это Макс. Твой новый подопечный.

Кодзиро медленно опустил взгляд. Макс своим ростом едва доставал Кодзиро до пупка, и от этого чувствовал себя букашкой перед исполином. После чего мастер повернулся к Максу

— Это твой наставник, Кодзиро, — сказал старик уже Максу. — Он научит тебя Пути копья.

Макс тут же поклонился. Они помолчали.

— Он... маленький, — наконец произнес гигант.

— Зато умеет писать, — парировал старик.

Наставник оценивающе окинул его взглядом — взглядом человека, которому подсунули обузу в виде щуплого мальчишки. Путь копья — это философия которая была прямой, без изысков, лишних слов и церемоний. Словно подтверждая это Кодзиро заговорил:

— Ты слаб.— наконец произнес он. Голос был низким, без эмоций, но каждое слово впивалось, как острие. — Но раз мне велено — я сделаю из тебя воина. Или сломаю тебя в процес

* * *

— Ну что, Черныш, — шептал Макс, пока они шли за Кодзиро по коридору. — Кажется, я ошибся сильно. Думал, тут старички мантры поют, а тут...

Он кивнул на спину наставника, где под тканью робы угадывались очертания мышц.

Черныш фыркнул "...попали в секту головорезов."

Кодзиро бросил Максу сверток.

— Одевайся. Ты теперь не крестьянин, не бродяга — ты служитель храма.

Рабочее косодэ оказалось на удивление удобным — укороченные рукава не мешали движениям, а широкий пояс оби позволял закрепить инструменты.

-Первое: в храме носят только это. — Ткнул пальцем в робу.

Макс поспешно переоделся, чувствуя, как наставник оценивает его тощее тело.

— Худой. Но руки рабочие.

Это была... похвала? Макс не успел подумать, как Кодзиро продолжил разговор:

— Второе: волосы — роскошь. Ты не самурай, не слуга. Ты — монах.

Через десять минут Макс сидел, потирая гладкий череп.

— Теперь ты свой, — произнес Кодзиро, окинув взглядом лысую голову Макса. Холодный ветерок щекотал кожу — странное, непривычное ощущение. — За мной.

Макс покорно засеменил за гигантом, чувствуя себя мышонком в лапах тигра. Черныш, поджав хвост, но не отставая ни на шаг, мысленно ворчал: "Лысым стал... теперь в такое пекло тебе будет намного прохладней"

Едва они вышли во двор, наставник молча сунул Максу веник, а сам взял грабли и принялся методично сгребать с травы опавшие листья.

— Убирай с дороги, — бросил он коротко. — Первый вопрос: зачем человек берет в руки копье?

Макс замер, веник в руке вдруг показался неподъемным. Он нервно посмотрел на Черныша. Пес сидел в тени, прикрыв глаза, но ухо было повернуто в их сторону. "Ну давай, философствуй, хозяин. Посмотрим, что ты наковыряешь в своей пустой башке."

— Чтобы защитить жизнь? — ответил Макс, и добавил — Свою... или чужую.

Кодзиро остановился, опершись на грабли. Его взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул по Максу.

— Близко. Но не дотянул. Меч — оружие благородное, но он режет. Слишком легко отнимает жизнь. — Он отбросил грабли в сторону и плавным движением взял свое копье. Древко легло в его ладонь, как продолжение руки. — Копье же — предупреждает. Оно держит врага на расстоянии, давая ему шанс отступить. — Голос Кодзиро стал глубже, серьезнее. — Копье дает время. Расстояние. Шанс — обеим сторонам одуматься. Настоящая победа — когда враг отступает без удара. Понимаешь?

— Думаю, да... — неуверенно кивнул Макс, мысленно представляя, как это "расстояние" помогает, когда перед тобой кто-то вроде самого Кодзиро

— Близко. Но не дотянул. Меч — оружие благородное, но он режет. Слишком легко отнимает жизнь. Копье же — предупреждает. Оно держит врага на расстоянии, давая ему шанс отступить. — его голос стал более серьезным. — Копье дает время. Расстояние. Шанс — обеим сторонам одуматься. Настоящая победа — когда враг отступает без удара. Понимаешь? -посмотрел он в глаза Максу.

— Думаю, да... — неуверенно кивнул Макс, мысленно представляя, как это "расстояние" помогает, когда перед тобой кто-то вроде самого Кодзиро.

— Наш путь — не в убийстве, а в непоколебимости. — Кодзиро сделал шаг вперед, копье легко скользнуло в воздухе, указывая на Макса. Тот невольно отпрянул. — Если противник видит твою стойку, твой дух... и все же атакует — значит, он сам выбрал свою судьбу. — Он выдержал паузу, его глаза, казалось, видели не Макса, а множество битв прошлого. — Копье лишь... довершает его выбор.

— А если враг не испугается? — спросил Макс, вспомнив бандитов.

— Тогда... копье выполнит долг. — Ответ прозвучал холодно и неумолимо. — Но — это его путь самоуничтожения. Не твоя победа. Твоя победа была до удара. В том, что ты дал ему шанс. В том, что стоял непоколебимо. Понимаешь?

— Да... Кажется, понимаю, — прошептал Макс, чувствуя, как от слов наставника по спине бегут мурашки. Черныш фыркнул: "Кажется... Хозяин, ты даже дрожишь. Непоколебимость, говоришь? Ха!"

— Непоколебимость. Шанс. Долг. Вот путь копья, — резюмировал Кодзиро, опуская острие к земле. — Что ты слышал о Бусидо?

Макс напряг память. Кодекс самурая... что он там знал? Аниме, фильмы, обрывки.

— Кодекс воина. Честь, мужество... верность?

— Слова. Пустые, пока не наполнены сутью, — отрезал Кодзиро. Он воткнул копье рядом с собой и скрестил руки на груди. — Существует семь столпов: Справедливость (Gi), Почтительность (Rei), Мужество (Yu), Честь (Meiyo), Благожелательность (Jin), Искренность (Makoto), Верность (Chugi). И все они зиждутся на одном фундаменте — Самоконтроле (Jisei). — Он ткнул толстым пальцем в сторону Макса. — Gi(правдивость). Что это?

— Говорить правду? — Макс колебался

— Малая часть! — Кодзиро ударил ладонью по древку копья. Звонкий стук разнесся по двору. Черныш вздрогнул и насторожился. — Gi — это когда твое дело, твой меч, твой дух — едины! Нет разрыва. Решил защищать — защищай до конца. Отступил — значит, сердце лгало с самого начала. Ложь себе — первый шаг к тому, чтобы лежать в земле. Следующее! Yu!

— А... Yu? (Мужество)- Макс почувствовал, как под взглядом гиганта его собственное мужество куда-то испаряется

— Мужество... — Кодзиро усмехнулся, шрамы на лице изогнулись. — Раньше я думал: это когда кровь врага на клинке. Теперь знаю: Yu — это не дрогнуть, когда страх леденит душу. Но... — его взгляд, как шило, впился в Макса, — ...не слепо! Бездумная храбрость — глупость. Jin?

-Jin(Благожелательность)?

— Верно. Видишь воробья на ветке? — Кодзиро указал древком на крошечную птичку, чирикавшую неподалеку. — Он слаб. Твое копье — сила. Истинное мужество — удержать удар, когда можешь убить. Проявить силу, чтобы защитить слабость, а не сокрушить ее. Makoto!

— Это... Makoto? Искренность?

— Makoto — когда нет "я попробую", есть "я сделаю". Нет "я ударю", есть удар. Нет "я защищу", есть щит. Твое существо — в поступке. — Внезапно он протянул копье Максу. — Держи. Покажи Makoto..

Макс неуклюже схватил тяжелое древко. Руки дрожали. Копье качнулось.

— Где Rei — Почтительность?! — рявкнул Кодзиро. — Вежливость не в поклоне! Она — в контроле! Над телом! Над страхом! Над гордыней! Держи ровно!

Макс стиснул зубы, изо всех сил стараясь выровнять дрожащее оружие. Черныш наблюдал, прищурившись: "Дрожит, как осиновый лист. Хотя таскал же стволы деревьев по крупней, а тут дрожат руки."

— Лучше, — смягчился наставник, видя усилия. Он сел на корточки напротив Макса, его глаза сузились до щелочек. — Запомни: Meiyo — Честь. Она не от других. Она — здесь. — Он стукнул кулаком себя в грудь. — Сделал подлость — честь мертва, даже если никто не видел. Chugi — Верность. Не господину даже... а Пути, который ты избрал. — Голос зазвенел сталью. — Поклялся не убивать детей? Значит, клятва дана. Отступление — предательство себя. Последнее. Jisei. Самоконтроль.

Кодзиро глубоко вздохнул.

— Jisei... Это когда ярость рвется из горла — а твоя рука на копье спокойна. Когда боль скрутила — а взгляд ясен. Когда весь мир рушится — а ты стоишь. — Он наклонился так близко, что Макс увидел каждую деталь татуировки дракона, каждый шрам. — Бусидо начинается и кончается здесь. — Толстый палец коснулся лба Макса, затем — его груди, над сердцем. — Контроль ума. Контроль духа. Без этого — ты просто зверь с палкой. Запомни: Бусидо — не свод правил. Это воздух, которым дышит воин. Каждый миг

Прозвучал глубокий удар гонга, возвещающий о времени трапезы. Кодзиро встал, выдернул копье из рук Макса и легко взвалил на плечо.

— Идем. Твой день расписан. — Он повернулся и зашагал к столовой. Макс, все еще ощущая прикосновение пальца на лбу, поспешил следом. Черныш потянулся и лениво поплелся за ними, размышляя над словами гиганта.

За скромным ужином (простая каша для Макса, овсянка с рыбой — для Черныша) Кодзиро коротко изложил расписание

1) С 5-7 утра. Подъем:

Подьем под звук храмового колокола

Омовение — холодная вода, очищение ума и тела перед началом дня.

Утренняя молитва/медитация и чтение священных текстов

2) С 7-12 утра. Работа в библиотеке:

Разбор новых поступлений - самураи оставляют не только доспехи, но и свитки с историями, макс должен их каталогизировать.

Ремонт свитков - если какие-то манускрипты повреждены, он аккуратно восстанавливает их. Или переписывает со старого стиля иероглифов на современный стиль.

Прием паломников - иногда приходят самураи, желающие оставить свои доспехи или прочесть записи предков

3) С 12-13 часов. Дневной перерыв:

Трапеза- простая вегетарианская пища, подаваемая в тишине.

Короткий отдых/прогулка по саду — созерцание природы, подготовка к послеобеденным занятиям.

4) С 13-16 часов. Физическая и духовная тренировка.

По четным дням тренировка с мечом (кэндо/кэндзюцу) — мастер храма или опытный наставник воин-монах проводит занятия.

По нечётным дням тренировка с копьём — Кодзиро в храме проводит занятия по копью. В основном занятия выглядят так:

Основные стойки (камаэ).

Отработка ударов по соломенным манекенам.

Спарринг деревянным оружием с напарником.

Раз в неделю стрельба из лука и конный бой.

И после всех упражнений дыхательные практики что бы успокоить ум.

5) С 16-18. Вечерние обязанности.

Уборка территории храма.

Вечерняя служба в храме.

6) С 18-20. Ужин и свободное время

Легкий ужин — основа простая пища.

Беседы с мастером — обсуждение прочитанных историй, философские размышления о бусидо.

Личное время

Практиковать каллиграфию.

Читать что-то для себя.

Готовиться к следующему дню.

7) С 20-5. Отбой. Сон на татами

Черныш график был иной, часть времени он будет охранять сокровищницу храма, но не все время, все таки он боевой пёс, а не сторожевая собака.

Макс кивнул. Расписание звучало так, будто он попал не в храм, а в армейский легион. Единственное утешение — Черныш уплетал свою рыбу с видом полного безразличия к грядущим тяготам. "Храпеть весь день? Отличный график. Жаль, напарника будут заставят прыгать с этой палкой..."

После ужина Кодзиро повел Макса в небольшой, застеленный татами зал для занятий. Вечернее солнце золотило половицы

— Непоколебимость. Шанс. Долг. — Кодзиро встал в безупречную стойку, копье — продолжение его воли. — Смотри: когда я держу копье, мои пальцы не сжимают его мертвой хваткой. Они чувствуют его. Ты понимаешь разницу?

Макс устало смотрел на копье, которое наставник снова протягивал ему.

Кодзиро неожиданно хмыкнул — короткий, похожий на кашель звук, который мог быть смехом.

— Ха! Хороший вопрос. — Он опустился на пол, скрестив ноги, и жестом велел Максу сесть напротив. — Представь, что ты — ручей. Ты не ломаешь камни на пути, но огибаешь их, находишь свой ход. Так и с копьем: если ты борешься с ним, оно станет твоим врагом. Позволь ему вести тебя. — Он снова протянул копье. — Попробуй. Не держи — позволь ему лечь

-Это тяжелей чем казалось... — пробурчал Макс, принимая оружие и пытаясь последовать совету. Копье все равно норовило перевесить.

— Потому что ты держишь его, как крестьянин — мотыгу. Расслабь ладонь. Вот так… — Кодзиро поправил его хватку, его огромные пальцы были удивительно точны. — Видишь? Теперь оно не враг. Оно — часть руки. Опора..

— Оно… будто стало легче! — удивился Макс, ощущая, как древко действительно легло иначе, увереннее.

— Первый урок: путь копья начинается с понимания. Не только техники, но и себя. И своего оружия, — кивнул Кодзиро.

Оставшееся время Макс под чутким, а иногда и резким, руководством наставника отрабатывал основные стойки. Его спина ныла, ноги дрожали, а руки отказывались слушаться. Видя, как Макс в очередной раз горбится и теряет равновесие, Кодзиро остановил его:

— Достаточно. Завтра продолжим. — Он подумал, изучая уставшего ученика. — Завтра, перед тренировкой, принеси гладкий камень. С реки. Размером с кулак.

— Камень? Для... тренировки? — Макс с надеждой подумал, что, может, будут сидеть и медитировать.

— Да. Камень молчит столетиями. Не шелохнется. Не дрогнет. — Кодзиро подошел вплотную. — А ты? Сможешь стоять как он, когда в тебя полетит ярость мира? — Он повернулся и направился к выходу, бросив на прощание: — Непоколебимость. Шанс. Долг. Запомни

* * *

Вечером Макс с Чернышем улеглись на жестком татами в их маленькой келье. Лунный свет серебрил лысину Макса.

— Ну что, Черныш, — тихо начал Макс, — как тебе наш новый дом?

Черныш громко зевнул, растягиваясь во всю длину, и устроился поудобнее, тычась холодным носом Максу в бок: 

"Дом? Конура для идиотов. А этот твой "воздух Бусидо" сильно отдает потом и дешевой кашей. Но самое главное..." 

Пес тяжело вздохнул. 

"Когда ты в следующий раз захочешь "лучшей жизни" или "вдохновения", напомни мне тебя укусить. Желательно до того, как ты все окончательно испортишь и нас запишут в секту лысых фанатиков с опасными палками."

Макс усмехнулся в темноте и погладил ворчливого пса по холке.

— Я такого же мнения Черныш....

Мысль о завтрашнем камне и бесконечных стойках заставила его вздохнуть. Он закрыл глаза, пытаясь представить себя ручьем, огибающим невообразимо огромный, татуированный камень по имени Кодзиро.