Линии, что ведут к сердцу (гет)

Двор учебного заведения был наполнен сырым запахом осени. Ветер шевелил кроны старых вязов, сбрасывающих последние жёлтые листья, и гнал их вдоль каменной ограды, будто неугомонную стаю птиц. Сырость проникала под воротники школьных пиджаков, заставляя учеников поёживаться, когда они торопливо пробегали по гравийной дорожке к массивным дверям главного корпуса.

Внутри здания воздух был чуть теплее, но пахло всё тем же дождём, перемешанным с меловой пылью и старой краской. Высокие окна с мутными стёклами едва пропускали свет, и казалось, что вся школа застыла в полумраке. Здесь редко звучал настоящий смех, только приглушённый гул голосов, хлопанье дверей и скрип половиц в длинных коридорах.

Северус Снейп двигался по этим коридорам так, будто хотел слиться с их тенями. Он всегда выбирал самую незаметную дорожку: держался ближе к стене, опускал голову и смотрел на собственные ботинки, чтобы лишний раз не встречаться глазами с другими учениками. Его плечи казались немного сутулыми, словно он хотел стать меньше ростом, спрятаться в самом себе.

Он держал под мышкой тетрадь в чёрной обложке — обычную, ничем не примечательную, если не считать того, что внутри хранился его самый сокровенный мир. Там были рисунки: наброски лиц в анфас и профиль, чёткие линии и едва уловимые тени. На большинстве листов — она. Гарриет.

Северус не знал, почему именно её образ не отпускал его воображение. Может быть, дело было в её улыбке, способной разогнать любую тьму в душе. Или в её волосах, чуть растрёпанных после ветра, будто сама осень пыталась оставить на ней свой след. А может, в её голосе — таком звонким и искренним, что даже самый серый день переставал казаться безнадёжным.

Слишком яркая для него, слишком настоящая. В коридорах она всегда смеялась вместе с друзьями, её голос звенел, как колокольчик, и он чувствовал себя ещё более тусклым на её фоне. Она словно светилась, а он — всего лишь тень. Но именно поэтому он не мог оторвать взгляда.

Рисунок был его тайной. Ни одна душа не должна узнать, сколько раз он уже пытался поймать её улыбку, изгиб ресниц, лёгкий поворот головы. На страницах старой тетради жила его собственная вселенная — та, где он мог быть ближе к ней, чем позволяла реальность.

Северус рисовал её украдкой: на переменах, когда она сидела у окна и не замечала, как свет ложится на её профиль; на уроках, когда она склонялась над тетрадью и кусала кончик пера; в библиотеке, где она медленно проводила пальцами по корешкам книг, выбирая очередную. Каждый штрих был для него признанием, которое он не мог произнести вслух.

Он чувствовал себя нелепым, даже жалким. Разве может кто-то вроде неё — живой, яркой, окружённой друзьями — когда-нибудь обратить внимание на него? На того, кто всегда ходит сам по себе, из чьих уст почти никогда не звучит смех, а одежда пахнет сыростью дома, в котором мальчику доставалось слишком много криков и слишком мало тепла.

И всё же он продолжал рисовать. Карандаш и бумага стали для него спасением. Каждый раз, когда дома стены сотрясались от ссор родителей, он прятался за столом и выводил её лицо. Когда в школе его обзывали, он возвращался в пустую аудиторию и дорисовывал её глаза — большие, выразительные, полные какого-то неуловимого для карандаша очарования.

Его жизнь в школе была непростой. От одноклассников Снейп получал одни насмешки и косые взгляды, отчего вечно чувствовал себя чужим. Иногда он ловил на себе взгляды Гарриет, но всегда отводил глаза, пряча смущение за маской холодности. Ей он казался, должно быть, странным и замкнутым. Но если бы она только знала, что каждый вечер он снова открывает тетрадь и оживляет её черты на бумаге.

Сегодня он снова пришёл в класс пораньше. Тишина была густой, лишь где-то за окном шумел ветер и стучали капли по стеклу. Северус сел за последнюю парту у стены, разложил карандаши и прижал пальцами лист. Он собирался закончить начатый ещё вчера рисунок: Гарриет, сидящая с книгой у окна. На этом наброске свет падал на её волосы так, что казалось, в них отражался закат за окном.

Рука двигалась осторожно, но уверенно. Каждый штрих признанием, которое он никогда не осмелится озвучить. Северус прикусывал губу, наклонял голову, щурился, стараясь передать на наброске лёгкую задумчивость в её взгляде.

И в какой-то момент ему показалось, что бумага оживает. Словно он поймал в линиях не просто её образ, но и саму сущность — ту теплоту, что всегда исходила от Гарриет. Он вздохнул и позволил себе слабую, почти незаметную улыбку.

В этот момент дверь класса скрипнула. Северус вздрогнул и торопливо накрыл тетрадь рукой. Сердце ухнуло вниз, словно его поймали на чём-то постыдном. Но это был всего лишь сквозняк: створка слегка приоткрылась от ветра и тут же захлопнулась.

Он выдохнул, провёл рукой по лицу и прижал тетрадь к груди. Чужим глазам это видеть нельзя. Никогда.

Он и представить себе не мог, что очень скоро именно эта тетрадь окажется не в его руках. И что именно она изменит всё.