Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Гарри,

Ты сейчас в самолёте. Летишь в одной из тех магловских штуковин, о которых я только читала да смотрела снизу, когда они пролетали в небе. Всё это кажется каким-то нереальным. Хотя, если подумать, многое в моей жизни показалось бы маглам не менее нереальным. Надеюсь, вы с Гермионой не даёте Рону поддаваться панике и не позволяете ему во весь голос задавать глупые вопросы. Жаль, ему так и не пришло в голову пойти на магловедение.

Завтра мы идём в Косой переулок за школьными вещами, а там уже и Хогвартс-экспресс не за горами. Представляю, как он мчит меня назад... в место, которое я, честно говоря, не уверена, что вообще хочу снова видеть. Мысли об этом иногда просто парализуют, но потом я гашу это в себе и устраиваю строгую взбучку: нельзя давать страху тебя остановить. Я возвращаюсь, потому что сама так решила, и потому что никто не сможет отнять у нас Хогвартс. Они пытались, но я докажу, что они не победили.

Я многое собираюсь доказать.

Джинни

* * *

Джинни,

Рон был слишком напуган, чтобы устраивать сцены, хотя я и сам выглядел не лучше. Знаешь, тут просто… очень высоко. И болтает ощутимо. Я бы куда охотнее сел на метлу, чтобы чувствовать, что хоть как-то контролирую происходящее, а не торчу целую вечность в металлической трубе. В общем, я невероятно рад, что всё это позади.

И всё же ужасно странно думать, что я буквально на другом конце света от тебя. Хотя здесь всё не так уж и отличается. Правда. Все говорят по-английски, и среди маглов точно так же прячется кучка странных волшебников. Но время от времени я замечаю что-нибудь эдакое, что сразу напоминает: я в совершенно другом месте. (Взять хотя бы то, что они намазывают на тосты, или местных животных, которые выглядят так, будто их собрали через пень-колоду).

Ко мне приставили авроров, хотя местное Министерство изо всех сил делает вид, будто никаких авроров нет. Глупость, как по мне. Хотя моего мнения, само собой, никто не спрашивал. Похоже, слушать меня они готовы не больше, чем наше собственное Министерство. Большинство людей здесь вообще понятия не имеют, кто я такой. Это приятно. Но в то же время непривычно, и иногда я задаюсь вопросом: а не делает ли это меня тем самым самодовольным идиотом, каким меня всегда выставлял профессор Снейп?

Гарри

* * *

В самое первое утро в Хогвартсе, когда я спустилась к завтраку, всё уже было по-другому. Привычные факультетские столы просто исчезли. Вместо них повсюду расставили небольшие круглые столики на шесть-восемь человек, а вдоль обеих стен тянулись длинные буфетные столы, так что каждому приходилось вставать и самому накладывать себе еду. (Тобиас, разумеется, обожает жаловаться на эти неудобства. Он ведь герой войны и никогда не упустит случая напомнить об этом окружающим).

Но самым неожиданным и прекрасным было то, что все свободно ходили по залу, разговаривали, подсаживались на разные места, и никто даже не вспоминал слово «факультет». Никто больше не держался за правило «только со своими» (что бы под этим ни подразумевалось).

Всё это казалось таким правильным.

* * *

Странное всё-таки чувство — снова быть в пути. Казалось бы, я полгода прожил в палатке с Роном и Гермионой, так что это должно быть для меня самым привычным делом. Мы всё так же чувствуем себя потерянными почти каждый день. Всё так же без понятия, как добиться своей цели. Вот только ощущается всё совсем по-другому. И дело даже не в том, что мы остановились в нормальных домах и отелях. И не в том, что за нами больше никто не охотится. Изменилось вообще всё, но больше всего — Рон и Гермиона. Понимаешь... они. Вместе.

Не пойми меня неправильно: я правда рад за них. Просто впервые возникает чувство, будто они ушли туда, куда я за ними не могу последовать. Чёрт. Звучит глупо. Наверное, стоит просто вычеркнуть эти строки, но я обещал себе в самом начале, что не буду править сам себя — не стану переписывать и взвешивать каждое слово по пятьдесят раз. Неважно, насколько глупо я выгляжу. Потому что стоит мне только начать — и я, наверное, вообще не смогу выдавить из себя ни строчки.

* * *

Я скучаю по Смите. То есть я прекрасно понимаю, почему она не вернулась. Многие не вернулись, и я не могу их винить. В конце концов, я и сама едва не отказалась ехать в школу.

В прошлый год мы со Смитой уже не были так близки, как раньше, но она оставалась моей лучшей подругой с одиннадцати лет — ещё до того, как я вообще осознала, что мы дружим. А теперь её нет, и эта пустота совсем не похожа на ту, что остаётся после людей, которые уже никогда не вернутся. У Смиты всё хорошо, она счастлива. Просто её здесь нет. И всё же мы с Тобиасом до сих пор не способны произнести её имя вслух. Сначала я думала, что он не простил меня, считая, будто она уехала по моей вине, но теперь мне кажется, он просто не может простить самого себя, хоть я и не совсем понимаю, за что именно.

Смита непременно напомнила бы нам обоим, что её жизнь — это её личный выбор, и потребовала бы прекратить вести себя как пара мелодраматичных идиотов.

Я написала это и поймала себя на том, что улыбаюсь. Она бы хотела, чтобы я берегла это чувство.

* * *

Я и представить себе не мог, что поиски родителей Гермионы затянутся настолько. То есть я помню, что сам говорил про месяцы, а не недели, но всё же не думал, что будут тянуться недели за неделями вообще без единого сдвига. Гермиона напоминает, что даже вычёркивание вероятных мест из списка — это тоже прогресс, но мне казалось, к этому моменту у нас появится хоть что-то конкретное. Ей я, конечно, этого не говорю. В конце концов, она ходила за мной по пятам, когда у нас тоже почти не было успехов, а риск был куда выше, так что я перед ней в долгу.

И всё же терпение Рона начинает трещать по швам. Ты можешь представить, как это выглядит:

— Чёрт возьми, Гермиона, ты не могла заложить родителям в голову какой-то конкретный адрес вместо целого чёртова континента?

— Не будь идиотом, Рональд. Какой был бы смысл отправлять их подальше, если бы я точно знала, где они?

После этого Рон обычно замолкает, и я знаю: он думает о том дне в поместье Малфоев. Как и я. Мы оба знаем, почему она это сделала.

Я до сих пор не могу выбросить из головы её крики. И не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь.

После таких стычек они обычно надолго исчезают где-нибудь вдвоём.

Но иногда я всё же задаюсь вопросом: а не тянет ли Гермиона время сама? То есть... как она вообще собирается исправить то, что сделала? Как объяснить всё людям, которые даже не помнят о твоём существовании? А что, если они не смогут её простить?

Если честно, я и сам не против этой задержки. Ты была права (ну разумеется). Приятно побыть вдали от всего хотя бы какое-то время. Всё становится проще. Просто спать. Просто... ну, знаешь, жить.

Не то чтобы я по тебе не скучал.

Ужасно скучаю.

Гарри

* * *

На днях я шла по северному коридору. Ты понимаешь, о каком именно. Я спешила на урок, думала о какой-то ерунде вроде эссе или предстоящего теста, свернула за угол и увидела двух первокурсников: они сидели ровно на том самом месте и играли во взрывающиеся карты.

На мгновение всё словно качнулось назад во времени — и вот в замке снова обломки, дым, крики... Когда я пришла в себя, то обнаружила, что стою над этими мальчишками, а внутри у меня всё кипит от ярости. Я физически ощущала, как к горлу подступают слова — рвущийся наружу вопрос: да как они смеют и неужели они не знают?

Но они, конечно же, не знали. Они понятия не имели, где сидят и что здесь произошло. Скоро вообще никто не будет знать, если только я не присобачу туда гигантскую мемориальную доску, которая станет лишь вечным напоминанием о невосполнимой утрате, но всё равно ничего не будет смыслить сама по себе.

И всё же единственное, что заставило меня в конце концов уйти, — это голос Фреда в голове: «Оставь их в покое, Джин».

И я почему-то уверена: парочка глупых, хохочущих мальчишек — куда лучшее наследие для Фреда, чем какая-то медная табличка.

Джинни

* * *

Мы наконец-то их нашли.

Мы сидели на скамейке, поджидая, пока они пройдут мимо, и Гермиона подошла к ним — просто как прохожий, желающий узнать время. А они лишь посмотрели на неё с вежливыми, абсолютно безучастными лицами. Не знаю, чего мы вообще ожидали: какого-то внезапного проблеска узнавания, лёгкого и простого снятия чар? Мы ведь все прекрасно знаем, какими коварными бывают заклятия памяти.

Она просто позволила им уйти.

Я слышу её прямо сейчас, из соседней комнаты.

Мне кажется, где-то в глубине души она задаётся вопросом: а не проще ли оставить всё как есть? Живущими в неведении. Счастливыми. Но они ведь этого не выбирали. Она не сможет просто отступиться от них. И мы не позволим ей опустить руки.

Думаю, завтра...

— Что ты всё время носишься с этим чёртовым пергаментом? — спрашивает Тобиас.

Джинни поднимает взгляд.

— Что?

— Ты вечно сидишь, уткнувшись в него носом, — говорит он, пытаясь ухватить край письма.

Она тут же защитным жестом прижимает пергамент к груди.

— Вовсе нет, — автоматически огрызается она.

Тобиас закатывает глаза.

— Ну-ну. Живи в своих иллюзиях. Ты хоть эссе по трансфигурации начать соизволила?

— Конечно, — отвечает она, но это очередная ложь, потому что она, похоже, начисто о нём забыла. Сразу после ужина она вернулась прямиком к своему пергаменту.

— Ну так дай взглянуть, — говорит он, выводя её на чистую воду как последний придурок, кем он, впрочем, и является.

Джинни начинает спешно запихивать вещи в сумку.

— Знаешь, раньше с тобой было куда веселее.

— Ты имеешь в виду, когда шла война? — отрезает он.

Она уходит в «Салон» — просто чтобы немного перевести дух. Там в любом случае гораздо тише: туда спускаются разве что Никола да близняшки.

Четыре сестры. Эта зияющая пустота — лишь ещё одна проблема, о которой Джинни предпочитает не думать. Потирая виски, она снова достаёт письмо Гарри. Плечи невольно расслабляются, когда взгляд скользит по строчкам, написанным уже до боли знакомым почерком.

Она только успела найти место, где остановилась, как рядом садится Никола.

— Джинни?

— Ну что ещё? — огрызается та, чувствуя, будто на неё давят со всех сторон.

Никола тут же отшатывается от не слишком приветливого тона.

— Неважно, — говорит она, поднимаясь. — Забудь.

Джинни вздыхает, прижимая пальцы к вискам.

— Нет, подожди. Прости. Я не хотела на тебя срываться.

Никола колеблется, взвешивая, стоит ли рисковать дальше, и от этого Джинни становится ещё тошнотворнее на душе. Но раз она всё же садится обратно, на самый край дивана, значит, дело действительно важное.

— Никола, — осторожно зовёт Джинни, стараясь смягчить голос. — Что произошло?

Та начинает теребить обтрёпанный край рукава.

— Я просто… хотела спросить, не замечала ли ты Джемму? Со второго курса?

Джинни хмурится. Имя ей ни о чём не говорит. Честно говоря, она вообще не уверена, что смогла бы вспомнить лица хоть кого-то из второкурсников.

Она снова опускает взгляд на письмо. Ей так хочется продолжить чтение, хочется ответить Гарри, выплеснуть всё, что скопилось на душе, а потом уйти спать, не думая о том, что завтра придётся вынести ещё один день в этом месте.

С большим трудом она сворачивает пергамент и переключает всё внимание на Николу.

— Расскажи мне о ней.

* * *

На следующий день после полудня, перед тренировкой по квиддичу, Джинни забредает в теплицы. Ханна уже там: её фартук щедро испачкан землёй и всевозможными пятнами. Приветствие застревает у Джинни в горле, когда она замечает профессора Стебль, дремлющую неподалёку в полосе солнечного света, сложив руки на коленях и откинув голову к стене.

Ханна бросает взгляд на Стебль.

— Ты её не разбудишь, — говорит она, даже не пытаясь понизить голос. — Она и нападение дракона проспит.

— Давай не будем проверять, а? — отвечает Джинни, подтягивая к себе табурет и садясь рядом.

Опершись локтем о стол, она крутит в руках пакетик с семенами. Ханна поглядывает на неё, но не лезет с расспросами, и они обе погружаются в молчание.

В конце концов Ханна протягивает ей садовую лопатку.

— Раз уж ты всё равно здесь, хоть какую-то пользу принеси.

— Ну да, конечно, — соглашается Джинни.

Она пододвигает горшок и начинает засыпать в него смесь земли и вулканического пепла. В простом, механическом ритме этого занятия есть своё утешение — почти как в движении пера по пергаменту. Почти.

Она вздыхает, хмуро глядя в горшок.

— Что стряслось, Джинни? — спрашивает Ханна.

Джинни на миг хочет прикинуться дурочкой и отшутиться в духе Тобиаса: мол, просто хотела провести время с подругой и не знала, что это запрещено. Но правда в том, что она здесь не случайно, и обе это слишком хорошо понимают. Джинни вдруг ловит себя на мысли: а когда они в последний раз вот так сидели вместе?

Она не отвечает сразу, погружая пальцы в прохладную землю, будто та требует её полного внимания. Она чувствует, как Ханна придвигается ближе, и понимает: та так просто не отстанет.

Джинни выпрямляется, отряхивая руки.

— Просто… всё оказалось труднее, чем я думала.

— Вернуться сюда?

Джинни пожимает плечами и вновь с раздражением погружает пальцы в землю.

— Кошмары? — с нажимом спрашивает Ханна. — Вспышки прошлого?

— Немного, — признаётся Джинни. С этим она справляется. В большинство дней.

Ханна передаёт ей саженец, и Джинни осторожно пересаживает его в один из горшков. Ханна присыпает землю удобрением, затем вручает ей лейку. Они работают молча, почти закончив всю партию, когда Джинни наконец решается задать вопрос, который её на самом деле гложет.

Она проводит тыльной стороной ладони по лбу.

— Просто… как понять: ты действительно справляешься или просто прячешься?

Выражение лица Ханны смягчается.

— Ты здесь, Джинни. Это уже многое значит.

Раньше она и сама так думала. Вот только теперь совсем в этом не уверена.

— А я точно здесь?

Они вернулись уже почти два месяца назад. И если быть до конца честной с собой, Джинни почти не бывает в «Салоне» и заходит на собрания АД от силы пару раз. По взгляду Ханны она понимает: та тоже это заметила.

Иногда Джинни думает, что единственная причина, по которой она всё ещё играет в квиддич, — это то, что она капитан. И эта мысль пугает её сильнее всего, ведь она означает, что квиддич превратился в обязанность и стал обузой.

— Ты стараешься изо всех сил, — упрямо говорит Ханна.

— В том-то и дело, — отвечает Джинни. — Мне кажется, вовсе нет.

Да, она здесь. Но иногда всё равно кажется, что это не так. Будто большую часть времени тут находится лишь её тело, движущееся по инерции. Она ходит на занятия, не пропускает тренировки, делает домашние задания ровно настолько, чтобы не нарваться на отработки, и всё же… где она сама?

Как любит говорить Тобиас, она вечно сидит, уткнувшись носом в кусок пергамента. У этого мерзавца отвратительная привычка оказываться правым именно в таких вещах.

Потому что суровая правда в том, что слишком много сил и внимания она отдаёт этому пергаменту. Отдаёт Гарри, убеждает она себя. Но где-то глубоко внутри есть крошечная часть, которая в этом совсем не уверена. Едва заметное сомнение, зудящее на краю сознания: ведь иногда кажется, будто именно перо в руке поднимает её утром с постели.

Она уже давала себе такое обещание. Не возлагать все надежды на голос с листка бумаги. Не превращать его в способ побега от реальности.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает Ханна, внимательно наблюдая за ней.

Подхватив лопатку, Джинни прихлопывает землю в горшке.

— То же, что и всегда, — говорит она, чувствуя, как страх и сожаление скручиваются узлом в животе. — То, что необходимо.

Как бы ни было больно.

Она идёт на тренировку по квиддичу и выкладывается там по полной. Умудряется даже наорать на загонщика, назвав того законченным идиотом, и по довольному лицу Рейко понятно: сделать это стоило уже давно.

После тренировки она ужинает, делает все домашние задания до последнего пункта и сидит в «Салоне», общаясь то с Николой, то с Гестией, то с Флорой. Это кажется чем-то почти невозможным — удушающим, неловким, всё внутри буквально кричит о том, чтобы сбежать, но она остаётся — словно энтомологический экспонат, приколотый к доске.

Поздно ночью она спускается к себе в спальню. Открыв сумку, она достаёт пергамент, чувствуя мучительное облегчение при виде неаккуратного почерка Гарри. Дочитывает последний абзац и достаёт палочку. Короткий взмах — и слова исчезают.

Тяга схватить перо до боли знакома и невыносимо сильна, но вокруг кипит жизнь. Настоящая жизнь. И ей нужно стараться лучше.

Она кладёт чистый пергамент в сундук и захлопывает крышку.

Джинни плохо спит, но упрямо держится плана: она выжидает три долгих дня и только потом садится за ответ Гарри. Просто чтобы доказать себе, что способна на это.

«Прости, — пишет она. — У нас тут немного суматошно. Первый матч уже совсем скоро…»

Письмо выходит короче обычного, но она не смеет писать больше: она не в силах объяснить опасность чернил и пера, не в силах извиняться. Не в силах признаться, что считала, будто справится. Что считала себя сильнее этого. Но, возможно, это совсем не так.

Она никогда не была такой храброй, как он.

Она отправляет письмо, убирает пергамент и обещает себе доставать его не чаще трёх раз в неделю. Она не носит его с собой, не превращает всё вокруг лишь в материал для новых строчек и заставляет себя быть частью происходящего. Настоящей участницей.

И когда пальцы начинает сводить пугающе знакомый зуд от желания взяться за перо, она берёт в руки вязальные спицы.

К ноябрю уже никого не удивляет, что в гостиной Слизерина Джинни сидит со спицами в руках. Она отправила домой сову с просьбой прислать пряжи, и мама явно переусердствовала: присланной шерсти хватило бы, чтобы завалить весь стол.

Ученики бросают взгляды, но никто ничего не говорит. Даже когда Тобиас в конце концов не выдерживает и просит дать попробовать ему.

— И что за хрень тут вообще должна получиться?

— Это терапия, — поясняет Джинни.

Тобиас пристально смотрит на пряжу, высунув кончик языка от усердия.

— Что-то сумасшествия во мне меньше не стало.

— Это всего лишь пряжа, а не зелье от всех болезней.

— Тихо! — отрезает он. — Я пытаюсь сосредоточиться!

Он сдаётся довольно быстро, объявляя это затеей безнадёжной. Джинни втайне даже рада, потому что его ворчание и жалобы совсем не помогали её собственному спокойствию.

А потом как-то вечером появляется Астория. Они не обмолвились ни словом со дня похорон Кэролайн, но Астория просто садится рядом без единого звука, словно это самое обычное дело на свете. У неё свои спицы — не такие толстые, как у Джинни, а совсем крошечные, и катушки нитей, тонких, будто паутина.

Джинни наблюдает за ней поверх своего клубка.

Астория за весь семестр ни разу не спустилась в «Салон». Ни единого раза. А значит, она, скорее всего, бросила и музыку.

Джинни её не винит. Но то, что Астория отвернулась от «Салона», вовсе не означает, что Джинни перестала чувствовать за неё ответственность. Это ещё одна вещь, которую она не намерена больше игнорировать.

Уже давно стемнело, ночь стояла глубокая. Большинство разошлись, гостиная почти опустела, когда Астория наконец произносит:

— Она это ненавидела.

Джинни замирает и поднимает взгляд. Астория всё так же сосредоточенно смотрит на тонкие нити в своих руках, будто говорит сама с собой:

— Мир, в котором мы выросли. Все эти правила, традиции, целое детство, заточенное под «удачную партию». Она всегда говорила, что у неё хватает храбрости только ненавидеть всё это, но не изменить.

Её руки опускаются на колени, нити путаются, спицы с тихим звоном сталкиваются.

— Отец говорил, что Тёмный Лорд защитит нас. Сделает могущественными. Сохранит наш образ жизни. Но всё это оказалось ложью. Война принесла только смерть. Она убила моего отца, и она убила тот самый образ жизни. И я не понимаю, как мне теперь с этим жить. Оплакивать ли отца, который служил чудовищу? Праздновать ли победу сопротивления, которое убило мою лучшую подругу?

Наконец Астория поднимает глаза на Джинни.

— Война моего отца убила мою лучшую подругу.

Джинни кивает, потому что это неприкрашенная, жестокая правда.

— Да. Так и есть.

Астория сжимает зубы.

— И всё же я предпочла бы винить тебя. Так было бы… проще.

У Джинни болезненно сжимается в груди.

— Я сыграла в этом свою роль.

Астория бросает на неё яростный, пронзительный взгляд.

— Нет. Не смей обесценивать её поступок. Это был выбор Кэролайн. В конце концов, это всё, что у неё, чёрт возьми, оставалось.

Собрав свои нити, она выходит из комнаты.

Джинни откидывается на спинку кресла и долго всматривается в тёмную, бездонную глубину озёрных вод.

* * *

Астория возвращается и следующим вечером, и ещё следующим, и вскоре Джинни привыкает к её молчаливому присутствию. Они почти не разговаривают, и Джинни невольно задаётся вопросом: а не занимает ли Астория чем-то свои руки по той же самой причине? Может быть, ей тоже до зуда в пальцах хочется снова сыграть на арфе, но она просто не позволяет себе этого?

Может быть, она тоже считает, что не заслужила.

— Кто бы мог подумать, что у тебя прорезались задатки домашней хозяйки, Уизли? — замечает Драко как-то вечером, проходя мимо.

Джинни даже не сбивается с ритма.

— Кто бы мог подумать, что у тебя есть хоть капля чувства юмора? — парирует она, одаривая его одновременно дружеской и хищной улыбкой.

Он закатывает глаза.

У них сложились странные отношения. Они не друзья и даже не особенно нравятся друг другу, но на каком-то внутреннем уровне прекрасно понимают ситуацию. Джинни уверена: Драко отдаёт себе полный отчёт в том, как сместился баланс сил. И сам факт того, что она с ним разговаривает, уже играет ему на руку.

С тех пор как он вернулся, Драко стал персоной нон грата. Все знают, что его отец в Азкабане, мать под домашним арестом, а её палочка конфискована. Его не столько презирают, сколько всё прекрасно понимают: он сделал ставку — и проиграл, а теперь расплачивается за это. Амбиции — это одно, а плохо реализованные амбиции — совсем другое. Если он хочет хоть чего-то добиться в этом мире, ему придётся строить всё заново, с самого низа. И протягивать ему руку помощи никто не собирается.

Хотя нашлось несколько младшекурсников, которые искренне стремятся возвести его в ранг трагического героя. Возможно, это дети сгинувших Пожирателей, видящие в его искуплении шанс на собственное спасение. Другие же — просто слишком молоды и наивны. Но Драко, надо отдать ему должное, не проявляет к ним ни капли терпения, что, увы, лишь подстёгивает их симпатию.

Он всё ещё стоит неподалёку, нервно барабаня пальцами по спинке дивана.

Джинни решает, что, возможно, пришло время для просчитанного риска.

— Если собираешься и дальше тут висеть у меня над душой — садись.

— Что?

— В корзине есть ещё одна пара спиц.

К её удивлению, он действительно садится.

Вскоре мимо проходит один из его потенциальных почитателей и вылупляется на них во все глаза.

— Что ты делаешь?

— Вяжу, — с мрачной миной отрезает Драко, глядя на пряжу. — Пошёл вон отсюда.

Младшекурсник ошеломлённо моргает, но послушно убирается.

— А нет ничего более… изысканного? — спрашивает Драко через некоторое время, косясь на тончайшее переплетение нитей в руках Астории.

Астория фыркает и, бросив взгляд на его неуклюжий клубок шерсти, пренебрежительно замечает:

— Ага, и позволить тебе испортить дорогие материалы?

Драко снова погружается в угрюмое молчание, но спицы из рук не выпускает. Через несколько дней к ним примыкает парочка младшекурсников, и Джинни не успевает опомниться, как у неё собирается самый настоящий кружок рукоделия.

Ханна, выслушав её рассказ, приходит в полный восторг.

— Это странно, — упрямо возражает Джинни.

— Это приносит утешение, — мягко говорит Ханна. — Создавать что-то своими руками после того, как мы так долго всё вокруг разрушали.

Джинни лишь качает головой. Поскольку приближается первый матч по квиддичу против Гриффиндора, она оставляет кружок на попечение Астории.

— Можешь сделать кое-что для меня? — спрашивает Джинни как-то вечером.

— Что именно? — тут же настораживается Астория.

Джинни кивает подбородком в сторону Джеммы.

— Не могла бы ты присмотреть за ней?

Астория хмурится, глядя на девочку.

— Зачем?

— Что-то в ней есть, — говорит Джинни, хотя по-прежнему не может до конца разобраться, что именно. Она качает головой. — У меня сейчас и без того забот выше крыши. Так что если ты всё равно собираешься сидеть здесь, я подумала… ты могла бы просто дать мне знать, если произойдёт что-то… интересное?

Астория не соглашается и не отказывается, но Джинни понимает: это всё равно что «да».

Матч против Гриффиндора идёт из рук вон плохо. И если кого-то здесь и разгромят, то точно не Гриффиндор. Мартин с трудом отбивает мячи, новый загонщик чаще промахивается, чем попадает по бладжеру, но большую часть вины за ужасную игру Джинни берёт на себя: за рассеянность, отсутствие самоотдачи и полную расфокусировку.

Счёт растёт и растёт, давно перевалив за грань, когда его ещё можно отыграть, и в этот момент Джинни принимает решение. Проносясь мимо Рейко, она выкрикивает:

— Увидишь снитч — хватай!

— Но… — начинает Рейко, ведь поймать его сейчас означает гарантированное поражение.

Времени на споры нет.

— Просто хватай! — кричит Джинни и возвращается в строй.

Закончить игру до того, как Гриффиндор забьёт ещё больше, сейчас куда важнее победы. Проигрыш в этом матче ещё не означает проигрыш Кубка. Она всё ещё может спасти положение.

И она это сделает.

Гриффиндор успевает забить лишь дважды, прежде чем Рейко ловит снитч. Разрыв в счёте оказывается куда менее катастрофическим, хоть им и приходится смириться с поражением. Впрочем, Рейко зла настолько, что до конца дня даже не разговаривает с Джинни.

На следующий день Джинни пишет длинное письмо Гарри, подробно разбирая матч — свои ошибки, промахи и идеи о том, как всё исправить. Она не извиняется за то, что нарушила собственное обещание. Просто убирает пергамент и решает, что в следующий раз справится лучше.

* * *

Последние недели семестра пролетают как во сне — среди домашних заданий, собраний АД и вечеров в «Салоне». Джинни изо всех сил старается просто удержаться на плаву.

Как-то вечером, ближе к концу семестра, она сидит в «Салоне» с целой стопкой писем на коленях. Одно из них, написанное на дорогом, плотном пергаменте с тиснёными краями, она упрямо избегает. Вместо этого Джинни в который раз перечитывает торопливую записку от Рона, доставленную прошлым утром ужасно уставшей совой:

«Жаль, что мы пропустим Рождество. Надеюсь, мама не слишком вам досаждает. Просто подумайте обо мне, бедняге, который остался совсем без семьи, да ещё и вынужден париться в этой дикой жаре. Сумасшедшая страна».

Джинни понимает: никто не рассчитывал, что их отъезд затянется так надолго. Но сама она, как обычно, старалась ничего заранее не ждать.

«Гермиона и Гарри передают привет».

— Она правда собирается это сделать, — выпаливает Никола, сжимая в руках листок из такого же роскошного пергамента.

— Похоже, что да, — отзывается Джинни, опустив взгляд на приглашение на свадьбу Тилли.

— Джинни… — в голосе Николы слышатся нотки опасной надежды, будто она ждёт, что Джинни сможет всё исправить.

Чувствуя пульсирующую боль за глазами, Джинни потирает виски.

— Это её выбор.

Никола скрещивает руки на груди и надувает губы, впервые за долгое время выглядя как пятнадцатилетняя девчонка, которой она и должна была быть, если бы не война.

— Это несправедливо.

— Да, несправедливо, — тихо отвечает Джинни. — Но с каких это пор справедливость вообще хоть что-то значит?

Поднявшись, она выходит из «Салона».

В гостиной наверху Астория и Драко сидят вместе на диване; между ними разложены клубки ниток, пряжа и спицы. Драко уже давно бросил попытки связать что-то своё и теперь просто держит для неё моток.

Джинни наблюдает за ними. Астория взяла в привычку делиться с ней новостями о Джемме — правда, делает это всё с той же отстранённой апатией, но всё же это прогресс.

Драко наклоняется ближе, его пальцы путаются в нити, и он тихо ругается сквозь зубы. Астория смотрит на его макушку, и на её лице впервые за долгие месяцы появляется тень настоящей улыбки. В этом есть что-то личное, уютное и в каком-то смысле совершенно логичное. Два сломанных человека, тянущихся друг к другу. Дети Пожирателей смерти, которые пытаются найти путь вперед. Вместе.

Джинни отводит взгляд, чувствуя, как внутри скручивается неожиданно теплый, щемящий комок.

Свернув к лестнице, она спускается в спальню. Пора собирать вещи, возвращаться домой и встретиться лицом к лицу с витающей там пустотой — хочет она того или нет. А в январе она пойдёт на свадьбу Тилли и постарается не думать о том, что мирная жизнь оказалась совсем не такой, какой она её себе представляла.