Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Гарри,

Ты сейчас в самолёте. Летишь в одной из тех магловских штуковин, о которых я только читала да смотрела снизу, когда они пролетали в небе. Всё это кажется каким-то нереальным. Хотя, если подумать, многое в моей жизни показалось бы маглам не менее нереальным. Надеюсь, вы с Гермионой не даёте Рону поддаваться панике и не позволяете ему во весь голос задавать глупые вопросы. Жаль, ему так и не пришло в голову пойти на магловедение.

Завтра мы идём в Косой переулок за школьными вещами, а там уже и Хогвартс-экспресс не за горами. Представляю, как он мчит меня назад... в место, которое я, честно говоря, не уверена, что вообще хочу снова видеть. Мысли об этом иногда просто парализуют, но потом я гашу это в себе и устраиваю строгую взбучку: нельзя давать страху тебя остановить. Я возвращаюсь, потому что сама так решила, и потому что никто не сможет отнять у нас Хогвартс. Они пытались, но я докажу, что они не победили.

Я многое собираюсь доказать.

Джинни

* * *

Джинни,

Рон был слишком напуган, чтобы устраивать сцены, хотя я и сам выглядел не лучше. Знаешь, тут просто… очень высоко. И болтает ощутимо. Я бы куда охотнее сел на метлу, чтобы чувствовать, что хоть как-то контролирую происходящее, а не торчу целую вечность в металлической трубе. В общем, я невероятно рад, что всё это позади.

И всё же ужасно странно думать, что я буквально на другом конце света от тебя. Хотя здесь всё не так уж и отличается. Правда. Все говорят по-английски, и среди маглов точно так же прячется кучка странных волшебников. Но время от времени я замечаю что-нибудь эдакое, что сразу напоминает: я в совершенно другом месте. (Взять хотя бы то, что они намазывают на тосты, или местных животных, которые выглядят так, будто их собрали через пень-колоду).

Ко мне приставили авроров, хотя местное Министерство изо всех сил делает вид, будто никаких авроров нет. Глупость, как по мне. Хотя моего мнения, само собой, никто не спрашивал. Похоже, слушать меня они готовы не больше, чем наше собственное Министерство. Большинство людей здесь вообще понятия не имеют, кто я такой. Это приятно. Но в то же время непривычно, и иногда я задаюсь вопросом: а не делает ли это меня тем самым самодовольным идиотом, каким меня всегда выставлял профессор Снейп?

Гарри

* * *

В самое первое утро в Хогвартсе, когда я спустилась к завтраку, всё уже было по-другому. Привычные факультетские столы просто исчезли. Вместо них повсюду расставили небольшие круглые столики на шесть-восемь человек, а вдоль обеих стен тянулись длинные буфетные столы, так что каждому приходилось вставать и самому накладывать себе еду. (Тобиас, разумеется, обожает жаловаться на эти неудобства. Он ведь герой войны и никогда не упустит случая напомнить об этом окружающим).

Но самым неожиданным и прекрасным было то, что все свободно ходили по залу, разговаривали, подсаживались на разные места, и никто даже не вспоминал слово «факультет». Никто больше не держался за правило «только со своими» (что бы под этим ни подразумевалось).

Всё это казалось таким правильным.

* * *

Странное всё-таки чувство — снова быть в пути. Казалось бы, я полгода прожил в палатке с Роном и Гермионой, так что это должно быть для меня самым привычным делом. Мы всё так же чувствуем себя потерянными почти каждый день. Всё так же без понятия, как добиться своей цели. Вот только ощущается всё совсем по-другому. И дело даже не в том, что мы остановились в нормальных домах и отелях. И не в том, что за нами больше никто не охотится. Изменилось вообще всё, но больше всего — Рон и Гермиона. Понимаешь... они. Вместе.

Не пойми меня неправильно: я правда рад за них. Просто впервые возникает чувство, будто они ушли туда, куда я за ними не могу последовать. Чёрт. Звучит глупо. Наверное, стоит просто вычеркнуть эти строки, но я обещал себе в самом начале, что не буду править сам себя — не стану переписывать и взвешивать каждое слово по пятьдесят раз. Неважно, насколько глупо я выгляжу. Потому что стоит мне только начать — и я, наверное, вообще не смогу выдавить из себя ни строчки.

* * *

Я скучаю по Смите. То есть я прекрасно понимаю, почему она не вернулась. Многие не вернулись, и я не могу их винить. В конце концов, я и сама едва не отказалась ехать в школу.

В прошлый год мы со Смитой уже не были так близки, как раньше, но она оставалась моей лучшей подругой с одиннадцати лет — ещё до того, как я вообще осознала, что мы дружим. А теперь её нет, и эта пустота совсем не похожа на ту, что остаётся после людей, которые уже никогда не вернутся. У Смиты всё хорошо, она счастлива. Просто её здесь нет. И всё же мы с Тобиасом до сих пор не способны произнести её имя вслух. Сначала я думала, что он не простил меня, считая, будто она уехала по моей вине, но теперь мне кажется, он просто не может простить самого себя, хоть я и не совсем понимаю, за что именно.

Смита непременно напомнила бы нам обоим, что её жизнь — это её личный выбор, и потребовала бы прекратить вести себя как пара мелодраматичных идиотов.

Я написала это и поймала себя на том, что улыбаюсь. Она бы хотела, чтобы я берегла это чувство.

* * *

Я и представить себе не мог, что поиски родителей Гермионы затянутся настолько. То есть я помню, что сам говорил про месяцы, а не недели, но всё же не думал, что будут тянуться недели за неделями вообще без единого сдвига. Гермиона напоминает, что даже вычёркивание вероятных мест из списка — это тоже прогресс, но мне казалось, к этому моменту у нас появится хоть что-то конкретное. Ей я, конечно, этого не говорю. В конце концов, она ходила за мной по пятам, когда у нас тоже почти не было успехов, а риск был куда выше, так что я перед ней в долгу.

И всё же терпение Рона начинает трещать по швам. Ты можешь представить, как это выглядит:

— Чёрт возьми, Гермиона, ты не могла заложить родителям в голову какой-то конкретный адрес вместо целого чёртова континента?

— Не будь идиотом, Рональд. Какой был бы смысл отправлять их подальше, если бы я точно знала, где они?

После этого Рон обычно замолкает, и я знаю: он думает о том дне в поместье Малфоев. Как и я. Мы оба знаем, почему она это сделала.

Я до сих пор не могу выбросить из головы её крики. И не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь.

После таких стычек они обычно надолго исчезают где-нибудь вдвоём.

Но иногда я всё же задаюсь вопросом: а не тянет ли Гермиона время сама? То есть... как она вообще собирается исправить то, что сделала? Как объяснить всё людям, которые даже не помнят о твоём существовании? А что, если они не смогут её простить?

Если честно, я и сам не против этой задержки. Ты была права (ну разумеется). Приятно побыть вдали от всего хотя бы какое-то время. Всё становится проще. Просто спать. Просто... ну, знаешь, жить.

Не то чтобы я по тебе не скучал.

Ужасно скучаю.

Гарри

* * *

На днях я шла по северному коридору. Ты понимаешь, о каком именно. Я спешила на урок, думала о какой-то ерунде вроде эссе или предстоящего теста, свернула за угол и увидела двух первокурсников: они сидели ровно на том самом месте и играли во взрывающиеся карты.

На мгновение всё словно качнулось назад во времени — и вот в замке снова обломки, дым, крики... Когда я пришла в себя, то обнаружила, что стою над этими мальчишками, а внутри у меня всё кипит от ярости. Я физически ощущала, как к горлу подступают слова — рвущийся наружу вопрос: да как они смеют и неужели они не знают?

Но они, конечно же, не знали. Они понятия не имели, где сидят и что здесь произошло. Скоро вообще никто не будет знать, если только я не присобачу туда гигантскую мемориальную доску, которая станет лишь вечным напоминанием о невосполнимой утрате, но всё равно ничего не будет смыслить сама по себе.

И всё же единственное, что заставило меня в конце концов уйти, — это голос Фреда в голове: «Оставь их в покое, Джин».

И я почему-то уверена: парочка глупых, хохочущих мальчишек — куда лучшее наследие для Фреда, чем какая-то медная табличка.

Джинни

* * *

Мы наконец-то их нашли.

Мы сидели на скамейке, поджидая, пока они пройдут мимо, и Гермиона подошла к ним — просто как прохожий, желающий узнать время. А они лишь посмотрели на неё с вежливыми, абсолютно безучастными лицами. Не знаю, чего мы вообще ожидали: какого-то внезапного проблеска узнавания, лёгкого и простого снятия чар? Мы ведь все прекрасно знаем, какими коварными бывают заклятия памяти.

Она просто позволила им уйти.

Я слышу её прямо сейчас, из соседней комнаты.

Мне кажется, где-то в глубине души она задаётся вопросом: а не проще ли оставить всё как есть? Живущими в неведении. Счастливыми. Но они ведь этого не выбирали. Она не сможет просто отступиться от них. И мы не позволим ей опустить руки.

Думаю, завтра...

— Что ты всё время носишься с этим чёртовым пергаментом? — спрашивает Тобиас.

Джинни поднимает взгляд.

— Что?

— Ты вечно сидишь, уткнувшись в него носом, — говорит он, пытаясь ухватить край письма.

Она тут же защитным жестом прижимает пергамент к груди.

— Вовсе нет, — автоматически огрызается она.

Тобиас закатывает глаза.

— Ну-ну. Живи в своих иллюзиях. Ты хоть эссе по трансфигурации начать соизволила?

— Конечно, — отвечает она, но это очередная ложь, потому что она, похоже, начисто о нём забыла. Сразу после ужина она вернулась прямиком к своему пергаменту.

— Ну так дай взглянуть, — говорит он, выводя её на чистую воду как последний придурок, кем он, впрочем, и является.

Джинни начинает спешно запихивать вещи в сумку.

— Знаешь, раньше с тобой было куда веселее.

— Ты имеешь в виду, когда шла война? — отрезает он.

Она уходит в «Салон» — просто чтобы немного перевести дух. Там в любом случае гораздо тише: туда спускаются разве что Никола да близняшки.

Четыре сестры. Эта зияющая пустота — лишь ещё одна проблема, о которой Джинни предпочитает не думать. Потирая виски, она снова достаёт письмо Гарри. Плечи невольно расслабляются, когда взгляд скользит по строчкам, написанным уже до боли знакомым почерком.

Она только успела найти место, где остановилась, как рядом садится Никола.

— Джинни?

— Ну что ещё? — огрызается та, чувствуя, будто на неё давят со всех сторон.

Никола тут же отшатывается от не слишком приветливого тона.

— Неважно, — говорит она, поднимаясь. — Забудь.

Джинни вздыхает, прижимая пальцы к вискам.

— Нет, подожди. Прости. Я не хотела на тебя срываться.

Никола колеблется, взвешивая, стоит ли рисковать дальше, и от этого Джинни становится ещё тошнотворнее на душе. Но раз она всё же садится обратно, на самый край дивана, значит, дело действительно важное.

— Никола, — осторожно зовёт Джинни, стараясь смягчить голос. — Что произошло?

Та начинает теребить обтрёпанный край рукава.

— Я просто… хотела спросить, не замечала ли ты Джемму? Со второго курса?

Джинни хмурится. Имя ей ни о чём не говорит. Честно говоря, она вообще не уверена, что смогла бы вспомнить лица хоть кого-то из второкурсников.

Она снова опускает взгляд на письмо. Ей так хочется продолжить чтение, хочется ответить Гарри, выплеснуть всё, что скопилось на душе, а потом уйти спать, не думая о том, что завтра придётся вынести ещё один день в этом месте.

С большим трудом она сворачивает пергамент и переключает всё внимание на Николу.

— Расскажи мне о ней.

* * *

На следующий день после полудня, перед тренировкой по квиддичу, Джинни забредает в теплицы. Ханна уже там: её фартук щедро испачкан землёй и всевозможными пятнами. Приветствие застревает у Джинни в горле, когда она замечает профессора Стебль, дремлющую неподалёку в полосе солнечного света, сложив руки на коленях и откинув голову к стене.

Ханна бросает взгляд на Стебль.

— Ты её не разбудишь, — говорит она, даже не пытаясь понизить голос. — Она и нападение дракона проспит.

— Давай не будем проверять, а? — отвечает Джинни, подтягивая к себе табурет и садясь рядом.

Опершись локтем о стол, она крутит в руках пакетик с семенами. Ханна поглядывает на неё, но не лезет с расспросами, и они обе погружаются в молчание.

В конце концов Ханна протягивает ей садовую лопатку.

— Раз уж ты всё равно здесь, хоть какую-то пользу принеси.

— Ну да, конечно, — соглашается Джинни.

Она пододвигает горшок и начинает засыпать в него смесь земли и вулканического пепла. В простом, механическом ритме этого занятия есть своё утешение — почти как в движении пера по пергаменту. Почти.

Она вздыхает, хмуро глядя в горшок.

— Что стряслось, Джинни? — спрашивает Ханна.

Джинни на миг хочет прикинуться дурочкой и отшутиться в духе Тобиаса: мол, просто хотела провести время с подругой и не знала, что это запрещено. Но правда в том, что она здесь не случайно, и обе это слишком хорошо понимают. Джинни вдруг ловит себя на мысли: а когда они в последний раз вот так сидели вместе?

Она не отвечает сразу, погружая пальцы в прохладную землю, будто та требует её полного внимания. Она чувствует, как Ханна придвигается ближе, и понимает: та так просто не отстанет.

Джинни выпрямляется, отряхивая руки.

— Просто… всё оказалось труднее, чем я думала.

— Вернуться сюда?

Джинни пожимает плечами и вновь с раздражением погружает пальцы в землю.

— Кошмары? — с нажимом спрашивает Ханна. — Вспышки прошлого?

— Немного, — признаётся Джинни. С этим она справляется. В большинство дней.

Ханна передаёт ей саженец, и Джинни осторожно пересаживает его в один из горшков. Ханна присыпает землю удобрением, затем вручает ей лейку. Они работают молча, почти закончив всю партию, когда Джинни наконец решается задать вопрос, который её на самом деле гложет.

Она проводит тыльной стороной ладони по лбу.

— Просто… как понять: ты действительно справляешься или просто прячешься?

Выражение лица Ханны смягчается.

— Ты здесь, Джинни. Это уже многое значит.

Раньше она и сама так думала. Вот только теперь совсем в этом не уверена.

— А я точно здесь?

Они вернулись уже почти два месяца назад. И если быть до конца честной с собой, Джинни почти не бывает в «Салоне» и заходит на собрания АД от силы пару раз. По взгляду Ханны она понимает: та тоже это заметила.

Иногда Джинни думает, что единственная причина, по которой она всё ещё играет в квиддич, — это то, что она капитан. И эта мысль пугает её сильнее всего, ведь она означает, что квиддич превратился в обязанность и стал обузой.

— Ты стараешься изо всех сил, — упрямо говорит Ханна.

— В том-то и дело, — отвечает Джинни. — Мне кажется, вовсе нет.

Да, она здесь. Но иногда всё равно кажется, что это не так. Будто большую часть времени тут находится лишь её тело, движущееся по инерции. Она ходит на занятия, не пропускает тренировки, делает домашние задания ровно настолько, чтобы не нарваться на отработки, и всё же… где она сама?

Как любит говорить Тобиас, она вечно сидит, уткнувшись носом в кусок пергамента. У этого мерзавца отвратительная привычка оказываться правым именно в таких вещах.

Потому что суровая правда в том, что слишком много сил и внимания она отдаёт этому пергаменту. Отдаёт Гарри, убеждает она себя. Но где-то глубоко внутри есть крошечная часть, которая в этом совсем не уверена. Едва заметное сомнение, зудящее на краю сознания: ведь иногда кажется, будто именно перо в руке поднимает её утром с постели.

Она уже давала себе такое обещание. Не возлагать все надежды на голос с листка бумаги. Не превращать его в способ побега от реальности.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает Ханна, внимательно наблюдая за ней.

Подхватив лопатку, Джинни прихлопывает землю в горшке.

— То же, что и всегда, — говорит она, чувствуя, как страх и сожаление скручиваются узлом в животе. — То, что необходимо.

Как бы ни было больно.

Она идёт на тренировку по квиддичу и выкладывается там по полной. Умудряется даже наорать на загонщика, назвав того законченным идиотом, и по довольному лицу Рейко понятно: сделать это стоило уже давно.

После тренировки она ужинает, делает все домашние задания до последнего пункта и сидит в «Салоне», общаясь то с Николой, то с Гестией, то с Флорой. Это кажется чем-то почти невозможным — удушающим, неловким, всё внутри буквально кричит о том, чтобы сбежать, но она остаётся — словно энтомологический экспонат, приколотый к доске.

Поздно ночью она спускается к себе в спальню. Открыв сумку, она достаёт пергамент, чувствуя мучительное облегчение при виде неаккуратного почерка Гарри. Дочитывает последний абзац и достаёт палочку. Короткий взмах — и слова исчезают.

Тяга схватить перо до боли знакома и невыносимо сильна, но вокруг кипит жизнь. Настоящая жизнь. И ей нужно стараться лучше.

Она кладёт чистый пергамент в сундук и захлопывает крышку.

Джинни плохо спит, но упрямо держится плана: она выжидает три долгих дня и только потом садится за ответ Гарри. Просто чтобы доказать себе, что способна на это.

«Прости, — пишет она. — У нас тут немного суматошно. Первый матч уже совсем скоро…»

Письмо выходит короче обычного, но она не смеет писать больше: она не в силах объяснить опасность чернил и пера, не в силах извиняться. Не в силах признаться, что считала, будто справится. Что считала себя сильнее этого. Но, возможно, это совсем не так.

Она никогда не была такой храброй, как он.

Она отправляет письмо, убирает пергамент и обещает себе доставать его не чаще трёх раз в неделю. Она не носит его с собой, не превращает всё вокруг лишь в материал для новых строчек и заставляет себя быть частью происходящего. Настоящей участницей.

И когда пальцы начинает сводить пугающе знакомый зуд от желания взяться за перо, она берёт в руки вязальные спицы.

К ноябрю уже никого не удивляет, что в гостиной Слизерина Джинни сидит со спицами в руках. Она отправила домой сову с просьбой прислать пряжи, и мама явно переусердствовала: присланной шерсти хватило бы, чтобы завалить весь стол.

Ученики бросают взгляды, но никто ничего не говорит. Даже когда Тобиас в конце концов не выдерживает и просит дать попробовать ему.

— И что за хрень тут вообще должна получиться?

— Это терапия, — поясняет Джинни.

Тобиас пристально смотрит на пряжу, высунув кончик языка от усердия.

— Что-то сумасшествия во мне меньше не стало.

— Это всего лишь пряжа, а не зелье от всех болезней.

— Тихо! — отрезает он. — Я пытаюсь сосредоточиться!

Он сдаётся довольно быстро, объявляя это затеей безнадёжной. Джинни втайне даже рада, потому что его ворчание и жалобы совсем не помогали её собственному спокойствию.

А потом как-то вечером появляется Астория. Они не обмолвились ни словом со дня похорон Кэролайн, но Астория просто садится рядом без единого звука, словно это самое обычное дело на свете. У неё свои спицы — не такие толстые, как у Джинни, а совсем крошечные, и катушки нитей, тонких, будто паутина.

Джинни наблюдает за ней поверх своего клубка.

Астория за весь семестр ни разу не спустилась в «Салон». Ни единого раза. А значит, она, скорее всего, бросила и музыку.

Джинни её не винит. Но то, что Астория отвернулась от «Салона», вовсе не означает, что Джинни перестала чувствовать за неё ответственность. Это ещё одна вещь, которую она не намерена больше игнорировать.

Уже давно стемнело, ночь стояла глубокая. Большинство разошлись, гостиная почти опустела, когда Астория наконец произносит:

— Она это ненавидела.

Джинни замирает и поднимает взгляд. Астория всё так же сосредоточенно смотрит на тонкие нити в своих руках, будто говорит сама с собой:

— Мир, в котором мы выросли. Все эти правила, традиции, целое детство, заточенное под «удачную партию». Она всегда говорила, что у неё хватает храбрости только ненавидеть всё это, но не изменить.

Её руки опускаются на колени, нити путаются, спицы с тихим звоном сталкиваются.

— Отец говорил, что Тёмный Лорд защитит нас. Сделает могущественными. Сохранит наш образ жизни. Но всё это оказалось ложью. Война принесла только смерть. Она убила моего отца, и она убила тот самый образ жизни. И я не понимаю, как мне теперь с этим жить. Оплакивать ли отца, который служил чудовищу? Праздновать ли победу сопротивления, которое убило мою лучшую подругу?

Наконец Астория поднимает глаза на Джинни.

— Война моего отца убила мою лучшую подругу.

Джинни кивает, потому что это неприкрашенная, жестокая правда.

— Да. Так и есть.

Астория сжимает зубы.

— И всё же я предпочла бы винить тебя. Так было бы… проще.

У Джинни болезненно сжимается в груди.

— Я сыграла в этом свою роль.

Астория бросает на неё яростный, пронзительный взгляд.

— Нет. Не смей обесценивать её поступок. Это был выбор Кэролайн. В конце концов, это всё, что у неё, чёрт возьми, оставалось.

Собрав свои нити, она выходит из комнаты.

Джинни откидывается на спинку кресла и долго всматривается в тёмную, бездонную глубину озёрных вод.

* * *

Астория возвращается и следующим вечером, и ещё следующим, и вскоре Джинни привыкает к её молчаливому присутствию. Они почти не разговаривают, и Джинни невольно задаётся вопросом: а не занимает ли Астория чем-то свои руки по той же самой причине? Может быть, ей тоже до зуда в пальцах хочется снова сыграть на арфе, но она просто не позволяет себе этого?

Может быть, она тоже считает, что не заслужила.

— Кто бы мог подумать, что у тебя прорезались задатки домашней хозяйки, Уизли? — замечает Драко как-то вечером, проходя мимо.

Джинни даже не сбивается с ритма.

— Кто бы мог подумать, что у тебя есть хоть капля чувства юмора? — парирует она, одаривая его одновременно дружеской и хищной улыбкой.

Он закатывает глаза.

У них сложились странные отношения. Они не друзья и даже не особенно нравятся друг другу, но на каком-то внутреннем уровне прекрасно понимают ситуацию. Джинни уверена: Драко отдаёт себе полный отчёт в том, как сместился баланс сил. И сам факт того, что она с ним разговаривает, уже играет ему на руку.

С тех пор как он вернулся, Драко стал персоной нон грата. Все знают, что его отец в Азкабане, мать под домашним арестом, а её палочка конфискована. Его не столько презирают, сколько всё прекрасно понимают: он сделал ставку — и проиграл, а теперь расплачивается за это. Амбиции — это одно, а плохо реализованные амбиции — совсем другое. Если он хочет хоть чего-то добиться в этом мире, ему придётся строить всё заново, с самого низа. И протягивать ему руку помощи никто не собирается.

Хотя нашлось несколько младшекурсников, которые искренне стремятся возвести его в ранг трагического героя. Возможно, это дети сгинувших Пожирателей, видящие в его искуплении шанс на собственное спасение. Другие же — просто слишком молоды и наивны. Но Драко, надо отдать ему должное, не проявляет к ним ни капли терпения, что, увы, лишь подстёгивает их симпатию.

Он всё ещё стоит неподалёку, нервно барабаня пальцами по спинке дивана.

Джинни решает, что, возможно, пришло время для просчитанного риска.

— Если собираешься и дальше тут висеть у меня над душой — садись.

— Что?

— В корзине есть ещё одна пара спиц.

К её удивлению, он действительно садится.

Вскоре мимо проходит один из его потенциальных почитателей и вылупляется на них во все глаза.

— Что ты делаешь?

— Вяжу, — с мрачной миной отрезает Драко, глядя на пряжу. — Пошёл вон отсюда.

Младшекурсник ошеломлённо моргает, но послушно убирается.

— А нет ничего более… изысканного? — спрашивает Драко через некоторое время, косясь на тончайшее переплетение нитей в руках Астории.

Астория фыркает и, бросив взгляд на его неуклюжий клубок шерсти, пренебрежительно замечает:

— Ага, и позволить тебе испортить дорогие материалы?

Драко снова погружается в угрюмое молчание, но спицы из рук не выпускает. Через несколько дней к ним примыкает парочка младшекурсников, и Джинни не успевает опомниться, как у неё собирается самый настоящий кружок рукоделия.

Ханна, выслушав её рассказ, приходит в полный восторг.

— Это странно, — упрямо возражает Джинни.

— Это приносит утешение, — мягко говорит Ханна. — Создавать что-то своими руками после того, как мы так долго всё вокруг разрушали.

Джинни лишь качает головой. Поскольку приближается первый матч по квиддичу против Гриффиндора, она оставляет кружок на попечение Астории.

— Можешь сделать кое-что для меня? — спрашивает Джинни как-то вечером.

— Что именно? — тут же настораживается Астория.

Джинни кивает подбородком в сторону Джеммы.

— Не могла бы ты присмотреть за ней?

Астория хмурится, глядя на девочку.

— Зачем?

— Что-то в ней есть, — говорит Джинни, хотя по-прежнему не может до конца разобраться, что именно. Она качает головой. — У меня сейчас и без того забот выше крыши. Так что если ты всё равно собираешься сидеть здесь, я подумала… ты могла бы просто дать мне знать, если произойдёт что-то… интересное?

Астория не соглашается и не отказывается, но Джинни понимает: это всё равно что «да».

Матч против Гриффиндора идёт из рук вон плохо. И если кого-то здесь и разгромят, то точно не Гриффиндор. Мартин с трудом отбивает мячи, новый загонщик чаще промахивается, чем попадает по бладжеру, но большую часть вины за ужасную игру Джинни берёт на себя: за рассеянность, отсутствие самоотдачи и полную расфокусировку.

Счёт растёт и растёт, давно перевалив за грань, когда его ещё можно отыграть, и в этот момент Джинни принимает решение. Проносясь мимо Рейко, она выкрикивает:

— Увидишь снитч — хватай!

— Но… — начинает Рейко, ведь поймать его сейчас означает гарантированное поражение.

Времени на споры нет.

— Просто хватай! — кричит Джинни и возвращается в строй.

Закончить игру до того, как Гриффиндор забьёт ещё больше, сейчас куда важнее победы. Проигрыш в этом матче ещё не означает проигрыш Кубка. Она всё ещё может спасти положение.

И она это сделает.

Гриффиндор успевает забить лишь дважды, прежде чем Рейко ловит снитч. Разрыв в счёте оказывается куда менее катастрофическим, хоть им и приходится смириться с поражением. Впрочем, Рейко зла настолько, что до конца дня даже не разговаривает с Джинни.

На следующий день Джинни пишет длинное письмо Гарри, подробно разбирая матч — свои ошибки, промахи и идеи о том, как всё исправить. Она не извиняется за то, что нарушила собственное обещание. Просто убирает пергамент и решает, что в следующий раз справится лучше.

* * *

Последние недели семестра пролетают как во сне — среди домашних заданий, собраний АД и вечеров в «Салоне». Джинни изо всех сил старается просто удержаться на плаву.

Как-то вечером, ближе к концу семестра, она сидит в «Салоне» с целой стопкой писем на коленях. Одно из них, написанное на дорогом, плотном пергаменте с тиснёными краями, она упрямо избегает. Вместо этого Джинни в который раз перечитывает торопливую записку от Рона, доставленную прошлым утром ужасно уставшей совой:

«Жаль, что мы пропустим Рождество. Надеюсь, мама не слишком вам досаждает. Просто подумайте обо мне, бедняге, который остался совсем без семьи, да ещё и вынужден париться в этой дикой жаре. Сумасшедшая страна».

Джинни понимает: никто не рассчитывал, что их отъезд затянется так надолго. Но сама она, как обычно, старалась ничего заранее не ждать.

«Гермиона и Гарри передают привет».

— Она правда собирается это сделать, — выпаливает Никола, сжимая в руках листок из такого же роскошного пергамента.

— Похоже, что да, — отзывается Джинни, опустив взгляд на приглашение на свадьбу Тилли.

— Джинни… — в голосе Николы слышатся нотки опасной надежды, будто она ждёт, что Джинни сможет всё исправить.

Чувствуя пульсирующую боль за глазами, Джинни потирает виски.

— Это её выбор.

Никола скрещивает руки на груди и надувает губы, впервые за долгое время выглядя как пятнадцатилетняя девчонка, которой она и должна была быть, если бы не война.

— Это несправедливо.

— Да, несправедливо, — тихо отвечает Джинни. — Но с каких это пор справедливость вообще хоть что-то значит?

Поднявшись, она выходит из «Салона».

В гостиной наверху Астория и Драко сидят вместе на диване; между ними разложены клубки ниток, пряжа и спицы. Драко уже давно бросил попытки связать что-то своё и теперь просто держит для неё моток.

Джинни наблюдает за ними. Астория взяла в привычку делиться с ней новостями о Джемме — правда, делает это всё с той же отстранённой апатией, но всё же это прогресс.

Драко наклоняется ближе, его пальцы путаются в нити, и он тихо ругается сквозь зубы. Астория смотрит на его макушку, и на её лице впервые за долгие месяцы появляется тень настоящей улыбки. В этом есть что-то личное, уютное и в каком-то смысле совершенно логичное. Два сломанных человека, тянущихся друг к другу. Дети Пожирателей смерти, которые пытаются найти путь вперед. Вместе.

Джинни отводит взгляд, чувствуя, как внутри скручивается неожиданно теплый, щемящий комок.

Свернув к лестнице, она спускается в спальню. Пора собирать вещи, возвращаться домой и встретиться лицом к лицу с витающей там пустотой — хочет она того или нет. А в январе она пойдёт на свадьбу Тилли и постарается не думать о том, что мирная жизнь оказалась совсем не такой, какой она её себе представляла.

За ним кто-то идёт.

Гарри не оборачивается, чтобы проверить. Он просто чувствует: мужчина, который последние двадцать минут осторожно держался позади на расстоянии полутора кварталов, всё ещё там.

Он продолжает идти в прежнем темпе. На середине следующего квартала останавливается у витрины цветочного магазина. Цветы его нисколько не интересуют — это всего лишь предлог, чтобы взглянуть в окно. Отражение в стекле подтверждает подозрения: преследователь (почти наверняка волшебник) никуда не делся. И действительно, тот задерживается у газетного киоска.

Гарри живёт в этом магловском городке, который супруги Уилкинс выбрали своим домом, уже около недели. Этого времени ему хватило, чтобы немного освоиться и запомнить расположение улиц в центре.

План всё ещё складывается в голове, когда Гарри поворачивает назад по улице. На углу он резко сворачивает и перебегает дорогу ровно в тот момент, когда зажигается красный свет. Раздосадованный водитель, едва не задевший его, осыпает Гарри неприличными жестами и с визгом шин уносится прочь. Гарри продолжает движение, сворачивая с главной улицы на боковую, а оттуда — налево, в узкий переулок, заваленный мусорными пакетами и коробками.

Примерно посреди переулка притаилась старая, тёмная лавка грампластинок, и Гарри проскальзывает внутрь. Он быстро шагает между стеллажами со старым винилом и устраивается в укрытии между стопкой кассет и гигантской суперобложкой альбома Blondie. Отсюда через грязные окна отлично видно улицу.

Гарри ждёт. Не проходит и пяти минут, как мимо спешит тот самый волшебник — взмыленный и явно торопящийся.

Гарри выжидает ещё минут пять, чтобы убедиться, что волшебник не решит вернуться.

— У вас есть чёрный ход? — спрашивает он у парня за прилавком.

Тот даже не отрывается от свежего номера «Rolling Stone» и лишь неопределённо машет рукой куда-то вглубь магазина.

— Спасибо, — бормочет Гарри и пробирается через помещение, служащее складом, к выходу с тусклой неоновой вывеской.

Однако вместо переулка Гарри оказывается на шумной, жарко натопленной кухне китайского ресторана. Кто-то кричит на него на кантонском, Гарри виновато улыбается и спешит прошмыгнуть в обеденный зал.

Убедившись, что окончательно сбросил хвост, Гарри останавливается: его желудок предательски урчит, откликаясь на аппетитные запахи. Задержавшись у меню, он в итоге заказывает свинину по-сычуаньски и большую порцию жареной лапши чао-мейн с овощами. С горячим пакетом в руках он осторожно возвращается на главную улицу. Из-за обеденного перерыва здесь куда многолюднее, и никаких следов его преследователя не видно.

Гарри возвращается знакомым маршрутом в жилой квартал с аккуратными таунхаусами и поднимается по ступенькам третьего дома слева с тёмно-синей дверью.

— Эй, есть кто? — окликает он, шагая в прихожую.

Ответа нет. Оставив еду на кухне, Гарри проходит в глубину дома.

Гермиона и Рон сидят на небольшой застеклённой веранде, выходящей на крошечный дворик с журчащим фонтанчиком для птиц. Потолочный вентилятор спасает от подступающей жары — весна здесь медленно уступает место лету.

— Привет, — говорит Гарри.

Рон улыбается, и в этой улыбке сквозит явное облегчение.

— Ну наконец-то, дружище.

— Прости, немного заблудился.

Рон хмыкает. Гарри мягко кладёт руку на плечо Гермионы.

— Я принёс еду.

Она поднимает на него взгляд и одаривает рассеянной улыбкой, которая, честно говоря, больше похожа на гримасу. Гермиона всё ещё выглядит измождённой, невыспавшейся и удивительно хрупкой — такой Гарри видел её нечасто.

— Может, поедим прямо здесь? — предлагает Рон. В его голосе слышится наигранная жизнерадостность, хотя говорит он тихо.

— Ага, — бормочет Гермиона, словно радуясь возможности остаться на месте. — Давайте.

Рон идет с Гарри в дом за тарелками.

— Ты как, в порядке? — спрашивает Гарри, внимательно глядя на друга.

— Ага, — отвечает тот, упрямо вздёрнув подбородок. — Мы ведь всегда знали, что это не будет лёгкой прогулкой на метле, правда?

Да, знали, но от этого ничуть не легче. Тяжело Гермионе, но тяжело и Рону, который изо всех сил старается быть для неё опорой. Прошло всего три дня с тех пор, как они поместили родителей Гермионы в местную волшебную больницу. Всё оказалось именно так ужасно, как она и опасалась: её родители сходили с ума от растерянности и страха, с отчаянием требуя объяснить, кто они такие и что с ними происходит.

— Зачем вы это делаете? — спросила мама Гермионы.

— С вами всё будет хорошо, — сквозь слёзы пообещала Гермиона. — Никто не причинит вам вреда.

Конечно, для мистера и миссис «Уилкинс» эти слова не значили ровным счётом ничего.

С тех пор прошло уже три дня. Три дня тишины после того, как целители попросили их не приходить целую неделю.

— Как она держится? — спрашивает Гарри.

Рон достаёт вилки из ящика.

— Всё так же. Если не зарывается в бумаги и не звонит по телевизору, то просто сидит там.

Гермиона справляется привычным для себя способом, с головой уходя в заботы о родителях: оплачивает их счета, придумывает для их работодателей оправдания за отсутствие.

Гарри это, честно говоря, слишком сильно напоминает ту Гермиону, какой она была после ухода Рона в прошлом году. Но он не решается озвучить это вслух.

— Хорошо, что ты рядом, — говорит он вместо этого.

— Ну, — Рон пожимает плечами, — мы ведь всё равно не собирались оставлять её одну со всем этим, правда?

— Не собирались, — соглашается Гарри.

После обеда Гарри отодвигает занавеску на окне в гостиной и выглядывает на улицу. Тот самый волшебник снова на месте — стоит, прислонившись к фонарному столбу через дорогу, в нескольких домах отсюда.

— Он всё ещё там? — спрашивает Рон.

— Ага.

— Опять оторвался от него?

Гарри пожимает плечами.

— В каком-то смысле это даже весело.

Рон фыркает.

— В каком именно? В самом побеге или в том, что ты выставляешь Министерство идиотами?

— И то, и другое, — улыбается Гарри.

Это далеко не первый аврор, которого Гарри замечает за слежкой с тех пор, как оказался в Австралии. Ничего неожиданного, но всё равно безумно раздражает. Он может лишь предполагать, что Кингсли связался с местным Министерством и продолжает дёргать за ниточки с другого конца света. Из-за этого чертовски трудно не злиться.

Тем же вечером Гарри решает просто игнорировать своего наблюдателя. Он устраивается на скамейке в парке, чтобы наконец прочитать длинное письмо от Джинни, где она в деталях описывает победу Хаффлпаффа над Когтевраном на прошлых выходных. Судя по всему, матч вышел малорезультативным: Хаффлпафф удивил всех мощной защитной тактикой. По словам Джинни, игра всё равно получилась куда более упорной, чем тот разгром, который Гриффиндор учинил Слизерину несколькими неделями ранее. Гарри видит, что она до сих пор не до конца простила себе тот проигрыш.

И всё же её разбор матча оказывается неожиданно смешным и подробным, словно она прямо во время письма заново выстраивает стратегии, проговаривая их про себя.

В последний месяц её письма стали приходить реже, хотя объём их не уменьшился. Гарри убеждает себя, что это хороший знак: если у Джинни нет времени писать, значит, у неё всё в порядке. Судя по содержанию, она куда глубже вовлечена в жизнь школы, чем в начале семестра. Он знает, как тяжело ей давалось возвращение, и старается радоваться за неё, даже если не может отделаться от мысли, что письма стали более отстранёнными — всё больше о событиях в замке и всё меньше о ней самой.

Его собственные послания получаются не лучше, ведь рассказывать об этом тихом городке или родителях Гермионы особо нечего.

Откинувшись на спинку скамьи, Гарри сворачивает пергамент и проводит следующие полчаса в раздумьях о том, как бы поизящнее избавиться от приставленной к нему «няньки».

* * *

— Знаешь, — замечает Рон, хмуро разглядывая карты в руках, — эта игра была бы куда интереснее, если бы мы играли взрывными картами.

— Ты так говоришь про все магловские карточные игры, — напоминает Гарри, сбрасывая карту.

— Ну а что? Если нет риска заработать ожог третьей степени, какой тогда вообще смысл?

Гарри усмехается, прекрасно понимая, что Рон просто пытается отвлечь их обоих, пока Гермиона разговаривает с колдомедиками по камину в гостиной.

Рон оглядывается на закрытую кухонную дверь.

— Эй, — говорит Гарри, легонько толкнув его ногой под столом. — Твой ход.

— Что? — Рон вздрагивает и оборачивается. — А, да.

Он делает ужасный ход, но они оба предпочитают этого не замечать. Дверь распахивается, и Рон тут же вскакивает на ноги, мгновенно позабыв о картах.

— Ну как?

Гермиона натянуто улыбается, лицо у неё бледное.

— Они сказали, что я могу прийти сегодня днём. Посмотрим, есть ли шанс, что они…

— Хорошо, — тут же говорит Рон. — Мы пойдём с тобой.

Гарри тоже поднимается, кивая, но Гермиона качает головой.

— Вам не обязательно идти со мной.

Рон подходит ближе и берёт её за руку.

— Дело не в «обязательно», Миона. Мы сами этого хотим.

Она смотрит на него блестящими от слёз глазами.

— Я бы очень… — Гермиона вздыхает и прижимает ладонь к его груди. — Просто думаю, что мне нужно сделать это самой.

Рон хмурится — видно, что ему хочется настоять на своём.

— Если ты уверена…

— Да, — тихо отвечает она.

— Хорошо, — уступает он и обнимает её. — Можем мы хотя бы проводить тебя?

Она негромко смеётся, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Да.

Гарри садится обратно за стол и аккуратно собирает колоду карт, давая им пару минут наедине.

Днём они провожают её до больницы, а затем остаются ждать на ступенях перед входом. Рон то и дело вскакивает и начинает мерить крыльцо шагами, а Гарри просто сидит, наблюдая за молодой матерью с двумя детьми в парке через дорогу.

Проходит меньше получаса, когда Гермиона возвращается: губы у неё плотно сжаты, лицо смертельно бледное. У Гарри не хватает духу расспрашивать о деталях — он всё ещё слишком занят борьбой с собственным чувством вины. А вот Рон, кажется, точно знает, что делать: вернувшись домой, он нарочно устраивает беспорядок на кухне, чтобы просто отвлечь Гермиону.

После ужина они с Роном скатываются в привычное переругивание, которое в последнее время всё чаще приводит к кое-чему совсем иному, так что Гарри решает испариться.

Собираясь снова немного прогуляться, Гарри выходит на крыльцо. Его преследователь, как обычно, ждёт через дорогу. На этот раз у Гарри просто нет сил устраивать очередную погоню. Вместо этого он направляется прямо к нему, прислоняется к заборчику рядом и засовывает руки в карманы.

— Так что вы такого натворили, что вам досталась это задание?

Аврор опускает газету, за которой только что так усердно прятался, и пытается изобразить недоумение.

— Простите?

Гарри разрывается между раздражением из-за того, что ему не смогли выделить кого-то получше, и облегчением: если прислали такого неумеху, значит, никакой реальной угрозы нет.

— Должно быть, смертельно скучно, — продолжает он. — Я, конечно, пытался хоть немного вас развлечь, удирая туда-сюда, но, честно говоря, это уже начинает приедаться. — Он наклоняет голову набок. — Хотите, я попробую организовать на себя нападение? У вас тут вообще есть Пожиратели смерти? Или вы их как-то иначе называете?

На миг кажется, что аврор ещё попытается блефовать, но в конце концов он лишь тяжело вздыхает.

— Да вы и правда заноза в заднице, мистер Поттер, знаете об этом?

Гарри пожимает плечами.

— Мне это уже говорили. — Он протягивает руку. — Гарри.

Аврор нехотя отвечает на рукопожатие.

— Джерард.

Официальное знакомство состоялось, и Гарри опускается на бордюр, вытягивая ноги перед собой. Джерард, похоже, наконец расслабляется, когда понимает, что Гарри не собирается ни сбегать, ни применять магию.

— Значит, мы можем перестать бегать друг за другом по всему этому чёртову городу?

— Договорились, — соглашается Гарри.

Проходит целая неделя, прежде чем он вообще замечает второго аврора.

— И то лишь потому, что я позволила, — сообщает ему Барина, однажды поравнявшись с Джерардом.

Гарри не знает наверняка, действительно ли она настолько хороша или же он сам слишком расслабился за время жизни здесь. Приглядевшись, он отмечают, что более странной парочки ему ещё не доводилось видеть, даже Тонкс с Грозным Глазом смотрелись гармоничнее. Но эта мысль сразу вызывает неприятный ком в горле, и Гарри поспешно переключается на своих новых «нянек».

Джерард — мужчина средних лет, уже начинающий полнеть, с редеющими светлыми волосами. Барина — невысокая, смуглая, с копной пышных вьющихся волос и кольцом в носу.

Теперь, когда разговор наконец завязался, Гарри принимается расспрашивать их:

— Ну и как вам? Нравится быть аврорами? Как вообще проходила подготовка?

— О нет, — стонет Барина. — Только не говори, что ты фанатеешь от авроров.

Гарри чувствует, как щёки начинают гореть.

— Нет, — бурчит он, засовывая руки в карманы. — Просто... интересно.

— А сам-то хотел бы пойти на службу? — спрашивает Джерард. — Я вот пытаюсь представить, как это выглядело бы для тебя. Люди постоянно останавливают на улице и глазеют...

Барина фыркает.

— Выпрашивают автографы. Пытаются подкатить.

— Я не настолько знаменит, — смущённо запинается Гарри.

Здесь его ни разу никто не потревожил. Это одновременно странно, приятно и непривычно, потому что он попросту не знает, чем себя занять. Зато ощущение, будто он всё время забывает о чём-то чрезвычайно важном, наконец начинает понемногу отступать.

Джерард и Барина одновременно останавливаются и смотрят на него так, будто он сморозил какую-то несусветную глупость.

— Что? — переспрашивает Гарри.

— Ты понимаешь, что ты и есть наша работа? — говорит Барина. — Мы знаем о тебе всё, Поттер.

Джерард кивает.

— Ага. Мы прочли каждую статью, когда-либо о тебе написанную, каждый отчёт, поданный в вашем Министерстве. Это была чёртова библиотека.

Барина театрально закатывает глаза при этом воспоминании.

— Ты же в курсе, что работа аврора — это не только погони за тёмными магами? В основном мы просто торчим на месте и ждём, пока что-нибудь случится.

— И чертова куча бумажной волокиты. Ты даже не представляешь.

— А давай заставим Поттера делать её за нас, — предлагает Барина. — Вроде стажировки! Быстро отобьёт охоту становиться аврором.

Гарри закатывает глаза и всерьёз подумывает снова от них сбежать.

* * *

На следующий день Рон возвращается домой с новостью: он устроился работать на кухню в магловский паб.

Гермиона выглядит испуганной, но именно она всё это время ломала голову над тем, как платить ипотеку за дом родителей. Она категорически отказывалась брать у Гарри дополнительные деньги, но и лишать родителей крыши над головой не хотела. Целители ясно дали понять, что задержаться им здесь придётся надолго, а значит, нужно как-то сводить концы с концами.

— Всё нормально, Гермиона, — говорит Рон с лёгкой улыбкой. — Зато я научусь готовить по-магловски!

Она оборачивается к Гарри с круглыми глазами.

— Всё будет в порядке, — заверяет её Гарри с уверенностью, которой сам не чувствует. — Главное, чтобы он не начал готовить самих маглов.

Рон хохочет.

По негласной договорённости Гарри отправляется с ним в первый рабочий день — главным образом для того, чтобы убедиться, что Рон ненароком не нарушит Статут о секретности. К счастью, все странности здесь, кажется, списывают на их британское происхождение. Со временем и Гарри берёт несколько смен: убирает со столов и моет посуду. Работа, конечно, не слишком увлекательная, зато приносит деньги и помогает хоть чем-то занять дни.

Гермиона идёт ещё дальше и устраивается клерком в местное Министерство. Рекомендательное письмо от самого британского министра магии, разумеется, сильно помогло. Гарри твердит себе, что глупо злиться из-за того, что люди всё ещё манипулируют их жизнями с другого конца света.

Обратная сторона заключается в том, что следующие несколько недель Гермиона изматывает их бесконечными рассуждениями о сравнительном анализе государственных структур.

— Мерлин, — ворчит Рон, когда она его не слышит. — Как будто снова в школе оказался.

Гарри не говорит вслух о том, как Рон смотрит на неё, когда она, увлёкшись, начинает разглагольствовать. Есть вещи, о которых лучше помалкивать, особенно если живёшь со своими двумя лучшими друзьями, которые, ко всему прочему, вполне вероятно, ещё и спят вместе.

А это уж точно та мысль, о которой Гарри предпочитает вообще не думать.

Так они и входят в новый ритм жизни, пока целители медленно, шаг за шагом, разбираются с чарами Гермионы, пытаясь выяснить, осталось ли под ними хоть что-то от Грейнджеров. И они не успевают оглянуться, как подбираются праздники.

Трудно проникнуться праздничным настроением, когда вокруг стоит такая жара, какой Гарри прежде никогда не испытывал. Честно говоря, он даже не подозревал, что бывает настолько жарко. И всё же повсюду висят гирлянды, венки и прочая рождественская атрибутика, которую изнуряющий зной абсолютно не смущает.

— Вот увидишь, — говорит Барина, когда они вместе идут к дому Грейнджеров. — Это ещё только начало.

На крыльце Гарри прощается со своими аврорами, обещая, что до утра и шагу не ступит за порог. Те смотрят на него с огромным облегчением и аппарируют — скорее всего, по домам, к своим семьям.

Гарри открывает входную дверь, и ему навстречу устремляются запахи ужина. Рон, судя по всему, затеял приготовить что-то изысканное — что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей об ещё одном празднике вдали от дома.

Гарри сбрасывает ботинки.

— Пахнет отлично! — кричит он.

И застывает на пороге гостиной, а заготовленные слова приветствия застревают у него в горле. На диване рядом с Гермионой сидит молодая светловолосая девушка.

— Гарри, — произносит Гермиона чересчур бодрым голосом, нацепив нервную улыбку.

Гарри старается сохранить непроницаемое выражение лица и, игнорируя Гермиону, переводит взгляд на девушку, которая с явным весельем наблюдает за ними.

— Касс, — говорит он. — Не знал, что ты придёшь. — Он смотрит на Гермиону. — Какой приятный сюрприз.

— О, — отзывается Касс, — Рон и Гермиона настояли.

Гарри выдавливает из себя максимально дружелюбную улыбку, ведь как-никак они работают вместе в пабе.

— Ну конечно. Извините, я, пожалуй, загляну на кухню — посмотрю, не нужна ли Рону помощь.

Касс понимающе улыбается.

— Конечно.

Едва закрыв за собой дверь на кухню, Гарри накладывает заглушающие чары и резко поворачивается к другу.

— Что ты наделал? — набрасывается он на Рона.

Рон отрывает взгляд от кастрюли, в которой что-то помешивает.

— Только не злись. Это вообще Гермиона придумала.

Гарри сердито сверкает глазами.

— Ладно, ладно, — торопливо добавляет Рон. — Мы оба решили, что это хорошая идея. Касс милая! И симпатичная… ну, объективно. Если бы я вообще ещё замечал подобные вещи.

— И к тому же она магла, — напоминает Гарри.

— Мерлин, Гарри. Не будь таким чистокровным снобом.

— Ты издеваешься? — Гарри едва не срывается на крик.

Рона это ничуть не смущает.

— Зато ты можешь быть уверен, что ей не нужен Избранный, верно?

— Рон… — стонет Гарри.

Тот сдаётся, пожимая плечами.

— Слушай. Просто попробуй расслабиться и получить удовольствие от вечера, ладно? Ей всё равно больше некуда было идти.

Гарри хмурится.

— Правда?

Рон снова пожимает плечами.

— На работе поговаривают, что она поссорилась с семьёй или что-то вроде того. Ну сам понимаешь… довольно паршивое время года, чтобы оставаться в одиночестве.

— Ну тогда… — Гарри чувствует, как злость понемногу отступает. — Тогда это другое дело.

Рон заметно расслабляется, явно радуясь, что Гарри не собирается устраивать сцену.

— Слушай, мы же понимаем, что ты не собираешься на ней жениться. Просто немного развлекись.

Гарри бросает на него пронзительный взгляд.

— А ты-то что знаешь о том, как «немного развлечься»?

Рон смеётся.

— Справедливо. — Он хватает Гарри за плечи и разворачивает к двери. — А теперь иди и будь вежливым, пока я доделываю ужин.

— Да, мам, — бурчит Гарри, смиряясь с перспективой вечера светских бесед.

На деле всё оказывается не так уж и плохо. Гарри знает Касс по работе, и она всегда была довольно милой и смешной. К её чести, она не создаёт неловких ситуаций — то ли не замечает странного подтекста, то ли сознательно предпочитает его игнорировать.

Ужин проходит на ура. Кулинарные навыки Рона совершили невероятный рывок после экспресс-курса магловской кухни — настолько, что Гарри даже задумывается, не мешала ли ему раньше волшебная палочка. Он делает мысленную пометку обязательно написать об этом Джинни, ведь ей это точно покажется забавным.

— Гарри?

— Что?

Он поднимает взгляд от тарелки и видит, что Гермиона стоит по другую сторону стола со стопкой десертных тарелок в руках. Она смотрит на него весьма многозначительно.

— Я сказала, что помогу Рону с посудой, — повторяет она, не сводя с Гарри пристального взгляда. — Почему бы тебе не проводить Касс?

Гарри мысленно обещает себе придушить её позже.

— Она у вас прямо мастер деликатности, да? — замечает Касс, когда они направляются к двери.

— Извини за неё, — отвечает Гарри, потирая затылок.

Она отмахивается.

— Да брось, не парься. Я с самого начала подозревала подставу — ещё когда Рон меня позвал.

Он удивлённо смотрит на неё.

— И ты всё равно пришла?

Касс лишь пожимает плечами.

— Бывают идеи и похуже.

Гарри моргает.

— Хуже, чем встречаться со мной?

— Ага, — кивает она, улыбаясь так, словно мило пошутила. — По крайней мере, мне не пришлось бы терпеть столько приставаний в пабе, будь я «твоей девушкой».

Гарри хмурится.

— К тебе действительно пристают?

Она смеётся и машет рукой у него перед самым носом.

— Эй, без паники! Я просто к тому, что мужики сразу перестали бы распускать руки. Да и скупиться на чаевые никто бы не рискнул.

Гарри не слишком в этом уверен.

— Думаешь?

Она снова улыбается, склонив голову набок, и её локоны мягко подпрыгивают.

— Ты правда этого не замечаешь? Ты совсем не из тех парней, с кем хочется связываться.

Честно говоря, Гарри вообще не понимает, о чём она. В пабе он всего лишь нескладный парнишка-магл, который моет посуду, а не Избранный или победитель тёмных волшебников.

— Слушай, всё нормально, если ты не заинтересован, — говорит она, открывая дверь и выходя на крыльцо. — Я и сама ничего серьёзного не ищу. Но если тебе вдруг понадобится «плюс один», чтобы друзья наконец от тебя отстали, просто дай знать.

Она наклоняется и целует его в щёку, затем машет рукой и быстро сбегает по ступенькам. Гарри смотрит ей вслед.

— Ты уверена, что нормально доберёшься одна? — кричит он, хмуро оглядывая тёмную улицу.

Она оборачивается и, раскинув руки в стороны, начинает идти задом наперёд.

— А что, хочешь проводить?

Гарри тихо чертыхается, захлопывает за собой дверь и сбегает по ступенькам следом за ней.

То, чего Джерард и Барина не знают, им точно не повредит.

* * *

На работе Касс ведёт себя с ним так же, как и всегда, и они больше не возвращаются к тому разговору. Гарри чувствует облегчение, но всё же не может выбросить из головы её слова — не про свидания, а про то, что в пабе люди перестали бы к ней липнуть.

Примерно через неделю после Рождества он краем глаза замечает, как один из посетителей протягивает руку и скользит ладонью по подолу её юбки — прямо над коленями. Касс отвечает ему натянутой, совершенно искусственной улыбкой и отступает в сторону, насколько позволяет огромная тарелка с едой в руках. Этот придурок не отстаёт, бросая явно вульгарную реплику. Гарри не слышит слов, но по тому, как лицо Касс заливается краской, а вся компания за столом заходится хохотом, становится ясно: сказано что-то отвратительно мерзкое.

Она замирает в замешательстве, и Гарри понимает, что она пытается придумать, как донести последнюю тарелку, не позволив себя облапать. И при этом не вылететь с работы.

Гарри не раздумывает — просто подходит и забирает тарелку у неё из рук.

— Гарри… — начинает она, и в её голосе впервые звучит настоящее беспокойство.

Он не слушает. Гарри подходит к тому типу со спины и с грохотом ставит тарелку прямо перед ним так, что часть еды вываливается на стол.

— Что за… — возмущается мужик, поднимая глаза, и едва не подпрыгивает, когда понимает, что перед ним вовсе не миловидная официантка.

Гарри и не думает отступать. Он опирается рукой о стол и наклоняется ещё ближе.

— Ешь свою еду. Оставь официантке хорошие чаевые. И держи свои грёбаные руки и комментарии при себе.

Он даже не пытается говорить тихо и прекрасно понимает, что теперь на него смотрит весь паб. Гарри игнорирует это, не сводя глаз с клиента. Мужик определённо крупнее и куда старше, но Гарри всегда был быстрым. Хотя их четверо. Если его приятели решат вмешаться, всё может стать по-настоящему интересным.

А ничего интересного в жизни Гарри не происходило уже очень давно.

Мужик дергается, пытаясь отодвинуть стул, но Гарри перехватывает спинку другой рукой и удерживает его на месте.

— И ещё ты сейчас извинишься.

Воздух будто становится тяжелее, напряжение нарастает, пока тот соображает, что делать, а его друзья нервно ёрзают вокруг. Придурок пытается давить взглядом, но Гарри спокойно смотрит прямо на него, а рука так и чешется выхватить палочку.

Гарри чувствует даже некоторое разочарование, когда тот сдаётся. Мужик бросает взгляд на Касс и бурчит:

— Извини. Я… не хотел ничего такого.

Звучит не слишком-то искренне, но Касс кивает и улыбается так, будто ничего особенного не произошло.

Гарри выпрямляется и обводит компанию взглядом.

— Приятного аппетита.

Он задерживается ещё на пару минут, чтобы убедиться, что проблем больше не будет, и только после этого возвращается на кухню.

В дверях стоит Рон, вытирая руки о полотенце.

— Развлекаешься?

— Ага, безумно, — отвечает Гарри, не желая признаваться, что было бы куда веселее, если бы тот тип не струсил.

— А ты вообще умеешь драться на кулаках?

— Я отлично умею уворачиваться, — парирует Гарри.

Рон смотрит на него с сомнением.

— Напомню, что мы обычно оставляли кулачные бои Гермионе.

Гарри нехотя издаёт смешок, и Рон легонько толкает его плечом.

— В следующий раз предупреждай заранее, ладно? У меня тут чугунные сковородки — оружие серьезное.

Гарри ухмыляется, ничуть не удивлённый тем, что Рон без колебаний ввязался бы в драку. Это далеко не первый раз, да и явно не последний.

— Мы бы их раскатали, — говорит Гарри.

— Ни капли не сомневаюсь, — со смехом соглашается Рон.

Остаток ночи Гарри бдительно следит за залом, но посетители ведут себя на редкость примерно.

На следующей неделе он начинает приглядываться к происходящему внимательнее и постепенно осознаёт: пусть никто больше и не переходит грань откровенной мерзости, к официанткам всё равно относятся так, что у Гарри внутри всё сжимается от неприятного предчувствия.

Однажды вечером, провожая взглядом уходящую домой Касс, он вспоминает того придурка. Представляет, как она шагает в одиночестве по тёмным улицам. Как вздрагивает от любого резкого звука. И как же до боли знакомо ему всё это — во всех мыслимых смыслах.

— Касс, — окликает он её.

Она оборачивается с улыбкой.

— Да?

— Мы… эм… собираемся пропустить по стаканчику после смены. Если хочешь, можешь составить нам компанию, — практически выпаливает он.

— Правда? — переспрашивает она, и в её голосе слышится странная, хрупкая надежда.

Он кивает, и Касс тут же берёт его под руку.

— С удовольствием, — бросает она, легко целуя его в щёку, и тут же спешит обратно к столикам. — Увидимся позже!

Как она и обещала, выпивка с Касс оказывается делом лёгким и весёлым. Довольный вид Гермионы чуть всё не портит, но всё равно приятно иметь рядом кого-то, с кем можно поболтать, когда начинаешь чувствовать себя третьим лишним.

Не успевает Гарри опомниться, как они привыкают к такому ритму, и Новый год пролетает незаметно. Куда бы ни отправлялся Гарри, он везде берёт с собой Касс, и она отвечает ему тем же. Гермиона перестаёт его донимать, а сама Касс на работе выглядит заметно спокойнее. Изредка Гарри всё ещё приходится вмешиваться, но слухи о его нетерпимости к подобному разрастаются, и инцидентов становится всё меньше. До драки на кулаках дело так и не доходит, хотя Рон однажды и пригрозил скалкой одному особо назойливому придурку.

За стенами паба жизнь по-прежнему кажется лёгкой и почти невесомой.

Касс никогда не расспрашивает о пергаменте, который он всегда носит с собой, или о людях, приставленных охранять его. Она не интересуется, почему он вообще застрял в Австралии и как долго собирается здесь пробыть. Она совершенно лишена любопытства, и Гарри отвечает ей тем же — не задаёт вопросов ни о её прошлом, ни о том, зачем она тратит время на эти их не-свидания.

Ничего серьёзного, напоминает он себе.

* * *

Рон поднимает стакан, разглядывая плещущуюся внутри жидкость.

— Знаете, — перекрикивая шум переполненного бара, заявляет он слишком громко, — маглы, может, и чокнутые, но в выпивке знают толк. Да от этой дряни даже фестрал ослепнет!

Он смеётся над собственной шуткой, и Гарри, хоть и понимает всю её глупость, смеётся вместе с ним. Касс смотрит на Рона снизу вверх — голова её покоится на плече Гарри, а ноги поджаты под себя.

— Я половину времени вообще не понимаю, о чём вы говорите, — замечает она.

Гарри считает, им ещё повезло, что все успели изрядно набраться — подобную оговорку будет легко списать на алкоголь.

И всё бы ничего, не начни Гермиона тут же яростно шипеть Рону прямо в ухо. Слова «Статут о секретности» звучат достаточно громко, чтобы Гарри их расслышал. Впрочем, Рона её нагоняй ничуть не смущает: он лишь с глуповатой улыбкой обнимает её за талию. А когда Гермиона запинается, чтобы перевести дух, притягивает её ближе и шепчет что-то на ухо, отчего та мгновенно заливается краской.

Гарри отворачивается и тянется к кувшину, чтобы долить себе, но обнаруживает, что тот пуст.

— Чёрт, — бурчит он.

Касс спускает ноги на пол.

— Я больше не могу на это смотреть, — заявляет она, кивая на Рона с Гермионой, которые уже едва не сидят друг у друга на коленях.

— Я тоже, — соглашается Гарри. Особенно если выпивка всё равно закончилась.

Касс тычет его пальцем в руку.

— Пойдём отсюда.

Гарри кивает и поднимается, ненадолго замирая, пока мир вокруг на мгновение плывёт.

— Ты как? — спрашивает Касс.

— Порядок, — отзывается Гарри.

Они прощаются, хотя, насколько Гарри может судить, Рон с Гермиона этого даже не замечают.

На улице Касс берёт его под руку, и к этому он уже привык. Она вообще любит всяческие обнимашки и прикосновения, особенно когда выпьет. Иногда его это раздражает, но сегодня, если честно, плевать.

Он запрокидывает голову, разглядывая звёзды. Всё никак не удаётся избавиться от сбивающего с толку чувства, что созвездия находятся совсем не там, где им положено быть. Помимо обязательных уроков астрономии он никогда особо о них не задумывался, но всё равно точно знает: они не на месте. Всё неправильно.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

— А это правда так необходимо? — спрашивает Касс.

— Что? — Гарри с трудом переключает на неё внимание.

Она кивает в сторону Джерарда, прислонившегося к ближайшему фонарному столбу.

— Ну, вот это всё. Твоя жизнь что, правда под угрозой?

— А, — протягивает Гарри, толком не понимая, заплетается ли у него язык или тормозит сам мозг. — Нет. Это просто… — Он неопределённо машет рукой. — Глупость на самом деле.

— Отлично, — улыбается Касс. — Тогда давай сбежим от него.

— Что?

Она хватает его за руку и со смехом тянет за собой.

— Ну же, Гарри! Поживи ты хоть немного!

И снова накатывает это странное чувство дезориентации. «Поживи ты хоть немного». Касс настойчиво дёргает его за руку.

— Ладно, — отзывается Гарри и позволяет увлечь себя за собой, почти уверенный, что именно так он и должен поступить.

И вот они уже бегут по улицам, сворачивая наугад и на ходу задыхаясь от смеха. Гарри слышит, как Джерард ругается и прибавляет ходу, пытаясь не отстать, но всё равно не останавливается. В боку начинает покалывать, и становится ясно, что долго они так не продержатся.

Он утягивает Касс в тёмный дверной проём, вжимаясь в тень, и шепчет лёгкое маскирующее заклинание, на которое трезвым никогда бы не решился прямо у неё на глазах.

Джерард проносится мимо.

— Как он нас не заметил? — спрашивает Касс, заливаясь смехом.

— Понятия не имею, — схитрив, врет Гарри.

Она прислоняется к стене.

— Боже, это было круто!

Сердце всё ещё колотится после бега, и да — это и правда было весело. Сделать какую-то глупость, поддаться детскому порыву, когда ничто вокруг не имеет значения. Ведь именно этим он и должен заниматься, верно?

Её лицо оказывается почти напротив его собственного, и это снова напоминает звёзды — опять в происходящем чудится какая-то неправильность.

Мысли и чувства к этому моменту совсем путаются, так что Гарри и сам толком не понимает, как его губы оказываются на её губах, кто из них сделала шаг навстречу и что вообще произошло. Он лишь чувствует, что всё вроде бы вполне нормально.

Поцелуй выходит каким-то смазанным, Касс целует его чересчур напористо, и приятного в этом мало, но Гарри, если честно, всё равно — ему просто не хочется думать. Всё вокруг кружится, кружится, кружится.

Её руки обвивают его шею, она прижимается к нему всем телом, и это отзывается настоящим шоком. Словно он успел забыть, каково это — когда к тебе прикасаются, когда кто-то рядом обнимает тебя. И вдруг ему до боли хочется этого чувства. Хочется быть желанным. Или нужным. Сам не знает. Он просто отвечает на поцелуй, обнимая её и притягивая к себе ещё ближе.

Мир опасно кренится, Касс тихонько взвизгивает, и Гарри требуется куда больше времени, чем следовало бы, чтобы сообразить: дверь, к которой они прислонялись, только что открылась. Стоящая на пороге женщина смеривает их возмущённым взглядом. Касс лишь смеётся и дёргает Гарри за руку. Он молча следует за ней, крепко держа её за ладонь, пока они петляют по улицам к её дому.

До нужного района приходится идти долго, но Джерард с крайне недовольной физиономией нагоняет их уже через пару кварталов.

Оказавшись на крыльце, Касс возится с ключами, едва не роняя их на пол. Гарри забирает связку; у него самого выходит несильно лучше, но в конце концов замок поддаётся. Касс со смехом наваливается на него плечом, и он распахивает дверь. Она тут же ныряет внутрь, проскальзывая под его рукой.

Схватив его за ворот рубашки, Касс втягивает Гарри в прихожую и снова целует, но в этом поцелуе нет ничего от прежней бездумной порывистости. Будто хмель с него спадает, или мысли наконец догоняют голову. Гарри пытается не обращать на это внимания.

Она тянет его снова, и намерения её предельно ясны, вот только ноги Гарри словно прирастают к полу. Он хмуро уставляется на них сверху вниз.

Ну уж нет. Ноги с места не сдвинутся.

— Так, — говорит он, отстраняясь и на мгновение сжимая её ладонь, прежде чем отпустить. — Спокойной ночи, Касс.

Она не возражает — лишь недоуменно моргает в ответ.

— Спокойной ночи, Гарри.

Он разворачивается и уходит, стараясь ни о чём не думать всю дорогу обратно. Просто уставился на тротуар и сосредоточился на тяжёлой поступи Джерарда за спиной. Вернувшись к Грейнджерам, он тихо проскальзывает наверх мимо комнаты Гермионы, делает вид, будто не замечает, что кровать Рона пуста, и падает лицом в подушку.

На следующее утро он просыпается с неслабым похмельем и паршивейшим чувством на душе. И дело вовсе не только в алкоголе.

Но с какой стати он вообще должен так себя чувствовать?

«Живи своей жизнью».

Он ведь просто делает то, что обещал. Немного развлекается, как выразился Рон. Разве не так он и должен поступать?

Вот только всё это — собачья чушь, и Гарри это прекрасно знает.

Ему не нужны никакие интрижки. Он не хочет просто «развлекаться». Ни с кем, если уж на то пошло. И уж тем более не с Касс. Она слишком ему нравится. Но в то же время — катастрофически недостаточно. К тому же она не имеет ни малейшего представления, кто он такой на самом деле, а он не собирается здесь оставаться. И это по отношению к ней совершенно нечестно.

Правда в том, что ему вообще никогда не хотелось ничего «несерьёзного». И есть только один-единственный человек, с которым он хочет чего-то большего.

И это не Касс.

— Чёрт бы всё побрал, — бормочет он, переворачиваясь и утыкаясь лицом в подушку.

* * *

С Касс он встречается только через два дня, перед самым началом смены. Она улыбается, когда он входит, но на этот раз обходится без привычного бурного приветствия.

Спустя несколько часов она заглядывает на кухню.

— Есть минутка?

— Конечно.

Они выходят в переулок за зданием. На другом конце мнётся Барина, изо всех сил делая вид, будто её здесь нет. Гарри не обращает на неё внимания, вместо этого наблюдая за Касс, которая подкуривает сигарету. За всё время их общения он никогда не видел её с сигаретой.

— Знаю, — говорит она, сморщив нос. — Гадкая привычка.

Гарри молчит, засунув руки в карманы и упёршись спиной в стену.

— Всё это как-то неловко вышло, — произносит она.

Он морщится.

— Слушай, Касс…

Она поднимает руку, останавливая его.

— Дай я сама скажу, ладно?

Он думает о том, чтобы настоять на своём, но на самом деле он тот ещё трус, так что просто кивает и даёт ей высказаться.

— Я просто хотела сказать спасибо за то, что ты… ну, знаешь, не пошёл со мной в ту ночь. — Похоже, ей действительно нелегко смотреть ему в лицо.

Гарри снова сокрушённо кривится.

— Оу… ну да. Мы оба были хороши.

Она смотрит на него так, будто он сказал что-то совсем неожиданное.

— Ну да… Просто после всего, что ты для меня сделал, можно было бы решить, будто я… — Она делает неопределённый жест рукой.

Гарри хмурится, искренне не понимая, к чему она клонит. Он ведь толком ничего для неё и не сделал.

— Что ты — что?

Она пожимает плечами, ковыряя носком ботинка бетон.

— Не знаю. Будто я тебе должна. Или вроде того.

Гарри требуется секунда, чтобы до конца осознать, на что она намекает, и в следующий миг его обдаёт волной чего-то похожего на ужас.

— Должна мне? — переспрашивает он.

Она упрямо вскидывает подбородок.

— Не смотри на меня так, — говорит она, роняя сигарету и затаптывая её подошвой. — Ты не знаешь. Ты понятия не имеешь… — Она резко прикусывает язык, так и не договорив фразы.

Гарри уставляется на неё в полном шоке. Ему кажется, он ещё никогда не слышал у Касс такого тона — голос сухой, а на лице вспышка настоящей злости. Она ведь всегда жизнерадостная, лёгкая на подъём, её будто вообще ничто не способны задеть. И всё же это четкое напоминание: на самом деле он ничего о ней не знает. Ровно так же, как и она о нём. Лишь то, что скользит по поверхности.

От этого на душе становится ещё паршивее.

— Ну просто зашибись, — выдыхает она, проводя рукой по лицу. — Всё должно было быть легко и просто. Я вообще не планировала, что ты мне по-настоящему понравишься.

— Ты мне тоже нравишься, Касс, — с какой-то безнадёжной искренностью признаётся он. Слишком нравится, чтобы позволить этому зайти слишком далеко.

Она натянуто улыбается, не видя в этом особого утешения.

— Ты милый. Но, если честно, ты ещё и… — Её взгляд скользит вдоль переулка к Барине. — Ты именно тот тип проблем, которые мне нафиг не сдались. Причём по… ну о-о-чень многим причинам.

— Понятно, — отзывается Гарри.

И эта фраза вовсе не должна его задевать. Ему плевать, что он не в её вкусе и что она в нём не заинтересована. Он даже рад это слышать, если честно. Очень рад. Просто неприятно лишний раз осознавать, что от него от одного одни проблемы — даже для маглы на другом конце света.

Касс издаёт протяжный стон.

— Боже, ты меня ненавидишь, да?

Он качает головой.

— Нет, — произносит он, и это чистая правда.

Она хмурится, пристально всматриваясь в него, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Ну надо же, — смеётся она. — Да ты хочешь забыть обо всём этом ничуть не меньше моего! Ну и парочка из нас получилась.

— Прости, — виновато выдавливает он, не желая её обидеть. — Я не хотел…

Она качает головой.

— Ты хороший парень, Гарри Поттер. — Она протягивает руку и коротко сжимает его локоть.

— Да не особо.

Едва ли весь этот цирк делает ему честь, и Гарри это отлично понимает.

Она снова смеётся.

— Так говорят только хорошие. Поверь мне.

Она приподнимается на носочки и целует его в щёку. От неё пахнет табачным дымом и остывшей картошкой фри.

Гарри заставляет себя не отстраняться.

— Ещё увидимся, ладно? — говорит она.

Он кивает.

На этом всё и заканчивается — их «не свидания» подходят к концу. Гарри отстранённо наблюдает, как Касс переключает внимание на коренастого и довольно унылого бармена. По-хорошему, он должен бы разозлиться: по сути, она просто использовала его, чтобы облегчить себе жизнь на работе. Но если честно, он ведь занимался ровно тем же самым — лишь бы Гермиона наконец от него отстала и чтобы самому перестать чувствовать себя третьим лишним.

Когда Гермиона в очередной раз заводит разговор о том, что ему стоит с кем-нибудь повстречаться, Гарри упирается намертво. Он отказывается поддаваться на уговоры, как бы сильно она ни пыталась его подтолкнуть. Потому что, кажется, он наконец-то понял: быть полезным и быть нужным — это совсем не одно и то же.

— Ты точно уверен, дружище? — спрашивает Рон.

— Ага, — отзывается Гарри. — Поверхностные развлечения — это не то, чего я хочу.

— Ну еще бы, — усмехается Рон, словно ничего другого и не ждал.

Гарри хмурится.

— Может, закроем уже тему?

— Мерлин, да с радостью! — соглашается Рон. — Пошли лучше регби посмотрим.

— Ага. Может, с двадцатого раза в нём появится хоть какой-то смысл.

— Кто знает? — ухмыляется Рон.

Своё слово Рон держит и после этого тему больше не поднимает, судя по всему, убедившись, что Гарри говорит всерьёз.

К счастью, вскоре и внимание Гермионы переключается на родителей: целители начинают обсуждать передачу мистера и миссис Грейнджер под их опеку. Начинается сущая чехарда с перестановками смен на фоне растущей тревоги Гермионы. Рон каждую неделю берет дневные и выходные смены, чтобы она могла проводить субботы и воскресенья с родителями, а Гарри достаются вечерние и ночные — чтобы у Рона с Гермионой оставалось хотя бы немного времени друг для друга, пока сам он днём присматривает за Грейнджерами.

Январь незаметно перетекает в февраль, и Гарри просто день за днём продолжает переставлять ноги.

Джинни замедляет шаг, когда кто-то окликает её по имени, и оглядывается: по коридору к ней быстро шагает Астория.

— Привет, — говорит Джинни, подстраиваясь под её шаг.

Астория лишь коротко кивает в ответ, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Прошли долгие месяцы с тех пор, как они возобновили общение, но разговор всё ещё даётся им непросто. Впрочем, Джинни не намерена сдаваться.

— На следующей неделе я собираюсь привести Джемму, — произносит Джинни. — Если хочешь…

— Нет, — резко перебивает её Астория.

Как бы она ни помогла Джинни составить чёткое представление о Джемме и о том, будет ли той польза от членства в сестринстве, сама Астория по-прежнему не желает иметь с «Салоном» ничего общего.

— Вообще-то я хотела поговорить с тобой кое о ком из кружка рукоделия.

С зимних каникул прошло почти две недели, а у Джинни всё не доходили руки до вязания. Если это значит, что ей больше не нужен способ отвлекаться от пергамента и чернил — что ж, наверное, это победа. Но главное в другом: кружок разросся, и теперь его настоящим центром стала Астория, а вовсе не Джинни.

— Что стряслось? — спрашивает Джинни.

— Там есть кое-кто, кто делает самую невероятную вышивку из всех, что я видела. Просто потрясающие вещи. Я даже спросила, могу ли купить немного, чтобы обновить старую мантию.

Астория замолкает, её щёки слегка розовеют, и Джинни понимает: ей просто неловко из-за того, что она случайно сболтнула про нехватку денег. Жить в стесненных средствах — совсем не то, к чему Астория привыкла. Джинни решает оставить это без комментариев. Вряд ли сочувствие от «вечно бедной Уизли» сейчас пришлось бы к месту — особенно теперь, когда деньги в их семье перестали быть такой проблемой: братья начали делать карьеру, а отец продвинулся по службе в Министерстве. Странная, однако, вырисовывается смена ролей.

— Я бы хотела взглянуть, — вместо этого говорит Джинни. — На то, что у тебя получилось.

Астория рассеянно кивает, словно прекрасно понимая, что Джинни на самом деле нет до этого никакого дела.

— Я к чему… — продолжала она. — Мы стали общаться всё чаще, и она призналась, что у неё полно идей для одежды и новых фасонов, причем некоторые — весьма нестандартные. Она считает, что магической моде давным-давно пора освежиться.

— Амбициозно, — замечает Джинни.

— Да, — Астория всплескивает руками. — Очень. И она ведь всего лишь первокурсница, представляешь? У неё есть идеи, есть упертость, вот только, возможно, не хватает… — Она запинается, подбирая слово.

— Нужного пространства? — подсказывает Джинни, прекрасно понимая, что речь идет о «Салоне».

Астория кивает, отводя взгляд.

— Мне бы просто… очень не хотелось видеть, как её увлечение угаснет или его затопчут. Не хочу, чтобы она сдалась, так и не получив шанса попробовать.

Как Кэролайн.

Но ни одна из них не произносит этого имени.

— Кто это? — спрашивает Джинни, перебирая в уме первокурсниц и стараясь сопоставить эту информацию с их лицами. В последнее время она изо всех сил пытается за этим следить, внимательно присматриваясь к происходящему в Слизерине.

— Её зовут Дейл, — произносит Астория, как-то по особому выделяя слова.

— Дейл, — повторяет Джинни, легко восстанавливая в памяти лицо первокурсника. Вот только она была уверена, что это один из четырёх мальчишек, поступивших на Слизерин прошлым сентябрем.

— Да, — подтверждает Астория.

— Но… — начинает Джинни.

Взгляд Астории тут же леденеет.

— Её зовут Дейл. Она сама мне так сказала.

Джинни в абсолютном замешательстве, но вовремя прикусывает язык, проглатывая вопросы, пока не навредила так, что потом ничего не исправишь.

— Когда вы снова собираетесь? — спрашивает она вместо этого.

— Сегодня вечером.

Джинни кивает.

— Загляну после квиддича.

— Ладно, — отзывается Астория и сворачивает в соседний коридор, даже не попрощавшись.

Джинни провожает её взглядом, после чего отправляется на трансфигурацию и опускается на соседнее с Невиллом место, опоздав всего на пару минут.

* * *

После занятий Джинни направляется на квиддичное поле, где у неё назначена встреча с Демельзой и остальными охотницами. По дороге она проходит мимо своего загонщика Карла, который поднимается к замку вместе с парнями из Хаффлпаффа — судя по всему, они только что закончили совместную тренировку. Проходя мимо, они обмениваются негромкими приветствиями.

На расчищенном от снега поле всё ещё слоняются Ричи Кут и Джимми Пикс, о чём-то болтая.

Джинни подходит ближе.

— Надеюсь, Карл никого не покалечил?

Карл — само воплощение непредсказуемости. Для загонщика качество, прямо скажем, так себе, но выбор у Джинни был невелик, когда она наскоро собирала эту команду. Из-за этого она злится вдвойне: во-первых, потому что он играет слабенько, а во-вторых — потому что он не Бассентвейт и не Грэм. Джинни изо всех сил старается не срываться на нём. В отдельные дни получается лучше, в другие — хуже.

К счастью, вернулись Мартин и Вейзи, а ещё и Рейко, которая уверенно метит в капитаны на следующий год. На этом бы всё и закончилось, не найди Джинни специально Розье — она прямым текстом заявила ему: если он правда хочет загладить вину за то, каким был придурком в прошлом году, то мог бы хотя бы помочь ей собрать приличную команду. Запасного состава у неё считай что и не было.

В общем, она сделала всё, что могла.

Джимми и Ричи понимающе смеются над её подколкой в адрес Карла.

— Хочешь верь, хочешь нет, но он начинает потихоньку вникать, — говорит Джимми.

— Что ж, я искренне ценю, что вы так рискуете жизнью и здоровьем, — отзывается Джинни.

Джимми хихикает.

— Это ты тренируешься с Демельзой. Вот тут рискуешь по-настоящему, если спросишь меня.

Джинни бросает на него выразительный взгляд.

— Я обязательно передам ей твои слова.

— Забираю свои слова обратно!

Джимми вскидывает руки в знак капитуляции и тут же уносится собирать оставшиеся биты, чтобы свалить их на стойку. Ричи закатывает глаза, глядя на выходку приятеля.

— Признаться, когда ты впервые предложила эти совместные тренировки, я решил, что ты совсем сбрендила.

— Полнейшее безумие, — соглашается Джинни.

— Вот-вот, — усмехается он. — Зато ни единой диверсии в коридорах перед матчами, ни подлых сглазов. Даже жить как-то проще стало.

— Знаешь, — кивает Джинни, — Гермиона всегда твердила, что квиддич вредит школьному единству.

— Да она же в жизни в квиддич не играла! — искренне ужасается он.

— Вот и я о чём! Меня это жутко бесило. Но как бы ни было тошно признавать, доля правды в её словах есть.

— Может быть, — нехотя уступает Ричи. — К счастью, её здесь нет и она этого не слышит. А я могила, никому не скажу. — Он озорно подмигивает.

Джинни снова закатывает глаза.

К этому моменту Джимми уже закончил с инвентарем и вовсю орет Ричи, чтобы тот шевелил задницей. Ричи смущённо улыбается Джинни и делает пару шагов к другу, но вдруг замирает.

— Эй, Уизли, — окликает он.

Она оборачивается.

— Чего тебе?

— Ты и Бёрк… — начинает он.

Джинни хмурится.

— И что с нами?

— Ну… вы двое… вы что, встречаетесь?

Джинни старается не подать вида, насколько этот вопрос застал её врасплох. Дело даже не в том, что кто-то мог сплетничать о ней и Тобиасе, а в том, что сам Ричи решил спросить об этом в лоб. От этого она чувствует себя странно неуютно.

— А тебе-то что? — спрашивает она, скрещивая руки на груди просто от нечего делать.

Ричи ничуть не смущается и лишь беспечно пожимает одним плечом.

— Да так, любопытно.

Джинни разглядывает его секунду-другую, после чего сдаётся:

— Нет. Мы просто друзья. А теперь вали с моего поля, ладно?

Он ухмыляется, и Джинни невольно отмечает, что он вообще-то симпатичный. Почему-то от этого становится только хуже. Отсалютовав ей на прощание, Ричи бежит трусцой догонять друга. Джимми радостно пихает его в бок, что-то победно оря про истинную гриффиндорскую храбрость. Ричи лишь оглядывается на Джинни — слегка смущённо, но явно довольный собой.

Наверное, в этой гриффиндорской бесшабашности есть что-то, напоминающее ей братьев. По идее такое сходство должно бы успокаивать, но почему-то не особо помогает. Впрочем, какая разница. Скорее всего, внимание Ричи — обычный спор на слабо: открыто пофлиртовать с Джинни Уизли, будто это какая-то проверка на мужество.

Именно так она и объясняет себе происходящее, наблюдая, как двое парней скрываются из виду, а Ричи напоследок с энтузиазмом машет ей рукой.

— Превращать моих игроков в беспомощных влюблённых идиотов — это удар ниже пояса.

Джинни оборачивается и сталкивается с хмурым взглядом Демельзы.

— Уж кто бы говорил, — парирует она, почувствовав себя странно уязвимой.

Джинни прекрасно видит, как её вратарь Мартин постоянно вьётся вокруг Демельзы. Не держись их… что бы там между ними ни было… на железобетонном фундаменте жесткого соперничества, Джинни всерьёз опасалась бы, что Мартин начнёт пропускать мячи просто ради того, чтобы подлизаться к ней.

— Всё ради победы, так? — беспечно отмахивается Демельза.

— Ещё бы, — соглашается Джинни, притопывая ногами на морозе. — Ну всё, хватит о парнях. Пора заняться чем-то действительно важным — например, квиддичем. Пока мы тут окончательно задницы себе не отморозили.

— О Мерлин, это точно, — поддакивает Демельза. Она подхватывает Джинни под локоть и тащит к той части поля, где уже разминаются охотники с других факультетов.

* * *

Тем же вечером после долгого горячего душа и ужина Джинни достаёт из сундука вязальные принадлежности. Присоединившись к кружку, она вдруг ловит себя на мысли, что скучала по этому ощущению — по тяжести спиц и мягкости пряжи в руках. Разговор с Ричи всё ещё отзывается в ней лёгким внутренним смятением, и вязание помогает его приглушить: внимание цепляется за узор, мысли успокаиваются, а голоса вокруг остаются лишь фоновым шумом. В основном девчонки слагают пустые сплетни и привычно жалуются на родителей, домашку и профессоров.

Пальцы быстро вспоминают знакомые движения, и Джинни начинает внимательнее присматриваться к Дейл — миниатюрному первокурснику... нет, поправляет себя Джинни, первокурснице с непослушными каштановыми волосами, падающими на уши, и тонкими серебряными кольцами на пальцах.

— Слышала, ты создаёшь мантии, — произносит Джинни.

— Ой... — Дейл смотрит на неё широко раскрытыми глазами. — Да нет на самом деле. Просто... мне кажется, это было бы весело.

Явная попытка преуменьшить собственный интерес.

Джинни кивает.

— А что именно тебе нравится делать больше всего?

— Да всё, пожалуй, — отвечает Дейл. Глаза её на мгновение вспыхивают, но она тут же снова опускает взгляд к ткани в руках.

Джинни рассматривает сложный узор вышивки, шаг за шагом проступающий под пальцами Дейл.

— У тебя очень здорово получается, — говорит она.

— Ой… — Дейл снова опускает взгляд. — Это бабушка научила. Просто… чтобы время скоротать.

Джинни чувствует, что за этим кроется целая история, но лезть в душу не пытается. Какое-то время они работают молча.

Джинни разматывает клубок, отматывая нить посвободнее.

— Мама годами пыталась научить меня вязать, — произносит она. — А я готова была делать всё что угодно, лишь бы увильнуть. Мне гораздо больше хотелось летать на метле. Для маминой родни это был почти скандал. Двоюродная бабушка так и вовсе выходила из себя от мысли, что я так и не освою «дамские рукоделия». Утверждала, что без них мне ни за что не найти мужа.

Джинни вспоминает, как в начале шестого курса до неё наконец дошло, чем именно Мюриэль довела родителей до белого каления: она пыталась сосватать Джинни. Абсолютное безумие. К счастью, родители тогда сразу отрезали, что считают это чушью собачьей.

«Джинни сама будет решать — и только она!» — срывалась на крик мама, когда Мюриэль снова заводила речь о замужестве на рождественских каникулах.

Дейл с недоверием посматривает на клубок пряжи в руках Джинни.

— Но ты ведь всё-таки научилась.

Джинни пожимает плечами.

— После войны и всего прочего… — Она заминается, проглатывая подступившую волну воспоминаний, готовую накрыть её с головой. — Мне просто захотелось побыть с мамой. Ну и делать что-то своими руками оказалось странно умиротворяюще. — Она поднимает наполовину готовую варежку, больше похожую на тихий ужас. — Хотя вряд ли это поможет мне отхватить мужа.

— Скорее всего, нет, — неуверенно выдавливает Дейл и тут же перепуганно замирает, сгорая от стыда.

Джинни не выдерживает и хохочет. Дейл с облегчением улыбается в ответ, явно рада, что та не обиделась.

— Но квиддич ты ведь всё равно не бросила.

— Нет и не собираюсь. Я от него без ума, и мне плевать, одобряет это кто-то или нет. Я не смогла бы завязать, даже если бы сама захотела.

— Угу, — кивает Дейл и снова опускает взгляд к ткани.

Убирая пряжу и отправляясь в спальню, Джинни всё ещё чувствует смутный осадок от дневных событий, но теперь она куда лучше понимает, почему Астория вообще заговорила с ней о Дейл.

* * *

— Слышал, мы расстались, — говорит Тобиас, когда Джинни садится напротив него за завтраком. — Ты поэтому села подальше?

Его способность первым узнавать любые сплетни никогда не перестанет её поражать.

— Нет. Я села напротив только потому, что ты ешь как пьяный тролль.

Тобиас возмущённо тычет в неё вилкой.

— Это наглая ложь! И если бы мы уже не расстались, я бросил бы тебя снова — чисто из принципа.

Джинни закатывает глаза и тянется за тостом.

— Лично я вообще пропустила момент, когда мы начали встречаться.

— Ну, по крайней мере это трагическое заблуждение объясняет, почему к тебе никто не пытался подкатить, — Тобиас расплывается в ухмылке.

Джинни не поднимает взгляда от тарелки.

— А я-то думала, меня просто все боятся.

— Ну… и это тоже, — охотно соглашается он.

— Доброе утро, Джинни.

Оба поднимают головы и видят проходящего мимо Ричи. Джинни натянуто улыбается ему, отчаянно молясь, чтобы лицо не пылало так же сильно, как ей кажется.

— Привет, — выдавливает она.

Он уходит, и Джинни чувствует только облегчение.

— Интересненько, — протягивает Тобиас с набитым кашей ртом.

— Заткнись.

Тобиас поднимает руки в притворной капитуляции.

— Я всего лишь к тому, что гриффиндорцы вообще-то слишком тупы, чтобы испытывать страх.

— Смотри у меня, а то снова с тобой расстанусь.

Он фыркает.

Джинни возвращается к еде, поглядывая краем глаза на стайку слизеринок со второго и третьего курсов за соседним столом. Ей приходится пригнуться, когда в Большой зал лавиной влетают совы с утренней почтой. Для неё сегодня ничего нет, зато сразу четыре птицы спикировали прямо к Тобиасу. Джинни помогает освободить ближайшую сову от свежего номера «Ведьмополитена», пока тот забирает «Ежедневный пророк», выпуск «Кто есть кто» и «Читательский дайджест».

Сама Джинни время от времени пролистывает «Пророк» — чисто для того, чтобы оставаться в курсе новостей. Тобиас же фанатично поглощает все основные печатные издания, включая магловские. Особую слабость он питает к жёлтой прессе: чем нелепее история, тем больше удовольствия она ему доставляет.

— Честное слово, за один только градус безумия я бы влепил этому «Превосходно». Даже «Придира» не рискнула бы напечатать такую ахинею, — заявил он однажды, наткнувшись на особенно дикую сплетню.

Джинни знает, что к концу дня он всё равно перескажет ей самые абсурдные истории, поэтому оставляет его за чтением и возвращается к завтраку. При этом она продолжает поглядывать на младшекурсниц, стараясь уловить, о чём те перешёптываются.

Все они склонились над своими экземплярами «Пророка» и шепчутся с откровенно злорадным восторгом. Значит, сегодня там напечатали что-то особенно сочное. Джинни поворачивается к Тобиасу, чтобы спросить, но замечает, что тот уже смотрит на неё. Он тут же быстро отводит взгляд, чудом не задев её локтями, встряхивает «Ведьмополитен» и уттыкается в глянцевую страницу.

— Что такое? — спрашивает Джинни.

— Ничего, — отзывается он, перелистывая страницу. — Всё та же скукотища.

— Тобиас, — строго произносит она. Ясно ведь, что это вовсе не «ничего». — Опять «Пророк»?

Гул разговоров в зале тем временем только нарастает.

Тобиас и правда выглядит так, будто сомневается. И это не привычная клоунада, чтобы пощекотать ей нервы, а искреннее опасение за то, как она всё воспримет. От этого Джинни становится ещё неуютнее.

— Что там? — наконец выдавливает она.

Тобиас вздыхает и молча подталкивает газету к ней.

Она и сама толком не знает, чего ожидала, но догадаться стоило сразу — конечно же Гарри. Никто сейчас не вызывает такого ажиотажа и потока сплетен, как он. Его снимок на первой полосе — дело привычное. Как и то, что карточка магловская: застывшая и неживая.

Необычным было вовсе не это, а девушка, повисшая на его руке. Блондинка. Очень красивая. Она держит его под локоть настолько естественно, словно имеет на это полное право. Гарри на фотографии смотрит не на неё, а говорит с кем-то за кадром, но от этого сцена не кажется менее… интимной.

«Любовь на другом конце света», — гласит заголовок.

При других обстоятельствах они с Тобиасом наверняка посмеялись бы над подобной пошлостью.

Тобиас всё ещё наблюдает за ней с опаской, хотя причин для этого нет.

— Молодец какой, — говорит Джинни, отодвигая газету, но успевая при этом зацепить взглядом ещё один снимок: они вдвоём свернулись калачиком на диване.

На этой карточке Гарри смеётся — расслабленный и счастливый, а блондинка прижимается к нему, положив голову на плечо, и в её взгляде читается тонкий расчёт. Хотя, возможно, Джинни просто придумывает.

Тобиас смотрит на неё со скепсисом.

— Честно, — повторяет Джинни. — Это не моё дело.

Даже если бы её это и задевало, а её не задевает, обсуждать подобное посреди Большого зала она точно не намерена.

Она резко встаёт из-за стола.

— Мне нужно дописать ещё пару дюймов к эссе по гербологии. Увидимся на уроке?

— Ага, — отзывается Тобиас. — Конечно.

Весь день школа гудит от новостей и домыслов: обсуждают, останется ли Гарри в Австралии навсегда и кто вообще эта блондинка. К концу занятий Джинни смертельно устала от Гарри Поттера, сплетен и всего австралийского континента вместе взятого.

— Эй, Уизли, — окликает её через стол чересчур наглый голос. — Твой брат ведь тебе пишет? Может, зачитаешь его соображения? Как он думает, Поттер вообще вернётся?

Джинни чувствует, как на неё снисходит ледяное спокойствие, и прожигает идиота взглядом.

— Кажется, ты перепутал меня с кем-то, кому не наплевать, Карл. Например, с той парочкой бабок-сплетниц, что сидят с тобой рядом.

Карл и двое его приятелей переглядываются, пытаясь сообразить, оскорбили их или нет.

— Она что, только что обозвала нас бабками? — хмурится один из них.

С другой стороны стола Мартин качает головой, будто считает их безнадёжными идиотами.

— Ну обозвала, и что? Вы-то что сделаете?

Те молчат, судорожно прикидывая варианты.

— Ничего, — наконец решает тот, что сидит слева от Карла. На лице у него написан запоздалый ужас перед перспективой разозлить Джинни. — Абсолютно ничего.

Мартин фыркает.

— Мудрое решение, бабули.

— Мерлин мой… — бормочет Джинни себе под нос, с трудом подавляя желание проклясть каждого в этом зале.

Она наскоро доедает ужин, пока не успела наговорить лишнего, и сбегает в тихое убежище «Салона». Судя по всему, спокойствием от неё и правда не веет: Гестия и Флора обмениваются многозначительными взглядами сначала друг с другом, а затем с ней. Впрочем, они ничего не говорят, оставляя Джинни в одиночестве пялиться отсутствующим взглядом в домашнее задание. Как она ни старается, чтение абсолютно не идёт. Вздохнув, она поднимается и развязывает шнурок с ключом у себя на шее.

— Добрый вечер, Хозяйка, — приветствует её Нимуэ, едва Джинни входит в библиотеку.

Джинни поднимает взгляд на женщину на витраже.

— Добрый вечер, — рассеянно отзывается она.

Она нервно шагает вдоль стеллажей и в конце концов возвращается к окну, тяжело опустившись в кресло напротив. Нимуэ смотрит на неё сверху вниз, спокойно сложив руки на груди.

— Чем я могу помочь вам, Хозяйка?

— Сестринство — только для женщин, — произносит Джинни.

— Да, — подтверждает Нимуэ.

Джинни кивает, рассеянно подковыривая ногтем обивку подлокотника.

— А что именно делает женщину женщиной?

Глаза Нимуэ слегка расширяются, а на губах появляется едва заметная улыбка, словно сам вопрос её позабавил.

— Я не за уроком анатомии пришла, — быстро добавляет Джинни.

— Я так и не думала, — отзывается Нимуэ. — Хотя согласитесь, вопрос необычный. И, как принято считать, ответ на него очевиден.

Ещё неделю назад Джинни, пожалуй, и сама подумала бы точно так же.

— Если кто-то утверждает, что она — девушка, даже если тело… не совсем… Если она чувствует себя таковой…

Джинни даже не знает, как правильно облечь это в слова.

— Да, — кивает Нимуэ, без труда уловив смысл в её сбивчивой речи. — Иногда души оказываются не в тех сосудах.

— Правда? — спрашивает Джинни. Ей никогда прежде не приходилось слышать о подобном.

Нимуэ снова кивает.

— К счастью, тело поддаётся изменениям. Душа — нет. Вернее, она не должна меняться. Иначе нанесённый урон станет необратимым.

Джинни опускает взгляд на свои руки, медленно проводя пальцем по бархату подлокотника.

— А бывали ли прежде в Сестринстве такие… люди… то есть такие женщины?

— Да, — отвечает Нимуэ.

— О, — только и выдыхает Джинни. — Значит, с защитными чарами и обрядами посвящения проблем не возникнет?

— Хозяйка, — в голосе Нимуэ звучит мягкая укоризна. — Она либо достойна быть сестрой, либо нет. Её тело не имеет к этому никакого отношения.

Какое-то время Джинни сидит в молчании, давая новому осознанию улечься в голове — не без смятения и лёгкого внутреннего сопротивления. Впрочем, она решает отложить эти мысли на потом.

— А в исторических хрониках есть об этом записи?

— Есть те, кто сам пожелал поделиться своей историей, — отвечает Нимуэ.

С одной из полок плавно поднимается книга и, мягко пролетев по воздуху, опускается Джинни прямо на колени.

— И знакомство с ними — пожалуй, лучшее, с чего стоит начать.

Джинни раскрывает книгу и погружается в чтение.

* * *

Из «Салона» она поднимается уже глубокой ночью, когда в гостиной пусто и тихо. Пересекая комнату, Джинни краем глаза замечает забытый на столике возле камина экземпляр «Пророка». Она шагает дальше, но, так и не дойдя до лестницы, останавливается с тяжелым вздохом. Сдавшись, Джинни разворачивается и подходит к газете.

Саму статью она игнорирует: она и так знает, что на каждую полуправду там наверняка приходится по пять наглых выдумок. Даже колдографиям доверять нельзя. Ей нет дела до текста и уж тем более до этой ведьмы.

Она смотрит на лицо Гарри.

Джинни протягивает руку и медленно проводит пальцем по контуру его лица, а затем спускается к плечу. Учитывая то, как мало времени им удалось провести вместе, как после первого же поцелуя они перешли к долгой разлуке и что пара ночных разговоров да стопка писем — это всё, что их связывало, она оказывается абсолютно не готова к волне эмоций, захлестнувшей её от одного лишь взгляда на его лицо.

Его чёртово, невыносимо дурацкое лицо.

Джинни складывает газету так, чтобы виден остался только Гарри — тот снимок, где он улыбается и смеётся.

Он выглядит счастливым. Расслабленным и радостным — таким, каким она видела его слишком редко. Джинни не знает, дело ли в Австралии, в том, что он наконец смог отпустить войну, или же в той девушке, если это её заслуга.

На самом деле это не важно. Он заслуживает этого. Заслуживает быть счастливым. Заслуживает быть с кем-то, кто заставляет его так выглядеть. С кем-то, кто не уходит в себя и не рассыпается на части.

Но во рту всё равно остаётся острый привкус горечи. Вот только злится и досадует Джинни вовсе не на безымянную ведьму и даже не на Гарри, а на саму себя. За собственную слабость. За то, что спустя столько времени всё ещё позволяет себе подобное чувствовать. За то, что не ухватилась за шанс, когда тот представился. За то, что отказалась даже попробовать.

Она не возвращает газету на стол, а зажимает её под мышкой и спускается в спальню.

* * *

Среда.

По средам Джинни пишет Гарри. Это устоявшийся порядок ещё с ноября: среды и воскресенья. Вот только в прошлое воскресенье письмо она так и не отправила — просто не смогла заставить себя сесть за него. Гарри тоже ничего не прислал: то ли потому, что не дождался ответа от неё, то ли потому, что ему и самому сказать нечего. Она не знает.

А может, он просто занят другими делами.

— Перестань, — бормочет Джинни себе под нос.

К счастью, в спальне никого нет, и некому это прокомментировать.

Взяв перо, она пишет о квиддиче, о том, что все уроки теперь сводятся к подготовке к ЖАБА и насколько не готовой к экзаменам она себя чувствует. Рассказывает, как Симус умудрился поджечь растение на гербологии.

О чём она не пишет — так это о газетных статьях, хотя за прошедшую неделю их вышло ещё пять. Джинни не спрашивает про ту девушку и не желает ему счастья. Не спрашивает, почему он ничего не рассказал и о чём ещё умалчивал в своих письмах. И уж точно не упоминает о том, как Ричи всё так же ищет любого повода заговорить с ней, и что она сама не знает, как к этому относиться. И о том, что порой он напоминает ей Гарри.

Правда в том, что она не хочет знать. А может, где-то в глубине души надеется, что и Гарри знать ничего не хочет. Или она просто не перенесёт, если в ответном письме прочитает что-то вроде: «Ну и молодец. Рад, что ты живешь дальше».

Ведь она сама заставила его пообещать, что он будет жить полной жизнью. А потому сидеть сейчас с такими чувствами — значит быть конченной дрянью. И Джинни пишет письмо, полное выверенных фактов, аккуратно собранных баек и оглушительного, невидимого молчания между строк.

Закончив, она чувствует себя совершенно опустошённой и решает, что одного письма в неделю с неё более чем достаточно. Постучав по пергаменту, она отправляет его и идет встречать очередной день в замке.

Дневная тренировка по квиддичу проходит в нервной обстановке. Сама Джинни не в духе, но остальные, кажется, настроены ещё хуже. Рейко цепляется ко всем без разбору, то и дело бурча себе под нос язвительные колкости. Проигрыш Гриффиндору всё ещё сидит у неё костью в горле.

— Как, черт возьми, вы, криворукие, вообще умудрились играть ещё хуже, чем в прошлом семестре? — набрасывается на них Рейко после особенно паршивой отработки. — Я-то думала, эти идиотские совместные занятия должны были хоть что-то исправить!

— Слышь, ты, пигалица… — огрызается Вейзи, готовый наброситься на неё, и раз уж обычно спокойный Вейзи начинает терять самообладание, Джинни понимает, что всё зашло слишком далеко.

— Хватит! — рявкает Джинни. — Всё. Закрыли рты.

В ответ она получает сноп злобных и упрямых взглядов, но подчиняются все. Впрочем, ей всё равно ужасно хочется макнуть их всех лицами в сугроб.

Она даже начинает понимать Уоррингтона и его непреодолимое желание залепить ей снежком тогда, сто лет назад. Губы сами трогает ностальгическая усмешка, едва в памяти всплывают воспоминания: хруст снега, мокрая каша, затекающая за шиворот, Блетчли, изо всех сил делающий вид, что ему вовсе не весело, и её собственный снежок, угодивший Томпсону точно в физиономию.

— Так, — говорит Джинни. — Метлы на землю. Спускаемся.

Они настороженно переглядываются, но делают как сказано, выстраиваясь вокруг неё неровным полукругом.

— За мной, — бросает она.

Джинни уводит их с расчищенного магией поля в глубокий нетронутый снег. Наклонившись, она загребает пригоршню и плотно сбивает крепкий снежок. Не говоря ни слова, она впечатывает его точно в грудь Рейко.

— Эй! — отскакивает та. — Ты чересчур увлеклась, Джинни?!

Быстрыми взмахами пальцев Джинни разбивает их на две тройки.

— Первая команда. Вторая команда. Каждый снежок, угодивший в участника вашей тройки, — это дополнительный круг по полю завтра на рассвете. Так что работайте в команде. Прикрывайте друг другу спины. Продумайте стратегию. И не спускайте глаз с соперников. Палочки разрешены, но заклинания — только на снег, никаких чар по людям.

Обе группы настороженно переглядываются.

— А ты сама за кого? — спрашивает Розье.

— Я веду счёт, — отвечает Джинни, отступая на шаг. — Но штрафные круги буду бегать вместе с вами. Так что не облажайтесь. Вперёд!

Рейко не колеблется ни секунды — тут же приседает и загребает снег.

— Бежим! — орёт Мартин своим. — Нам нужно укрытие!

— Только снег! — напоминает Джинни, пока они разлетаются врассыпную под свист первых снежков.

Она ничего не может с собой поделать — и в памяти непременно всплывают сраные Крэбб с Гойлом и тот ледяной ком, которым они в неё залепили. Воспоминания о Крэббе грозят накрыть её с головой, и Джинни едва не пропускает первый забитый гол. Но она резко отгоняет эти мысли. Это произошло. Всё в прошлом, всё кончено, и ничего уже не изменить. Да и незачем.

Джинни переключает внимание на команду.

— Два круга первой команде!

Слышится дружный стон, но все тут же удваивают усилия. Укрывшись за пышным деревом, они выставляют часового и шепотом намечают план действий.

К закату все вымокли до нитки, запыхались и до упаду хохочут, обнявшись за плечи и добродушно споря, кому же придётся наматывать больше всего кругов.

— Всё, — с улыбкой качает головой Джинни. — Идите сушиться, греться и ужинать. Я тут сама всё соберу, — она жестом указывает на разбросанное по снегу снаряжение.

Никто даже не пытается спорить, и Джинни подозревает, что только дикая усталость и нежелание убирать инвентарь спасают её от дружного залпа снежков от всей команды.

Они гурьбой бредут к замку, и ей вслед долетают весёлые голоса:

— Спасибо, Джинни!

— До встречи!

Собрать снаряжение — дело нескольких минут: мётлы, биты и сундук с инвентарем быстро возвращаются на свои места в раздевалке. На обратном пути к замку Джинни останавливается, заворожённо глядя на Чёрное озеро и заснеженные лужайки. Сама того не осознавая, она начинает идти вперед, палочкой растапливая перед собой тропку в глубоком снегу.

Ни снег, ни густые сумерки не способны скрыть знакомый пейзаж: ноги сами ведут её той же дорогой, по которой она шла тёмной, застланной дымом ночью почти восемь месяцев назад. Сегодня в воздухе тоже висит дым — вот только тянется он из трубы близлежащей хижины лесничего, а вовсе не от пожарищ битвы.

И всё же на мгновение Джинни теряет способность дышать: всё разом наваливается на неё — тот день, мысли, давние чувства. Но впервые она не пытается бороться и не запирает их в тесный угол сознания. Она просто позволяет им накрыть себя. Это длится лишь секунду, а затем отступает, оставляя ощущение, будто она наблюдает за всем происходящим с далекого расстояния.

Тела, обломки и воронки давно исчезли, замковые земли вычищены дочиста. Остался лишь Запретный лес, всё так же угрожающе темнеющий вдали. Джинни останавливается у самого его края. Вглядывается в густые тени, где может таиться что угодно. И думает о том, каково это — шагнуть прямо туда. Без ни малейшего расчета вернуться назад.

— Джинни? — раздаётся басовитый голос Хагрида.

Она не вздрагивает: хруст его приближающихся шагов она легко различила заранее, несмотря на путаницу воспоминаний.

Хагрид останавливается неподалёку.

— Не дело это — так близко подходить. Паче чаяния в одиночку-то. Недоброе время для Леса, сумерки-то.

Она легко может это представить. Одни твари засыпают, а другие только просыпаются — возможно, с голодом, требующим своей платы. Зыбкое, туманное межвременье между днём и ночью. Время для крови и жертв. Время для исчезновений.

— Что ты тут делаешь, Джинни? — снова спрашивает Хагрид, когда она так и не отвечает, и голос у него удивительно мягкий для человека такого размера.

Она отворачивается от Леса и переводит взгляд на замок, теперь ярко светящийся в темноте. Он не возвышается угрюмо и не угрожает — просто стоит.

— Вспоминаю, — вдруг понимает она. — Просто вспоминаю.

И ничего больше.

Потому что, возможно, она и правда наконец готова отпустить всё это.

* * *

Заметив, как Невилл поднимается из-за гриффиндорского стола, Джинни отодвигает тарелку с ужином. Вставая на ноги, она переводит взгляд на Тобиаса.

— Идёшь? — спрашивает она, хотя заранее знает ответ.

Тобиас качает головой, приподнимая зажатую в руке потрёпанную книжку в мягкой обложке.

— Надо дочитать.

Несмотря на все её усилия, Тобиас всё так же упорно сопротивляется мысли, что ему есть место в АД, и избегает этого пространства с тем же сосредоточенным упрямством, с каким год назад играл роль двойного агента.

— Ладно, — говорит Джинни, не усердствуя.

Отчасти потому, что давлением от Тобиаса всё равно ничего не добьёшься, а отчасти оттого, что замечает идущую к нему Ханну. Тобиас, может, и мастерски отшивает Джинни, но, похоже, до сих пор понятия не имеет, что делать с кротким терпением по имени Ханна.

Джинни улыбается Ханне за спиной Тобиаса, думая, что тот, скорее всего, совсем скоро начнёт приходить на собрания. Она пристраивается рядом с Невиллом, и они непринуждённо болтают на ходу. Проходя мимо Дейл у выхода из зала, Джинни задерживается возле её места.

— Привет, Дейл.

— Привет, Джинни, — робко улыбается та. — Привет, Невилл.

Невилл улыбается ей в ответ.

— Увидимся сегодня вечером? — переспрашивает Джинни, проверяя, придёт ли Дейл на кружок рукоделия.

— Да. У меня есть новые наброски, — отвечает та, стеснительно опустив голову.

— С нетерпением жду.

Шум АД Джинни слышит задолго до того, как открывается дверь: гул голосов, хохот и эхо то и дело трескучих сглазов разносятся по коридору.

Стоит Джинни и Невиллу переступить порог, как по комнате волной прокатывается тишина. Четверо бывших лидеров АД пообещали Макгонагалл, что на каждом собрании обязательно будет присутствовать хотя бы один из них — это было единственным условием директрисы. Впрочем, Джинни всегда гадала, не кроется ли за такой уступчивостью простое понимание: они всё равно устроили бы это — с её разрешения или без.

— Начнём с обезоруживающих и защитных чар, — объявляет Невилл. — Мы с Джинни будем ходить и смотреть, как у вас успехи.

Ученики разбиваются на пары: старшие с младшими. Джинни хватает одного строгого взгляда на Симуса и Мартина, чтобы те перестали хихикать и наконец сосредоточились.

Ричи расплывается в широкой улыбке, когда Джинни проходит мимо. Малютка Мелинда тут же пользуется его заминкой и бьёт обезоруживающим заклятием. Палочка Ричи вылетает из руки и со стуком грохается на пол.

— Побольше внимания сопернику, Ричи, и поменьше — своей… палочке, — замечает Джинни.

— О-о-о-у! — затягивает Джимми, и стоящие рядом ученики взрываются хохотом, оценив двусмысленность подколки.

Надо отдать Ричи должное: он лишь смеётся вместе со всеми, торопливо подбирая с пола свою палочку.

Джинни хлопает Мелинду по плечу.

— Отличная работа.

Та лишь качает головой, и в этот момент выражение её лица удивительно напоминает Гермиону.

— Мальчишки — дураки, — авторитетно заявляет первокурсница.

Джинни с трудом подавляет улыбку.

— Иногда, — соглашается она. — Но они не единственные.

Мелинда фыркает — похоже, она и сама отлично знает, что это правда.

Джинни делает круг по комнате, но на данном этапе клуб вполне самодостаточен. Все знают, чем заниматься, а если приходят новички, их тут же со всеми знакомят и вводят в курс дела.

Через двадцать минут Терри Бут выходит вперёд, чтобы обучить старшекурсников более сложному защитному заклинанию, пока младшие продолжают оттачивать базовые навыки.

Джинни отступает в толпу, внимательно наблюдая, как Терри поясняет суть чар и движение палочкой, разбавляя объяснение щепоткой истории и базовой теории.

Гриффиндорцы в толпе начинают нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, мечтая пропустить теорию и сразу перейти к практике. Все разбиваются по парам. Ричи направляется было к Джинни, но она делает вид, будто целиком и полностью поглощена объяснениями Терри. Джинни убеждает себя, что дело вовсе не в том, что ей тошно чувствовать себя чьим-то «испытанием на храбрость». А если это и не совсем честно по отношению к Ричи — что ж, она предпочитает об этом не думать.

В итоге она оказывается в паре с Майклом Корнером, и это её полностью устраивает. На его лице всё ещё видны шрамы от отработок у Кэрроу. Общее прошлое делает присутствие Майкла неожиданно уютным. К тому же он тихий и вдумчивый, хоть порой и склонен к занудству.

Он поправляет её хватку на палочке, и Джинни внушает себе, что возможность улучшить технику стоит слегка задетого самолюбия. К тому же к концу занятия ей всё-таки удаётся пробить его защиту и задеть заклятием, так что статус-кво восстановлен.

— Ладно! — объявляет она. — На сегодня всё! Увидимся на следующей неделе.

Часть учеников сразу расходится, но многие остаются: кто-то раскладывает учебники и принимается за домашнее задание, а кто-то просто болтает.

Джинни убирает тренировочный инвентарь, раскладывая всё по местам, когда чувствует чьё-то приближение. Она напрягается, но тут же расслабляется, увидев Майкла.

— Помочь?

— О, — отзывается она. — Да, спасибо.

Они работают в полной тишине, и Джинни ловит себя на мысли, что рядом с Майклом не чувствует той неловкости, как с Ричи. Он в общем-то славный и абсолютно нормальный. Идеальный вариант, если подумать.

— Слушай, Майкл… — начинает она.

— А? — он поднимает на неё взгляд.

— Если у тебя ещё нет планов… не хочешь сходить со мной в Хогсмид в эти выходные?

Он явно удивлён и с ответом не торопится. Джинни просто ждёт — без тревоги и без тени сомнений.

— Давай, — наконец произносит он с неуверенной улыбкой. — Почему бы и нет.

Она улыбается ему в ответ.

— Отлично.

* * *

С Майклом всё длится почти три недели и заканчивается ровно через семь часов после матча Слизерина против Когтеврана, когда он показывает себя не только человеком, не умеющим достойно проигрывать, но и довольно паршивым игроком в квиддич.

Что до самих отношений, они были необременительными, временами раздражающими и, пожалуй, скучноватыми. Но они были, и она с ними справилась.

Она может.

Именно это ей и нужно было понять.

Гарри открывает глаза и упирается взглядом в потолок. На кухне кто-то гремит посудой. Наверное, Грейнджеры.

Ощущение такое, будто он и не спал вовсе: глаза сухие, словно песком засыпанные. Да он, по сути, и не спал — приплёлся со смены почти в три часа ночи. Он переворачивается на бок, надеясь урвать ещё пару часов сна, но, несмотря на дикую усталость, сон никак не приходит.

Кое-как заставив себя подняться, Гарри идёт проверить Грейнджеров. Он уже подбирается к кухне, когда за дверью снова что-то с грохотом падает.

— Всё это кажется каким-то неправильным, — слышит он голос миссис Грейнджер. — Неужели это ощущение хоть когда-нибудь пройдёт?

Гарри замирает, не желая вламываться в чужую драму. Пождав, пока за дверью не воцарится тишина, он демонстративно громко шаркает ногами и только после этого открывает дверь.

— Гарри, — произносит мистер Грейнджер, быстро отстраняясь от жены, которую, судя по всему, только что утешал.

— Мы тебя разбудили? — спрашивает миссис Грейнджер со смущённым видом — ей неловко оттого, что она шумит в собственном доме.

— Нет, — врёт Гарри. — Нисколько.

— Ты голоден? — спрашивает она.

По правде говоря, Гарри хочется оказаться где угодно, только не здесь, но на лице миссис Грейнджер читается такое горячее желание сделать хоть что-то полезное, что он невольно соглашается.

С ним Грейнджеры держатся куда свободнее, чем с собственной дочерью или её парнем — насчёт Рона они, похоже, до сих пор не уверены, имеют ли вообще право иметь о нём хоть какое-то мнение. Учитывая, что во всём произошедшем виноват скорее Гарри, чем кто-либо ещё, подобная ситуaция кажется ему столь же перевёрнутой с ног на голову, как и всё остальное в последнее время.

При первой же возможности он сбегает обратно в гостиную к своей раскладушке, но так и не может уснуть — просто лежит, уставившись взглядом в потолок, пока не возвращается Рон.

Гарри поднимается встретить его, и они вдвоём бесцельно слоняются по дому. С Роном, по крайней мере, всё так же легко и просто, как раньше.

Через пару часов появляется Гермиона. Гарри убеждён, что ему не мерещится: с её приходом напряжение в доме взлетает до предела. В том, как Гермиона и её родители общаются друг с другом, по-прежнему сквозит какая-то жуткая, неестественная вежливость, и это куда хуже скандалов и криков.

От одного взгляда на них у него внутри всё скручивается в тугой узел.

Рон толкает его локтём в плечо.

— Что? — спрашивает Гарри, переведя на него взгляд.

— Дружище, — говорит Рон, округлив глаза. — Ты чего такой?

— Ничего, — отвечает он, потирая виски. — Не выспался, наверное.

И это не совсем ложь. С тех пор как он перебрался вниз, уступив комнату Грейнджерам, он действительно спал из рук вон плохо. Хотя сам не понимал почему — за свою жизнь ему доводилось ночевать и в куда менее удобных местах.

Рон закидывает руку Гермионе на талию, и они обмениваются настолько откровенными взглядами, что у Гарри окончательно портится настроение.

Эта их неразлучность начинает откровенно раздражать. Возможно, дело просто в том, сколько раз он уже заставал их целующимися или ловил взгляды, от которых казалось, будто он влезает во что-то сугубо личное. Теперь, когда переехали родители Гермионы, в доме становится слишком тесно и душно.

Или он просто пытается убедить себя в этом.

В заднем кармане раздаётся лёгкая вибрация.

— Да наконец-то, блин, — вырывается у него прежде, чем он успевает подумать.

— Что такое? — тревожится Рон.

Гарри качает головой.

— Прости. Ничего. Я… э-э, просто вспомнил про одно дело. С ума с ним чуть не сошёл.

Он прикусывает язык, чтобы не спасти всех от ещё большей чепухи.

Рон с Гермионой снова переглядываются.

— У меня смена, — бросает Гарри, подхватывает вещи и быстро выходит из комнаты.

Он сбегает по крыльцу, даже не глядя, дежурят ли сегодня Барина с Джерардом, доходит до угла и сворачивает в небольшой скверик. Найдя скамейку между двух кустов, он садится и вытаскивает из заднего кармана свёрнутый пергамент. «Пергамент Джинни» — как он привык называть его про себя.

Однажды он едва не ляпнул это вслух, когда Рон случайно сгрёб пергамент, приняв за ненужный черновик. Гарри вырвал его из рук так резко, что Рон с Гермионой одарили его весьма странными взглядами.

Не то чтобы он сознательно скрывал это от них. Он просто не знает, как всё объяснить. Да и не слишком-то хочет. У них теперь своя жизнь и свои секреты, так почему бы и ему не иметь что-то личное?

Или, по крайней мере, он сам себе так говорит.

Их переписка за последние недели заметно угасла. Гарри всё труднее высасывать из пальца темы для писем, да и у Джинни, судя по всему, дела идут не лучше: теперь она пишет всего раз в неделю. Правда, всё так же по средам, без сбоев. И только сейчас Гарри осознаёт, что письмо задерживается уже на целые сутки — и, возможно, именно поэтому он весь день немного… на взводе.

Оглядевшись и убедившись, что его никто не видит, он касается пергамента кончиком палочки. На листе тут же проявляются строки, выведенные размашистым почерком Джинни.

Гарри, уф-ф.

Извини, что коротко, но мой абсолютно бездарный загонщик умудрился зарядить мне бладжером аккурат в затылок, пока я натаскивала Мартина у колец. Ну, то есть мне так сказали. Сама я из происшедшего помню примерно ничего, кроме момента, когда очнулась в больничном крыле под мрачным взглядом Помфри. Она продержала меня там целую чёртову ночь. Подозреваю, отыгрывается за тот случай с ключицей.

Карла я ещё не видела. Невилл передаёт слухи по замку, будто тот вообще бросил школу, лишь бы со мной не пересекаться. Трус. (Карл, разумеется, а не Невилл.) Если он действительно надеется сбежать от моего гнева, ему придётся уехать из Англии. Надо будет выслать тебе его фото — вдруг всплывёт где-то в твоих краях.

Зараза. А теперь явился Дин и смотрит на меня щенячьим взглядом. Не сомневаюсь, я ещё пожалею, что согласилась на очередную его троллью затею. Вообще-то, жизнь у меня была куда спокойнее, пока я не связывалась с гриффиндорцами. Вы, ребята, тот ещё подарок. В общем, я и моё сотрясение мозга удаляемся. Надеюсь, у тебя всё в порядке и дела с родителями Гермионы идут лучше, чем моя неделя.

Джинни

Гарри откидывается на спинку скамейки, но прочитанное письмо ничуть не унимает его нервный зуд. Он снова пробегает глазами по строчкам, но второе прочтение ничего нового не открывает. Он и сам не понимает, чего ищет, просто чувствует себя смутно… обманутым, что ли. И это глупо.

Она занята, у неё всё отлично, и если её письма из-за этого стали суше и отстранённее… что ж.

Он резко вскакивает, на ходу сминая пергамент и комком запихивая его в карман, но тут же вытаскивает обратно и начинает методично сворачивать, аккуратно разглаживая заломы.

Он уже, чёрт возьми, опаздывает на смену.

В перерывах он пытается составить ответ, но все слова кажутся не теми, и в итоге он просто стирает магией чернила с листа, нарушая давнее обещание не заниматься подобной дурью.

Гарри стоит по локоть в посуде и обжигающем кипятке, когда Касс в очередной раз пробирается на перекур через кухню к задней двери.

— Привет, Гарри.

— Привет, — бросает он, не поднимая головы.

— Так, честно предупреждаю: держись подальше от Марины.

— Что?

Гарри хмуро поднимает на неё взгляд. Он едва знает эту темноволосую официантку.

— Она ведет на тебя охоту, — Касс с ухмылкой запрыгивает на стойку. — Ну, то есть я, возможно, намекнула ей, что ты божественен в постели.

— Ты что ей сказала?! — Гарри резко разворачивается.

Она лишь пожимает плечами.

— Лишь сделала выводы из весьма смутных воспоминаний, заметь. Но как твоя пусть и бывшая, но всё же фальшивая девушка, я посчитала, что помочь тебе наконец перепасть — это просто акт милосердия.

— Да чтоб тебя, Касс, — выдыхает Гарри, чувствуя, как внутри закипает злость.

Он прекрасно понимает: она всё ещё тащит на себе эту извращённую идею «благодарности», будто ей жизненно необходимо уравнять счёт. Но это последнее, что ему сейчас нужно.

— Не стоит благодарности, — произносит она, спрыгивая на пол. — Глядишь, перестанешь быть таким угрюмым засранцем.

Гарри шумно набирает в грудь воздух.

— Сделай мне одолжение, а, Касс? Перестань делать мне одолжения! — орет он ей в спину.

— Ну да, ну да, — машет она рукой, пробираясь к служебному выходу. — Не дай бог тебе хоть немного развлечься.

Гарри всей душой мечтает, чтобы все наконец от него отвязались и перестали заставлять его, чёрт возьми, развлекаться.

Остаток ночи проходит относительно спокойно: заходят разве что двое мрачных стариков, которые напиваются до такого состояния, что не способны дойти до дома без посторонней помощи. Гарри думает о том, как кстати сейчас пришлась бы парочка бодроперцовых зелий.

После закрытия он отмахивается от предложения пропустить по стаканчику вместе с остальными сотрудниками и вместо этого вызывается развести пьянчуг по домам.

На улице Барина пристраивается рядом, подхватив под руку одного из стариков.

— Спаси нас Мерлин от Поттера, неисправимого благодетеля.

— Ты всегда можешь вернуться и сказать своему боссу, что нянчиться со мной бессмысленно, — отрезает Гарри.

— Ну уж нет, — спокойно отзывается она. — Для меня это считай отпуск. Уже пару недель никто даже не пытался меня чем-нибудь проклясть.

— Когда-нибудь я сам в тебя чем-нибудь запущу.

На неё это не производит ни малейшего впечатления, как совершенно не волнует и разговор про магию при пьяных маглах.

— Мы сегодня не в духе, да?

Гарри вздыхает.

— Похоже, в этом вопросе все единодушны.

Доставив пьянчуг по квартирам, он не спешит возвращаться к Грейнджерам, несмотря на дикую усталость.

Бесцельно слонясь по пустым улицам в ранних сумерках, Гарри просто шагает куда глаза глядят. К этому моменту он уже успел исходить почти весь их небольшой городок, и обычно такие прогулки помогают хоть немного прочистить голову. Часа через полтора он оказывается на тихой улочке с пекарней: судя по упомопомрачительному запаху, разносимому по улице, печи там уже работают вовсю.

Пройдя ещё пару кварталов, Гарри резко останавливается перед тускло освещенной витриной, над которой уныло мигает красная неоновая вывеска.

— В отпуск собрался? — спрашивает Барина, прислонившись плечом к стене. — Надеюсь, куда-нибудь в тропики. Я бы загар подновила.

Гарри пропускает её развязную реплику мимо ушей. Его взгляд прикован не к картонным пальмам и не к фотографиям белоснежных пляжей с девицами в бикини. Он неотрывно смотрит на снимок Биг-Бена. Поверх него наклеена кричащая красная звезда с надписью «СКИДКИ».

Подойдя к двери турагентства, он сверяется со временем работы на табличке и смотрит на часы. И, не раздумывая, опускается прямо на крыльцо.

Барина ничего не спрашивает — лишь меряет шагами улицу туда-обратно, после чего устраивается на ступенях противоположного дома.

Когда пекарня наконец открывается, Гарри покупает кофе и пару булочек-данишей и отдаёт половину Барине. Вернувшись на крыльцо, он ест, пьёт горячий кофе и смотрит, как рассвет медленно расползается по булыжной мостовой.

В половине восьмого появляется турагент. Женщина останавливается, заметив Гарри, словно раздумывая, не бездомный ли перед ней.

Гарри поднимается, отряхивает крошки с колен и отступает в сторону, освобождая проход.

— Доброе утро, — произносит он, стараясь выглядеть так, будто хотя бы отчасти понимает, что делает.

— Вы ко мне? — спрашивает женщина.

Он кивает со смущённой улыбкой.

Она улыбается в ответ, оглядывая его с головы до ног, и Гарри вдруг задаётся вопросом, насколько по нему заметно, что он не спал всю ночь.

— Должно быть, что-то срочное.

— Угу.

Она придерживает дверь, пропуская его внутрь.

Гарри присаживается на стул в углу, пока она хозяйничает в тесном кабинетике: включает свет, запускает компьютер, ставит вариться кофе.

— Итак, — говорит она, закончив утренние приготовления. — Чем могу помочь?

— Мне нужен билет на самолёт.

— Куда полетите?

— В Лондон.

Её пальцы быстро пробегают по клавишам; зелёные строчки бегут по чёрному экрану.

— На какую дату?

Тут он впервые мешкает.

— Э-э… а можно взглянуть на календарь?

— Конечно, — она снимает со стены настенный календарь с айсбергом на обложке.

Гарри смотрит на февраль. Остаётся всего неделя. Он перелистывает страницу на март. Первое число — день рождения Рона. На праздник Гарри обязан быть здесь. Взгляд опускается ниже, и он тычет пальцем в ячейку на второй неделе месяца.

— Мне нужно оказаться там до этого дня, а в остальном — без разницы.

— Хорошо, — кивает женщина. — Сейчас посмотрю доступные рейсы и подберу варианты. Обратный билет нужен?

Гарри качает головой.

— В одну сторону, пожалуйста.

Она тепло улыбается.

— Домой возвращаетесь?

— Ага, — тихо отвечает он. — Похоже на то.

Пока она вбивает данные в компьютер, он откидывается на спинку стула, впервые за долгое время ощущая странный предвкушающий покой.

* * *

В начале марта Джинни ставит грифельную доску в пустом классе: сразу после ужина у неё запланировано собрание команды по квиддичу.

Карл приходит первым, да ещё и на пять минут раньше назначенного времени. Он бочком проскальзывает в дверь со смущённой ухмылкой. Последние пару недель он вёл себя образцово-показательно, но Джинни слишком хорошо его знает, чтобы верить, будто это ненадолго.

Следом подтягиваются Вейзи и Розье, а ещё через пару минут — Неттлбед и Рейко. Остаётся дождаться только Мартина, который вваливается с опозданием ровно на пять минут и с тарелкой пудинга в руках.

— Эй, — заявляет он, едва столкнувшись с общим взглядом. — Если я помру от голода, команде от этого точно лучше не станет.

— Ну ты и придурок, — бурчит Рейко, скрещивая руки на груди.

Мартин лишь пожимает плечами, всем видом демонстрируя, что вполне с этим смирился, и отправляет в рот внушительный кусок пирога.

Джинни вздыхает.

— У кого-нибудь ещё есть желание ляпнуть какую-нибудь откровенную дурость или мы всё-таки начнём?

Все почти синхронно поворачиваются к Неттлбеду — охотнику, от которого чаще всего и прилетали самые нелепые шуточки. Тот невозмутимо пожимает плечами.

— Я сегодня уже выдохся.

Все дружно хохочут и обмениваются ехидными репликами.

Их разгромная победа над Когтевраном несколько недель назад хоть и поставила крест на короткой интрижке Джинни с Майклом, зато взвинтила боевой дух команды до небес. С точки зрения Джинни более чем равноценный обмен. Следующая игра ждёт их только через две недели после пасхальных каникул, но Хаффлпафф в этом году — совсем не мальчики для битья. Их защита отличается завидным упрямством, так что времени на подготовку потребуется немало.

— Так, слушаем внимательно, — чеканит Джинни. — В эти выходные играют Гриффиндор и Хаффлпафф.

Почти два часа они разбирают самые ходовые комбинации соперников и придумывают пару новых, чтобы обкатать их на тренировках. Каждому игроку Джинни даёт чёткие указания: что изучить и за чем следить во время игры.

— Я хочу знать все их сильные и слабые стороны, — подводит итог она.

К этому моменту почти все кивают уже чисто по инерции, а кое-кто судорожно подавляет зевоту. По их остекленевшим взглядам Джинни понимает: большего она из них сегодня не выжмет.

— Ладно, выметайтесь отсюда.

Команда мгновенно оживает и разлетается с поразительной скоростью, учитывая их недавнюю сонливость.

— Но если хоть кто-то из вас посмеет валять дурака на матче, Рейко заставит вас пожалеть, что вы вообще получили письмо из Хогвартса! — орет Джинни им вслед.

Все дружно хохочут, даже несмотря на то, что Рейко уже с пугающей серьёзностью начинает перечислять свои любимые методы расправы.

Очистив доску и запихнув вещи в сумку, Джинни выходит в коридор. По дороге в гостиную её несколько раз останавливают знакомые, а затем приходится сделать крюк, чтобы случайно не пересечься с Майклом. Да, это трусость — она и сама прекрасно понимает, но в сотый раз объяснять, что между ними всё кончено и возвращаться к прошлому она не намерена, когда он продолжал давить… На это сил уже не осталось. Это чертовски выматывает.

Когда Джинни наконец добралась до гостиной, она была уверена, что опоздала, но, к счастью, нужный ей человек всё ещё оставался там.

— Доринда, — зовёт Джинни, подступая к креслу.

Третьекурсница поднимает на неё взгляд, а её подружки тут же начинают пихать друг друга локтями и переглядываться с круглыми глазами.

— П-привет, Джинни, — осмеливается выдавить одна из них, явно надеясь привлечь к себе внимание.

Джинни дарит ей короткую улыбку и снова переводит взгляд на Доринду.

— Можно тебя на пару слов?

— Конечно, — вежливо отзывается та, но по интонации сразу понятно: энтузиазма в этом согласии нет ни на кнат.

За последние несколько недель они пересекались уже не раз. Доринда, разумеется, отдавала должное силе, которой, по общему мнению, обладала Джинни, но перед её авторитетом ни капли не трепетала. Джинни едва подавила улыбку, понимая, что не стоит показывать, насколько её это забавляет.

Они выходят в коридор хотя бы ради видимости уединения и шагают бок о бок.

— Я хочу пригласить тебя в «Салон», — говорит Джинни.

Доринда не выглядит удивлённой. Она лишь кивает, словно именно этого и ждала.

Каждая девушка в «Салоне» разительно отличается от других, и к каждой требуется свой подход. Раньше Джинни считала Антонию раздражающе уклончивой, но теперь понимает: эта скрытность была нужна не столько Антонии, сколько ей самой. Джинни требовалась борьба — необходимость докапываться до сути и осознать, как мало она на самом деле знает и понимает.

Доринде же нужна прямая, предельная честность, которой, если Джинни не ошибается, в её жизни катастрофически не хватает.

— Прежде чем я это сделаю, — продолжает Джинни, — мне важно, чтобы ты поняла почему.

— Я знаю почему, — отвечает Доринда, гордо приподнимая подбородок, хоть в её голосе и проскальзывают угрюмые нотки.

— Правда?

— Я красивая, — произносит она без тени хвастовства, просто констатируя факт.

И с этим трудно спорить. Доринда, пожалуй, самая красивая девушка из всех, кого Джинни когда-либо видела, включая Флёр. Гладкая, безупречная тёмно-шоколадная кожа; глаза до того тёмные, что кажутся абсолютно чёрными; и черты лица пугающе идеальной симметрией, отдающие чем-то неземным, почти потусторонним. Её кудрявые волосы убраны в затейливые косы.

В этом семестре в слизеринской гостиной всё громче шепчутся от едва завуалированных намёков, будто внешность Доринды дает право судить о том, кто она такая, кем обязана быть и что якобы должна окружающим.

— Ты действительно красивая, — спокойно соглашается Джинни. — Но, если честно, меня это волнует меньше всего.

Доринда резко поворачивается к ней и прищуривается, словно пытаясь решить: обидеться ли на столь небрежное обесценивание того, что всегда считалось её главной чертой, или просто не поверить в искренность услышанного.

Джинни пожимает плечами.

— Красота — это всего лишь оружие. Им можно пользоваться самой, а можно позволить использовать его против тебя.

Взгляд Доринды остаётся настороженным и отстранённым, но Джинни видит, что та внимательно слушает. Если Доринде и суждено стать Сестрой, то уж точно не из-за её внешности. Куда важнее этот проницательный, слишком цепкий взгляд, за которым так легко угадывается уязвимость.

«Салон» может стать для неё местом, где она сможет быть собой. Быть мягкой и уступчивой тогда, когда это нужно ей самой. И, возможно, именно там она сумеет отточить свою наблюдательность до остроты бритвы, чтобы пользоваться ею по собственному усмотрению, а не на потеху окружающим.

— Дело не в том, чтобы «заполучить» тебя в коллекцию, — продолжает Джинни, прекрасно помня, что Доринда и так украшает собой вечеринки Слизнорта. — И даже не в том, что ты принесёшь «Салону». Дело в том, что он может предложить тебе. Если ты готова это принять — место для тебя найдётся. В любой момент. Когда ты сама этого захочешь.

Для Доринды это звучит слишком уж похоже на ультиматум, и её плечи заметно напрягаются.

— А если я не смогу?

Джинни лишь улыбается в ответ, и с Доринды моментально слетает вся спесь.

— Понятно, — сухо роняет она. — От приглашения в «Салон» ведь никто не отказывается.

От её ответа складывается впечатление, будто выбора у неё и впрямь нет. И Джинни начинает закипать.

— Глупее причины и не придумаешь.

— Разве ты не должна меня уговаривать? — прищуривается Доринда.

Джинни качает головой.

— Речь не обо мне. И только ты сама поймёшь, когда будешь готова… если вообще когда-нибудь будешь.

Она резко разворачивается и уходит, оставляя девушку в одиночестве посреди коридора.

Возвращаясь через гостиную, Джинни замечает Асторию, которая изо всех сил делает вид, будто всё происходящее её ни капли не волнует. Джинни даже не замедляет шаг и сразу направляется вниз, в «Салон».

Сегодня её встречает не привычная тишина, а негромкий гул голосов и пощёлкивание механизмов. В дальнем конце комнаты Никола и Джемма колдуют над каким-то прибором, а Дейл наблюдает за ними с неподдельным интересом. Джинни опускается на диван рядом с Гестией и Флорой.

— Я думала, ты приведёшь новую Сестру, — роняет Гестия.

— Посмотрим, — отмахивается Джинни.

— Что ж, в любом случае здесь становится всё уютнее, — замечает Флора.

— Да, — соглашается Джинни, глядя, как Дейл смеётся над чем-то, сказанным Джеммой, и прикрывает рот ладонью — словно всё ещё боится привлечь к себе лишнее внимание. — Приятно видеть ее улыбку.

— Ага, — кивает Гестия. — Похоже, она наконец-то начинает осваиваться.

То есть перестала выглядеть так, будто каждую секунду ждёт, что они передумают и выставят её вон, объявив, будто всё это было лишь жестокой шуткой.

Джинни надеется, что со временем Дейл в это поверит. Время у них ещё есть.

Флора толкает её локтем, вырывая из размышлений.

— Так вы с Эрни Макмилланом теперь встречаетесь?

— Чего? — Джинни от неожиданности теряется. — Мерлин, конечно, нет!

— Но вы же вместе гуляли по Хогсмиду на выходных, — не унимается Флора.

— Ну да, — признает Джинни, из вежливости опуская мысленное «к сожалению».

Неделей ранее Эрни позвал её на прогулку, и она согласилась — главным образом потому, что особых причин отказывать не было, а ещё потому, что Майкл упорно не желал понимать намёков, и ей казалось, что это сможет его остудить.

Похоже, не сработало ни то, ни другое.

— Значит, свидание на один раз, — делает вывод Флора.

— Именно, — твёрдо чеканит Джинни. — Определённо. На все сто процентов.

Эрни, к счастью, был абсолютно того же мнения. Они оба с радостью сделают вид, будто того дня никогда не было — настолько мучительно-неловким он вышел для обоих.

Джинни вдруг хмурится, смутно сознавая, что Флора вообще-то не склонна к пустым сплетням.

— Постой-ка, а тебе-то какое дело?

— Просто любопытно, — отзывается та, но вспыхнувший на щеках румянец выдаёт её с потрохами, а громкое ехидное фырканье сестры окончательно разбивает эту ложь в пух и прах.

Флора шлёпает Гестию по колену, но та лишь хохочет.

— Кто-то тут, похоже, слегка влюбился!

— Ну что ж, — улыбается Джинни. — Я точно не стану у тебя на пути.

— Теперь никаких отговорок, — поддевает Гестия, многозначительно двигая бровями.

Флора резко поднимается, гордо вскинув подбородок.

— Пойду проверю, как там девочки, — заявляет она с таким надменным видом, будто стоит выше этих детских насмешек, и направляется к Николе, Джемме и Дейл.

Гестия лишь закатывает глаза и возвращается к книге.

Покачав головой, Джинни достаёт из сумки стопку писем. Самое верхнее — от Тилли.

Ах, семейное счастье! Настоятельно рекомендую всем своим Сёстрам. Бросай школу прямо сейчас, и ты тоже сможешь ютиться в тесной конуре с почти незнакомым человеком и не разговаривать неделями.

Кузен Бассентвейта, насколько мне известно, всё ещё холост. Наверняка он так же оглушительно храпит и разбрасывает носки где попало, правда, у него хотя бы нет оправдания в духе "у меня депрессия, потому что я стал сквибом". Просто дай знать — и я вас познакомлю. Снимем миленький домик в глуши и будем вместе размышлять, не утопиться ли нам в живописном пруду с утками. Или лучше сразу рвануть на болота? Сложить голову в трясине, пожалуй, звучит поэтичнее.

Ой, да перестань переживать, я шучу. Господи, как же мне в последнее время не хватает хоть какого-то развлечения, так что сегодня им будешь ты. Мне наконец удалось собрать маленький медный перегонный куб в углу комнаты, но боюсь, Макгонагалл конфискует любой образец, который я попытаюсь тебе отправить. (Или выпьет сама: уверена, она прикладывается к бутылочке втихаря, иначе на такой работе просто не выжить). Но всё равно приятно снова занять чем-то руки в свободное время».

Отдала бы всё на свете, лишь бы оказаться сейчас с вами. Чёрт, опять сожгла это клятое жаркое.

Тилли

Джинни вздыхает и потирает глаза, разрываясь между восхищением стойкостью Тилли и почти физическим желанием закричать от безысходности той ситуации, в которую та сама себя загнала. Может, Тилли и считает, что одержала победу над семейством Бассентвейта, но они связывали её таким количеством архаичных брачных обычаев и ограничений, что жизнь превратилась в сущую муку. Джинни даже не подозревала, что большинство из них — реальные, всё ещё действующие законы.

Один год. Если Тилли удастся выстоять и сохранить рассудок хотя бы один год, находясь в постоянном контакте с Бассентвейтом, их брак станет законным и нерушимым, и тогда уже ничто, кроме воли самой Тилли, не сможет его расторгнуть.

Джинни остаётся лишь надеяться, что это действительно принесёт ей ту свободу, о которой она мечтает.

«По мне, так это больше смахивает на тюрьму, — сказал Бассентвейт Джинни прямо на свадьбе. — Хотя меня, разумеется, никто не спрашивает».

Весь тот день Джинни только и думала о том, чтобы кого-нибудь проклясть. И за прошедшие месяцы это желание ничуть не ослабло.

Чтобы хоть как-то отвлечься, она перебирает оставшуюся почту. На самом дне стопки лежит зачарованный пергамент. Джинни с удивлением замечает, что руны на нём потемнели. Гарри никогда не отличался такой же пунктуальностью в переписке, как она сама, но сейчас письмо пришло на несколько дней раньше обычного — для него это совершенно нехарактерно. Два письма подряд, да ещё и до того, как она успела ответить на предыдущее... такого в последнее время не случалось вовсе.

Она пытается убедить себя, что сначала стоит дописать эссе по трансфигурации, но в голове тут же вспыхивает тревожная мысль: а вдруг что-то случилось? Всё-таки у Рона буквально пару дней назад был день рождения, а у него есть скверная привычка травиться аккурат в это время года. Джинни разворачивает пергамент, решив, что один раз вполне может позволить себе быть недисциплинированной.

Привет, Джинни!

День рождения Рона официально позади, так что могу с уверенностью сказать: он снова его пережил. Минус один повод для головной боли. В пабе он практически не опозорился. Всё-таки парню уже девятнадцать — взрослый, проверенный временем человек, о чём он нам беспрестанно напоминает.

Мне удалось отыскать шоколадные котелки, как ты и просила. Как ты и предсказывала, поначалу он выглядел до смерти перепуганным, но, умяв полкоробки и убедившись в отсутствии побочек, счёл эту шутку ужасно смешной. А вот Гермиона усомнилась в твоём чувстве юмора. (Да, я свалил всё на тебя. Ну а что делать, Гермиона в гневе страшна).

Родители Гермионы вроде более-менее обжились, громкие скандалы с хлопаньем дверьми почти прекратились, но заводить разговор о возвращении в Англию пока никто не рискует. Мы с Роном стараемся просто не попадаться под горячую руку. Веселуха, в общем.

Кстати, об Англии. Я купил билет на самолёт. Рон с Гермионой, скорее всего, застрянут здесь ещё на месяц, а я возвращаюсь. Австралия мне уже порядком надоела. Прилетаю одиннадцатого. Просто хотел предупредить.

Жду с нетерпением новостей о матче Гриффиндор — Хаффлпафф и о том, удалось ли Карлу искалечить кого-нибудь ещё. Ты, кстати, не думала надевать на тренировки шлем?

Гарри

Джинни откидывается на спинку дивана; пергамент соскальзывает на колени, а слова Гарри эхом отдаются в голове.

Его не было почти семь месяцев. Семь чёртовых месяцев! И он сообщает об этом так, между делом, словно о какой-то сущей мелочи. «Ах да, кстати, я возвращаюсь, но что куда важнее — давай-ка поговорим о квиддиче!»

Ничего особенного. Вообще.

Потому что, может, для него это и впрямь не бог весть какая новость?

Мерлин. Одиннадцатое марта. Всего через восемь дней.

Она снова переводит взгляд на пергамент, словно надеясь вычитать что-то между строк, уловить сокрытый смысл в пробелах и знаках препинания. Когда становится ясно, что это бесполезно, Джинни пытается разобраться хотя бы в собственных чувствах. И понять, готова ли она вообще к его возвращению.

— Джинни? — Гестия внимательно всматривается в её лицо. — Ты в порядке?

Она и сама не знает.

Самолёт Гарри приземляется в Хитроу поздно вечером. Настолько поздно, что, пока он получает багаж и добирается на метро до центра Лондона, стрелки часов уже подбираются к полуночи. На площади Гриммо темно и очень, очень холодно, хотя Гарри не уверен, не кажется ли ему так лишь потому, что он успел привыкнуть к австралийской жаре. Зато в доме чисто и, что удивительно, совсем нет пыли.

Он не сказал Уизли, что возвращается, и заставил Рона с Гермионой тоже пообещать молчать. Ему хочется сперва немного обустроиться на площади Гриммо — отчасти потому, что он знает: стоит ему провести хоть одну ночь в Норе, и вырваться оттуда будет невероятно тяжело. Или, что ещё вернее, просто больше не захочется уходить.

К тому же давным-давно пора перестать от них зависеть. Разве он прилетел не за этим? Чтобы доказать самому себе, что может справляться в одиночку?

Бросив сумки в прихожей, он со слипающимися глазами проверяет основные охранные чары.

Заклятие Фиделиус технически всё ещё действует, хотя и не слишком эффективно — учитывая, что любой, кому когда-либо открывали секрет этого дома, теперь сам стал Хранителем Тайны. Гарри вспоминает, как Люпин возился с заменой защитных заклинаний, заново подготавливая дом под убежище во время войны. Впрочем, особой разницы нет. Никто даже не подозревает, что он здесь. Ну, кроме Джинни, но Гарри сомневается, что она внезапно заявится сюда или попытается его прикончить.

Убедившись, что на одну ночь безопасности хватит, Гарри падает в постель.

Проспав ночь беспокойным сном, утром он чувствует себя слегка не в своей тарелке, бесцельно бродя по унылому дому. Кое-где всё ещё валяются их вещи с тех самых пор, как они с Роном и Гермионой отсиживались здесь в самом начале поисков крестражей. Вернуться за ними им тогда так и не удалось.

Он отгоняет эту мысль, потому что подсознательно всё ещё ждёт, что кто-то из них вот-вот войдёт в комнату. Интересно, чем они сейчас заняты? Но потом он вспоминает, с какими сомнениями они отнеслись к его решению жить отдельно, будто не верили, что он справится сам, и заставляет себя выбросить их из головы.

Обойдя все комнаты, Гарри наконец выбирает ту, которую решает сделать своей, раскладывает вещи, после чего отправляется на ближайший магловский рынок за базовыми продуктами.

Во второй половине дня он направляется в Косой переулок.

Похоже, за последнее время он слишком привык быть никем, потому что пристальные взгляды вокруг теперь откровенно выбивают из колеи. Стоит ему пройти мимо, как люди замирают, уставляются на него и начинают перешептываться:

— Это…

— Да быть не может!

— По-моему, это он!

— Мерлин, Айрис же позеленеет от зависти, когда я ей расскажу!

Гарри делает вид, что ничего не слышит, и прибавляет ходу. Он без труда может представить, как Барина и Джерард не упустили бы случая над ним подшутить: «Так значит, не так уж и знаменит, да? Ага, как же, черта с два!»

Гарри шагает по переулку к кричаще освещённой лавке в самом конце. Он толкает дверь, и та издаёт непристойный звук, вырывая у него невольный смешок. Внутри магазина всего несколько покупателей. Один из них, совсем юный мальчуган, от неожиданности роняет коробку с Канареечными помадками, стоит ему заметить Гарри. У него буквально отваливается челюсть от изумления.

Гарри неловко улыбается ему и переводит взгляд на ведьму за прилавком.

— Э-э, привет, — произносит он.

В ответ ни звука. Ведьма лишь таращится на него во все глаза.

— А Джордж у себя?

Она неопределённо машет рукой куда-то себе за спину.

— Поппи, ты не видела мой… — из задней комнаты выходит Джордж и замирает на полуслове, уставившись на Гарри. — Мать моя волшебница! Вы только гляньте, кого к нам кенгуру приволок!

— Привет, Джордж, — говорит Гарри, искренне радуясь встрече с человеком, который хотя бы способен связно говорить в его присутствии. — Как ты?

— Нормально, нормально, — отмахивается тот и присматривается за плечо Гарри. — А этот мой мелкий братец-негодник со своей пассией с тобой?

Гарри качает головой.

— Я вернулся раньше.

Это, похоже, искренне его удивляет.

— Наконец-то надоели?

Гарри усмехается.

— Да нет. Просто… наверное, уже пора было возвращаться. Они ещё немного задержатся: решают организационные вопросы с переездом родителей Гермионы.

Джордж фыркает.

— А, ну тогда понятно, почему ты сбежал.

Гарри улыбается, не желая вдаваться в объяснения того невнятного беспокойства, что с каждым днём нарастало у него в груди.

— Ну что ж, — говорит Джордж, обходя прилавок. — Давай-ка поздороваемся как следует.

Он загребает Гарри одной рукой и крепко хлопает по спине.

За их спинами дверь снова непристойно взвывает, и в магазин небольшими группами начинают протискиваться зеваки. Они шепчутся и бросают беглые взгляды то на стеллажи, то на Гарри.

— Слушок о твоём чудесном возвращении, видно, уже облетел весь переулок, — замечает Джордж, наблюдая, как лавка стремительно заполняется народом. — С минуты на минуту нас тут просто сметут.

— Прости, — виновато качает головой Гарри. — Я не думал…

Джордж отмахивается.

— Да ты мне, скорее всего, дневную выручку удвоишь! — Он хмурится. — Жаль только, помощников сегодня маловато.

— Я могу помочь.

Джордж смеривает его оценивающим взглядом.

— Хм. Идет. Но лучше спрятать тебя за надежным укрытием прилавка. Поппи!

— Д-да? — она мгновенно заливается краской.

— Не давай ему сбежать, — поручает Джордж, задвигая Гарри к ней за кассу. — Мама меня в порошок сотрёт, если я упущу тебя из виду и не приведу к ужину.

— Э-э… ладно, — соглашается Гарри.

Джордж взбирается прямо на прилавок.

— Эй! Никаких зевак! Только покупатели! Зато в честь возвращения Избранного сегодня скидка десять процентов на всё!

Толпа взрывается радостным гулом и мгновенно бросается сгребать всё подряд с полок. Люди устремляются к кассе, за которой стоит Гарри. Народу столько, что ему просто некогда смущаться под пристальными взглядами. Даже Поппи спустя некоторое время перестаёт теряться и начинает уверенно раздавать ему указания, хотя и не забывает каждый раз извиняться за свою дерзость.

Время пролетает незаметно, и к моменту, когда Джордж переворачивает табличку на двери, Гарри чувствует себя абсолютно измотанным.

— Сегодня можем позволить себе закрыться пораньше, — объявляет Джордж и оборачивается к Поппи. — Сделай что сможешь, чтобы пополнить полки. Я вернусь утром.

Она кивает, печально оглядывая практически опустошённый магазин.

— Пошли, — Джордж берёт Гарри за рукав. — Лучше махнём через камин, чем будем рисковать и пробираться к площадке для аппарации.

Гарри и сам не горит желанием снова выходить к толпе, поэтому покорно следует за Джорджем наверх, в его квартирку, и шагает в камин. С громким гулом и облаком сажи их выбрасывает на другой стороне. Гарри хватается за каминную полку, чтобы удержать равновесие.

— Смотрите, кого я притащил домой! — с порога объявляет Джордж.

— Мерлин милостивый! Гарри! — ахает Молли, подбегая к нему и заключая в крепкие объятия. Она отстраняется, чтобы осмотреть его с ног до головы, и суетливо стряхивает пепел с его мантии. — Но когда ты прилетел?

— Вчера, — отвечает он.

Молли упирает руки в бока.

— Ты должен был нас предупредить! Как ты добрался из аэропорта? И где остановился?

— Э-э… на Гриммо.

— Что? — в ужасе восклицает Молли. — А там вообще безопасно?

— Должно быть нормально, — отвечает Гарри. — Я проверил охранные чары.

Молли хмурится. Видно, что ответ её совсем не убедил.

— Артур! — зовёт она.

В кухне появляется Артур. Завидев Гарри, он удивлённо моргает.

— О, привет. — Он переводит взгляд на Молли. — Я опять что-то перепутал? Мне следовало знать, что Гарри вернулся?

— Нет, дорогой. Он просто ничего нам не сообщил. И остановился на Гриммо. Совсем один! — Она смотрит на мужа с таким видом, будто ждёт, что тот немедленно примет меры.

— Вот как, — протягивает Артур, снова поворачиваясь к Гарри с улыбкой. — Ну, значит, нормально там обустроился?

Гарри кивает.

— Ага.

— Ну и ладно тогда. — Артур похлопывает себя по животу. — Мы ужинать-то будем?

Молли издаёт сокрушённый вздох.

— О, ради всего святого… ПЕРСИ!

В дверях вырастает Перси и уставляет на Гарри почти комично-изумлённый взгляд.

— Гарри, когда ты…

— Да-да, — живо перебивает его Молли. — Гарри вернулся, а мы ни сном ни духом, и живёт он на Гриммо. Поставь ещё одни приборы, будь добр.

Перси пару секунд переваривает информацию и поворачивается к шкафчику.

— Да, мам.

Вокруг воцаряется привычный суматошный хаос: двигаются стулья, блюда с едой сами собой летят на стол, все перебивают друг друга, и Гарри с головой накрывает чувство, как сильно он по всему этому скучал.

— Уверен, Министерство захочет быть в курсе твоего возвращения, — произносит Перси, когда все наконец рассаживаются за столом. Он поглядывает на Гарри с таким видом, словно сам с радостью доложил бы наверх, но не уверен, стоит ли.

Джордж фыркает.

— Не терзайся моральными дилеммами, Перс. Думаю, к утру они так или иначе всё узнают.

Гарри хмурится.

— С чего бы?

— Ты разве не заметил фотографа в лавке? К утру твой снимок совершенно точно украсит первую полосу «Ежедневного пророка».

Гарри вздыхает.

— Потрясающе.

Джордж хлопает его по плечу.

— С возвращением домой, приятель.

Гарри лишь закатывает глаза.

Пообещав навещать их как можно чаще, он аппарирует прямо на крыльцо дома на площади Гриммо, прижимая к груди огромный контейнер с ужином. Однако, заметив свет в окнах гостиной, он замирает. Отставив контейнер в сторону, он вытягивает волшебную палочку и беззвучно произносит «Гоменум Ревелио». Заклинание ничего не показывает.

Он осторожно приоткрывает входную дверь и проскальзывает внутрь. Прямо в прихожей стоит Кричер.

— Кричер! — от неожиданности выдыхает Гарри.

Домовой эльф невозмутимо смотрит на него.

— С возвращением, хозяин.

— Э-э… спасибо, — говорит Гарри, всё ещё подозрительно оглядываясь по сторонам. — Здесь больше никого нет?

— Нет, хозяин.

Гарри убирает палочку в карман.

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Как угодно господину.

Не совсем то, на что он рассчитывал.

— Я… э-э… думал, ты в Хогвартсе.

Эльф кивает.

— Кричер приходит убираться и сюда тоже, господин. — Его глаза слегка сужаются. — Господину следовало предупредить Кричера о своём возвращении. Кричер встретил бы господина как положено.

Гарри совершенно не намерен позволять Кричеру прислуживать себе и ходить за ним хвостиком.

— Тебе не обязательно… То есть ты можешь оставаться в Хогвартсе.

Одно ухо эльфа уныло повисает.

— Таково желание господина?

Гарри изо всех сил пытается не потерять терпение.

— А чего хочешь ты сам?

Кричер снизу вверх снисходит до прямого взгляда на Гарри.

— Место Кричера подле господина.

— Ладно, — сдаётся Гарри, разрываясь между чувством неловкости из-за присутствия домашнего эльфа и нежеланием оставаться в абсолютном одиночестве в этой огромной унылой громаде. — Но ты можешь возвращаться в Хогвартс, когда захочешь. Или вообще отправляться куда угодно. Тебе не нужно спрашивать у меня разрешения, ясно?

Кричер кивает.

И всё же Гарри это не слишком по душе. Он мимолётно подумывает подарить Кричеру какую-нибудь одежду — просто чтобы у того хотя бы был выбор, но тут же вспоминает Винки, напивавшуюся до беспамятства, и понимает, что простых решений здесь нет. Он смотрит на медальон Регулуса, который всё так же висит на шее Кричера, и гадает, можно ли считать его своеобразным символом свободы. В конце концов, этот дом куда больше принадлежит Кричеру, чем ему самому.

Так что Кричер остаётся, а Гарри решает, что со своей стороны сделает всё возможное и постарается относиться к домовику скорее как к кузену. Единственному кузену, который ему… ну, более-менее нравится.

В основном это означает просить, а не приказывать. Разговаривать с ним, каким бы озадаченным при этом эльф ни выглядел. Гарри раздумывает, сколько времени у него уйдёт на то, чтобы убедить Кричера переселиться в спальню Регулуса.

Так или иначе, им придётся научиться быть соседями по дому — как бы странно и неловко это ни получалось.

* * *

Гарри не слишком удивляется, когда на следующее утро на пороге появляется Билл.

— Меня прислали проверить твои охранные чары, — с порога объявляет он. — Приказ мамы.

Гарри распахивает дверь пошире, впуская его. Билл оглядывает прихожую.

— Как я вижу, здесь всё так же уютно, как и всегда.

Спустившись в подвал, Гарри наблюдает за тем, как Билл проверяет защитные плетения. Некоторые из них тот без колебаний объявляет полнейшим хламом, тут же разбирает и выстраивает заново. Гарри честно пытается не путаться под ногами, но в конце концов не выдерживает и начинает расспрашивать, что именно тот делает и зачем.

Если Билла и утомляют эти бесконечные вопросы, он не подаёт виду и терпеливо всё объясняет по ходу дела.

— Вот, смотри, — говорит он, указывая на узел магических чар. — Чувствуешь разницу?

Гарри морщит нос, пытаясь подобрать слова для описания странного ощущения на коже.

— Оно… э-э… более гладкое?

— Ага, — Билл выглядит искренне впечатлённым. — Неплохо. Это чары незаметности. На ощупь они совсем другие, чем, скажем, маглоотталкивающие. И близко не отдают металлом, как антиаппарационный барьер. Кстати, не знаю, зачем тебе это может пригодиться, но внутри дома ты всё ещё можешь аппарировать. Ну, если вдруг станет совсем лень спускаться пешком на кухню.

Гарри усмехается.

— Полезная информация.

Билл возвращается к работе, совершая волшебной палочкой невероятно сложные пассы. Наконец он садится на корточки.

— А это маленький бонус. Только никому не рассказывай. Это не совсем законно, зато чертовски полезно, если нужно держать подальше всякий сброд.

— Например, Министерство? — утончает Гарри.

Билл смеётся.

— Вот именно. Никто не сможет подглядывать за тобой или прослушивать этот дом. Не то чтобы ты не был образцом добродетели и героизма, но, по крайней мере, снимки в трусах на первой полосе «Пророка» тебе больше не грозят.

Гарри фыркает.

— Великолепно.

Билл поднимается и отряхивает мантию.

— Ладно, мне пора возвращаться к работе.

— Конечно, — говорит Гарри, с запозданием осознавая, сколько времени у него отнял. — Извини.

Билл отмахивается.

— Да ладно, будто я мог сказать маме «нет». Гоблины по сравнению с ней — сущие ягнята.

У самой двери он оборачивается.

— Ах да. Мама просила передать: хоть она и смирилась с твоими условиями проживания, воскресный обед обсуждению не подлежит. Если, конечно, ты не жаждешь получить вопиллер.

— Принято к сведению, — кивает Гарри, чувствуя, как у него на душе становится по-дурацки тепло оттого, что это правило распространяется и на него тоже.

— Ну, тогда до воскресенья?

— Да, — обещает Гарри.

Билл улыбается.

— С возвращением домой.

И с едва слышным хлопком он аппарирует.

Оставшись снова в одиночестве, Гарри бесцельно слоняется по дому, переходя из комнаты в комнату. Он снимает заклятия с багажа и разбирает вещи. Их на самом деле не так уж и много, но это занятие отнимает хоть какое-то время.

Вечером он наконец достаёт зачарованный пергамент и садится за кухонный стол.

«Джинни? Ты тут?» — выводит он.

Вероятность того, что она прямо сейчас смотрит на пергамент, ничтожно мала. И всё же шанс есть всегда. Когда смотреть на пустую страницу становится совсем невмоготу, Гарри начинает расхаживать по кухне, наугад выдвигая ящики и расставляя стаканы на полке.

Он резко оборачивается, едва услышав знакомую мягкую вибрацию нового сообщения.

«Привет! Ты всё ещё тут?»

«Да. Привет», — отвечает он. Стучать палочкой по пергаменту после каждой короткой фразы не слишком удобно, но он подозревает, что без этой паузы разговор вышел бы совсем неловким.

«Ну, — пишет Джинни, — быть в одном часовом поясе — это, конечно, совсем другое дело».

Он улыбается.

«На одной стороне земного шара и всё такое».

«Наконец-то твои письма перестанут приходить вверх ногами».

Гарри хмурится, разглядывая строчку, но не успевает ничего ответить, как пергамент уже выводит следующее сообщение.

«Мерлин, ты ведь прямо сейчас сидишь и думаешь об этом на полном серьёзе, да? Это то, что у нас в Англии называют шуткой».

«Не то чтобы очень удачной», — выводит Гарри, не успев себя остановить.

На этот раз пауза затягивается. Настолько, что он уже начинает переживать, не задел ли её. Однако следующее сообщение состоит не из слов, а из криво нарисованного человечка из палочек, у которого из глаз рекой льются слёзы.

«Художник из тебя тоже так себе», — отправляет он.

«Ну, ты всегда мог остаться в Австралии».

Гарри усмехается, чувствуя, как внутри нарастает приятная лёгкость.

«Как вы там?»

«Нормально. А ты как?»

«Всё ещё мучаюсь от джетлага и утопаю в еде, которую в меня запихнула твоя мама».

«Узнаю маму».

Гарри откидывается на спинку стула и прикусывает губу, а затем снова берётся за перо. Пора перестать ходить вокруг да около и перейти к главной причине этого разговора.

«Это же в эти выходные у вас вылазка в Хогсмид?»

«Да. Думаешь заглянуть?»

«Ага. Если ты не против».

Он ещё несколько секунд гипнотизирует взгляд пергамент, после чего добавляет:

«Не хочу мешать или навязываться».

«Всё в порядке. Уверена, все будут на седьмом небе от счастья. Кроме Тобиаса. Но ты не принимай это на свой счёт: он одинаково ненавидит всех».

«Как великодушно с его стороны».

На этот раз пауза затягивается. Гарри не знает, пишет ли она ответ или её кто-то отвлёк, и, пока ждёт, мысли в его голове беспорядочно кружатся.

Наконец руны на странице темнеют.

«Значит, увидимся завтра», — пишет она.

«Да. До завтра».

Он убирает пергамент и перо, поднимается в свою спальню и ещё долго смотрит на балдахин над кроватью.

* * *

Дверь паба «Три метлы» распахивается, и Джинни вскидывает голову, вытягивая шею, чтобы выглянуть из-за плеча Невилла. Но это всего лишь очередная стайка болтливых четверокурсников. Она со вздохом откидывается на спинку стула.

— Да что с тобой такое? — спрашивает Тобиас, прищурившись на неё. — Ты дерганая, как низл в комнате, полной лжецов.

— Понятия не имею, о чём ты, — отвечает Джинни. Она заставляет себя расслабиться и с нарочитым спокойствием делает глоток сливочного пива. — Хотя, если честно, сомневаюсь, что вообще кто-то и когда-то понимает, о чём ты говоришь.

За столом напротив Невилл фыркает со смеху.

— Осторожнее, Лонгботтом, — огрызается Тобиас.

Невилл и бровью не ведёт, лишь закатывает глаза. Ханна бросает на них обоих строгий взгляд и тут же поворачивается к Луне, расспрашивая о её планах после Хогвартса.

Джинни искренне пытается слушать, правда пытаeтся, но сидеть здесь в кругу друзей, пока нервы пожирают её изнутри, — сущая пытка. Она без конца повторяет себе, что это пустяк, но на душе у неё всё равно неспокойно.

Мимо проходит Эрни, одаривая её пресной улыбкой, и Джинни зеркально отвечает ему точно такой же. Своевременное напоминание о том, что всё могло быть куда хуже. Это могли быть прошлые выходные в Хогсмиде.

Дверь снова открывается, но на этот раз Джинни заставляет себя не вскидывать голову, притворяясь, будто с глубочайшим вниманием слушает Луну. Невилл оборачивается первым, уловив гул голосов у входа. Он прищуривается, всматриваясь в сторону двери.

— Это что, Гарри?

— Что? — переспрашивает Ханна, тоже поворачиваясь.

— Кажется, да, — произносит Луна. — Хотя никогда нельзя быть уверенной на сто процентов.

В поднявшейся вокруг суматохе Тобиас бросает на Джинни знающий взгляд.

— Какое поразительное совпадение, — бормочет он так, чтобы слышала только она.

Джинни толкает его локтем в рёбра.

— Насилие — признак неорганизованного ума, — морщится Тобиас, потирая ушибленный бок.

Джинни игнорирует его выпад и наконец позволяет себе поднять взгляд. У дверей толпится куча учеников, все смеются и говорят одновременно. Кто-то отходит в сторону, и вот он — Гарри, долговязый, с покрасневшим от холода носом, растрёпанными волосами, в вельветовом пальто и шарфе.

Он улыбается, слегка склонив голову и слушая Денниса Криви, но выглядит рассеянным, а его взгляд постоянно блуждает по залу.

— Ну что, подойдём поздороваемся? — предлагает Тобиас. — Или так и будем сидеть и глазеть?

Джинни отрывает взгляд от Гарри и опускает глаза — лишь для того, чтобы обнаружить, что их стол уже почти опустел. Ханна и Луна ушли вслед за Невиллом, направляясь к Гарри.

Тобиас бросает на неё многозначительный взгляд. Джинни игнорирует и его, поднимается со своего места и идёт через зал. Она проходит примерно половину пути, когда Гарри вскидывает голову и замечает её. Оставив остальных, он сразу же направляется ей навстречу.

— Привет, — произносит он, останавливаясь прямо перед ней.

Глядя на него — такого реального, осязаемого и находящегося так близко, что можно протянуть руку и коснуться, — Джинни вдруг понимает, что помнила его неправильно. Или просто забыла, каково это — быть единственным объектом его внимания.

— С возвращением домой, — выговаривает она сквозь внезапно перехватившее горло дыхание.

Это простое приветствие будто исчерпывает весь остаток их слов, оставляя их стоять в неловком молчании.

— Э-э, — наконец выдавливает Гарри. — Ну… как ты?

— Хорошо, — отвечает она, кивая как-то слишком поспешно. — Правда хорошо.

Он кивает в ответ.

— Ты… отлично выглядишь, — говорит он и тут же неловко переминается с ноги на ногу, словно проглотил язык. — То есть… ну, знаешь, счастливой.

— А ты выглядишь… не вверх ногами, — выпаливает она.

Он неожиданно смеётся — судя по всему, искренне удивлённый её совершенно глупой шуткой, — и по какой-то нелепой причине дышать сразу становится немного легче.

Позади него дверь снова распахивается, и в паб вваливается очередная шумная группа учеников.

Гарри морщится и отступает в сторону, словно пытаясь освободить проход, хотя очевидно, что толпа спешит вовсе не мимо, а к нему самому.

— Я как-то не ожидал… — Он обводит взглядом зал. — Вот этого всего.

Джинни качает головой.

— Ты правда думал, что возвращение Героя Хогвартса после стольких месяцев отлучки останется незамеченным?

Гарри сжимает челюсти. Джинни знает, как сильно его до сих пор передёргивает от этого титула. Но как бы он к нему ни относился, для всех остальных он остаётся именно таким. И побег на другой конец света вряд ли мог хоть что-то изменить.

— Люди рады тебя видеть, — говорит она, пытаясь смягчить удар.

— Правда? — спрашивает он, пристально всматриваясь в её лицо.

— Гарри! — раздаётся чей-то громкий крик.

Это Симус, который мчится к нему напролом, будто вокруг вовсе нет толпы. В нескольких шагах позади идёт Дин с широченной улыбкой на лице.

— Вот тебе и доказательство, — замечает Джинни.

Гарри не успевает опомниться, как Симус и Дин буквально налетают на него, хлопают по спине и засыпают миллионом вопросов.

Ханна обеспокоенно оглядывает толпу.

— Может, стоит усадить Гарри куда-нибудь в безопасное место, пока его не затоптали?

— Наверное, это хорошая идея, — соглашается Невилл.

Они с Ханной уводят Гарри к большому столу в глубине зала, чтобы хоть как-то отгородить его от остальных. Джинни невольно отмечает, что он выглядит одновременно подавленным и раздражённым. Возможно, стоило его предупредить, но, если честно, она и сама не думала, что в этом возникнет необходимость.

В возникшей чехарде она оказывается сидящей прямо напротив него, но всё же недостаточно близко, чтобы можно было спокойно поговорить.

Дин устраивается на соседнем месте и, пока Симус отвлёкся, наклоняется к Джинни.

— Посылка пришла, — шепчет он, показывая небольшой свёрток, спрятанный в складках мантии.

— Вот и отлично, — говорит Джинни. — Ты мой должник.

Дин усмехается и хлопает её по плечу.

— А то я сам не знаю.

Переведя взгляд дальше по столу, Джинни замечает, что Гарри смотрит на неё, но он тут же отворачивается, едва кто-то снова окликает его по имени. Она с нетерпением слушает, как Гарри в сотый раз отвечает на один и тот же десяток вопросов, пока окружающие наконец немного не успокаиваются.

— Когда ты вернулся?

— Несколько дней назад.

— Как там Австралия?

— Нормально. Странно.

— Прилетел один?

— Да.

— А где Рон с Гермионой?

— Всё ещё там. У них всё в порядке.

— Чем думаешь заняться дальше?

— Да понятия не имею, чёрт возьми.

— АД всё ещё собирается? — спрашивает Гарри, когда кто-то вскользь упоминает об этом.

— Ага, — кивает Невилл. — Только теперь уже не подпольно. И не в Выручай-комнате — она так толком и не восстановилась, знаешь. Но Макгонагалл выделила нам помещение для встреч.

Армия Дамблдора всё так же занималась защитной магией, но, помимо этого, она стала местом, где рады абсолютно каждому — независимо от факультета, магических способностей или происхождения.

— Продолжить всё это было идеей Ханны, — с улыбкой добавляет Невилл.

Ханна смущённо смущенно вбирает голову в плечи.

— Джинни и Луны тоже, — возражает она, как всегда пытаясь перевести внимание с себя.

Гарри переводит взгляд на Джинни.

— Правда?

Джинни едва заметно пожимает плечом.

— Ну, все мы знаем Ханну: если уж она что-то вбила себе в голову, её не остановить.

— Чья бы корова мычала, — парирует Ханна и показывает ей язык.

Все дружно смеются. Джинни бросает взгляд на Гарри, их глаза встречаются, и по её лицу расползается совершенно глупая улыбка. От этого у неё даже слегка кружится голова.

Некоторое время разговор крутится вокруг АД и турнирной таблицы по квиддичу, а Гарри любезно делает вид, будто ничего о ней не знает.

— Джинни, — окликает её Флора с соседнего стола.

— А? — отвечает та, поворачиваясь к ней.

Флора кивает в сторону входа. У двери стоит Доринда и не сводит с Джинни глаз. Внутри всё холодеет. Чёрт. Ей бы радоваться тому, что Доринда наконец сама её ищет, но момент выбран просто отвратительно. Сложно было найти менее подходящее время.

Джинни выдыхает. Ничего не поделаешь. Она поднимается со стула, и Гарри тут же переводит на неё взгляд.

— Я скоро вернусь, — произносит она, одаривая его мимолётной улыбкой.

Пробираясь сквозь толпу к выходу, Джинни убеждает себя, что ей просто кажется, будто она спиной чувствует на себе его взгляд.

— Доринда, — подзывает она.

— Привет, — озираясь по сторонам, отзывается та. — Мы можем… поговорить?

— Конечно.

Джинни жестом указывает на улицу, предполагая, что той не захочется оставаться в переполненном пабе. Оказавшись снаружи, она выталкивает из головы всё лишнее, полностью сосредотачиваясь на девушке рядом. Они идут по главной улице и в итоге сворачивают к лесу возле Визжащей хижины.

Джинни не подгоняет её, как бы того ни хотелось, а просто молча шагает рядом и ждёт, пока Доринда заговорит сама. В конце концов та не выдерживает и раздражённо выдыхает.

— Ты можешь пообещать, что если бы я была уродливой, ты всё равно пригласила бы меня в «Салон»? — выпаливает она на одном дыхании.

Джинни останавливается и поворачивается к ней.

— Нет.

— Что? — с ужасом переспрашивает Доринда. — Но ты же сказала…

Джинни знает, что именно та хочет услышать, но понимает, что на удобных полуправдах далеко не уедешь.

— Красота — это часть тебя. Если бы ты не была красивой, ты была бы совсем другим человеком. И я не знаю, пригласила бы я ту, другую девушку или нет. Может быть, да. А может — и нет.

Взгляд Доринды снова становится подозрительным, и Джинни вдруг думает о том, как, должно быть, тяжело расходовать столько сил на постоянные мысли о том, что о тебе подумают и чего от тебя хотят. Это заставляет её вспомнить о Гарри, погребенным под тяжестью чужих ожиданий и домыслов.

— Знаешь, ты на самом деле напоминаешь мне одного моего знакомого, — говорит Джинни. Сравнение кажется ей странно точным, хотя раньше она никогда об этом не задумывалась. — От него вечно чего-то хотят, но только тех частей, которые считают полезными. Думаю, именно поэтому ему так трудно доверять людям.

Она вовсе не собиралась делиться подобными мыслями, да и сама едва успела их осознать, но в этом весь Гарри. Он вечно всё переворачивает с ног на голову, даже когда его нет рядом. Вот только сейчас он рядом, вспоминает она, и пульс тут же учащается. Внезапный, почти пугающий порыв вернуться обратно в паб накатывает с головой.

Встряхнув головой, она заставляет себя сосредоточиться на Доринде.

— Мне не нужны твои отдельные части, Доринда. Нам нужна вся ты. И правда в том, что не будь ты красивой, ты бы лишилась кусочка самой себя. Так что нет, я не могу этого обещать. Но в конечном счёте дело ведь не в моих обещаниях. Дело в том, готова ли ты сама рискнуть и довериться.

— Ты так говоришь, будто это просто, — недовольно ворчит Доринда.

Джинни улыбается.

— О, в этом нет абсолютно ничего простого.

Джинни поворачивается и опирается на покосившийся забор вокруг Визжащей хижины, давая Доринде время уложить услышанное в голове.

— Тебе не кажется, что я поступаю грубо? — вдруг спрашивает та.

— В чём именно?

— В том, что я такая…

— Колеблющаяся? — подсказывает Джинни.

— Ага.

Джинни качает головой.

— Напротив, меня это только успокаивает.

— Потому что я набиваю себе цену? — парирует Доринда.

— Потому что если бы тебя волновал только престиж Сестринства, ты бы присоединилась без раздумий. А так, если ты всё же решишься, будет куда легче поверить, что ты сделала это по правильным причинам.

У Доринды такой вид, будто ей и в голову не приходило, что Джинни может сомневаться в её мотивах.

— Я не могу дать тебе ответ прямо сейчас.

Джинни засовывает руки в карманы пальто.

— Я его и не требую.

— Ладно.

Понимая, что Доринда спросила всё, что хотела, Джинни решает, что пора оставить её наедине с собой.

— Я пойду обратно.

— Ладно, — снова отзывается та.

Джинни оставляет девушку стоять и смотреть на Визжащую хижину, но, пройдя несколько шагов, останавливается и оборачивается.

— Доринда.

Та вскидывает взгляд.

— Да?

— Даже если ты решишь не присоединяться, — произносит Джинни, — я всё равно рядом, если тебе захочется поговорить. О чём угодно.

Доринда смотрит на неё, не произнося ни слова.

Джинни улыбается и шагает обратно в сторону Хогсмида. Она поднимает голову, щурясь от яркого солнца, низко висящего над горизонтом. Радостное возбуждение тут же испаряется, едва она понимает, что пропадала куда дольше, чем планировала. На главной улице уже почти никого нет — ученики непрерывным потоком возвращаются в замок к ужину.

Она ускоряет шаг; по мере приближения к пабу тревога всё сильнее сжимает грудь. Джинни толкает дверь — внутри почти пусто. Лишь несколько человек задержались у вешалки, натягивая шапки с перчатками и застёгивая пальто. Но больше никого.

— Чёрт, — выдыхает она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Она едва не подпрыгивает от испуга, когда чья-то рука касается её плеча, и из груди вырывается тихий вскрик.

— Джинни.

Она резко оборачивается и видит Гарри — уже в пальто, готового к выходу… но всё ещё стоящего здесь.

— Ты не ушёл, — срывается с её губ прежде, чем она успевает прикусить язык.

Он качает головой.

— Не хотел уходить, не попрощавшись.

От нахлынувшего облегчения у неё на миг даже голова идет кругом.

— Всё в порядке? — спрашивает он, кивая в сторону двери. — Ну… там, с…

— А-а, — протягивает она, пока мысли судорожно мечутся в поисках того, что он мог себе надумать. — Да. Всё нормально. Обычные хогвартские драмы. Ты столько всего упускаешь.

Он внимательно всматривается в её лицо; на её слабую попытку пошутить реагирует лишь едва заметной тенью улыбки, но прежняя лёгкость между ними будто испарилась.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Паб уже практически пуст. Последние несколько учеников тянутся к выходу, бросая на них любопытные взгляды. Джинни чувствует себя до смешного уязвимой и опускает взгляд на носки своих ботинок.

— Тебе, наверное, уже пора идти, да? — спрашивает он.

— Ага. Наверное, — отвечает Джинни.

Если честно, больше всего на свете ей сейчас хочется выдать длинную, сочную тираду из отборных ругательств. Она снова поднимает на него взгляд. Семь месяцев. Семь месяцев ожидания — и вот он стоит прямо перед ней. Тратить это время впустую она точно не намерена.

— Проводишь меня до замка?

Он выпрямляется.

— О, да. Конечно. Разумеется.

И улыбается — так ярко и искренне, что Джинни накрывает волна радости от того, что она всё-таки рискнула спросить.

Снаружи тени уже вытянулись, и лишь несколько тусклых полос вечернего света пробиваются сквозь заснеженные участки. Они идут по улице в полном молчании; под ногами хлюпает снежная каша в перемешку с грязью и льдом.

Джинни лихорадочно ищет тему для разговора.

— Тебе хоть понравилось?

Он морщится.

— Это было не совсем то, что я себе представлял.

Ей ужасно хочется спросить, чего именно он ждал, но она всё ещё чувствует себя странно скованной и не решается задать этот вопрос.

— Ну, — говорит она вместо этого, — всё как обычно.

Он фыркает, но не возражает.

Джинни едва смотрит под ноги — куда важнее попытаться взвесить то, что ей хочется сказать, против того, что сказать следовало бы. А это, как оказывается, далеко не одно и то же.

Дорога к замку утопает в густых тенях от высоких деревьев по обе стороны. Едва они выходят на тропу, как Джинни наступает на наст льда, образовавшийся поверх снежной каши. Нога предательски уезжает в сторону, будто живя собственной жизнью, и Джинни издаёт нелепый писк, отчаянно взмахивая руками в попытке удержать равновесие.

Гарри мгновенно хватает её за руку. На секунду Джинни кажется, что она потащит за собой и его, но он твёрдо упирается ногами в землю и удерживает её. Она неловко валится на его руку и оказывается прижатой к нему, абсолютно уверенная, что её лицо сейчас пылает огнём.

— Извини, — бормочет она.

— Всё в порядке, — отзывается он.

Мерлин, да она же обычно вовсе не такая неуклюжая. Спустя мгновение он отпускает её, и между ними снова вырастает дистанция. Джинни ловит себя на неожиданной мысли: ей хотелось бы, чтобы он подержал её ещё хотя бы секунду.

Несмотря на эту нелепую мысль, дальше она идет куда осторожнее, тщательно выбирая, куда ставить ноги. Но если быть до конца честной, сама возможность просто идти с ним рядом, даже без всяких падений, кажется ей настоящим откровением.

— Мне правда очень жаль, — произносит она.

Он наклоняет голову набок.

— Из-за чего?

Она морщится.

— Ну… из-за того, что я сбежала прямо в разгар вечеринки в честь твоего возвращения.

— О. Да брось, — говорит он так, будто это пустяк, но Джинни чувствует, что это совсем не пустяк. — Я же понимал, что у тебя… свои дела. Ну, знаешь… своя жизнь.

Он ободряюще улыбается.

Фраза «нет у меня никакой жизни» едва не срывается у неё с языка. Джинни вовремя прикусывает язык, потому что жизнь у неё, конечно же, есть. Обязанности. Люди. Всё то, что она так тщательно выстраивала крупица за крупицей. Целая жизнь.

— Это было правда важно, — говорит она. — Иначе я бы никогда не…

Его улыбка на этот раз выходит по-настоящему тёплой.

— Правда, Джинни. Всё в порядке.

Она оставляет эту тему — не потому, что ей стало легче, а потому что продолжать её дальше кажется странным. К тому же она замечает, что их шаг замедлился, и успевает потратить несколько секунд на бесполезный анализ, прежде чем вовремя одёргивает себя. Слишком мало данных, чтобы делать выводы, а от таких мыслей только растёт тревога.

— Ну, — говорит она, глядя себе под ноги, — ты ещё планируешь какие-нибудь поездки?

— Что? — переспрашивает Гарри. — А-а. Нет. Больше никаких поездок.

Она бросает на него быстрый взгляд.

— Может, тур по Африке? Или перелёт на метле через всю Америку?

— Пеший поход по Великой Китайской стене? — парирует он.

— Ага, что-нибудь в этом духе.

— Нет, — твёрдо отрезает Гарри. — С меня путешествий хватит.

— Хорошо, — произносит Джинни.

Он отворачивается.

— Так что там за дурацкая затея была у Дина?

— Что? — переспрашивает она, потому что думать о Дине Томасе сейчас ей хочется меньше всего.

— Ну… ты упоминала об этом в письме, — он снова выглядит слегка смущённым.

— А-а, точно, — протягивает она, судорожно пытаясь вспомнить, что именно тогда писала. — Да так, ничего особенного. Он попросил меня связаться с Джорджем, чтобы разыскать одну редкую штуковину Симусу на день рождения. Утверждал, что это невероятно важно. Пришлось повозиться, зато теперь он у меня в должниках.

— Ясно, — кивает Гарри.

— Посылка как раз сегодня пришла, — добавляет она, вспомнив, как Дин показывал её днем.

— Надеюсь, Симусу понравится.

Она улыбается, вспоминая, сколько времени Дин потратил на поиски и как искренне радовался, предвкушая, какой это будет сюрприз. Это и правда мило.

— О, я уверена, что понравится.

Гарри напрягается, на мгновение сбиваясь с шага. Они как раз выходят к повороту, где впереди уже виднеются ворота и толпящаяся возле них внушительная группа учеников.

Джинни замечает на его лице тень едва скрываемого смятения. Она берёт Гарри за руку и уводит с тропинки в сторону деревьев. Он не сопротивляется, только вопросительно смотрит на неё, пока они скрываются из виду.

— Давай попрощаемся здесь, — говорит она.

— Я не против проводить тебя до самых ворот, — тут же отзывается он.

Она мягко улыбается.

— Не стоит ради меня снова лезть в самую толпу.

Гарри выдыхает, и в этом звуке слышится смесь досады и благодарности.

— Правда, Гарри, — произносит Джинни, — всё в порядке.

Он кивает.

Они стоят под деревьями в тихом полумраке, и оба, похоже, толком не знают, как попрощаться, хотя время неумолимо поджимает.

— Ты поедешь в «Нору» на каникулы? — наконец выпаливает Гарри.

— Да, — отвечает она. — Через две недели.

Почему-то этот срок кажется одновременно и невероятно долгим, и пугающе близким.

— Тогда… значит, увидимся? — спрашивает он.

— Тебя ведь уже обязали приходить на воскресные обеды, да?

Он улыбается.

— Под угрозой вопиллера.

— Отлично, — говорит она, и её накрывает волна облегчения. Знать, что за ним присматривают, что он не исчезнет снова, — невероятно важно. На маму в плане заботы о нём точно можно положиться.

— Значит, увидимся, — произносит Гарри, неловко потирая затылок и делая шаг назад.

Но Джинни не может позволить ему уйти, пока не узнает всё наверняка. По-настоящему. Поэтому она делает шаг вперёд и привлекает его к себе для объятия. Несмотря на неожиданность, он не мешкает ни секунды и сразу крепко и надёжно обнимает её в ответ.

Она ждёт паники, дискомфорта — чего угодно, но ощущает лишь шершавую ткань вельветового пальто под щекой да надёжное тепло его рук вокруг себя.

Она делает вздох и шепчет ему прямо в грудь:

— Было очень здорово снова тебя увидеть, Гарри.

— И мне, — отвечает он, утыкаясь подбородком в её макушку.

Она заставляет себя отстраниться, потому что в груди начинает разрастаться новая, совершенно незнакомая паника, к которой она точно не готова. Его ладони скользят по её рукам вниз, когда он отпускает её — быть может, даже с неохотой.

— Пока, Джинни, — говорит он.

Она изо всех сил старается подарить ему тёплую, искреннюю улыбку.

— Пока.

Гарри делает ещё пару шагов назад, затем круто разворачивается и исчезает с резким хлопком.

Улыбка мгновенно сходит с её лица, а вечерний холод словно заново пробирает всё тело. Она смотрит на пустое место, где он только что стоял, на оставленные им следы, но никаких подсказок там не найти.

Осторожно делая шаг за шагом, она возвращается на тропинку и направляется к замку. Уже возле ворот её догоняет Тобиас и едва ощутимо касается её плеча.

— Всё в порядке? — спрашивает он.

Она кивает.

— Да.

И если это не совсем правда… что ж, у неё есть ещё целых две недели, чтобы решить, что с этим делать.

— Ты вчера был в Хогсмиде? — спрашивает Джордж.

Гарри поднимает взгляд от тарелки. Как и обещал, он пришёл на воскресный обед в «Нору». К счастью, Молли, похоже, наконец простила его за решение жить на Гриммо. Ну или хотя бы перестала ворчать по этому поводу.

— Э-э… да, — отвечает он, чувствуя себя глупо из-за того, что оказался не готов к разговору о своей вылазке.

Джордж наваливается локтями на стол.

— Ну и как там ученики? Горели желанием расстаться со своими сиклями?

— Э-э, — произносит Гарри, толком не зная, что ответить. Он ведь практически не обращал внимания на магазины.

Впрочем, Джорджу ответ, похоже, и не требуется.

— Я всё ещё думал о том, чтобы выкупить «Зонко». Только не уверен, что аренда стоит того ради пустых летних месяцев и редких походов в Хогсмид.

— Ты видел Джинни? — спрашивает Билл.

— Да, — отвечает Гарри, и в его памяти тут же всплывает череда ярких, отчетливых воспоминаний.

Первый взгляд на то, как она пересекает зал, направляясь к нему. Взаимная улыбка. Ощущение её плеча, когда она прижималась к нему, когда она едва не упала. Объятие в тени деревьев.

«Было очень здорово снова тебя увидеть, Гарри».

— Ох, правда? — оживляется Молли. — И как она?

— Она выглядела… хорошо, — отвечает Гарри, с трудом подавляя странное желание заёрзать на стуле.

— Что куда важнее, она всё ещё встречается с тем придурком? — вмешивается Билл и, повернувшись к Флёр, уточняет: — Как его там звали?

Гарри хмурится; ощущение тяжести накатывает резким рывком, будто притяжение разом усилилось. На ум приходит имя только одного человека, который крутился возле Джинни, не считая Тобиаса.

— Ты про Дина?

— Дин? — переспрашивает Билл. — Так теперь ещё и Дин какой-то объявился? Кто это вообще, чёрт возьми, такой?

Джордж фыркает.

— Похоже, наша младшая сестрёнка весьма продуктивно осваивает мужскую половину школы.

Флёр неодобрительно поджимает губы.

— Сердечные дела вашей сестры — вовсе не ваше дело.

— А как насчёт амурных дел Гарри? — тут же подхватывает Джордж, подпирая подбородок рукой с видом человека, ждущего пикантной сплетни.

— Моих? — переспрашивает Гарри, чувствуя, как сердце делает неровный толчок.

Билл поворачивается к нему.

— О да. Мы все весьма удивились, что ты вернулся один.

Гарри моргает. Вчера в пабе люди тоже твердили что-то подобное.

— Я же говорил: Рон и Гермиона доделывают дела с продажей дома Грейнджеров и помогают им укладывать вещи.

Джордж фыркает.

— Неужели он стал ещё глупее, чем до отъезда? Мы вообще-то про ведьму. Блондинку. Красотку. И явно души в тебе не чающую.

Гарри требуется какое-то время, чтобы сообразить, о ком они вообще могут говорить, а потом его будто обухом по голове бьёт.

— Вы про Касс, что ли?

Гарри убьёт Рона, когда тот вернётся. Неужели этот идиот реально написал обо всём семье?

— Так вот как её зовут? — переспрашивает Билл. — В газетах её имя не упоминали.

У Гарри внутри всё неприятно обрывается.

— В газетах?

— О да, — Джордж тепло улыбается, будто предаётся самым нежным воспоминаниям. — В январе это была тема номер один пару недель подряд. Фотографии тебя и твоей прелестной пассии. Гадания на тему того, пустишь ли ты корни в Австралии или привезёшь её домой, чтобы сделать честной ведьмой.

Гарри смотрит на него в абсолютном ужасе.

— Она не… это не… мы вообще не…

— Подыши, Гарри, — говорит Билл, похлопывая его по плечу. — Мама просто рада, что тебя не утащила из страны какая-нибудь австралийская шлюшка.

— Уильям Уизли! — резко одёргивает его Молли.

— Она не шлюшка, — чувствует Гарри необходимость вступиться за Касс. — Она просто друг. И я вообще не могу поверить, что кому-то здесь есть до этого дело. Я же должен был всем наскучить за это время.

— О, Гарри, — с жалостью смотрит на него Джордж. — Тебя ждёт ещё немало сюрпризов.

Он вспоминает, как его окружила толпа в пабе и сколько народу было у магазина близнецов. И почему-то не может выбросить из головы слова Касс: «Ты именно тот тип проблем, которые мне нафиг не сдались». Еда в желудке словно превращается в тяжёлые булыжники.

После обеда Молли и Флёр склоняют головы друг к другу и время от времени бросают на Гарри слишком уж красноречивые взгляды.

Джордж и Билл переглядываются и смеются.

— На твоём месте, приятель, я бы держал ухо востро, что бы они там ни замышляли, — советует Билл.

И действительно: после беспокойной ночи Гарри едва успевает доесть завтрак, как в дом на площади Гриммо вплывает Флёр. Она с явным отвращением оглядывает прихожую.

— Мы с Молли сошлись во мнении: если ты собираешься жить здесь, придётся сделать кардинальную перестановку.

Гарри уже открывает рот, чтобы возразить, но Флёр пронзает его взглядом настолько острым, будто брала уроки у собственной свекрови.

— Ладно. Хорошо, — сдаётся Гарри.

У него нет ни сил, ни, если честно, особого желания спорить из-за этого с Флёр или Молли. Тем более сразу с обеими. Если им хочется привести дом в порядок — пусть действуют.

Флёр одаривает его ослепительной улыбкой, от воздействия которой Гарри невольно сбивается с мысли. Он встряхивает головой, чтобы прояснить разум, и намеренно отводит взгляд.

— Но тебе придётся работать вместе с Кричером, — произносит он, пытаясь придать голосу строгости.

— Что? — переспрашивает она.

Гарри упрямо смотрит куда-то мимо её плеча, не собираясь уступать ни на шаг.

— Это его дом. У него должно быть право голоса.

Флёр всё ещё выглядит слегка озадаченной, но всё же кивает.

— Если ты настаиваешь.

— Настаиваю.

После весьма сюрреалистичной сцены знакомства Флёр и Кричер почти целый день исследуют дом. Кричер поначалу выглядит совершенно ошеломлённым тем, что с ним советуются, но привыкает довольно быстро. Если в чём-то на Кричера и можно положиться, так это в его ревностном желании защищать этот дом.

Сам же Гарри просто делает всё возможное, чтобы не попадаться им под ноги.

К вечеру он чувствует себя совершенно вымотанным, хотя за весь день палец о палец не ударил. Предыдущей ночью он толком не спал из-за бесконечного круговорота мыслей в голове, и сегодня история повторяется: как бы он ни устал, сон просто не приходит.

Он лежит в постели с книгой о защитных чарах, которую ему одолжил Билл. Она оказывается достаточно увлекательной, чтобы удерживать внимание, хотя прямо сейчас Гарри хотелось бы ровно противоположного. Может, стоило переключиться на «Историю Хогвартса» или что-нибудь в этом роде — вот она бы его точно усыпила. Но время ещё раннее, так что он решает не менять книгу. Разве что если так и не уснёт до полуночи.

Знакомый тихий гул не сразу пробивается сквозь его концентрацию, но в следующее мгновение Гарри уже подскакивает на кровати, роняя книгу на пол, и тянется за пергаментом и палочкой на прикроватной тумбочке.

«Гарри? Ты ещё не спишь?» — гласит сообщение Джинни.

Он лихорадочно ищет перо, призывая заклинанием пузырёк чернил с небольшого письменного столика в другом конце комнаты. В спешке он не очень хорошо продумал эту идею, и в итоге все чернила выливаются ему прямо на колени. Ругаясь, он магией собирает их обратно, но к этому моменту кажется, будто с первого сообщения Джинни прошла целая вечность.

«Да. Привет. Я здесь», — царапает он и тут же касается листа палочкой.

Он ждёт ответа с нетерпением. Проходит достаточно времени, чтобы он начал переживать: вдруг она махнула рукой или просто ушла спать? Но затем появляется её следующее сообщение — почерк Джинни стремительно растекается по пергаменту.

«О, отлично. Привет. Я не хотела тебя беспокоить, но мне правда нужно было ещё раз извиниться. За субботу. За то, что так внезапно исчезла. За то, что меня не было рядом. Не хочу, чтобы ты думал, будто мне не хотелось проводить с тобой время. Очень хотелось. Так что прости. Ещё раз. А теперь я перестану сбивчиво тараторить».

Гарри издаёт тихий дрожащий смешок от этого безудержного потока слов, понимая, что в нём говорит и простое ослепительное облегчение. С тех пор как он узнал про газетные статьи о себе с Касс, он изводил себя догадками: а что, если Джинни ушла из паба специально, лишь бы избежать встречи с ним?

Впрочем, это не имело никакого смысла: она ведь потом всё равно вернулась, попросила проводить её к замку, смеялась вместе с ним и обняла на прощание. Хотя, конечно, это могло означать лишь то, что она ничего не видела. Или что ей просто всё равно. В конце концов, они же друзья.

Он понятия не имеет, как во всём этом разобраться, поэтому просто пишет в ответ:

«Я не принял это на свой счёт, честно».

«Отлично. Я надеялась, что ты не обиделся. Но это не давало мне покоя с самой субботы».

«Тогда тебе стоило написать раньше», — отвечает он; ему неприятна сама мысль о том, что она всё это время изводила себя.

«Да. Наверное, стоило».

Он смотрит на её слова, ощущая, как внутри нарастает лихорадочная потребность придумать хоть что-нибудь, лишь бы продолжить разговор. Он просто хочет, чтобы она продолжала писать, не хочет, чтобы это заканчивалось. Но она опережает его и вместо «спокойной ночи» спрашивает:

«И чем ты занимаешься?»

Он облегчённо выдыхает.

«Читаю книгу, поверишь или нет».

Ответ прилетает мгновенно:

«Ты умеешь читать?»

«Помолчи уж, — пишет он, улыбаясь. — Чередую мемуары о квиддиче и книгу по защитным чарам».

«И совсем не готовишься к ЖАБА?»

«Фу. Только не ты. Мне этого и от Гермионы за глаза хватает».

«Эй, между прочим, это я тут болтаю с тобой вместо того, чтобы писать эссе по зельеварению. Гермиона пришла бы в ужас от нас обоих».

«И то правда. Она, наверное, чувствует наш саботаж даже на таком расстоянии. Жди сову где-нибудь в среду».

«Будет чего ждать с нетерпением. Так что давай, расскажи мне про эту свою книгу».

«Ты прямо очень не хочешь писать эссе по зельям, да?»

«Вообще ни капли».

Гарри улыбается, устраивается поудобнее на подушках и пишет ей до самой глубокой ночи, пересказывая описания самых нелепых и странных защитных чар из книги.

* * *

На утреннем занятии по заклинаниям Джинни работает в паре с Луной в одном из углов класса. Они отрабатывают невербальные чары, из-за чего в кабинете теоретически должна бы стоять мёртвая тишина, не позволяющая вести посторонние разговоры, но пока ни у кого не получается овладеть этим сложнейшим навыком. А значит, вокруг хватает ругательств и досадного бубнежа, чтобы отлично заглушить голос Джинни.

— Помнишь пергаменты, которые ты зачаровала для меня прошлым летом? — спрашивает она Луну.

— Да, конечно, — отвечает та, не отрывая взгляда от клочка ткани, который пытается заштопать без слов. — Они всё ещё хорошо работают?

— Ага, отлично, — говорит Джинни. — Чары не ослабли, всё в порядке. Я просто подумала… а можно сделать так, чтобы отправлять сообщения без постоянного колдовства после каждой строчки? Ну, чтобы можно было сразу переписываться в реальном времени?

Когда Джинни писала Гарри накануне вечером, чтобы извиниться, она и представить не могла, что их разговор затянется допоздна и принесёт ей столько удовольствия. Единственным неудобством во всём этом была именно механика отправки сообщений. Она не уверена, будет ли у них ещё хоть раз столь долгий разговор, но решает, что попытка найти решение уж точно не повредит.

Луна поднимает взгляд от стола.

— Для тебя это важно.

— О, вовсе нет, — поспешно отвечает Джинни, стараясь выдержать её проницательный взгляд. — Просто подумала, что было бы здорово. Но если не получится, ничего страшного.

Луна даже не моргает.

— Я уверена, что это возможно. Кажется, я даже знаю, где поискать.

— Правда? — спрашивает Джинни, стараясь, чтобы голосе не прозвучало слишком много нетерпения. — Если скажешь, что искать, я схожу в библиотеку.

Луна на секунду задумывается.

— Пожалуй, будет эффективнее, если я сама этим займусь.

— А может, сделаем это вместе? — предлагает Джинни, не желая взваливать всю работу на Луну.

— О, да! — радостно откликается та, и её лицо озаряется улыбкой. — Это будет так весело!

— Вот и отлично.

Джинни берёт свой лоскут ткани и пробует применить невербальные чары. У неё тоже получается так себе: после четырёх попыток ткань выглядит разве что капельку менее истрёпанной.

— Как думаешь, мы могли бы начать сразу после ужина? — спрашивает Луна.

Джинни улыбается.

— Определённо.

Они проводят в библиотеке два часа, разбирая формулировки заклинаний и соображая, как их можно объединить и изменить, чтобы добиться нужного эффекта.

— Знаешь, — говорит Джинни, — тебе стоило бы продавать эти зачарованные пергаменты.

— Зачем? — искренне удивляется Луна.

— Ну, если они так полезны мне, то и другим наверняка пригодятся.

— Кто-то ещё хочет себе такие? — озадаченно переспрашивает Луна. — Я запросто могу сделать ещё одну пару.

Джинни качает головой.

— Нет, Луна, я имею в виду поставить это дело на поток. Массовое производство.

— О нет, — отвечает Луна, снова поворачиваясь к книгам. — Мне это совершенно не интересно.

— Ну, если не сами пергаменты, ты могла бы продать комбинацию чар. Схему заклинания. Мой брат, например, наверняка захочет её купить.

— Можешь просто отдать её ему, если хочешь, — с тем же безмятежным равнодушием говорит Луна.

— Луна, ты заслуживаешь признания за своё изобретение.

— Я всего лишь помогаю подруге.

Джинни касательно трогает её за руку.

— И я это очень ценю. Но всё же подумай, что ты могла бы сделать с этими деньгами. Например, профинансировать свои экспедиции.

— О, — произносит Луна. — Я об этом как-то не думала.

— Вот и подумай, ладно?

Луна кивает.

— Хорошо.

— И тогда, когда ты уедешь в свои поездки, у нас будет собственный комплект пергаментов, чтобы оставаться на связи, — добавляет Джинни и мягко толкает её плечом.

Луна радостно смеётся.

* * *

Джинни сидит в «Салоне», заканчивая последнее эссе, когда её пергамент тихонько гудит. Она убеждала себя, что больше не станет докучать Гарри и уж тем более не ждёт от него сообщений, но весь день таскала пергамент с собой повсюду — так что это, очевидно, была чудовищная ложь.

Отложив свиток, Джинни касается пергамента кончиком палочки.

«Есть ещё домашка, от которой нужно сбежать?» — появляется сообщение Гарри.

Она улыбается.

«Всегда».

Они болтают ни о чём, пока остальные девушки из «Салона» заканчивают свои дела и одна за другой расходятся по спальням.

Джинни стирает последнее сообщение Гарри и снова обмакивает перо в чернила.

«Вообще-то это довольно муторно, да? — пишет она. — Написать, наложить заклинание, подождать, снова наложить заклинание… И всё ради пары предложений».

«Я не против, — отвечает Гарри. — Но да, немного утомляет».

«Я сегодня говорила с Луной. Она думает, что сможет как-то усовершенствовать чары. Ну… если ты хочешь продолжать в том же духе».

Она отправляет сообщение и ждёт ответа, заставляя себя дышать ровно и спокойно, пока её пальцы нетерпеливо выстукивают дробь по подлокотнику кресла.

«Да, я «за», — пишет Гарри. — По-моему, это отличная идея».

Джинни выдыхает и долго смотрит на строчки, пытаясь разобраться, почему её вдруг накрывает столь мощная волна облегчения.

«Наверное, стоило подумать об этом раньше».

«Может, и так», — соглашается он.

Джинни прикусывает губу.

«Как думаешь, у неё получится?» — спрашивает Гарри.

«Это же Луна. Конечно, получится».

«Ну да, логично».

«Так ты делал сегодня что-нибудь весёлое? Расскажи про захватывающую жизнь там, за пределами этих стен».

«Огорчу тебя: я в основном просто прятался в своей комнате».

«Превращаешься в отшельника?»

«Не по своей воле. Сегодня снова приходила Флёр. Они с твоей мамой решили, что если я собираюсь здесь жить, то всё нужно переделать. Уверен, они с Кричером объединились против меня».

Джинни про себя соглашается с решением Флёр — тем более что ей и самой совершенно не нравится мысль, что он обитает там совсем один, в этом мрачном доме.

«Так ты правда собираешься там жить?» — спрашивает она. По его словам, никаких поездок он больше не планировал, но ей всё равно хочется быть уверенной.

«Ну, сколько бы твоя мама ни пыталась меня отговорить, я ведь не могу вечно жить в «Норе». Так что, думаю, пока сгодится и этот дом».

Она долго смотрит на слово «пока».

* * *

В четверг утром, выходя из дома, Гарри задерживается на крыльце. Взгляд привычно скользит по парку напротив. Скорее по привычке, чем из необходимости, он делает это каждый раз, почти не задумываясь, но сегодня его внимание привлекает человек, прислонившийся к ограждению у автобусной остановки. Само по себе в этом нет ничего странного, и всё же в незнакомце есть что-то такое, что не позволяет Гарри просто отвернуться и пойти дальше.

Гарри остаётся стоять на крыльце, укрытый слоями защитных чар, и, стараясь не выходить за границы охранных заклинаний, наблюдает за ним. На парне магловская одежда, но сидит она как-то неестественно. Опять же, дело не редкое для волшебников, но всё равно подозрительное.

Через несколько минут к остановке подходит ещё пара человек, а затем подкатывает автобус. Гарри теряет парня из виду, пока люди заходят и выходят, но когда автобус наконец отъезжает, тот по-прежнему стоит на месте. И смотрит не на проезжую часть и не на машины, а на здания по обе стороны от дома номер двенадцать.

Ему точно следовало бы связаться с кем-нибудь, отправить записку Робардсу, но вместо этого Гарри возвращается в дом, поднимается к себе в спальню, достаёт мантию-невидимку и накидывает её на плечи.

Перешагнув границу охранных чар, он бесшумно спускается по ступенькам и быстро перебегает улицу. Осторожно обогнув парк, он подкрадывается к парню сзади, сдёргивает мантию и направляет палочку ему прямо в спину. К счастью, на площади сейчас почти нет маглов.

— Кто ты и что здесь делаешь? — спрашивает Гарри.

Парень застывает и тут же тянется рукой к поясу. Гарри мгновенно узнаёт это движение: там явно спрятана палочка.

— Экспеллиармус, — спокойно произносит Гарри, и палочка влетает ему прямо в левую руку. — Поворачивайся. Медленно.

Плечи незнакомца опускаются, и он разворачивается с поднятыми руками, подчиняясь приказу.

— Повторю вопрос, — всё так же ровно говорит Гарри. — Кто ты и зачем пришёл?

В этот момент на его плечо опускается чья-то рука, и не успевает Гарри среагировать, как в спину ему упирается кончик палочки.

— Хорошо, что на самом деле никто не пытается тебя убить, Поттер, — раздаётся голос за спиной.

Гарри оборачивается. Второй волшебник кажется ему вполне знакомым: Гарри видел его в кабинете Кингсли.

Тот опускает палочку и отпускает плечо Гарри, переведя взгляд на своего напарника.

— И ты позволил ему обезоружить себя? — с ухмылкой спрашивает он.

— Заткнись, — бурчит тот, сердито хмурясь.

— И что вам обоим нужно? — спрашивает Гарри, чувствуя, как настроение стремительно портится.

— А ты как думаешь? — огрызается угрюмый.

Гарри отступает в сторону, чтобы не оказываться между ними, но палочку не опускает.

— Кингсли вас прислал.

— Ну, технически Робардс, — отвечает улыбчивый. — Но в целом да.

Гарри наконец опускает палочку, хотя и не убирает её.

— Мне не нужна нянька.

— Мы здесь не для споров, — бурчит угрюмый и лезет во внутренний карман пальто.

Гарри тут же напрягается, снова вскидывая палочку, но тот лишь достаёт конверт с его именем.

— Мы торчали тут, чтобы передать тебе это.

Гарри берёт письмо.

— Сегодня что, все министерские совы заболели? — спрашивает он, ни на секунду им не поверив.

— А он забавный, — замечает улыбчивый. — Почему этого нет в досье?

— Там сказано, что он — заноза в заднице, и, как по мне, всё сходится. Можно мне мою палочку обратно?

Гарри оставляет просьбу без ответа. Он срывает печать и быстро пробегает короткое письмо глазами. Кингсли поздравляет его с возвращением домой и просит зайти как можно скорее. Судя по тому, что к записке приложили сразу двух авроров, — действительно очень скоро. Или, возможно, их прислали для его сопровождения.

— Произошло что-то, о чём мне следует знать? — спрашивает Гарри, внимательно наблюдая за ними, но ни один из них не выглядит особо обеспокоенным.

— Это выше нашего уровня допуска, — с лёгким пожатием плеч отвечает доброжелательный. — Мы просто должны тебя сопроводить.

Вот уж черта с два.

Гарри качает головой.

— Сегодня не могу.

Оба аврора удивлённо вскидывают брови.

— Не можешь сегодня?

— Именно. У меня планы. Передайте министру, что я загляну, как только смогу.

— Поттер… — начинает один из них, но Гарри уже делает шаг назад и аккуратно кладёт палочку аврора на землю.

Не дав им вымолвить больше ни слова, он аппарирует и появляется в узком переулке ровно в тот момент, когда из-за угла на ржавом велосипеде выезжает пожилая магла. Он так спешил сбросить авроров с хвоста, что совсем забыл, что это магловский район.

Гарри кивает женщине, а та бросает на него крайне подозрительный взгляд. Едва она скрывается за поворотом, он поворачивается к скромному дому перед собой. Большой сад, пруд на заднем участке. Он никогда не видел это место при дневном свете. Тогда всё превратилось в сплошной кошмарный калейдоскоп из паники, боли и страха. И теперь ему трудно сопоставить то тяжелое воспоминание с этим тихим, умиротворённым уголком.

Гарри открывает калитку и идёт по дорожке к дому, проходя мимо бельевой верёвки с развешенными белыми лоскутами ткани, мягко колышущимися от лёгкого ветерка.

Подняв медный молоточек, он несколько раз постукивает им в дверь. Изнутри доносится приглушённый голос. Гарри заставляет себя не расхаживать из стороны в сторону, пока ждёт.

Дверь открывается, и на пороге появляется Андромеда Тонкс.

— Гарри, — хмуро произносит она.

— Здравствуйте.

Ему до сих пор непривычно видеть её: сходство с Беллатрисой просто поражает, особенно когда Андромеда смотрит на него так неприветливо.

— Извините, что пришёл без предупреждения, — говорит он. На самом деле ему просто не хватило смелости заранее прислать сову. Он боялся, что она сразу откажет.

— Зачем ты пришёл?

— Эм… Я надеялся увидеться с Тедди.

— Вот как, — произносит Андромеда. Она выглядит уставшей и настороженной, в её тёмных волосах уже отчетливо проступает седина. — Зачем?

Гарри упрямо поднимает подбородок.

— Я ведь его крёстный отец, верно?

Ведь именно в этом и заключается главный вопрос, не так ли?

Андромеда сжимает челюсть.

— Полагаю, что да.

Гарри вздыхает, потирая затылок.

— Послушайте, если я сейчас не к месту, я могу зайти в другой раз. Как вам удобнее.

Она пристально изучает его ещё несколько долгих секунд, а затем всё же распахивает дверь шире.

— Входи.

Они идут по коридору мимо кухни и оказываются в светлой комнате в глубине дома. В углу сгрудились горы игрушек, у окна расположился уютный диван, а по центру стоит манеж. Внутри него сидит Тедди, сосредоточенно пытаясь взгромоздить один деревянный кубик на другой.

Андромеда подходит к внуку, что-то тихо шепчет ему, а затем достаёт из манежа и опускает на пол. Тедди тут же хватается ручонками за край журнального столика и подтягивается, вставая на ноги.

— Он уже ходит? — не удержавшись, спрашивает Гарри.

— Почти, — отвечает Андромеда, глядя на внука с мягкой улыбкой. — Совсем скоро пойдёт. Правда, милый?

Тедди выдаёт в ответ что-то, что гипотетически может быть словами, но для Гарри звучит как абсолютно бессвязное лепетание.

— Ну, — произносит Андромеда, заметив, что Гарри так и стоит посреди комнаты с растерянным видом, — мне нужно кое-что проверить на кухне. Присмотришь за ним пару минут?

Она не дожидается ответа и исчезает за дверью.

Гарри с тревогой смотрит ей вслед. А если Тедди что-нибудь понадобится? Вдруг он заплачет или упадёт? Но Андромеда уже ушла, и Гарри пытается убедить себя, что она не стала бы оставлять внука с ним, не будь уверена, что всё будет в порядке… ведь так?

— Возьми себя в руки, — бормочет он себе под нос. — Это всего лишь ребёнок.

Он подходит ближе и садится прямо на пол рядом с манежем.

— Привет, малыш.

Тедди бросает на него мимолётный взгляд и, судя по всему, ничуть не впечатлившись новым гостем, осторожно отходит бочком чуть подальше.

Гарри достаёт из кармана маленького деревянного дракончика и протягивает ему.

— Смотри, что я тебе принёс.

Тедди с любопытством разглядывает игрушку и делает пару неуверенных, шатких шажков, придерживаясь одной ручонкой за диван. Он сжимает дракончика в кулачке и тут же тянет его в рот. Игрушка достаточно крупная, чтобы Гарри не опасался всерьёз, что малыш может подавиться, но он всё равно внимательно следит за каждым его движением.

Он оглядывается через плечо, но Андромеда всё ещё не вернулась.

— Я, кстати, Гарри, — произносит он, снова поворачиваясь к Тедди. — Твой папа попросил меня… попросил стать твоим крёстным, когда ты родился.

Тедди, судя по всему, куда больше увлечён жеванием деревянной игрушки, чем его словами.

«Какой же он крошечный», — думает Гарри, наблюдая, как малыш переминается на пухлых ножках, сжимая дракончика пальчиками с совсем ещё маленькими ноготками. И вдруг его неожиданно пронзает мысль: Тедди ведь сейчас почти в том же возрасте, в каком был сам Гарри, когда погибли его родители. Когда его отдали Дурслям.

Внезапная, отчаянная волна желания защитить накрывает его словно из ниоткуда.

— Я, если честно, не совсем понимаю, что вообще должен делать крёстный отец, — тихо признаётся он. — У тебя есть бабушка, и это, пожалуй, к лучшему для нас обоих, потому что я понятия не имею, что тебе может пригодиться. Она, должно быть, замечательная мама… раз уж Тонкс выросла такой удивительной, — Гарри чувствует, как от этих слов болезненно сжимается грудь. — Мне кажется, крёстный должен просто… быть рядом. В любой момент, когда ты в нём нуждaешься.

Тедди, кажется, этот разговор абсолютно не интересует. Он довольный топает по комнате, придерживаясь пухлой ладошкой за мебель. Гарри подхватывает его в тот самый момент, когда малыш едва не теряет равновесие, и тот тут же цепляется за его палец и вскарабкивается к нему на колени.

— Пока что из меня так себе крёстный, — признаётся Гарри, когда Тедди тянется к его очкам и едва не сбивает их. — Но я буду стараться. Обещаю.

Тедди издаёт радостный восторженный звук, глядя куда-то за плечо Гарри. Тот оборачивается и замечает в дверном проёме Андромеду. Лицо мгновенно обжигает жаром, когда до него доходит, что она, скорее всего, слышала хотя бы часть его монолога.

Она мягко улыбается внуку, но стоит ей перевести взгляд на Гарри, как выражение её лица снова становится настороженным.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — произносит она.

— Я сдержу, — отвечает Гарри.

Андромеда пристально вглядывается в его лицо, словно пытаясь понять, можно ли верять его словам. Гарри заставляет себя не отводить глаз.

— Хорошо, — наконец произносит она.

Тедди карабкается ему на плечо, и Гарри перехватывает малыша, усаживая его поудобнее на сгиб руки. Получается довольно неуклюже, но Тедди, кажется, вполне доволен.

— Я совершенно ничего не понимаю в младенцах.

Андромеда качает головой, опускаясь на диван.

— Я и не ждала от тебя этого.

Гарри смотрит на Тедди, который с впечатляющим упорством пытается запихнуть себе в рот весь кулачок.

— Я хочу научиться.

Раздаётся тихий хлюпающий звук, и рука Гарри вдруг становится ощутимо теплее, чем мгновение назад. Тедди сияет от счастья.

— Что ж, — произносит Андромеда, приподняв бровь, — в таком случае, может, начнём со смены подгузника?

Она явно с трудом сдерживает смешок, и в этот миг Гарри думает, что она ещё никогда не была так мало похожа на свою сестру.

— Великолепно, — сухо отзывается он.

* * *

К тому времени, как Гарри возвращается домой от Андромеды, он чувствует себя совершенно вымотанным. Единственное, чего ему хочется, — это перекусить и рухнуть в постель, но в голове всё гудит от пережитого за день.

Вместо этого он почти по привычке достаёт зачарованный пергамент и испытывает лёгкий укол разочарования, не обнаружив новых сообщений. Он не писал Джинни накануне вечером — главным образом потому, что не хотел казаться навязчивым и выглядеть так, будто снова вторгается в её жизнь. Но сегодня ему просто… невероятно хочется с ней поговорить.

И прежде чем он успевает отговорить себя от этой мысли, пергамент тихонько вибрирует — Джинни пишет ему. Ровно в девять часов. И Гарри, к собственному удивлению, нравится, что у них появилось это негласное время.

«Привет. Не отвлекаю?» — спрашивает она.

«Нет, — отвечает он. — Я как раз сам собирался тебе написать».

«Правда? Что-то произошло?»

Он уже собирается вывести «нет, ничего» или «просто хотел поговорить», не желая вываливать на неё свои переживания, даже не спросив сперва, как прошёл её день. Но вместо этого пишет:

«Я сегодня ходил к Тедди».

«Правда? И как всё прошло?»

Слова будто сами вырываются наружу, и только в этот момент он осознаёт, как сильно всё это давило на него изнутри.

«Кажется, я облажался из-за того, что так долго не появлялся. Андромеда была… мягко говоря, от меня не в восторге».

Ответ приходит не сразу, и Гарри успевает внутренне приготовиться к тому, что она согласится или начнёт отчитывать его за безответственность.

«Даже если так (в чём я лично не уверена), прошлое всё равно уже не изменить».

Плечи его сами собой опускаются. Конечно, она не станет его винить, но и искать ему оправдания тоже не собирается. И как бы это ни было неприятно осознавать, по крайней мере, это честно.

«Всё, что мне остаётся, — это быть рядом сейчас», — пишет он.

«Да. Именно так».

«Я правда хочу быть рядом, — выводит он, чувствуя, как внутри поднимается почти захлёстывающая волна решимости. Он знает, что сделает абсолютно всё возможное ради Тедди. — Я обещал».

«Тогда я знаю, что ты сдержишь слово», — отвечает она.

Тяжело не видеть её лица, не слышать голоса. Лишь короткие строчки на пергаменте, за которыми невозможно угадать, действительно ли она так уверена в нём, как пишет. Как вообще она может верить ему после того, как он столько раз исчезал?

«И не принимай это близко к сердцу насчёт Андромеды, — продолжает она. — Скорее всего, она просто сомневается в твоих намерениях. Она заботилась о нём почти целый год. А тут вдруг появляешься ты — его крёстный отец, знаменитый Гарри Поттер».

Ему и в голову не приходило, что всё может выглядеть со стороны именно так. Сама мысль об этом кажется ему нелепой.

«Она ведь не думает, что я пытаюсь его забрать? Это же абсурд. Как бы я вообще смог растить ребёнка?»

«Думаю, она просто не знает, чего от тебя ждать, — пишет Джинни. — Вдруг ты решишь его забрать. Или начнёшь указывать ей, как его воспитывать. Или снова исчезнешь в тот самый момент, когда он к тебе привяжется. Она просто хочет защитить Тедди. Дай ей время, и она увидит, что ты искренне желаешь ему добра».

«Так и есть, — отвечает он. — Я правда хочу для него самого лучшего. Уж точно не собираюсь создавать проблемы. Я просто хочу поступить правильно».

«Она это поймет. Я в этом не сомневаюсь».

Гарри ловит себя на том, что действительно верит ей. Он понятия не имеет, как у неё это получается — как всё вдруг становится таким… понятным. И всё же внутри по-прежнему затягивается тугой узел из эмоций, с которыми он пока не представляет, как справляться.

«Видела бы ты его, Джинни. Он такой крошечный. Я даже не подозревал, что дети бывают до такой степени маленькими. И, кажется, он вполне способен целиком запихнуть себе в рот собственную стопу».

«Талантливый малыш».

«Ты даже не представляешь насколько. Я уже успел поменять ему подгузник».

«О, Мерлин. Мне нельзя переписываться с тобой прилюдно. Теперь окружающие смотрят на меня как на сумасшедшую, потому что я хихикаю над каким-то куском пергамента».

Гарри улыбается, пытаясь представить, чем она сейчас занята. Наверное, свернулась калачиком на диване в гостиной Слизерина...

«Ради тебя я постараюсь быть менее забавным».

«О, сомневаюсь, что отсутствие чувства юмора станет для тебя непосильной задачей».

«Эй. Кажется, меня только что оскорбили».

«Переживёшь как-нибудь».

«Только попробуй отпустить шуточку про Мальчика-Который-Выжил — и я сию же секунду сверну этот пергамент».

«Видишь? Я же говорю, из тебя вышел бы отличный отец, учитывая, что ты и сам почти ребёнок».

Прямо под её словами появляется неуклюже нарисованная рожица с высунутым языком. Гарри в голос смеётся.

«А я-то собирался сказать спасибо за то, что выслушала моё нытьё. Выходит, теперь мне остаётся благодарить тебя разве что за издевательства».

«Ладно, пожалуй, мне пора сматываться, пока кто-нибудь не побежал за мадам Помфри. Со стороны я выгляжу крайне подозрительно — сижу и в одиночку заливаюсь смехом».

«А если честно, — пишет он, — спасибо тебе».

«Всегда пожалуйста».

И впервые за всё время после возвращения Гарри засыпает легко и быстро, чувствуя долгожданную лёгкость и внутреннее спокойствие, каких не испытывал уже много месяцев.

Всю следующую неделю Гарри нередко возвращается домой прямо в разгар очередного спора между Флёр и Кричером. Ещё зловещее выглядят те моменты, когда он застаёт их на кухне вместе: склонившись друг к другу, они о чём-то оживлённо перешёптываются, словно заговорщики. Он старается как можно меньше путаться у них под ногами.

В основном это означает сбегать к Андромеде. Забота о Тедди порой кажется сплошным хаосом и, если быть честным, довольно… мокрым занятием, но всё же это безусловно самое любимое его дело. Учиться приходится многому, но это оказывается неожиданно увлекательно. Для Тедди всё вокруг так ново и интересно, что не заразиться его восторгом просто невозможно. Чем больше Гарри прислушивается к лепету малыша, тем понятнее становятся его слова, и Гарри уже может оставаться с ним наедине всё дольше и дольше, не впадая при этом в панику.

Впрочем, он старается не стеснять Андромеду и даёт ей возможность самой выбивать удобное время для его визитов и определять, как долго он может оставаться. И всё же Гарри кажется, что день за днём лёд между ними понемногу тает.

Когда он не у неё, то блуждает по магловскому Лондону, пытаясь вернуть то чувство анонимности, которым так наслаждался в Австралии. Правда, всё осложняется тем, что двое его новых «друзей»-авроров по-прежнему упорно идут по пятам. Сбрасывать их с хвоста оказывается далеко не так весело, как когда-то дразнить Джерарда и Барину.

В те дни, когда Гарри чувствует в себе силы справиться с вниманием, он помогает Джорджу в магазине, но подобные дни выпадают нечасто. Ему досадно от собственной глупости: он даже не задумывался о том, что его затянувшееся отсутствие за границей лишь придаст ему лишней таинственности и превратит в ещё более громкую сенсацию.

Поэтому он избегает магических мест, ухаживает за Тедди, иногда ужинает в «Норе» и переписывается с Джинни как минимум через день. Такова его новая жизнь.

К понедельнику, однако, навязчивое чувство вины за то, что он проигнорировал Кингсли, становится совсем невыносимым, и Гарри наконец подходит к сопровождающим его аврорам.

— Я готов идти, если у министра найдётся для меня время.

Один из них исчезает — Гарри остается лишь догадываться, что тот отправился отправлять Патронуса, — и не проходит и пятнадцати минут, как они уже направляются в Министерство.

Если появление в Косом переулке казалось Гарри испытанием, то с визитом в Министерство это не могло идти ни в какое сравнение. На дворе середина дня, поэтому народу в атриуме не так много, но те, кто там есть, замирают и откровенно пялятся на него, даже не пытаясь шептаться. Кое-кто при виде его тут же бросается к лифтам, и Гарри кажется, будто он наяву ощущает, как весть о его прибытии волной разносится по всему зданию.

И действительно, чем ближе они подбираются к кабинету министра, тем гуще становятся толпы в коридорах.

— Гарри.

Вопреки здравому смыслу Гарри останавливается и оглядывается через плечо.

— Секретарь Макмиллан, — произносит он сдержанно.

Волшебник расплывается в улыбке, словно сам факт того, что Гарри помнит его имя, — это какая-то великая честь. Впрочем, он был бы куда менее счастлив, знай он, что Гарри запомнил его главным образом как одного из самых назойливых людей, которых ему доводилось встречать.

— Я просто хотел сказать: с возвращением домой. Мы все искренне рады, что вы вернулись.

— Правда? — с полнейшим недоверием отзывается Гарри.

Едва ли это так: им наверняка было куда удобнее, пока он оставался в стороне и не мешал фабриковать любую «правду», какую им вздумается.

Макмиллан делает шаг ближе, чуть наклоняясь к Гарри.

— Просто чтобы вы знали, моё предложение остаётся в силе. Я с радостью помогу вам начать карьеру аврора в любое время.

Он широко улыбается двум аврорам, всё так же тащащимся сзади достаточно близко, чтобы точно слышать каждое слово, и по какой-то причине Гарри чувствует, как его лицо обжигает жаром от смеси досады и стыда.

— Спасибо, — отвечает Гарри, — но я вполне справляюсь сам.

Выражение лица секретаря по вопросам информирования не меняется ни на грамм.

— Что ж, мой мальчик, если передумаете — вы знаете, где меня найти. Взгляд на вещи имеет свойство неожиданно меняться, когда меньше всего этого ждёшь.

Больше всего на свете Гарри хочется завершить этот разговор.

— Что ж, если вы меня извините, я правда не хочу заставлять министра ждать.

Он почти уверен, что один из авроров в ответ сдавленно и презрительно фыркает (Гарри поставил бы на сварливого), но предпочитает это проигнорировать.

— О, разумеется. Полагаю, вам двоим есть о чём поговорить.

— Всего доброго, господин секретарь, — чеканит Гарри и снова устремляется по коридору, проталкиваясь сквозь плотные группки глазеющих на него людей.

Кабинет министра расположен за богато украшенной дверью — вернее, за гигантским порталом, похожим на входы в те массивные соборы, что Гарри когда-то видел на иллюстрациях в книгах. Авроры проводят его в приёмную, где за столом сидит волшебница, а рядом находится ещё один аврор.

— Мистер Поттер, — произносит волшебница, поднимаясь с места. — Я сообщу министру о вашем визите.

— Отлично, спасибо, — отвечает Гарри, вопреки собственному желанию начиная нервничать. Он списывает это на угнетающую обстановку.

Он едва успевает примоститься на край одного из кресел, как дверь снова открывается, заставляя его тут же вскочить на ноги.

— Министр примет вас прямо сейчас, мистер Поттер, — объявляет она.

— О, прекрасно. Спасибо.

Он бросает быстрый взгляд на двух авроров, которые теперь стоят у входных дверей приёмной, изображая нечто вроде расслабленной стойки «смирно».

Повернувшись к массивным дубовым дверям, Гарри переступает порог кабинета. Комната действительно оказывается огромной, с высокими потолками и стенами, сплошь увешанными портретами, но в остальном обстановка выглядит довольно сдержанно: внушительный стол да несколько удобных с виду кресел у камина.

Кингсли с улыбкой поднимается с места и выходит из-за своего огромного стола, чтобы поприветствовать гостя.

— Гарри, — произносит он, протягивая руку, и по его виду кажется, что он искренне рад этой встрече.

— Господин министр, — отвечает Гарри, пожимая его ладонь.

Кингсли крепко сжимает его руку обеими своими.

— Как ты?

— Нормально, — говорит Гарри. — А вы?

— Тоже хорошо, — эхом отзывается Кингсли. — Присядем?

Он указывает на кресла у камина. Они усаживаются друг напротив друга, пока полыхающий в камине огонь наполняет пространство мягким теплом.

— Я ценю, что ты нашёл время зайти, — говорит Кингсли.

Гарри пытается разглядеть за этим хоть капли скрытого упрёка, но ровный, спокойный тон министра не выдаёт ничего подобного.

— Простите, что не пришёл раньше, — всё же извиняется он.

Губы Кингсли сжимаются в тонкую линию, и у Гарри возникает странное ощущение, будто тот изо всех сил пытается не улыбнуться.

— Слышал, ты проводишь время с Андромедой и Тедди.

Гарри натягивается как струна.

— Вот как?

— Молли упомянула об этом, когда я ужинал у них на прошлой неделе. Они с Артуром в полном восторге от твоего возвращения, — Кингсли бросает на Гарри многозначительный взгляд. — Хотя, признаться, далеко не в таком восторге от того, что ты остановился на Гриммо.

— О, — морщится Гарри. — Ну да.

Кингсли подаётся вперёд с заговорщицким видом.

— Она, вообще-то, потребовала, чтобы я заставил тебя переехать. Издал какой-нибудь указ или вроде того.

Гарри хмурится.

— Понятно. Так я здесь из-за этого?

Кингсли хохочет, будто сам только что отпустил отменную шутку, и качает головой.

— Мне кажется, у Молли весьма странное представление о моей должности: она уверена, будто пост министра позволяет мне заставлять людей делать всё, что мне вздумается. — Он со вздохом качает головой. — Если бы всё было так просто. Похоже, теперь я наконец понимаю, почему Дамблдор всегда наотрез отказывался даже рассматривать эту должность.

— Не поэтому, — сам от себя не ожидая, произносит Гарри.

Кингсли вскидывает голову, пристально и с немалым любопытством разглядывая собеседника.

— Нет?

Гарри качает головой.

— Он просто не доверял себе такую власть.

Кингсли от неожиданности замирает, и лицо его становится серьёзным.

— Вот как… — Он опускает взгляд на свои руки. — Он всегда говорил, как важно знать самого себя.

— Да, — отзывается Гарри. — Это вполне в его духе.

Они на некоторое время замолкают, каждый погружаясь в свои воспоминания о Дамблдоре, и от этой тишины на душе становится удивительно тепло.

— Он бы очень гордился тобой, Гарри. Будь он жив и видь всё это.

«Он и так гордился», — думает Гарри, но не решается сказать вслух. Это, пожалуй, единственное, в чём он уверен на сто процентов, как бы ни путалось всё остальное.

— Ты думаешь сдавать ЖАБА?

Гарри кивает.

— Гермиона обо всём договорилась с Макгонагалл ещё до нашего отъезда.

— Вот как. Что ж, надеюсь, ей нравится работать в австралийском Министерстве.

Гарри с улыбкой морщится.

— Ну, ей точно нравилось прожужжать нам все уши о том, насколько иначе у них там всё устроено.

— Вот как? — с задумчивым видом произносит Кингсли. — Что ж, мне будет очень интересно выслушать её, когда она вернётся.

— Уверен, она с радостью всё расскажет.

Кингсли улыбается.

— Замечательно.

Он откидывается на спинку кресла, опирается локтями на подлокотники и сцепляет пальцы в замок.

Гарри отводит взгляд, разглядывая роскошный кабинет: огромную хрустальную люстру, панорамные окна от пола до потолка с видом на Темзу — и это несмотря на то, что они находятся на глубине сотен футов под землёй.

Он нетерпеливо ёрзает на месте.

— Вы хотели обсудить со мной что-то конкретное, господин министр?

Учитывая, насколько срочным казалось его послание, их встреча пока больше похожа на ни к чему не обязывающую беседку обо всём и ни о чём.

Кингсли качает головой.

— Я просто хотел узнать, как у тебя дела. Спросить, всё ли в порядке, есть ли у тебя какие-то вопросы или опасения. Вдруг тебе нужна моя помощь.

— Вы со всеми вернувшимися в страну гражданами так любезны? — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает прикусить язык.

У Кингсли хватает такта выглядеть смущённым. Они оба прекрасно понимают, что само присутствие Гарри в здании Министерства спровоцирует целую волну пересудов и самых разных трактовок. Поддержка Гарри Поттера всё ещё имеет огромный вес, пусть сам он и понятия не имеет почему.

— Я правда просто хотел узнать, как твои дела, — говорит он.

Вот только они оба знают, что сделать это можно было гораздо менее привлекающим внимание способом.

— Но кое-что вы действительно можете для меня сделать, — произносит Гарри, решая, что раз уж он здесь, стоит воспользоваться случаем. — Снимите с меня авроров.

— Гарри, — Кингсли смотрит на него так, словно тот только что попросил отправить его на Луну.

— Послушайте. Есть какая-то конкретная угроза, о которой я не знаю?

— Нет, — отвечает Кингсли, хотя Гарри совсем не уверен, что тот признался бы, будь она на самом деле.

— Я умею быть осторожным, — настойчиво продолжают Гарри. — И если появится что-то конкретное — тогда да, без проблем. Пусть хоть шагу не дают мне ступить. Но в остальном мне не особо нравится, когда перед моим домом кто-то постоянно отирается. Или отслеживает каждый мой шаг.

— Робардс считает, что это хорошая идея, — замечает Кингсли.

Может, дело в упоминании Робардса, а может, в том, что спокойный тон Кингсли отдаёт покровительственным снисхождением, но внутри у Гарри вспыхивает раздражение.

— Спросите у Робардса, как ему понравится, если я вместо этого снова наложу заклятие Фиделиус.

Кингсли прищуривается: угроза звучит предельно предельно ясно. Сделай Гарри это — и даже Министерство больше не сможет его отыскать, если он сам того не захочет.

Гарри скрещивает руки на груди.

— Сложновато будет за мной шпионить, не зная, где я нахожусь.

— Министерство за тобой не шпионит, Гарри.

Но Гарри всё это время думает о своём: об особых защитных чарах, которые Билл посчитал необходимым установить на его дом, и о снимках в газетах, где он снят вместе с Касс.

— Вы в этом так уверены?

Брови Кингсли ползут вверх.

— Немного смахивает на паранойю, тебе не кажется?

Гарри со вздохом потирает пальцами уставшие глаза под стеклами очков.

— Уверен, Грозный Глаз ответил бы, что паранойи слишком много не бывает.

Кингсли, к удивлению Гарри, добродушно усмехается.

— Да. Пожалуй, именно так он бы и сказал.

И это напоминает Гарри о том, кто такой Кингсли. Или кем он был. О том, что он тоже проходил через всё это.

Гарри подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.

— Так просто не может продолжаться вечно. Мне кажется, будто это вообще никогда не закончится. Будто я так и останусь навсегда этим чёртовым Избранным. Я просто хочу, чтобы всё наконец закончилось, понимаете? Я хочу быть обычным.

Кингсли выглядит немного ошеломлённым этой тирадой, да и сам Гарри вовсе не планировал всё это выплёскивать, просто не удержался. Министр медленно кивает, глядя на свои руки.

— Хорошо, Гарри, — произносит он наконец. — Я распоряжусь, чтобы Робардс их отозвал.

Гарри выпрямляется, сам не ожидая, что его просьбу действительно так легко удовлетворят.

— Но, — Кингсли предостерегающе поднимает палец, и лицо его становится строгим, — мы оставляем за собой право обеспечивать твою безопасность, если ты решишь посетить какое-то крупное мероприятие или если мы обнаружим доказательства реальной угрозы.

— По рукам, — с готовностью соглашается Гарри. — Я предупрежу вас, если во мне внезапно проснётся тяга делать из себя публичное зрелище, а вы будете держать меня в курсе любых настоящих угроз.

Кингсли устало улыбается.

— С этим, думаю, я справлюсь.

Гарри отвечает улыбкой.

— Замечательно. Просто отлично.

Кингсли поднимается, обходит стол и вновь занимает своё место.

— Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, Гарри. Ты это точно заслужил.

— Спасибо, — Гарри тоже встаёт. — Не буду больше отнимать у вас время.

Кингсли кивает, уже опустив взгляд к стопке бумаг. Гарри смотрит, как тот склоняет голову, чуть сутуля плечи и с головой уходя в документы, и в этой позе считывается вся тяжесть ноши, которую ему приходится нести.

— Если я когда-нибудь смогу хоть чем-то помочь… — сам от себя не ожидая, предлагает Гарри.

Кингсли поднимает взгляд и тепло улыбается.

— Спасибо, Гарри. Я рад, что ты вернулся.

— Я тоже, — признаётся Гарри.

Потому что, как бы трудно ни было, он ни на секунду не сомневался: решение вернуться было единственно правильным.

* * *

Вернувшись из Министерства, Гарри обнаруживает на перилах у дома, прямо за границей защитных чар, хогвартскую сову. Она крепко спит, спрятав голову под крыло. Несколько идущих по улице маглов бросают на неё весьма настороженные взгляды.

— Эй, — тихо говорит Гарри, легонько подталкивая птицу.

Та медленно поднимает голову, награждая его откровенно укоризненным взглядом.

— Не по душе тебе эти особые чары, да?

Сова вытягивает лапку, всем своим видом будто говоря: «Не время для дурацких шуток, человек. Я на работе».

Гарри быстро отвязывает пергамент.

— Уверена, что не хочешь еды или воды?

Сова встряхивает перьями и взмывает в воздух, напоследок задев Гарри крылом по голове.

Он пригибается, поправляя очки.

— Ну спасибо! И тебе хорошего дня! — кричит он ей вслед.

Проходящая по тротуару пара маглов уставляется на него как на сумасшедшего. Не обращая на них внимания, Гарри взбегает по ступенькам и проскальзывает в дом. Он уносит письмо с собой на кухню и тыкает палочкой в плиту, чтобы согреть воду.

Пока вода греется, Гарри садится за стол с письмом. На самом деле листов два, и верхний — это записка от Джинни.

Привет, Гарри!

Как архаично с моей стороны использовать сову. Луна наконец-то довела до ума новые чары (инструкция прилагается). Я подумала, что будет неудобно накладывать заклинание на пергамент, пока ты с него читаешь, так что держи пошаговую инструкцию. Это не должно занять много времени — я наложила заклинание сегодня утром. Испробуй и напиши, сработало ли!

Джинни

Второй лист исписан изящным, наклонным почерком, который, как предполагает Гарри, принадлежит Луне. К собственному удивлению, он рад, что можно просто обновить чары на старом пергаменте, а не заменять его новым: похоже, он успел к нему привязаться.

Заклинание оказывается не столько сложным, сколько кропотливым, так что заканчивает он только к девяти часам вечера — аккурат вовремя, чтобы провести испытание.

«Проверка», — пишет он и уже по привычке тянется палочкой к пергаменту, чтобы отправить текст, но вовремя останавливает себя.

Ответ Джинни приходит практически мгновенно.

«Ну надо же. Смотри-ка, работает».

Её слова проступают на пергаменте одно за другим, и в этом есть что-то удивительно личное — видеть в режиме реального времени, как она выводит буквы где-то там, за сотни миль от него. Теперь уже не спрячешься за правками и не сделаешь вид, будто никак не подберёшь нужные слова. Не передумаешь на середине предложения.

«Луна — гений», — пишет он, решая, что с этого начать безопаснее всего.

«Так и есть, — отвечает Джинни. — Получается, ты вернулся уже больше недели назад. Скажи честно: как всё на самом деле?»

Он думает о глазеющих людях, о расспросах, о Кингсли, о Тедди, Кричере — обо всём разом.

«Слишком оглушительно».

«Могу себе представить», — пишет она.

Она не просит разъяснений и не требует подробностей, и Гарри испытывает облегчение — главным образом потому, что почти уверен: она и так всё прекрасно понимает.

«Я всё равно рад, что вернулся. Просто, кажется, я отвык от всего этого. После того как так долго был никем в Австралии».

Ответ приходит мгновенно:

«Ты никогда не был никем. Ты всегда оставался собой».

Кем бы этот «он» ни был. Конечно, Гарри уже давно не тот мальчишка, каким был до того, как узнал про Мальчика-Который-Выжил, но и кем-то другим с тех пор стать так и не сумел. По крайней мере, не по-настоящему.

«Всё равно немного странно, — добавляет он, — что рядом нет Рона и Гермионы».

«Я до сих пор поверить не могу, что ты вернулся без них».

Он издаёт короткий усмешливый звук.

«Все так говорят. Я что, и правда настолько созависимый?»

«Нет, просто это как-то дико. Если только ты наконец не договорился с Робардсом».

«Нет».

«Ну конечно! Именно так ты бы и ответил, будь это какая-то сверхсекретная должность».

Гарри смеётся, потому что ему даже не нужно видеть её лицо, чтобы знать: она его дразнит.

«У меня нет никакой секретной работы».

«Значит, ни лучших друзей, ни работы, чтобы хоть как-то себя занять. Ты там, должно быть, уже с ума сходишь».

«Мне есть чем себя занять», — пишет он.

Только выведя эти слова, Гарри осознаёт, как двусмысленно они звучат, и сердце у него начинает колотиться быстрее.

«Вот как?»

Гарри судорожно пытается загладить неловкость, позволяя руке опередить разум:

«Ну, Тедди и всё такое».

«А, ну да».

«И ты, — хочется написать ему. — И ты тоже. Больше всего на свете».

Вот только его отъезд в Австралию всегда был лишь половиной проблемы.

«Так расскажи, как у тебя дела с квиддичем», — пишет он вместо этого.

* * *

Предвкушение скорого конца учебного года витает даже в кабинете зельеварения. Слизнорт из последних сил пытается удержать внимание класса, особенно когда из котла Сьюзен валят такие клубы дыма, что зелье вот-вот рванёт.

Джинни делит рабочий стол с Тобиасом, Ханной и Эрни, и, вопреки ожиданиям, всё проходит далеко не так неловко, как могло бы. Поначалу она опасалась, что после мимолётной интрижки с Эрни ей придётся избегать в замке сразу двух парней, но всё напряжение уже давно улетучилось. Отчасти, конечно, благодаря лёгкому нраву Эрни, а отчасти из-за того, что они сразу сошлись во мнении: серьёзные отношения ни тому, ни другому не нужны. Как-то раз Эрни наклонился к ней и прошептал:

— Представляешь, что было бы, думай один из нас иначе?

При этом на его лице было написано такое выражение, словно сама эта мысль причиняла ему физическую боль.

И всё же Джинни невольно задаётся вопросом: вдруг Майкл ведёт себя так странно оттого, что разрыв задел его сильнее, чем она думала? Может, именно поэтому он так настойчиво пытается вытащить её на разговор, будто надеясь, что она передумает? Джинни пыталась предельно ясно дать понять, что между ними всё кончено, но Майкл, похоже, не намерен сдаваться, и она уже понятия не имеет, что делает не так.

В не самые великодушные свои минуты она опасается, что всё дело в банальном уязвлённом самолюбии: Майкл просто хочет вернуть её для того, чтобы на этот раз бросить её самому.

Это кажется слишком мелочным, чтобы быть правдой, и Джинни старается держать себя в руках, даже когда поведение Эрни так резко подчёркивает все недостатки Майкла. К тому же она невольно вспоминает Гарри: каким бы упрямым он ни был и как бы ни жаждал большего, чем она могла тогда дать, он никогда не заставлял её чувствовать себя должной. Он не давил, не пытался ни на что её уломать и не внушал ей чувство вины лишь за то, что она оставалась собой. Даже прошлым летом, когда раны ещё не зажили, а воспоминания были слишком свежи.

Впрочем, если уж сравнение с Эрни выставляет Майкла в невыгодном свете, то рядом с Гарри это сравнение и вовсе теряет всякий смысл.

— У нас что, закончился корень валерианы? — спрашивает Ханна, заглядывая в их ящик с ингредиентами.

— Я принесу, — отзывается Эрни, отодвигая табурет.

Джинни проверяет их собственные запасы.

— Да, у нас тоже, — говорит она, поворачиваясь к Тобиасу. — Сходи-ка ты.

— Я? С чего это я должен идти?

Джинни лишь закатывает глаза, и Тобиас, устроив целое представление из своего нежелания, всё-таки отправляется за ингредиентом. Она бы и сама сходила, но прекрасно понимает: сделай она это — и остаток урока ей придётся расплачиваться, выслушивая его капризное ворчание.

— Должно быть, это чертовски изнурительно — каждый день разрываться между врождённой склонностью быть ленивым засранцем и новым пунктиком: ни за что не позволять окружающим делать хоть что-то ради него.

— Джинни, — мягко одёргивает её Ханна.

— Да-да, знаю, — вздыхает Джинни. Все справляются с последствиями войны как умеют. — Именно поэтому я не собираюсь его дразнить. По крайней мере, в лицо.

Ханна качает головой и возвращается к своему котлу. Джинни прикусывает губу и бросает быстрый взгляд на Эрни и Тобиаса, застрявших в очереди у кладовой.

— Ханна?

— М-м? — отзывается та, не отрывая взгляда от зелья и медленно размешивая его по часовой стрелке.

Джинни оценивает состояние своего котла и с облегчением замечает, что он вроде бы не собирается взрываться.

— Я всё хотела тебя спросить… Я в последнее время не стала… другой?

— В смысле счастливой? — тут же, ни секунды не раздумывая, переспрашивает Ханна.

— Что? Нет. Я просто хотела узнать… Я ведь не выглядела отстранённой или вроде того?

С тех пор как они с Гарри обновили чары на пергаменте, они переписываются каждый вечер: хотя бы на несколько минут, а однажды даже зацепились больше чем на час. Джинни ловит себя на том, что с нетерпением ждёт этих переписок. Очень сильно ждёт.

Это ощущение кажется ей настолько смутно знакомым, что она просто не может об этом не задумываться.

Ханна бросает на неё задумчивый взгляд.

— Нет, Джинни. Ты вовсе не выглядишь отстранённой.

Джинни кивает с облегчением, хотя и так знает, что по-прежнему выкладывается на квиддичных тренировках, приходит на встречи АД и активно участвует в жизни «Салона». Но ей важно быть абсолютно уверенной. Убедиться, что она ничего не упускает, как это было раньше, что всё это — не просто средство отвлечься, не просто защитный механизм, а нечто большее.

Возможно, гораздо большее.

Игнорируя то, как сердце начинает стучать чуть быстрее обычного, Джинни тянется к ступке и пестику.

— А я… я правда выгляжу счастливой?

В этот момент к столу с охапкой ингредиентов возвращаются Эрни и Тобиас, поэтому Ханна лишь тепло улыбается и мягко сжимает пальцы Джинни.

* * *

В четверг вечером в гостиной Слизерина царит оживление, всё заполнено разговорами и смехом — каникулы совсем близко. Ученики неторопливо возвращаются с праздничного пира, наперебой обсуждая планы. Завтра они сядут в Хогвартс-экспресс и разъедутся по домам на пасхальные каникулы.

Джинни проводит в «Салоне» несколько часов подряд, устраивая вместе со своими сёстрами небольшие прощальные посиделки. Далеко не все из них ждут поездки домой с радостью.

Флора и Гестия выглядят особенно подавленными. Дом для них — не убежище: там их ждёт разрозненная семья, пожинающая плоды поражения в войне и несущая бремя опозоренного имени. Джинни невольно задаётся вопросом, знают ли их родители, что простить сложнее: то, что Флора и Гестия осмелились восстать против Волдеморта, или то, что они в итоге оказались на стороне победителей.

Впрочем, отчуждение семьи — не единственное, с чем им приходится сталкиваться. После войны Алекто и Амикус стали удобной мишенью для всеобщих обвинений. Так ведь проще. По крайней мере, для тех, кто не был там и не видел всего своими глазами. И теперь Флоре с Гестией приходится нести это наследие на собственных плечах.

Джинни не в силах всё исправить, поэтому она просто напоминает им: это не навечно, и у них всегда есть дом, куда они могут вернуться.

Когда поздно ночью она наконец достаёт зачарованный пергамент, на нём её уже ждут два сообщения от Гарри.

«Джинни? Ты тут?»

И затем, после её затянувшегося молчания:

«А, точно. Совсем забыл, что сегодня конец семестра. Ты, наверное, на пиру или лихорадочно собираешь вещи. Спокойной ночи!»

Он, скорее всего, ещё не спит. Она вполне могла бы нацарапать ответ, и они бы поболтали. Но сегодня Джинни испытывает внезапное желание действовать стратегически — вернуться к прежнему формату, чтобы у неё было время всё спланировать и подправить, прежде чем он увидит слова.

Она пишет: «Привет, Гарри» — и замирает.

Проходит пятнадцать минут, а она так и не вывела больше ни единого слова. Это же просто глупо! Они без перерыва переписывались всю неделю, почему именно сейчас всё стало так сложно?

Джинни задумчиво прикусывает кончик пера, уставившись в пустоту под приветствием.

— Опять мучаешься? — спрашивает Тобиас, плюхаясь рядом и едва не сворачивая чернильницу.

Она рефлекторно подхватывает пузырёк, тяжело вздыхает и даже не пытается ни о чём спорить.

Тобиас достаёт потрёпанную книжку в мягкой обложке и тут же погружается в чтение, а Джинни снова поворачивается к пергаменту. Она находит странную иронию в том, что движение вперёд иногда очень сильно напоминает возвращение к самому началу.

Она знает, чего хочет. С этим-то всё предельно ясно. Наверное, знала с той самой секунды, как Гарри переступил порог «Трёх мётел». Ну а если не тогда, то последние две недели не оставили на этот счёт ни малейших сомнений. Вопрос лишь в том, чего хочет сам Гарри. И имеет ли она вообще право спрашивать.

По сути, вопрос-то простой. Она просто слишком долго откладывала его.

Джинни смотрит на пергамент, обмакивая перо в чернильницу.

Просто задай этот чёртов вопрос.

Она так и сидит, пока чернила на пере подсыхают, потому что с Гарри никогда нельзя угадать заранее, как он отреагирует. Слишком много долбаных переменных, и первое слово никак не даётся. Было бы проще, думает она, будь он сейчас прямо перед ней. С ним всегда было проще. Словно его храбрость передавалась и ей.

Она откладывает перо, достаёт палочку и стирает заклинанием слова: «Привет, Гарри».

— Сдаёшься? — спрашивает Тобиас.

Она качает головой.

— Просто подумываю сменить тактику.

Он поднимает взгляд с умеренным интересом.

— Я бы спросил подробности, но, честно говоря, мне плевать.

Она пинает его по ноге, совершенно позабыв о металлическом протезе под брюками.

— Чёрт… — выдыхает она сквозь сжатые зубы, потирая ушибленные пальцы.

Он фыркает.

— Так тебе и надо.

Джинни, конечно, не настолько погрузилась в собственные мысли, чтобы не замечать, как всю неделю нарастало его раздражение — верный признак того, что его что-то гложет. Правда, после событий прошлого года Тобиас стал настоящим экспертом по скрыванию секретов, и ей ещё только предстоит научиться их из него вытягивать.

Она смотрит на него.

— Рад каникулам?

— Безумно, — сухо отзывается он.

— Тобиас…

Он не поднимает взгляда от книги, утыкаясь подбородком в воротник.

— Будет приятно повидать Мэгс.

Насколько понимает Джинни, сейчас у него нечто вроде холодной войны с родителями из-за его будущей карьеры — темы, раскладом по которой не довольна ни одна из сторон.

— Это всего на неделю, — напоминает она. — И ты всегда можешь сбежать в «Нору». В любой момент.

— Я лучше проведу неделю с родителями, спасибо, — отзывается он. Не то чтобы он и правда терпеть не мог бывать в «Норе», просто не настолько, чтобы упустить случай поспорить и попортить всем настроение.

— Ну что ж, — говорит Джинни, совершенно не задетая его тоном. Она давно усвоила: если собираешься быть его лучшим другом, тебе понадобится толстая кожа, чтобы не обращать внимания на подобные выпадки. — В таком случае, я уверена, Ханна с радостью позовёт тебя к себе.

Тобиас резко вскидывает голову, и, Мерлин, если бы взгляд мог убивать, Джинни была бы мертва на месте.

— Жду не дождусь момента, когда глаза мои тебя не будут видеть.

— Перестань делать вид, будто не будешь по мне скучать, — парирует она.

Он сползает ниже по дивану, поднимая книгу повыше, чтобы скрыть лицо.

— Проваливай, вот и проверим твою теорию.

Джинни в досаде качает головой, собирая вещи.

— Спокойной ночи, придурок, — говорит она, целуя его в макушку.

— Спокойной ночи, Джин, — ворчит он, но всё равно на мгновение ловит её пальцы и слегка сжимает их.

Вернувшись в спальню, она аккуратно убирает пергамент в сундук и ложится в постель.

И ещё долго лежит без сна.

В субботу после обеда в парадную дверь раздаётся стук, и его отголоски глухо разносятся по коридорам.

Гарри хмурится. Площадь Гриммо всё ещё под серьёзной защитой, и добраться до самой двери мало кто может — разве что члены Ордена да Уизли.

Когда Гарри выходит в коридор, Кричер уже ждёт там.

— Я сам открою, — говорит он домовику, отмахиваясь.

Кричер ворчит себе под нос что-то о «совершеннейшем непотребстве, ведь хозяину не полагается самому отворять двери», но тем не менее исчезает на верхнем этаже.

Проверив, под рукой ли палочка, Гарри осторожно заглядывает в глазок и тут же в изумлении отшатывается. Он распахивает дверь.

— Джинни, — выдыхает он.

Она стоит на крыльце, закутанная в пальто. Спрятав подбородок в шарф, она улыбается ему, но в её глазах всё ещё читается лёгкое волнение.

— Привет.

— Привет, — довольно глупо отзывается он. Рот почему-то отказывается нормально работать.

Она переминается с ноги на ногу.

— Прости, что свалилась вот так без предупреждения.

— О, — роняет Гарри. — Всё в порядке.

— Если сейчас не самое удачное время…

Он отрицательно качает головой.

— Самое что ни на есть удачное, — произносит он, пытаясь не поморщиться от собственного энтузиазма. Он распахивает дверь шире, и та со стуком ударяется о стену. — Зайдёшь?

Джинни кивает и переступает порог, проходя в прихожую. Она вытирает ноги о коврик.

— На улице жуткий дубак. Вот тебе и весна.

Её щёки раскраснелись от холода, замечает он, а волосы отросли и спадают чуть ниже плеч.

— Ага, — кивает Гарри, понимая, что паузу затянулась. — Я уж решил, что это Англия так приветствует меня на родине — пытается отморозить мне всё подчистую.

Господи, он что, правда это сказал? Да что с ним вообще такое?

Джинни лишь фыркает, сбрасывая пальто и разматывая шарф. Под ними оказывается светло-голубой свитер и сидящие точно по фигуре джинсы.

— А куда можно… — спрашивает она, приподнимая пальто.

Чувствуя себя полным идиотом, Гарри с запозданием тянется к нему.

— Оу, давай мне.

Он чувствует на себе её взгляд, пока вешает вещи, и думает, мог ли он вообще выглядеть ещё более нелепо и неуклюже.

— Пойдём в гостиную, — предлагает он.

Джинни послушно следует за ним, но, только переступив порог, смеётся, и этот звук так поражает Гарри, что он замирает, просто уставившись на неё.

Джинни, похоже, этого даже не замечает. Она проходит по комнате, рассматривая перемены. Гарри и сам знает, что гостиная изменилась почти до неузнаваемости: сквозь сияющие стёкла струится солнечный свет, падая на толстый тёплый ковёр и мягкие диваны в элегантную полоску. Стены оклеены приятными зелёными обоями, а деревянные панели отсвечивают свежим лаком.

— Флёр? — спрашивает Джинни.

— Ага.

Джинни кивает.

— Она бывает настоящей стихией. Думаю, именно это и требовалось этому дому.

— Наверное, — соглашается Гарри, которому в эту минуту совершенно нет дела до комнаты.

Джинни ещё несколько минут осматривается, проводя пальцами по крышке пианино, а затем подходит к окну и, опираясь на подоконник, высматривает что-то внизу, на площади. Гарри остаётся стоять посреди гостиной, отчаянно пытаясь придумать, что сказать, но его мозг, похоже, заклинило на одном простом факте: она здесь.

Пауза слишком затягивается. Гарри лихорадочно ищет тему для разговора, не понимая, почему говорить с ней лично оказывается настолько сложнее, чем переписываться. Прежде чем он успевает придумать хоть что-то, Джинни подаётся вперёд и прислоняется лбом к стеклу.

— Джинни? — зовёт он.

— Знаешь, — говорит она, всё ещё стоя к нему спиной, — вообще-то я очень осторожный человек.

Гарри моргает, удивившись этой странной и не связанной с прошлыми темами фразе, но, честно говоря, он просто рад, что она заговорила хоть о чём-то.

— Я видел, как ты играешь в квиддич, — напоминает он.

Она поворачивается, опираясь спиной о подоконник.

— А что поддаётся большему контролю, чем квиддич? Там есть чётко определённые роли, границы, правила, нарушения. И если заранее хорошо изучить соперника, никаких сюрпризов не будет. Всё сводится к… исполнению.

Гарри никогда не думал об этом в таком ключе. Для него квиддич всегда был про свободу, возможность не думать и лететь куда глаза глядят, не рискуя при этом спасением всего мира. И в этом, пожалуй, кроется главная причина, почему он никогда не рассматривал его в качестве карьеры.

— Звучит скучновато, если формулировать это так, — говорит он.

Джинни улыбается.

— Только потому, что ты получаешь такое удовольствие, прыгая раньше, чем посмотришь вниз.

Он пожимает плечами, даже не пытаясь отрицать.

— Быть храбрым куда сложнее, когда знаешь, что именно ждёт тебя на дне.

— Будто тебя это хоть раз останавливало.

Гарри бросает на неё ироничный взгляд.

— То есть сначала я созависимый, а теперь у меня ещё и проблемы с самоконтролем?

— Огромные, — соглашается она. — Я же, напротив, хочу знать всё. Хочу точно понимать, во что именно прыгаю. Даже если из-за этого шанс, что я вообще не решусь на прыжок, становится куда выше. — Она пожимает плечами, скрещивая руки на груди и уставившись себе на носки ботинок. — Наверное, это делает меня трусихой.

— Чушь, — отрезает он. — Ты одна из самых храбрых людей, кого я знаю.

Джинни не поднимает глаз, пряча от него лицо и покачивая головой. Гарри вдруг поражает, насколько уязвимой она выглядит сейчас — стоит там, машинально поглаживая себя по предплечью.

— Ты не представляешь, сколько я простояла на твоём крыльце, — говорит она, — пытаясь набраться храбрости и постучать.

Гарри хмурится, едва успев осознать её слова, как Джинни уже задаёт следующий вопрос:

— Зачем ты вернулся?

— Что? — переспрашивает Гарри, сбитый с толку скоростью, с которой этот разговор делает очередной неожиданный поворот.

Она наконец поднимает на него взгляд, и в линии её подбородка угадывается бывалая решимость.

— Я имею в виду: ты правда вернулся только для того, чтобы сбежать от Рона с Гермионой? Или чтобы повидаться с Тедди? Или потому что тебе надоели путешествия?

Он открывает рот.

— Я…

Но Джинни уже отталкивается от подоконника и шагает к нему.

— Зачем нужно было возвращаться за два дня до похода в Хогсмид? То есть, возможно, это просто совпадение или что-то в этом роде, но я не могу выбросить это из головы. Думаю об этом с тех пор, как ты впервые написал, что возвращаешься. А потом ты пришёл в Хогсмид, и мы стали переписываться почти каждый вечер... — Она замолкает, её пальцы сжимаются в кулаки и снова расслабляются. — Если я придумываю то, чего нет, пожалуйста, скажи мне. Мне просто нужно знать — так это или нет.

На Гарри обрушивается гигантская лавина слов и информации, разобрать которую у него нет никаких шансов, поэтому ему остаётся лишь одна неизбежная правда.

— Ты ничего не придумываешь, — произносит он, потому что может путаться во многом, но только не в этом.

Выражение её лица не меняется.

— Не придумываю? — переспрашивает она.

Он делает осторожный шаг к ней, пока сердце гулко колотится в груди, а сам он взвешивает варианты. Ему ужасно не хочется снова выставить себя дураком, но ведь она пришла сюда сегодня неспроста. Джинни никогда ничего не делает без причины.

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя, — говорит он, и на душе становится немного легче от того, что он наконец произнёс это вслух. Когда она не делает попытки перебить или отругать его, он делает ещё шаг. — Я хотел узнать, есть ли у меня хоть какой-то шанс…

Всё её тело словно обмякает от облегчения — по крайней мере, ему очень хочется на это надеяться.

— Правда? — переспрашивает она так, будто ей безумно хочется поверить, но она не уверена, стоит ли.

— Конечно, — отвечает он, становясь лишь увереннее при виде её сомнений. Как она вообще могла сомневаться?

— Я же говорила тебе не ждать меня, — напоминает она. — Я практически заставила тебя дать обещание.

— Ага, — роняет он, потому что такое не забывается. — Но, рискуя тебя разозлить, должен признаться, что не очень-то послушался. То есть я ничего не ждал. Ни на что не рассчитывал… Просто… ну… надеялся, наверное.

Он успевает лишь на мгновение уловить выражение её лица, прежде чем она опускает взгляд и скрещивает руки на груди.

Гарри заставляет себя просто стоять и ждать, борясь с желанием засунуть руки в карманы. Ему бы очень хотелось, чтобы она смотрела на него, потому что он понятия не имеет, что у неё на уме. Неужели она собирается его отругать?

Джинни неровно выдыхает:

— Я тоже.

— Что? — переспрашивает он, пытаясь сосредоточиться сквозь оглушительный стук в ушах.

Она поднимает на него взгляд, и в её лице нет ни капли злости.

— Надеялась.

Огромная часть Гарри рвётся шагнуть к ней через всю комнату, но он изо всех сил пытается не бежать впереди паровоза хоть раз в жизни.

— То есть ты говоришь…

— Что я бы правда очень хотела тебя поцеловать, — выпаливает она на одном дыхании. — Если ты не против.

Вот этого он точно не ожидал, и сладостная волна приятного волнения подкатывает к самому горлу.

— Ага. Отлично. Великолепно. Я совершенно не против, — выпаливает он, абсолютно не думая, подчиняется ли вообще его язык мозгу в эту минуту.

К счастью, ей хватает милосердия не высмеивать его, но она не сдвигается с места, а довести дело до конца будет непросто, пока они стоят не настолько близко, чтобы хотя бы коснуться друг друга.

— Я просто… — говорит она, нервно перебирая пальцами.

— Что?

Она беспомощно поднимает на него взгляд.

— Я правда очень не хочу снова всё испортить.

Наконец поддавшись порыву, он преодолевает оставшееся между ними расстояние и останавливается в шаге от неё.

— Ты никогда ничего не портила.

Она не смотрит на него, уставившись куда-то в район его груди. Протянув руку, она неуверенно касается пальцами его рубашки, а затем прижимает ладонь плашмя, будто пытаясь удостовериться, что он настоящий. От этого прикосновения по всему его телу разливается волна тепла.

— Джинни, — произносит он, накрывая её ладонь своей.

Её глаза наконец поднимаются к его лицу, и она запрокидывает голову.

— Мерлин, — выдыхает она, цепляясь пальцами за его ткань. — Ты всегда был таким чертовски высоким?

Он выдыхает, чувствуя, как теряет равновесие от такой близости.

— Вообще-то уже довольно давно.

Выпрямившись во весь рост, она кладёт ладонь себе на макушку и ведёт её вперёд, пока не упирается прямо ему в подбородок.

— Может, это ты уменьшилась? — говорит он, наклоняя голову, чтобы посмотреть на неё с улыбкой.

Она одаривает его возмущённым взглядом.

— К твоему сведению, я вообще-то весьма высокая.

— Ты идеальная, — ляпает он не думая, и его лицо тут же обдаёт жаром.

— Если ты правда в это веришь, — произносит она, пряча лицо, — значит, тебя и правда слишком долго не было.

— Я сам боялся, что так и есть, — признаётся он, осторожно касаясь её руки и борясь с желанием притянуть её ближе.

Она качает головой и протягивает руку к его лицу, касаясь тёплыми пальцами его подбородка.

— Я очень надеюсь, что это не так.

И с этими словами она тянется к нему, а Гарри наклоняется ей навстречу. В последнюю секунду они неловко сталкиваются носами, и Джинни смеётся, мазнув щекой по его очкам, но затем её губы, такие тёплые и мягкие, касаются его губ.

До этого самого мгновения какая-то часть Гарри всё ещё не верила, что это правда произойдёт. Что она не отпрянет, что никто не ворвётся в комнату, что ничто им не помешает. Но она целует его, и всё происходит наяву. Ему приходится подавлять порыв притянуть её ближе и углубить поцелуй. Вместо этого он заставляет себя действовать нежно, не торопясь. Возможно, он даже слегка задерживает дыхание, слишком хорошо помня то время, когда одно лишь его присутствие напоминало ей о жутких вещах. О том, что не подлежит забвению.

Поэтому он чутко ловит каждую её реакцию, проверяя, действительно ли ей комфортно. Как только она отстраняется, его взгляд тут же впивается в её лицо.

— Ну как? — тихо спрашивает он.

— Неплохо, — улыбается она, дозволяя своим ладоням соскользнуть с его щек на плечи. — Очень даже приятно.

Приятно. Это и вправду было приятно, вот только само это слово кажется абсолютно нелепым, когда речь идёт о поцелуе с Джинни. Он всматривается в её лицо: ни паники, ни испуга, лишь лёгкая тень разочарования. В груди у него неприятно сжимается. А что, если прошло слишком много времени? Что, если она передумала? Но её ладони всё ещё лежат на его плечах, и Гарри вдруг с поразительной отчётливостью осознаёт: они оба ведут себя до смешного осторожно. А он, чёрт возьми, никогда не отличался осторожностью и уж точно не собирается начинать прямо сейчас. Потому что она здесь, и он здесь, и он не намеревается упускать этот шанс. Он не даст этому сорваться.

Если ей нужен кто-то, кто прыгнет с обрыва, он сделает это с радостью.

Гарри берет её лицо в ладони, наклоняется и целует так, как хотел с самого начала. Не то чтобы он собирался всё испортить неверным шагом, вовсе нет. Он просто выпускает наружу всё то, что захлестнуло его при встрече в «Трёх мётлах», когда она улыбнулась ему и он понял: быть просто друзьями ему никогда не хватит. В этот поцелуй он вкладывает всё, что не смог высказать словами, предельно ясно давая понять: его чувства никуда не исчезли, сколько бы они ни пытались делать вид, будто это так.

Джинни издаёт тихий звук не то от удивления, не то от чего-то ещё, и на долю секунды Гарри пугается, что перегнул палку и поторопился. Но этот страх испаряется в тот же миг, как её пальцы сильнее сжимают его плечи и она сама притягивает его ближе, отвечая на поцелуй с такой же пылкостью.

И это уже далеко не просто «неплохо». Это нечто совершенно иное. Он вяло пытается подобрать слово, чтобы это описать, но в голове царит такая блаженная пустота, что он просто перестаёт думать. Остаётся только это ощущение, и оно… лучше всего, что он когда-либо испытывал.

Когда они наконец отстраняются друг от друга, никто не делает и шага назад. Каждый вдох Гарри гулко отдаётся в ушах, а может, это стук сердца. Или его собственные мысли. Он понятия не имеет.

Он склоняется чуть ниже, утыкаясь лицом в её волосы и вдыхая их мягкий, едва уловимый цветочный аромат.

Пальцы Джинни крепко впиваются в его рубашку.

— Это… правда происходит? — шепчет она.

— Хочешь, ущипну тебя? — предлагает он, потому что он идиот, абсолютно потерявший голову от нелепого счастья и просто не знающий, куда себя деть.

Она тихо смеётся.

— Вот теперь я точно уверена, что всё наяву: только ты мог сморозить такую глупость.

— Уже перешла к оскорблениям?

Она отклоняется назад, чтобы взглянуть на него; её взгляд скользит по его лицу, а улыбка становится немного неуверенной.

— Ты правда больше никуда не уйдёшь?

И тут Гарри с острой болью в груди осознаёт: до этого он целовал её лишь дважды — и оба раза сразу же уходил. Один из них — чтобы умереть. Он касался её лица, впитывая взглядом яркую копну рыжих волос, румянец на щеках и чуть припухшие губы, и думает, что она ещё никогда не была так прекрасна.

— Нет, — обещает он. — Я остаюсь.

— Хорошо, — произносит она, и её лицо озаряет тёплая улыбка, но тут же сбивается, стоит какой-то мысли прийти ей в голову.

— Что такое? — спрашивает он, и его пальцы невольно сжимаются.

— Мне ведь всё равно придётся вернуться в Хогвартс, — говорит она, и в её голосе звучит лёгкая тень тоски.

Его плечи с облегчением опускаются.

— Это ведь совсем ненадолго.

Он вполне способен потерпеть ещё несколько месяцев, особенно когда точно знает, что ждёт их в конце.

Джинни кивает, хотя выглядит не слишком убеждённой.

— Если ты хочешь подождать… — заставляет себя предложить Гарри, хотя от одной мысли о том, чтобы снова всё отложить, ему становится тошно.

— Нет, — отрезает она с таким же ужасом перед этой идеей. — По-моему, мы ждали уже достаточно. Ты так не думаешь?

Он энергично кивает.

— Более чем достаточно.

Он даже не успевает ничего добавить, потому что она снова целует его.

И больше никаких подталкиваний не требуется. Теперь он полностью отдаётся порыву, крепко обнимает её и целует — по-настоящему. Это не неловкий первый поцелуй и не отчаянное прощание, а что-то тёплое, подхватывающее и невероятно прекрасное.

«Так вот каково это должно быть», — осознаёт он.

Руки Джинни обвивают его шею, пальцы путаются в волосах, сперва нежно, а затем всё сильнее тянут его к себе, словно ей его мало. Ему слишком хорошо знакомо это чувство. Его ладонь ложится ей на талию, притягивая вплотную к себе; он чуть меняет угол наклона головы, и всё становится ещё лучше.

И, о Мерлин, вот оно. Ровно так, как он себе и представлял. Жар, трепет, её вкус — и всё это лишь часть чего-то большего, огня, вспыхнувшего где-то в глубине груди и заполнившего всё тело, пульсирующего при каждом прикосновении. Гарри просто не понимает, как пробыл последние два года, не испытывая этого каждый чёртов день.

Проходит, кажется, всего пара минут, когда каминные часы мягко бьют. Джинни слегка отстраняется, туманным взглядом скользя в их сторону, будто пытаясь прийти в себя.

— Мерлин... неужели уже столько времени? — наконец произносит она.

— М-м? — отзывается Гарри, и, честно говоря, ему абсолютно плевать на такие вещи, как часы и время.

— Я ведь должна была отлучиться всего на час.

Он хмурится.

— Не может быть, что прошёл час.

— Полтора.

Гарри вытягивает шею, чтобы лично посмотреть на часы, убеждённый, что она ошибается.

— Серьёзно?

Она касается его лица, и в её улыбке вспыхивает мягкое, ласковое тепло.

— Ты немного отвлекаешь.

Он наклоняется ближе к ней, а его ладони скользят вверх по её спине.

— Да-а?

На этот раз у неё нет быстрого ответа. Она лишь моргает, глядя на него снизу вверх, словно он и впрямь отвлекает её самым немилосердным образом. Что, впрочем, вполне взаимно: Гарри тоже не может сдержаться и наклоняется, чтобы снова её поцеловать.

— Гарри... — шепчет она прямо ему в губы.

— М-м?

— Мне правда пора, — говорит она, что звучало бы куда убедительнее, если бы она не сжимала его руки, снова притягивая его к себе.

— Почему?

Джинни выдыхает и немного отстраняется — ровно настолько, чтобы расстояние между ними вдруг показалось мучительно огромным.

— Я… кажется, удрала из дома.

Он удивлённо смотрит на неё.

— Серьёзно?

Теперь, когда она стала совершеннолетней, он и не думал, что ей всё ещё приходится так делать.

Она морщится.

— Мне просто не хотелось объяснять… ну, вообще всё это, если честно. Если бы всё пошло… плохо, с этим было бы гораздо проще справиться без маминых жалостливых взглядов.

Он снова притягивает её к себе, только сейчас по-настоящему осознав, как нелегко ей было прийти сюда сегодня и сколько храбрости потребовалось на эту попытку.

— Но всё ведь пошло совсем не плохо, — напоминает он.

Она улыбается.

— Не плохо. А это значит, что мама станет просто невыносимой, когда всё узнает. — Джинни заранее передергивает плечами, будто уже предчувствуя неизбежную неловкость.

Это действует отрезвляюще. До Гарри вдруг доходит неизбежность встречи с семьёй Джинни. И с Роном. О Мерлин, Рон. Что он скажет, когда узнает? Возненавидит его? От этой мысли у Гарри внутри всё больно сжимается.

Джинни, кажется, замечает перемену в его лице и чуть склоняет голову набок.

— Знаешь, — тихо говорит она, — мы ведь можем просто… сохранить всё в тайне. На какое-то время. Если ты хочешь.

— Ты имеешь в виду «нас»? — переспрашивает он, и одно только это слово — «нас» — наполняет его совершенно нелепым, диким счастьем.

Она улыбается: кажется, ей тоже нравится, как это звучит. Но улыбка слегка угасает, стоит её пальцам начать теребить воротник его рубашки.

— Тебя долго не было. Многое произошло. Всё теперь… иначе, — она пожимает плечами. — А проходи́ть через это на виду у всех… — Она широко раскрывает глаза, приходя в искренний ужас от одной этой мысли.

Честно говоря, как бы Гарри ни хотелось прокричать о них на весь Лондон, перспектива выстраивать отношения под наблюдением всего её семейства выглядит по-настоящему пугающей. Он тут же представляет себе воскресный обед, где Молли, Артур, Джордж и Перси будут пристально ловить каждое их движение.

— Ладно, — соглашается он наконец. — Давай так и сделаем.

Джинни заметно расслабляется и озаряет его настолько сияющей улыбкой, что Гарри решает больше вообще ни о чём не переживать. Они вместе. Всё остальное не имеет значения.

— Прекрати, — внезапно строго произносит она.

— Что? — переспрашивает он, искренне не понимая, в чём провинился и как умудрился всё так быстро испортить.

Вот только злой она совсем не выглядит.

— Если ты продолжишь так на меня смотреть, я отсюда никогда не уйду.

— О-о, — отзывается он, ничуть не чувствуя себя виноватым. — И это плохо?

— Ну да?

— Звучит не слишком-то уверенно.

Она откашливается.

— Я уверена. Определённо.

Вот только единственное, в чём можно быть уверенным наверняка, — это то, как её взгляд скользит вниз, к его губам.

— Да-а? — спрашивает он и наклоняется за поцелуем, потому что Гарри Поттер никогда не отступал перед вызовом, особенно когда её губы прямо перед ним.

— Ладно, — говорит она, когда он с чувством доказывает свою правоту. — Я уже не помню, о чём мы спорили, но ты победил.

Он смеётся. И пусть отчасти этот смех продиктован чистым облегчением, он решает пока об этом не задумываться.

— Возьму этот приём на вооружение.

Джинни упирается ладонями ему в грудь и решительно отталкивает.

— Ты становишься слишком опасным типом.

— Пойдём, — говорит он. — Я провожу тебя, пока твоя мама не заметила, что ты пропала.

Она неохотно соглашается и, выходя из гостиной, берёт его за руку. Гарри старается не показывать, насколько этот простой жест застал его врасплох, но, преодолев первое удивление от непривычности, понимает, что ему это нравится. По-настоящему нравится.

В прихожей Джинни снова надевает пальто. Когда она застёгивает пуговицы, из кармана выпадает шарф. Гарри наклоняется, поднимает его и замечает неровные петли, которые подсказывают: она, похоже, связала его сама.

Она протягивает руку, чтобы забрать его, но Гарри не спешит отдавать. Вместо этого он подступает ближе и аккуратно обматывает шарф вокруг её шеи, пряча концы под пальто.

Закончив, он чувствует себя немного глупо, но Джинни смотрит на него с таким выражением, что у него по коже пробегают мурашки.

— Увидимся завтра? — спрашивает она, прикусывая губу.

— Мне нравится, как это звучит, — отвечает он, едва сдерживая порыв снова её поцеловать.

Она улыбается.

— Мне тоже.

Он открывает перед ней дверь, хотя всё внутри протестует против того, чтобы отпускать её. На крыльце она останавливается и оборачивается.

— Гарри?

Сердце у него мгновенно пускается вскачь.

— Да?

Джинни прячет руки в карманы и чуть наклоняет голову.

— Я очень рада, что ты вернулся раньше.

В груди у него мягко расправляется что-то светлое и тёплое, точь-в-точь как Патронус.

— А я очень рад, что ты постучала, — говорит он.

Она просияла, пряча подбородок в вязаный шарф, и Гарри больше не в силах сдерживаться. Он знает, что ей пора, но всё равно выходит на порог, берёт её за руку и снова целует.

Джинни тихо смеётся прямо ему в губы, но даже не думает отстраняться.

На следующий день Гарри аппарирует в «Нору» вскоре после полудня. Это далеко не первый воскресный обед, на котором он бывает, но сегодня всё, разумеется, ощущается совершенно иначе. Он довольно глупо нервничает и, вероятно, потратил куда больше времени на то, чтобы выглядеть презентабельно, чем готов признать даже самому себе.

Зайдя в сад, он замечает Артура: тот машет ему из-за угла дома, возясь с каким-то агрегатом, который когда-то мог быть газонокосилкой.

— Привет, Гарри, — произносит Артур, едва поднимая взгляд от железок.

— Здравствуйте, мистер Уизли, — отвечает Гарри и тут же морщится, когда Артур всё же поворачивается к нему. Он ведь уже давным-давно привык звать его просто Артуром.

Гарри пытается изобразить виновато-смущённую улыбку, но уверен, что выглядит просто как нашкодивший кот. Он напоминает себе: всё было бы куда более неловко, узнай кто-нибудь о них с Джинни.

Впрочем, странности Гарри интересуют Артура куда меньше газонокосилки — тот снова отворачивается и рассеянно машет рукой в сторону дома:

— Проходи на кухню. Скажи Молли, что я сейчас приду.

— Конечно, — бросает Гарри и поспешно ретируется.

Разумеется, Молли оказывается на кухне, что во многих отношениях ещё хуже, но на этот раз он заставляет себя держаться максимально непринуждённо. Он улыбается ей в ответ на приветствие и старается не оглядываться по сторонам в поисках остальных.

— Артур сказал, что сейчас придёт, — рапортует он.

Молли качает головой с таким видом, словно поверит в это, только когда лично увидит мужа.

— Проходи, дорогой, — говорит она. — Обед скоро будет готов.

Гарри успевает смыться из кухни до того, как сделает какую-нибудь глупость, и искренне считает это победой. Проходя мимо лестницы, он вглядывается наверх, но никого не замечает.

В гостиной из всех присутствующих оказывается один только Джордж. Гарри старается не выдавать своего разочарования.

— Привет, Гарри.

— Привет, — отзывается он, сбрасывая пальто.

— Падай, — Джордж жестом указывает на диван.

Гарри садится. Какое-то время они ведут неторопливый разговор ни о чём, в основном обсуждая магазин. За последние недели Гарри сблизился с Джорджем и узнал его получше. Тот всё ещё держится обособленно, но близнецы всегда были в чём-то замкнутыми — они всегда представляли собой отдельный мир.

— Я как-нибудь загляну в лавку, — соглашается Гарри, когда Джордж заканчивает описывать очередную задумку. Он изо всех сил пытается удерживать внимание на разговоре, пока его пальцы нервно выбивают дробь по подлокотнику.

— Ты только не забудь заранее предупредить прессу, — замечает Джордж. — Нам бы не помешал рост продаж.

— А, — Гарри моргает, силой возвращая мысли к собеседнику. — Ладно.

Джордж закатывает глаза:

— Я пошутил, балбес. — Поразмыслив секунду, он добавляет: — Ну, по большей части.

Гарри закатывает глаза.

— Эй, — произносит Джордж с наигранной обидой. — Вообще-то, как наш пассивный партнёр, ты должен печься о нашей прибыли.

По настоянию Джорджа Гарри уже заглядывал в бухгалтерские книги магазина, и они его ничуть не обеспокоили. Если в этом мире и есть что-то, в чём люди будут нуждаться всегда, так это смех.

— Привет, Гарри.

Он вскакивает на ноги, застигнутый врасплох внезапным появлением Джинни в дверях. На ней белый свитер поверх платья нежно-персикового цвета, от вида которого соображать становится катастрофически трудно.

Когда его взгляд наконец возвращается к её лицу, он замечает весьма многозначительный вид, с яким она на него смотрит.

Точно. Гарри приходится напомнить себе, что он якобы не видел её и даже не разговаривал с ней несколько недель. И уж тем более не целовал её вчера. Многократно.

Он снова едва не сбивается с мысли.

— Привет, Джинни, — произносит он, прекрасно понимая, насколько деревянно и глупо это звучит. Он заставляет себя опуститься обратно на диван. — Э-э… как вообще успехи в школе? Учебный год проходит хорошо?

Её ухмылка становится ещё шире.

— О да, — отвечает она подчёркнуто официальным тоном, и он видит, что она откровенно подшучивает над ним. — Огромное спасибо, что поинтересовался.

Джордж скептически смеривает Джинни взглядом:

— Клянусь, с каждым годом ты становишься всё страннее.

— Благодарю, милый братец, — отзывается она, перегибаясь через спинку кресла и чмокая его в щёку.

— Джинни! — доносится из кухни зов Молли.

— Долг зовёт, — бросает Джинни и выпархивает из комнаты прежде, чем Гарри успевает наскрести хотя бы слово в ответ.

Джордж со звуком отвращения вытирает щёку:

— Фу-у. Она весь день такая.

— Что? — переспрашивает Гарри, насилу отрывая взгляд от дверного проёма, где только что исчезла Джинни.

— Жизнерадостная, — с нескрываемой досадой поясняет Джордж. — До тошноты раздражает.

— Да? — Гарри чувствует, как на его собственном лице расплывается глупейшая улыбка.

— Фу-у-у, — стонет Джордж. — Только не ты.

Гарри торопливо гасит улыбку:

— Наверное, это всё праздники.

В этот момент в гостиную суетливо входит Перси, на ходу отряхивая мантию от печной сажи.

— Перс, — говорит Джордж с притворным облегчением. — Никогда не думал, что буду настолько рад видеть твою кислую мину.

Перси хмурится.

* * *

За обедом Джинни чувствует себя до ужаса открытой книгой — будто над её головой висит гигантский транспарант: «Я полная и безнадёжная дура, свихнувшаяся на Гарри Поттере».

Она никак не может перестать думать о том поцелуе. Ну, то есть о многих поцелуях. Не о самом первом — страшном, неловком, в стиле «о боже, а вдруг и впрямь прошло слишком много времени и я всё это себе выдумала?». Нет, тот она предпочитает вовсе стереть из памяти.

Куда больше ей нравится вспоминать выражение лица Гарри, когда его челюсть решительно сжалась, он перестал обращаться с ней как с хрустальной и просто поцеловал её. Словно глубоко внутри он совсем её не боялся.

Она не помнит, когда ещё чувствовала такое полное затмение разума — будто впервые в жизни этот раздражающий голос на задворках сознания, вечно шепчущий об осторожности, просто заткнулся к чертям. Будто у него не было ни единого шанса против Гарри на близкой дистанции.

Именно об этом Джинни и думает за обедом, пока ей приходится тащить на себе почти всю беседу. Джордж в основном молчит, а Гарри явно слишком боится ляпнуть что-то не то, чтобы вести себя непринуждённо. Очень некстати Билл и Флёр уехали на пару дней во Францию: уж на них-то точно можно было бы свалить поддержание разговора.

А так, если они не хотят, чтобы Перси или папа завели унылую тягомотину о делах Министерства (а этого ни один человек в здравом уме не захочет), Джинни приходится забивать паузы болтовнёй о квиддиче.

Но тем не менее.

Она очень старается, но её взгляд то и дело возвращается к Гарри, и тот факт, что никто вокруг этого не замечает, поражает и одновременно приносит огромное облегчение.

Гарри мельком смотрит на неё, их глаза встречаются. Джинни требуется вся её выдержка, чтобы не прикусить губу.

Она прочищает горло:

— Раз уж ты вернулся, — произносит она подчёркнуто легко, — тебе стоит прийти на какой-нибудь из наших матчей.

— О-о, — тянет Гарри, а его взгляд нервно блуждает по столу в судорожной попытке быстро что-то сообразить. — Ну да. Было бы здорово.

Притворяться у него получается из рук вон плохо, и Джинни чувствует лёгкий укол вины за то, что заставляет его проходить через это. Но ей всё равно нужно время. Время, чтобы всё переварить, принять и привыкнуть к самой мысли.

Гарри может жить в блаженном — а точнее сказать, в совершенно слепом — неведении относительно того, что о нём пишет пресса, но Джинни-то себе этого позволить не может. Едва ли проходит хоть день без упоминания имени Гарри в газетах, без очередных домыслов или чистой воды вранья.

Она хочет, чтобы у них всё получилось. Ей не нужно, чтобы весь мир разглядывал их под микроскопом, пока они сами только пытаются понять, как им притереться друг к другу и о чём вообще говорить.

Это ведь далеко не первая их попытка. Раньше всё с треском рушилось, даже не успев толком начаться — чаще, чем она способна сосчитать. В чём-то ей кажется, будто им нужно заново узнавать друг друга. И пристальное внимание толпы — это последнее, что им сейчас требуется.

Поэтому она опускает взгляд в тарелку и позволяет Перси какое-то время нагонять на всех скуку.

Когда вечером Гарри собирается уходить, Джинни подбирается к нему достаточно близко, чтобы шепнуть:

— Сарай для мётел.

Его глаза слегка округляются, когда он поворачивается к ней. Она же лишь непринуждённо машет ему рукой.

— Спокойной ночи, Гарри, — произносит она уже громче.

— Спокойной ночи, — отзывается он с задержкой ровно в одну секунду.

Джинни садится на диван и принимается листать мамин «Ведьмополитен», пока Гарри обходит всех, прощаясь и благодаря Молли за ужин.

Она выжидает мучительно долгие пять минут, прежде чем сказаться уставшей и уйти к себе наверх. А затем незаметно выбирается на улицу.

К тому моменту, как она подходит к сараю, Гарри уже нервно меряет шагами землю за ним.

— Привет, — говорит она.

Он резко разворачивается.

— Привет. — Выглядит он совершенно растерянным и сразу же взъерошивает рукой волосы.

— Прости, — она подходит ближе. — Я знаю, всё это выглядит ужасно неловко и странно.

Он качает головой.

— Я… не особо силён в таких вещах.

— Нет, — поправляет она, — ты в них просто ужасен.

Он хмурится.

Джинни подходит вплотную и обвивает руками его шею — так, как мечтала с той самой секунды, когда впервые увидела его сегодня в гостиной.

— К счастью, я знаю, в чём ты разбираешься куда лучше, — шепчет она, притягивая его лицо к себе.

Похоже, Гарри совершенно не против. Неуверенность мгновенно улетучивается, когда он прижимает её к стене сарая и целует с чувством, будто сам только об этом и думал. И, о Мерлин, это всё то же ошеломляющее чувство, что и вчера.

Полная глупость — думать, будто она могла бы простоять здесь, целуя его, целую вечность.

К счастью, Гарри тоже явно никуда не торопится. Они прячутся за сараем так долго, что Джинни совершенно забывает обо всём на свете. Может, некоторые вещи просто важнее страха быть пойманными — хоть эта мысль и должна бы пугать её куда сильнее.

Поцелуй постепенно становится нежнее, пока они не останавливаются, просто тихо прижавшись друг к другу. Джинни уттыкается лицом ему в шею и глубоко вдыхает тёплый, пьянящий запах, от которого слегка кружится голова.

Она понимает, насколько глупо себя ведёт, и тихонько выдыхает с легким смешком.

Гарри тут же напрягается.

— Что?

Она качает головой и чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него.

— Поверь мне, ты бы и сам смеялся над ничтожностью моих мыслей, если бы мог заглянуть мне в голову.

Его взгляд скользит по её лицу, а пальцы перебирают выбившуюся прядь волос.

— Что? — спрашивает она, гадая, что именно он пытается в ней разглядеть.

Он качает головой, и на его щеках выступает лёгкий румянец.

— Ничего. Просто… Джордж сказал, что ты выглядишь…

Она смотрит на него, приподняв бровь.

— И?

— Счастливой, — договаривает он неуверенно.

Она улыбается.

— Так и есть.

— Это хорошо, — отзывается он, и Джинни замечает, как спадает напряжение с его плеч.

До неё доходит, что, возможно, всё это время он был точно таким же комком нервов, как и она сама.

— Думал, я могу передумать?

— Нет, — поспешно отвечает он, сжимая её в объятиях крепче. — Просто… я тоже счастлив.

Джинни чувствует, как к горлу подступает горячий комок.

— По-настоящему счастлив, — добавляет он до боли искренне.

— Вот и отлично, — произносит она и снова целует его.

* * *

Гарри только что закончил затянувшийся завтрак — во многом потому, что время от времени надолго застывал, рассеянно глядя в пустоту и мысленно возвращаясь к самым дорогим моментам последних двух суток, когда от Джинни приходит сообщение:

«Есть время принять гостя сегодня днём?»

Гарри расплывается в улыбке, глядя на строчки, и достаёт перо и чернильницу.

«Конечно, — пишет он в ответ, испытывая огромное облегчение от того, что ему не придётся придумывать повод, чтобы увидеть её. — Я вернусь от Тедди к двум».

«Тогда я зайду к половине третьего?»

«Идеально», — отвечает он.

Они лениво переписываются ещё минут пятнадцать, пока Джинни не приходится идти помогать маме. Этого разговора оказывается достаточно, чтобы Гарри наконец расслабился. Он всё ещё немного нервничал из-за того, как странно всё было вчера вечером в «Норе». Точнее, поправляет он себя, из-за того, как странно вёл себя он сам. Джинни же, как обычно, выглядела спокойной и собранной.

Но счастливой, напоминает он себе. Безусловно счастливой.

Гарри рад, что сегодня утром может сосредоточиться на Тедди: когда следишь за малышом, отвлекаться на посторонние мысли просто некогда. Андромеда, хоть и видно, что ей это не совсем по душе, всё же оставляет их вдвоём и уходит на обед.

— Обещаю, — говорит Гарри, — если возникнет хоть какая-то проблема, я тут же свяжусь с Молли через камин.

Она кивает и, обняв Тедди в пятый раз, наконец уходит.

Связываться с Молли в итоге не приходится, но на кухне Гарри всё-таки успевает устроить настоящий бардак. Он до сих пор не научился предугадывать, когда Тедди закончит есть. А сделать это в ближайшее время очень бы не помешало, ведь главный способ Тедди дать знать об этом — просто вывалить все остатки на пол.

Гарри совершает очередную ошибку: тут же наклоняется, чтобы всё убрать, не убедившись, что у Тедди ничего не осталось. Так он и оказывается с морковным пюре в волосах.

— Фу-у, — жалуется он, а Тедди заходится таким смехом, что Гарри думает: ради этого, пожалуй, вполне можно потерпеть любой беспорядок.

К возвращению Андромеды он успевает привести кухню в порядок. Она замирает в дверях, с облегчением и лёгким удивлением наблюдая, как почти уснувший Тедди прижимается к Гарри, а тот вполголоса читает ему «Зайчиху Шутиху».

Андромеда бережно забирает внука и несёт его наверх в кроватку. Пока её нет, Гарри спокойно собирает с пола последние игрушки.

— Ну как всё прошло?

— Отлично, — говорит Гарри.

— Правда?

— Ага.

— Кое-что ты всё-таки пропустил, — замечает Андромеда, указывая на пятнышко морковного пюре у него на шее.

Гарри смеётся.

— Зайду в среду?

— Ага, — улыбается она. — Тогда и увидимся.

Гарри сбегает по ступенькам, гордый тем, как справился с обязанностями крёстного, и с замиранием сердца предвкушая скорую встречу с Джинни. Он возвращается на площадь Гриммо как раз вовремя, чтобы смыть остатки морковного пюре и переодеться, когда раздаётся стук в дверь.

Гарри несётся вниз по лестнице, но Кричер, разумеется, оказывается быстрее.

— Мисс Уизли, — слышит он голос домовика с площадки.

— Привет, Кричер, — говорит Джинни. — Как ты?

Вопрос, судя по всему, ставит его в тупик, потому что эльф попросту его игнорирует:

— Господин вас ждёт?

Гарри с шумом сбегает по последним ступеням, проклиная себя за то, что не подождал сразу у двери.

— Ждёт, — говорит он, улыбаясь Джинни, когда та оборачивается. — Привет.

— Привет, — отвечает она с мягкой улыбкой.

— Очень хорошо, — произносит Кричер, переводя взгляд с одного на другого, после чего круто разворачивается и уходит, бормоча что-то себе под нос.

Они оба смотрят ему вслед, и Джинни тихо смеётся, когда за домовиком закрывается дверь.

— Похоже, я всё ещё его любимица, — замечает она с ироничной насмешкой в голосе.

Гарри смотрит на неё, закутанную в пышный шарф, с розоватыми от холода щеками. Ему хочется протянуть руку, прикоснуться к ней, обнять — внезапное, непреодолимое желание. Вот только он чувствует себя невероятно неуклюжим, будто руки стали слишком длинными, а тело — чужим. Он просто не знает, что делать. Как вообще всё это работает?

Но пока его мозг тихонько закипает от этой головоломки, Джинни просто делает шаг к нему и обнимает, словно это самая простая вещь на свете.

Он сосредотачивается на том, чтобы не сжимать её слишком крепко, размышляя, как долго ещё будет таким неуклюжим и глупым в попытках просто поздороваться с ней, даже когда они совершенно одни.

— Привет, — говорит она, приподнимаясь и целуя его в щёку, и он чувствует, как расслабляется от этой непринуждённой ласки.

— Привет, — отвечает он, гадая, выглядит ли его лицо таким же глупым, как он сам себя чувствует.

Она нежно улыбается ему, и он решает, что, скорее всего, так оно и есть, но ему уже нет до этого дела.

— Сколько у нас времени? — спрашивает он, заставляя себя отпустить её, когда она делает шаг назад.

— О, как минимум два часа, — отвечает она с довольным видом, стягивая варежки.

— Отлично. — Это даже лучше, чем он надеялся. Уйма времени на туманные планы, которые он выдумывал весь день. — Как ты относишься к мороженому?

— О-о, — тянет она, бросая на него лукавый взгляд. — Мы, значит, уже на той самой важной стадии «узнай все странные вкусы друг друга»?

— Такое вообще бывает?

Джинни качает головой.

— Честно говоря, понятия не имею.

— Ну, я думал скорее… сводить тебя куда-нибудь и, знаешь, угостить мороженым.

Она смотрит на него с сомнением.

— На улице восемь градусов.

Он пожимает плечами.

— Для мороженого никогда не бывает слишком холодно.

— Справедливо, — соглашается она и, секунду разглядывая его, склоняет голову набок. — Это свидание?

— Ну, — говорит он, переминаясь с ноги на ногу, — мы ведь вроде как пропустили этот этап.

Она подступает к нему вплотную, опустив ладони ему на руки.

— Как бы заманчиво это ни звучало, думаю, у «Флориана» мы соберём толпу зевак.

Он касается её талии, а его мозг наотрез отказывается соображать от такой близости, особенно когда Джинни делает ещё один шаг к нему.

— Э-э… в нескольких кварталах отсюда есть магловское заведение. Я думал пойти туда.

Её лицо озаряется улыбкой.

— Идеально.

Он не выдерживает (она ведь прямо перед ним), поэтому наклоняется и целует её. Джинни расслабляется в его объятиях, и он успевает подумать, не ждала ли она именно этого, но слишкoм уж ему нравится её целовать, чтобы размышлять о чём-то ещё.

— Ты вроде упоминал что-то про мороженое? — говорит Джинни, когда наконец появляется возможность перевести дыхание.

— Точно, — произносит Гарри, пытаясь сосредоточиться. — Мороженое.

Отпустив её, он тянется за пальто и быстро влезает в него. Достав из кармана пёструю вязаную шапку, он натягивает её на голову. У Джинни при виде неё округляются глаза, но она ничего не говорит — лишь нежный румянец разливается по её щекам.

Выйдя на крыльцо, Гарри замирает, внимательно вглядываясь в парк через дорогу. Авроров он больше не видел, но знает: это ещё не значит, что их там нет. Хотя Кингсли обещал их отозвать.

— Что такое? — спрашивает Джинни, подступая ближе.

— Ничего, — он качает головой. — Просто… перестраховываюсь, наверное.

Она внимательно вглядывается в парк, цепким взглядом разглядывая редких прохожих на площади.

— Думаю, всё в порядке, — говорит Гарри.

— Ага, — соглашается она и идёт за ним вниз по ступеням, выходя из-под защиты чар.

Гарри жестом указывает направление, и они вместе шагают по тротуару.

— Тебе стоит обустроить запасной выход, — говорит Джинни. — Теперь, когда столько людей знает об этом месте, это было бы куда безопаснее.

— Да?

Она кивает.

— Можно использовать какую-нибудь ненужную кладовку. Зачаровать её так, чтобы она выбрасывала тебя в нескольких кварталах отсюда.

Гарри обдумывает её слова.

— В этом есть смысл.

Джинни пожимает плечами, глядя на него снизу вверх.

— Хотя бы на случай крайней необходимости.

— Пожалуй, — говорит он, хоть и не ожидал, что главной темой их первого свидания станут вопросы безопасности и пути отступления.

Она морщится, явно прочитав что-то по его лицу.

— Прости. Старая привычка.

Он качает головой и признаётся:

— Я думал о том, чтобы заново наложить Фиделиус.

Он всё ещё разрывается между привычкой готовиться к худшему и желанием наконец перестать жить так, будто война всё ещё продолжается. Потому что всё закончилось. Всё кончено.

Она кивает.

— А кто будет Хранителем тайны?

— Наверное, я, — Гарри не собирается рисковать кем-то ещё ради собственной безопасности. — Я ведь могу, да?

— Не уверена. Лучше спросить у Луны. Если нужно, она тоже сможет наложить это заклинание — она делала это для Выручай-комнаты.

Она вдруг хмурится.

— Что такое?

Джинни быстро улыбается.

— Просто странно говорить об этом. Но, наверное, это и доказывает, что комнаты больше нет — раз чары разрушились.

Она опускает взгляд на свои ботинки, и Гарри кажется, будто на солнце набежала туча.

Они идут молча. Гарри косится на её руку, свободно покачивающуюся при ходьбе. Весь следующий квартал он обдумывает логику простого действия — как взять её за руку.

«Просто сделай это, — твердит он себе. — Просто протяни руку и возьми».

В итоге он лишь неуклюже задевает её пальцы (полный провал!), но Джинни просто подхватывает его за руку и переплетает свои пальцы с его, поворачивая ладонь до тех пор, пока её рука, тёплая и надёжная, не оказывается в его руке.

Она улыбается и, обхватив его локоть другой рукой, прижимается к его боку. Это даже лучше, чем он надеялся.

— Ну что, — произносит Гарри, воодушевлённый успехом, — я готов узнать всё о твоих странных предпочтениях в мороженом.

Джинни смеётся, уткнувшись лицом ему в плечо, и от этого тепла по его боку будто пробегает волна.

Оставшуюся часть короткой прогулки они весело подшучивают друг над другом.

— Ванильное? — удивляется Гарри. — Ты издеваешься?

Она бросает на него острый взгляд.

— А что не так?

— Ну… просто…

Она прищуривается.

— Если ты скажешь «скучное», я тебя пну.

— В таком случае, — говорит Гарри, слегка отступая в сторону, хоть и не отпуская её руку, добытую с таким трудом, — я определённо не собирался этого говорить.

— Дурачок, — говорит она, притягивая его обратно к себе. — А ты? Удиви меня своим любимым вкусом.

— О, это просто. Шоколадное. Любой вид шоколадного.

Она смеётся.

— Ты прямо ходячее клише.

Он пожимает плечами.

— Если быть правым — это клише, значит, так тому и быть.

К этому моменту они уже подходят к заведению, так что её ответ так и не звучит: Джинни замирает перед входом. Гарри почти видит, как она внутренне собирается с духом перед шагом на чужую территорию, мысленно повторяя всё, чего нельзя делать в магловском мире.

— Пойдём, — говорит он, придерживая перед ней дверь.

Внутри почти пусто. Похоже, не все преисполнены такой же верности мороженому, что им только на руку.

Джинни изо всех сил старается выглядеть невозмутимой, но смотрит во все глаза, впитывая каждую деталь. Вместе они подходят к стойке, и Джинни опускает ладонь на заляпанное стекло витрины.

— Это… машина? — бормочет она, явно пытаясь понять, как маглы умудряются не дать мороженому растаять.

Гарри кивает, радуясь, что она не спрашивает, как именно всё работает. Эту часть своего магловского образования он явно упустил.

Кафе оказывается одним из тех модных заведений, где смесь для мороженого из молока и сливок выливают на ледяную поверхность и смешивают с добавками, энергично нарезая всё металлическими лопатками.

Джинни невероятно широко улыбается, наблюдая за тем, как скучающий подросток за прилавком готовит для неё ванильное мороженое с крошками шоколадного печенья и кусочками клубники. Она то и дело бросает на Гарри взгляды, словно спрашивая: «Ты можешь в это поверить?»

Он улыбается ей в ответ и делает свой заказ. Джинни терпеливо ждёт, пока он расплачивается, успев, впрочем, за это время попробовать своё мороженое.

— Оно не искрит, — замечает она, — но всё равно чертовски вкусно.

Они садятся за крошечный металлический столик. Сидеть так, чтобы их ноги не касались, невозможно, но Гарри это нисколько не смущает, да и Джинни, похоже, тоже.

Здесь довольно уныло: тусклый свет гудит, металлические стулья неудобные и холодные, но Гарри всё равно думает, что это — лучшее свидание в его жизни. Хотя, возможно, даже в кафе мадам Паддифут было бы приятно, будь рядом Джинни.

Он не чувствует необходимости что-то говорить, вполне довольствуясь тем, что её нога прижата к его ноге, и просто наблюдая, как она ест мороженое. Чёрт возьми, да ему просто нравится находиться с ней на одном континенте.

Через некоторое время Джинни откладывает ложку и оглядывается по сторонам. Когда её взгляд возвращается к столу, она замечает пальто Гарри, перекинутое через спинку стула. Из кармана торчит вязаная шапка; Джинни протягивает руку и проводит пальцами по разноцветной шерсти.

— Не верится, что она до сих пор у тебя, — говорит она.

— Я даже как-то привязался к ней. — Гарри пожимает плечами.

Джинни улыбается, опираясь локтем на стол и подперев подбородок ладонью.

— Свяжу тебе шарф в комплект. Ещё более уродливый.

— И варежки, надеюсь.

Она смеётся.

— Это точно отпугнёт от тебя любую другую ведьму.

Гарри хмыкает.

— А, вот оно что. Значит, таким и был твой план с самого начала, да?

— Чтобы оставить тебя только себе? — уточняет она. — Да. Определённо.

Тепло улыбнувшись ему, Джинни снова берется за мороженое и с полной сосредоточенностью выскребает последние остатки из бумажной креманки. Гарри тоже принимается за своё, которое уже начало таять.

И вдруг внутри оседает тяжёлый груз, и Гарри понимает: это чувство вины.

«Это точно отпугнёт от тебя любую другую ведьму».

Гарри бросает быстрый взгляд на Джинни.

— Гарри? — спрашивает она, мгновенно уловив перемену.

Он говорит себе, что не стоит поднимать эту тему, что лучше оставить всё как есть и не портить этот чудесный момент, но чувство грызёт его изнутри, и промолчать кажется всё равно что соврать.

— Э-э… — начинает он, водя ложкой по мороженому. — Джордж упоминал, что обо мне писали в газетах, пока меня не было.

— Ага, — отвечает Джинни. — В этом плане ничего не изменилось.

Он внимательно следит за выражением её лица, но не может понять, уловила ли она, к чему он клонит.

— В январе, может быть? — уточняет он.

Она будто замирает.

— А-а, — коротко роняет она и морщится. — Это.

— Ага, это, — говорит он, убеждая себя, что было бы слишком наивно надеяться, будто она не видела тех статей.

Её лицо проясняется, спина выпрямляется.

— Всё хорошо.

Совсем нехорошо. Ужасно.

— Я ведь предполагала, что ты будешь встречаться с кем-то, Гарри. Я практически заставила тебя это пообещать. — Она морщится. — Не то чтобы мне было особо приятно об этом читать.

Он тихо стонет и закрывает лицо руками.

— Ты мне, наверное, не поверишь, если я скажу, что это был глупый, ничего не значащий пустяк? — бормочет он сквозь пальцы.

— А это так и было?

Он невольно морщится.

— Почти ничего не значило.

Джинни опускает взгляд в креманку, постукивая ложкой по краю. Потом, словно приняв какое-то решение, снова поднимает на него глаза.

— Знаешь, почему прошлой осенью я стала писать тебе реже?

У него внутри всё сжимается от дурного предчувствия: Гарри готовится услышать обо всех, с кем встречалась Джинни. Что ж, думает он, это справедливо. По крайней мере, обойдётся без колдографий — только его собственное, слишком живое воображение.

— Я думал, ты просто… была занята, — говорит он, уже жалея, что вообще затронул эту тему.

Она качает головой.

— Вернуться в Хогвартс оказалось… тяжелее, чем я думала. Всё там напоминало о прошлом. Каждый урок, каждый коридор, каждая трапеза. Честно говоря, я почти не помню пир в честь начала учебного года. Кажется, Тобиас буквально таскал меня за собой из одного места в другое.

Она отодвигает креманку и складывает руки на столе перед собой.

— Было только одно, что казалось посильным. Писать тебе. И я писала. Много. Даже слишком. — Она снова качает головой. — Я стала писать реже, потому что поняла: это нечестно — говорить тебе жить своей жизнью и при этом самой постоянно на тебя опираться.

— Я был не против, — говорит он, потому что это правда, пусть даже, наверное, ему и следовало быть против.

Она тянется через стол и находит его пальцы:

— Это было нечестно и по отношению ко мне. Мне нужно было научиться… просто быть в Хогвартсе.

Он даже представить себе не может, каково это. У него не хватило бы смелости даже попытаться.

Джинни выпрямляется.

— Слушай, в сложившейся ситуации… двигаться дальше было единственным логичным решением.

— Неужели? — спрашивает Гарри.

— Да, — отвечает она уверенно, словно не позволяя сомнениям прорваться наружу.

Он опускает взгляд на их переплетённые пальцы.

— И всё же вот мы здесь, — произносит он, словно напоминая себе об этом.

— Вот мы и здесь, — соглашается Джинни, мягко улыбаясь. — Твоя вина, конечно. — Она тянется через стол и крадёт ложку его мороженого.

Он смеётся, прикрывая креманку ладонью.

— Ах вот как?

Она кивает, не сводя глаз с его рук, словно выстраивая план, как добраться до его мороженого.

— Ты всегда заставлял меня вести себя немного… иррационально.

Он, честно говоря, не уверен, стоит ли обижаться.

— Да ну?

Джинни бросает на него взгляд, и он впервые замечает, что она не так спокойна, как старается казаться: в её глазах мелькает тень неуверенности.

— Забавно, — говорит он.

— Да? — отзывается она, и её плечи едва заметно напрягаются.

Он кивает, чуть сжимая её пальцы.

— Потому что с тобой я всегда ощущал… — Он ищет нужное слово. — …почву под ногами.

Джинни наконец отрывает взгляд от его мороженого.

— Правда? — тихо спрашивает она.

— Правда, — отвечает он, слегка потянув её за руку, пока они не подаются навстречу друг другу. Они оказываются так близко, что Гарри чувствует её дыхание.

Закусив губу, она смотрит на него, и в её взгляде есть что-то такое, от чего его сердце сладко замирает. Он никогда не понимал людей, целующихся у всех на виду, но теперь начинает осознавать прелесть этого занятия.

— Ты уже доел? — спрашивает она.

— Хочешь вернуться на Гриммо? — уточняет он, вовсе не возражая против того, чтобы оказаться в месте поукромнее. — Или тебе просто нужно остаток моего мороженого?

— Хм-м. — Она делает вид, что раздумывает. — Пожалуй, и то и другое.

Он смеётся, сдаваясь и позволяя ей умыкнуть ещё одну ложку.

— Значит, шоколадное не так уж и плохо, да?

— Не-а, — отвечает она, слегка прижимаясь своим коленом к его колену. — Пожалуй, нет. Хотя, мне кажется, нужно попробовать ещё разок — просто чтобы убедиться.

С этим он вполне может смириться.

* * *

Несмотря на провальный первый обед в «Норе», Гарри оказывается неожиданно искусным в тайных манёврах — куда искуснее, чем Джинни могла предположить. Каким-то образом ему удаётся напрашиваться на ужин почти каждый вечер той недели. Причём всякий раз он подстраивает всё так, будто не сам добивается приглашения, а его приходится долго уговаривать, словно это он делает одолжение её матери, а не наоборот.

Это почти так же впечатляет, как и настораживает.

Впрочем, она сама бросила ему вызов, заявив, что у него это выходит из рук вон плохо, а Гарри, как известно, азартен до предела. Вся эта затея превращается в игру, тихую битву умов, и раз уж она даёт им возможность проводить время вместе, никто из них не жалуется.

Впрочем, признавать поражение тоже никто не собирается.

Джинни, со своей стороны, находит всё новые предлоги выбраться в Лондон — то помогает Джорджу в магазине, то навещает друзей — и умудряется выкраивать где-то час в день, чтобы заглянуть на площадь Гриммо по пути по делам или обратно. И хотя поцелуи с Гарри быстро становятся её самым любимым занятием на свете, они всё же выбрасываются и в магловский Лондон — на то, что Гарри упрямо именует «свиданиями». Что, с учётом их необходимости держаться в тени и не привлекать внимания, пожалуй, максимально близко к настоящим свиданиям.

Это действительно захватывающе. Одно дело — читать о маглах, и совсем другое — ходить среди них, притворяясь своей. Джинни знает, что озирается по сторонам с округлёнными от изумления глазами, словно попала на странное сафари, но Гарри, похоже, это нисколько не смущает.

Ближе к концу недели он ведёт её в Гайд-парк, чтобы насладиться неожиданно солнечным днём. Они прогуливаются по длинным аллеям, наблюдая за пестрой толпой, заполняющей парк. Маглы, как выясняется, бывают самых разных форм и размеров — куда более разнообразные, чем она могла себе представить.

Когда к ним приближается кто-то на странной штуковине, Джинни инстинктивно касается руки Гарри. Это всего лишь лёгкое прикосновение пальцев к его предплечью, но она сразу чувствует, как он напрягается, будто сдерживая бессознательное желание отстраниться.

Подобную реакцию она замечает у него не впервые за эту неделю и всё ломает голову над ее причиной. Джинни никогда не считала себя особо тактильной, но рядом с Гарри всё происходит само собой: она ловит себя на том, что касается его всякий раз, когда он рядом. Иногда — чтобы привлечь его внимание или указать на что-то, иногда — просто потому, что хочется, до зуда в пальцах.

И теперь, когда она об этом задумывается, становится ясно: сам Гарри крайне редко делает это первым.

Она полагает, что отчасти именно поэтому им удаётся так хорошо всё скрывать: он почти никогда не тянется к ней первым. Не то чтобы ему не нравилось целовать её (ему это очень, очень, очень явно нравится), но сама мысль просто коснуться её или приобнять, похоже, даже не приходит ему в голову.

Сначала Джинни решила, что он просто слишком хорошо играет роль, или, возможно, это затянувшееся эхо тех лет, когда за ним охотились. Но неделя подходит к концу, и она начинает подозревать, что дело в чём-то другом.

— Гарри?

— А? — отзывается он, оборачиваясь.

У него всё тот же слегка удивлённый вид, словно он до сих пор не привык к мысли, что она действительно здесь. На мгновение Джинни поддается искушению снова коснуться его, просто чтобы проверить, но заставляет себя сосредоточиться.

— Тебе… не нравится, когда я к тебе прикасаюсь?

— Что? — Он полностью разворачивается к ней. — Нет. Конечно, нравится.

Она прикусывает изнутри щеку, пытаясь решить, насколько сильно стоит надавить. Всё между ними ещё так ново, но и оставлять это так она не хочет.

— Если тебе это неприятно, — говорит она, — ты ведь знаешь, что можешь сказать мне, да? Я не обижусь.

— Нет, правда, не в этом дело, — настаивает он, но Джинни уверена, что ничего не выдумывает, и его реакция лишь подтверждает догадку.

Однако он явно не хочет развивать эту тему, поэтому она просто улыбается ему.

— Ладно.

Они снова идут по аллее, но с каждым шагом Гарри словно тихо замыкается в себе: плечи опускаются, подбородок прячется в воротник. Джинни жалеет, что вообще заговорила об этом. Что, чёрт возьми, на неё нашло? Ей правда стоит научиться не выкладывать всё, что взбредёт в голову в его присутствии.

Наконец он вздыхает, засовывая руки в карманы.

— Просто… я, наверное, не привык, — бормочет он, уткнувшись в отворот пальто.

Джинни отмечает для себя: он не сказал, что не привык к ней, — и это говорит о слишком многом.

— К прикосновениям?

Он пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке, но выражение его лица заставляет Джинни захотеть проклясть кого-нибудь.

Она выросла в «Норе», где физический контакт был постоянным фоном жизни. Толкотня на лестнице, драки за ванную, объятия, шуточные подзатыльники и поцелуи — и дразнящие, и нежные. Руки на плечах, щелчки по носу. Она не помнит ни одного дня в детстве без родительских объятий.

Она замечала это и раньше: как Гарри неловко замирает, когда мама обнимает его, будто не знает, куда деть руки. Просто тогда она не задумывалась о том, что это может значить.

Теперь ей и спрашивать не нужно, чтобы понять: Дурсли, скорее всего, вообще никогда не проявляли к нему никакой нежности. У неё не хватает духа спросить, было ли всё ещё хуже. Что, возможно, когда его касались, это происходило лишь в гневе. И что, когда она внезапно дотрагивается до него, он не столько отстраняется, сколько напрягается, готовясь к удару.

Даже в Хогвартсе вокруг него всегда существовало невидимое пространство — своего рода купол из мифов и почтения. Гарри Поттер — легенда, на которую смотрят с благоговением, но на расстоянии. Джинни пытается представить, как Дамблдор, Макгонагалл или Люпин просто обнимают его, и понимает: это совершенно не вяжется. Разве что Рон с его вечными тычками, хлопками по спине и дружеской толкотней. Но это ведь совсем другое.

Совсем не одно и то же.

— Я могу перестать, — предлагает она, потому что ей меньше всего хочется причинять ему дискомфорт. Особенно из-за того, в чём он совершенно не виноват.

— Не надо, — отзывается он, резко поворачиваясь к ней с широко раскрытыми глазами.

— Гарри… — произносит она, опешив от выражения его лица: он смотрит так, словно у него только что пригрозили отнять что-то жизненно важное.

— Я… я буду стараться лучше, — упрямо говорит он.

До неё доходит, что он напуган — панически боится всё испортить, подвести её. Гремучая смесь из ярости, печали и отчаянного желания защитить подступает к горлу Джинни, мешая свободно говорить.

— Нет. Дело не в… Тебе не нужно стараться быть лучше, Гарри. — Она порывисто протягивает к нему руки, сгорая от желания обнять его, прижать к себе — сделать что угодно, лишь бы он перестал так чертовски смотреть. Но она заставляет себя замереть и снова скрещивает руки на талии. — Я не хочу, чтобы ты изнемогал от стараний. Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно. Вот и всё. Я хочу делать только то, что кажется правильным тебе. Вот и всё, что я говорю. Ладно?

Гарри не отвечает. Он выглядит так, словно ведет тяжелую внутреннюю борьбу, пытаясь подобрать нужные слова или найти способ объяснить то, что не поддается объяснению. Джинни просто ждёт, прикусив язык, чтобы сдержать лавину рвущихся наружу извинений за то, что устроила из этого такую глупую кашу.

И вдруг что-то в его осанке надламывается: он подаётся к ней и целует — прямо там, посреди парка.

Этот поцелуй, короткий и скомканный, заканчивается почти так же резко, как и начинается, полный неловкой, но отчаянной пылкости. И всё же Гарри не отстраняется и не выпускает её.

— Вот это — правильно, — хрипло произносит он. — Ты и есть моё «правильно».

От его взгляда у неё перехватывает дыхание. Джинни впивается пальцами в его рукава, способная лишь кивнуть. «Да. Да. Так всегда и было».

Она обнимает его, и Гарри позволяет ей это, пусть и не расслабляется до конца.

— Хорошо, — шепчет она, крепче прижимаясь к нему. — Хорошо.

И Джинни даёт себе обещание: сделать всё возможное, чтобы восполнить для него эти восемнадцать лет, прожитых без ласки и тепла.

В пасхальное воскресенье вся семья отправляется к тётушке Мюриэль. Это нарушение традиции, но традиции уже не те, что прежде, и есть в этом даже некоторое облегчение — не нужно притворяться, будто всё по-старому.

Тем не менее визит обещает стать тем ещё испытанием.

Проведя всё утро с Тедди и Андромедой, Гарри позволяет втянуть себя в авантюру с праздничным обедом. Джинни пытается его отговорить, но он и слушать ничего не хочет.

— Это наш последний день вместе, — говорит он. — Мне плевать, даже если твоя тётушка — тролль.

— Она хуже, — бурчит Джинни, хотя втайне рада возможности провести в его компании ещё несколько часов.

И вот теперь, пока они стоят в прихожей, Гарри оглядывает исполинский дом.

— Что, в день покупки действительно гигантские особняки закончились? — шепчет он.

Джордж фыркает.

Домовой эльф провожает их в огромную гостиную, где Мюриэль уже ждёт их, восседая в кресле, похожем на трон. Она пристально наблюдает за входящими: мама и парни по очереди подходят, чтобы чинно чмокнуть её в щёку.

Её взгляд падает на Гарри.

— Из-за тебя нас нечётное количество, — заявляет она вместо приветствия.

— Э-э… — только и выдавливает Гарри в ответ, растерянно косясь на стоящего рядом Билла.

Флёр тихонько цокает языком, явно не в восторге от грубости Мюриэль, а это, честно говоря, о многом говорит.

Мюриэль игнорирует их и с видимым недовольством поворачивается к Молли.

— К тому же не пристало Джиневре приводить своих ухажёров на семейные обеды.

Джордж фыркает. Джинни не уверена, что именно его развеселило — сама мысль о том, что у неё есть ухажёр, или лицемерие тётушки, которая всего год назад пыталась устроить её помолвку. Тем не менее в ответ она всё равно с удовольствием толкает его локтем в рёбра.

— Ай! — выдыхает Джордж и уходит из зоны её досягаемости, усаживаясь на диванчик.

— Тётушка, это Гарри, — произносит Молли тоном настолько спокойным, что он граничит с покровительственным.

Между ними есть какая-то давняя история, которую Джинни так и не смогла до конца понять: нечто, что связывает маму с Мюриэль, несмотря на всю несносность старухи.

— Я прекрасно знаю, кто он такой, — отрезает Мюриэль, наблюдая, как Молли усаживает Гарри рядом с Джорджем, словно стараясь убрать его подальше от линии огня. — Чего я не знаю, так это как давно он крутит шашни с Джиневрой!

Джинни садится рядом с отцом, пытаясь сохранять спокойствие. Мюриэль не может ничего знать наверняка — она просто ведёт себя как обычно, то есть отвратительно. Джинни рискует взглянуть на Гарри: тот уставился на Мюриэль в полном ужасе, словно его всё тело поразил Петрификус.

— Не обязательно так явно ужасаться этой идеей, Поттер, — говорит Джинни, отчаянно стараясь спасти положение.

Гарри переводит на неё взгляд, запоздало собирая остатки своего потрёпанного самообладания, и рот его захлопывается.

Сидящий рядом Билл фыркает.

— Это лишь доказывает, что он, может, и смелый, но отнюдь не глупый, чтобы интересоваться таким кошмаром, как ты.

Джинни бьёт брата подушкой.

Молли бросает на них усмиряющий взгляд.

— Гарри — друг Рона, тётушка. Он — семья.

Мюриэль пронзает Гарри взглядом, который кажется слишком уж всезнающим.

— Тем лучше, — фыркает она. — Поттеры всегда были ещё тем сборищем чудаков.

Это, кажется, наконец выводит Гарри из смущения.

— Вы знали моих родителей?

— Твоих родителей? Помилуй, дитя, конечно нет. Я знала твоего тёзку — Генри Поттера. — Она морщит нос. — Тот ещё был смутьян во время той заварушки, которую маглы устроили в начале века. Именно его благодари за дурную славу фамилии Поттер. — Она недовольно хмыкает. — Помогать маглам… О чём он только думал?

Отец открывает рот, явно собираясь вмешаться, но Гарри выглядит настолько заворожённым, что Джинни кладёт руку отцу на предплечье, останавливая его.

Довольная вниманием Мюриэль с удовольствием разглагольствует дальше:

— Флимонт был ничуть не лучше. Прятался в сельской глуши, занимался чем вздумается и плевать хотел на долг.

— Флимонт? — эхом отзывается Гарри.

— Сын Генри. Твой дед, — отчеканивает она с резким раздражением. — Честное слово, мальчик. Неужели ты совсем ничего не знаешь о том, откуда ты родом?

Джинни чувствует, как к горлу подкатывает негодование. Будто Гарри сам выбрал стать сиротой и расти у жутких маглов!

Мюриэль довольно неэлегантно фыркает:

— Впрочем, если бы мои предки женились на ком попало, я бы, пожалуй, тоже предпочла ничего не знать. Не то чтобы Юфимия была дурнушкой. Ну, для своего круга. По крайней мере, чистокровная.

Джинни прищуривается.

— Своего круга? — спрашивает она, и её голос слегка грубеет, звуча предупреждающе.

Но если Мюриэль и замечает это, ей явно всё равно.

— О, знаешь ли, дочь или внучка какого-то раджи. Иммигрировали в начале века. — Она морщит нос. — Со всеми их странными манерами и нетрадиционной магией.

Джинни в негодовании открывает рот, но теперь настаёт черёд отца предостерегающе положить ладонь ей на руку. Она молча кипит от злости, скрестив руки на груди.

— Тётушка! — укоряет Молли, выглядя совершенно потрясённой.

Мюриэль лишь пренебрежительно отмахивается.

— Не то чтобы Флимонта это заботило. Глупейший союз, все это понимали. Брак по любви, — фыркает она, словно это понятие для неё непостижимо. Она сверлит Гарри взглядом глаз-бусинок. — Но впрочем, у Поттеров всегда страсти было больше, чем здравого смысла.

Только благодаря огромной выдержке Джинни удаётся не покраснеть. Краем глаза она замечает, что Гарри справляется с этим куда хуже.

Затем Мюриэль поднимается, точно грозовая туча, словно её интерес к подобным вещам внезапно иссяк. Она громко зовёт домового эльфа, требуя отчёта, готов ли обед.

— Я же ясно дала понять, что мы должны сесть за стол в пятнадцать минут! — заявляет она, недовольно постукивая тростью.

У самой двери Мюриэль оборачивается к Молли.

— Так вот, когда они всё-таки поженятся, даже не рассчитывай одолжить у меня диадему. В прошлый раз я её едва назад получила!

Флёр выглядит взбешённой.

— И зачем мы только на это подписываемся? — бормочет Билл.

Джордж потирает руки.

— Понятия не имею, о чём ты. Это уже в сто раз веселее, чем я мог надеяться.

— Мальчики, — мягко одёргивает их отец.

— Идём, Гарри, — говорит Джордж. — Проверим, хватит ли у тебя сообразительности найти дорогу в столовую.

— Была бы у него сообразительность, — отзывается Билл, — он бы вообще ни за что не согласился сюда прийти.

Джинни тяжело выдыхает.

* * *

За обедом Джинни оказывается на самом дальнем конце стола, по другую сторону от Гарри: рассадка выстроена по строгому ранжиру. Рангу, понятному одной лишь Мюриэль. Молли сидит по правую руку от неё, рядом с Артуром (Пруэтты во всём превосходят Уизли), а Билл — по левую, рядом с Флёр.

Гарри достаётся следующее место справа — вероятно, эдакий странный реверанс в сторону его славы. Но он всё ещё не женат, а значит, в глазах Мюриэль стоит ниже Билла, пусть тот и взял в жёны «несносную французскую эмигрантку».

Джинни, как самая низшая по рангу («Незамужняя девица, боже правый!») сидит на дальнем левом краю, рядом с Перси и напротив Джорджа. В этом, впрочем, есть свой плюс: она подальше от внимания Мюриэль, хотя вынуждена коротать время в обществе Перси.

Гарри вполне неплохо устроился по диагонали от неё, зажатый между отцом и Джорджем. Джинни посылает ему ободряющую улыбку и готовится к пиршеству из десяти блюд — с такой феерией даже Рону пришлось бы несладко.

Где-то посередине шестой перемены блюд Джордж наклоняется к Гарри и что-то ему говорит — Гарри тут же давится едой и испуганно вскидывает глаза. Он поворачивается к Мюриэль, и Джинни, проследив за его взглядом, сама едва не подавилась.

Волосы Мюриэль прямо на глазах меняют цвет: из благородного седого они превращаются в кричаще-лиловые леопардовые пятна.

Джинни подносит салфетку к лицу, с трудом сдерживая смех.

Джордж смотрит на неё с лукавым блеском в глазах.

— Нельзя же упускать случай провести испытания.

Мамино лицо густо краснеет, пока все остальные изо всех сил делают вид, будто ничего из ряда вон не происходит.

— Гениально, — слышит Джинни едва слышный выдох Гарри.

Она бросает взгляд на Перси, ожидая от него бурного возмущения, но тот лишь приподнимает бровь.

— Удивлён, что она до сих пор не заставляет домового эльфа пробовать еду первым.

Джордж от неожиданности прыскает.

— Чего вы там на том конце хихикаете? — грозно требует ответа Мюриэль.

— Над именем Флимонт, — беззаботно лжёт Джордж, подмигивая Гарри.

Билл тут же подхватывает:

— Скажи спасибо, что тебя не назвали в его честь.

— Мог бы зваться Монти, — подаёт голос Джинни.

Гарри ухмыляется.

— А не Флими?

— Ну всё! — хохочет Джордж. — Теперь только так тебя и будем звать!

Мюриэль, явно недовольная тем, что перестала быть центром внимания, громко стучит тростью и требует подавать следующее блюдо. Эльфы беспрекословно повинуются: их не волнует, что у Перси на вилке застыл очередной кусок, — они просто уносят его тарелку с недоеденной едой.

Остаток обеда проходит спокойнее, хотя всё равно кажется бесконечным. Но даже когда с трапезой покончено, облегчение не наступает: все перебираются обратно в гостиную — слушать, как Мюриэль разглагольствует на первую попавшуюся тему. Какое-то время она посвящает своей любимой теме — «великим семействам» и их свежим чудачествам. Правда, почва для сплетен уже не такая благодатная, как прежде, учитывая, что многие из этих семейств либо сбежали из Англии, либо понесли утраты, либо отбывают срок в Азкабане.

— Джиневра, — произносит Мюриэль в какой-то момент, — почему бы тебе не спеть для нас?

Джинни мило улыбается.

— Потому что, если я запою, боюсь, вы все превратитесь в камень.

— Если нам повезёт, — подхватывает Джордж.

Мюриэль поджимает губы с таким видом, будто учуяла под самым носом редкую дрянь.

— Как ты с таким нравом вообще рассчитываешь найти себе мужа, ума не приложу.

Джинни безразлично пожимает плечами, прекрасно понимая: представления Мюриэль о женских достоинствах устарели так же безнадёжно, как и её чувство стиля.

— Да я всегда думала, что просто заколдую кого-нибудь и на метле уволоку к себе в пещеру.

Билл фыркает, каким-то чудом умудряясь перевести этот звук в кашель. Все они давно привыкли к приставаниям Мюриэль, и Джинни — больше остальных. Понимая, что дочь почти не слушает старуху и уж тем более не принимает её слова близко к сердцу, семья просто оставляет всё без внимания. Любое возражение Мюриэль лишь затянет её нотации.

Мюриэль поворачивается к Молли:

— Значит, ты всё ещё позволяешь ей играть в квиддич? Совершенно неженское занятие.

— Она играет великолепно, — внезапно выпаливает Гарри, нарушая своё долгое молчание.

Он вовсе не выглядит смущённым — только с трудом сдерживает гнева.

Глаза Мюриэль опасно вспыхивают из-за столь дерзкого возражения — и где, в её собственном доме! Однако она явно не находит в себе сил испепелить гостя, тем более — великого героя магического мира. Старуха ограничивается громким хмыканьем и демонстративно меняет тему. Какое-то время под раздачу попадает Перси с его министерскими амбициями.

Когда Мюриэль наконец вдоволь натешится, изводя их всех, гости начинают разбредаться: кто-то изображает интерес к портретам, лишь бы оказаться подальше от старухи, другие решают «размять ноги».

— Куда это Гарри запропастился? — спрашивает Молли.

Джинни, конечно, заметила, как он ушёл, и просто выжидала подходящего момента.

— Наверное, заблудился по дороге в уборную, — отзывается Джордж, ничуть не обеспокоенный и лениво листающий какую-то книгу.

Джинни поднимается на ноги.

— Пойду поищу его, — говорит она с таким видом, будто это досадная обязанность. — Он не мог уйти далеко.

— Лишь бы он не наткнулся на баньши в восточном крыле! — восклицает Мюриэль, и в её голосе звучит скорее злорадство, чем тревога.

Как Джинни и подозревала, Гарри находится совсеми недалеко — в портретной галерее через пару комнат.

Она наблюдает, как он, задрав голову, разглядывает предков Пруэттов.

— Что-то ты не выглядишь потерянным, — замечает она.

Он оборачивается и улыбается.

— Я так и знал, что ты найдёшь способ сделать так, чтобы за тобой отправили именно тебя.

— Ловкач, — усмехается Джинни.

— Зато с мотивацией всё в порядке, — отвечает он, пожимая плечами.

Джинни подходит к нему ближе.

— Прости за Мюриэль, — тихо говорит она.

Он качает головой.

— Слушай, по сравнению с Дурслями это было почти приятно.

Джинни понятия не имеет, как это должно сделать ситуацию хоть капельку лучше.

— Она не имела права так говорить о твоих дедушке и бабушке.

— Я до сегодняшнего дня вообще ничего о них не слышал. То есть я всегда знал, что у меня должны были быть…

— Свои?

Он кивает.

— Теперь всё это кажется настоящим.

— Словно ты не просто вылупился из драконьего яйца?

Он смеётся.

— Да, пожалуй.

— Мисс Уизли.

Джинни оборачивается и видит в дверном проёме домового эльфа.

— Да?

— Ваш отец готов отправляться.

— Спасибо, — говорит она.

Эльф кивает и исчезает за углом.

Джинни снова поворачивается к Гарри, и они смотрят друг на друга. Сжимает горло от осознания: это их последние секунды вместе на долгий срок. Завтра спозаранку она уже будет мчаться в Хогвартс. Ей приходит в голову дикая мысль, будто вся эта неделя была лишь сном, который испарится в то же мгновение, как они попрощаются.

Она берёт его за руки и крепко сжимает его пальцы.

— Я постараюсь узнать больше о твоих дедушке и бабушке, — обещает она, отчаянно желая дать ему хоть что-то, что угодно. Она попросит маму расспросить Мюриэль.

Гарри смотрит на неё с такой глубокой нежностью, будто она только что подарила ему целый мир.

— Я обязательно выберусь на тот матч, обещаю.

Она кивает, пытаясь изобразить подбадривающую улыбку, хотя пальцы так и зудят от желания коснуться его.

Прежде чем Джинни успевает напомнить ему о риске, Гарри порывисто наклоняется и целует её. Она знает, что должна отстраниться, сделать всё быстро, но вместо этого сама подаётся к нему. Ей приходит в голову дикая мысль: может, быть Поттером — это заразно? Интересно, чувствовала ли Юфимия то же самое к юному и пылкому Флимонту?

Когда они наконец отстраняются друг от друга, её сердце бешено колотится в груди, и страх быть пойманными тут почти ни при чём.

Гарри бережно берет её лицо в ладони, вглядываясь в каждую черту.

— Я буду скучать по тебе.

Джинни сжимает его запястья и кивает.

— Я тоже.

— Джинни, — раздаётся голос совсем рядом.

Она резко отступает, и руки Гарри соскальзывают с её лица.

Джинни первой направляется по коридору, стараясь шагать как можно непринуждённее, чтобы со стороны не казалось, будто они только что стояли здесь вдвоём. Она слышит, как Гарри следует за ней, и секунду спустя из-за угла появляется Билл.

Он вскидывает бровь.

— Что это вы тут делаете? Побег замышляете и тайную свадьбу? Мюриэль бы этого точно не одобрила.

— Эй, — спокойно отзывается Джинни, — не я здесь воровка диадем.

Билл тяжело вздыхает.

— Я думал, Флёр проклянёт её ещё до конца обеда.

Джинни фыркает.

— Я бы за такое зрелище приплатила.

— Как и все мы, — соглашается Билл, обнимая её за плечи. — Ах, радости семейной жизни.

Он переводит взгляд на Гарри, и Джинни замечает, как Билл вздрагивает, осознав бестактность своих последних слов.

— Ладно, пойдём, Гарри, — говорит Билл. — Отправим тебя домой.

— Да, — отвечает Гарри с такой колкостью, что, пожалуй, даже Мюриэль была бы впечатлена, — а то я ведь могу и позабыть дорогу.

Билл хохочет.

— Ну ты и засранец, Гарри. Неудивительно, что ты так здорово вписался в нашу семейку.

— Высшая похвала, — бурчит Гарри, но Джинни видит, что ему приятно.

Билл ласково ерошит ему волосы на затылке и легонько подталкивает вперёд.

— Ну, идём уже.

У самой двери Гарри оглядывается на неё, и Джинни молча поднимает руку в прощальном жесте.

* * *

Обняв родителей на прощание, Джинни садится в Хогвартс-экспресс, отправляясь в свою последнюю поездку в замок. Её последний семестр — в это и впрямь трудно поверить. Всего один семестр, отведённый под бесконечную зубрёжку перед ЖАБА и один-единственный матч по квиддичу.

Убрав сундук на верхнюю полку, она занимает место в купе, где собралась пёстрая компания из АД, и машет родителям в окно. Ей бросается в глаза, какими постаревшими они выглядят: отец — всё такой же высокий, но с поредевшими волосами и углубившимися морщинами на лице, и мама, прильнувшая к его боку, с проседью, пробивающейся сквозь рыжину. Наверное, для них всё это выглядит ещё страннее, ведь последние семнадцать лет они каждый семестр провожали на этот поезд хотя бы одного своего ребёнка.

Поезд трогается, и дым вместе с растущим расстоянием постепенно скрывают родителей из виду.

— Джинни?

Она поворачивается к Ханне.

— Всё в порядке?

— Да, — улыбается Джинни. — Просто задумалась о времени.

Ханна кивает, откидываясь на спинку сиденья.

— Не верится, что мы почти закончили.

Сколько бы всё это ни длилось по ощущениям Джинни, для Ханны это уже технически восьмой год обучения.

— Вы только представьте, — произносит Терри, в блаженстве закрывая глаза, — больше никакой домашней работы.

Девчонки смеются.

— А главное — никаких экзаменов! — добавляет Ханна.

— Ага, — фыркает Терри, — но сперва ЖАБА.

— Не напоминай, — просит Ханна, чуть не зеленея при одной мысли об этом.

Ханна вечно твердит, что чувствует себя глупо из-за такой сильной паники перед чем-то столь обыденным, как сдачей тестов. Джинни же считает, что им впервые за долгое время повезло: у них есть возможность переживать из-за самых нормальных вещей.

По всему вагону студенты растроганно общаются после недельной разлуки. Рейко о чём-то с жарким напором говорит Деннису и Найджелу, и оба мальчика сидят словно вкопанные. Демельза подчёркнуто игнорирует Мартина. Невилл сидит в компании Сьюзен и Луны. А в дальнем углу Дин и Симус о чём-то тишутся, склонив головы друг к другу.

Тобиаса пока не видно, но Джинни это не особо удивляет. В этом семестре она твердо намерена не спутывать ему с рук это уклонение от АД.

— Хорошо прошли каникулы? — спрашивает Ханна.

— Да, — отвечает Джинни, чувствуя, как по лицу расплывается улыбка. — Правда отлично.

Она вспоминает сообщение, которое Гарри первым делом прислал ей этим утром: «Удачного семестра, Джин. Ты и оглянуться не успеешь, как вернёшься».

— Да-а? — с живым интересом переспрашивает Ханна.

Джинни лишь поджимает губы и отворачивается к окну.

На мгновение она позволяет мыслям унестись в воображаемые летние дни: ранние полёты на метле над пастбищем на рассвете, свидания в магловском Лондоне и долгие, тихие дни на площади Гриммо, где им никто не помешает. Всё это кажется одновременно совершенно недосягаемым и дразняще близким.

— Джинни! — кричит Демельза, вырывая её из размышлений. — Иди сюда, рассуди наш спор! У тебя ладить с идиотами получается куда лучше, чем у меня.

Бросив на Ханну многострадальный взгляд, Джинни поднимается с места и идёт поздороваться.

Спустя пару часов дороги она слегка сжимает руку Луны.

— Пойду разомну ноги.

Ей хочется проведать сестёр и, возможно, выяснить, где прячется Тобиас.

— Хорошо, — отзывается Луна.

Джинни поднимается и выходит в коридор. Там о чём-то беседуют Флора и Эрни. Флора смущённо улыбается Джинни, и та усмехается ей в ответ, но не задерживается, прибавляя шаг, чтобы дать им немного приватности.

— Джинни! — окликает её кто-то, когда она переходит в следующий вагон.

Она оборачивается и видит догоняющего её Ричи.

— Привет, — говорит она.

Он улыбается.

— Как каникулы?

— Отлично, — отвечает Джинни.

Это мягко сказано, но она не намерена вдаваться в подробности или позволять воспоминаниям снова отвлекать её.

— Думаешь, вы готовы к матчу с Хаффлпаффом? — спрашивает Ричи.

Джинни переключает внимание на него. Ах да, квиддич. Точно.

— Определённо, — говорит она.

— Да ну? — Он смотрит на неё со скепсисом. — И ни капли не нервничаешь?

Она пожимает плечами.

— У меня есть парочка козырей в рукаве.

Он вскидывает брови.

— Думаешь, вы раскусили их тактику? Не хочешь поделиться?

— Без шансов.

Ричи смеётся.

— Ну, попытка не пытка.

Засунув руки в карманы, он бросает на неё весьма красноречивый взгляд. Джинни чувствует, как внутри всё сжимается, когда до неё до глупости поздно доходит, к чему всё идёт.

Он делает глубокий вдох и расправляет плечи.

— В общем, я тут подумал, может, ты бы...

— Ричи, — перебивает его Джинни прежде, чем он успевает произнести это вслух.

Он резко затыкается и долго смотрит на неё.

— Ты ведь не пойдёшь со мной на свидание, да?

Это звучит не как вопрос, и Джинни решает, что его прямота заслуживает честного ответа.

— Нет.

Ричи кивает.

— Я так и думал.

На его лице проскальзывает мимолётная улыбка.

— Решил всё равно попробовать. Все каникулы набирался храбрости.

От этих слов Джинни ни капли не становится легче.

Проще всего было бы объяснить, что она уже с кем-то встречается и очень счастлива, но это могло бы привести к лишним расспросам. К тому же, даже в начале года, когда она вполне могла с ним встречаться, она этого не сделала, предпочтя Майкла и Эрни. Правда в том, что она никогда не пошла бы с Ричи. И неважно, что временами он напоминал ей Гарри. Он — не Гарри. И никогда им не станет.

Джинни внутренне готовится к тому, что Ричи начнёт допытываться «почему» или спросит, что он сделал не так, но ничего подобного не происходит. Он лишь слабок улыбается и отступает назад.

— Ладно. Я, пожалуй…

Он неопределённо указывает рукой вдоль коридора.

— …постараюсь ретироваться с максимально возможным достоинством.

От этого он вызывает у неё только большую симпатию.

— Прости, — всё же считает нужным сказать Джинни.

Ричи отмахивается:

— На тебе свет клином не сошёлся. Из некоторых других ведьм даже приличные охотницы получаются.

— Иди уже, Ричи, — Джинни закатывает глаза.

Он отдаёт ей честь.

— Как прикажешь.

Она провожает его взглядом, втайне надеясь, что это не создаст между ними неловкости. Решительно выбросив этот разговор из головы, Джинни идёт дальше. В следующем вагоне она находит купе, где собрались сёстры из «Салона». Минус Флора, конечно же — та, скорее всего, всё ещё флиртует в коридоре возле купе АД.

Первое, что замечает Джинни, войдя внутрь, — Гестия коротко остригла волосы и выкрасила их в весьма ядовитый оттенок фиолетового. Джинни думает, что за этим наверняка кроется целая история. Но это не единственный сюрприз, поджидающий её здесь. Куда поразительнее оказывается то, кто сидит рядом с Дейл, помогая ей с какими-то явно сложными косметическими чарами.

Доринда.

Она поднимает взгляд на Джинни, вызывающе приподняв подбородок, словно подначивает ту раздуть из этого целое событие.

Подавив улыбку, Джинни лишь слегка кивает ей и усаживается рядом с Николой, чтобы расспросить ту о каникулах.

Ещё один кусочек пазла встаёт на своё место.

Поезд прибывает в Хогсмид раньше, чем Джинни удаётся разыскать Тобиаса. Она лишь успевает заметить его в отъезжающей карете, так что по крайней мере знает: он вернулся. К тому моменту, когда она наконец выслеживает его и плюхается рядом за слизеринский стол, она уже не на шутку раздражена.

— А вот и ты, — говорит она.

Он смотрит на неё так, будто понятия не имеет, о чём речь, и это лишь укрепляет её в мысли, что он её избегает. Но Джинни не намерена спускать ему это с рук.

— Ты как? — спрашивает она.

— Нормально, — отвечает он с набитым пюре ртом. — А ты?

Джинни прищуривается. Он явно ведёт себя странно. Она пристально его разглядывает, но внешне он вроде бы нисколько не изменился.

— Джинни, — произносит Рейко, подсаживаясь с другой стороны. — На каникулах мне в голову пришло несколько идей.

Она достаёт блокнот и с грохотом роняет его на стол, едва не перевернув приборы.

— Фу-у, — ворчит Тобиас. — Если вы опять про квиддичную хрень, я сваливаю.

Он подхватывает свою тарелку и пересаживается подальше, к другим парням с их курса.

Попав в ловушку к Рейко, Джинни отпускает его, смирившись с тем, что разберётся с ним после ужина.

В итоге всё оказывается не так сложно, как она ожидала. Когда Джинни выходит из Большого зала, Тобиас пристраивается рядом.

— Можем зайти в галерею ненадолго?

— Конечно, — отвечает она, и они сворачивают с дороги, двигаясь против потока студентов, спешащих по своим гостиным.

— Что с тобой происходит? — требовательно спрашивает Джинни, как только они оказываются внутри.

Тобиас проходит чуть дальше, усаживается на их привычное место и упрямо молчит, просто глядя на неё снизу вверх, словно ожидая, что она тоже сядет.

Подавив вздох из-за его театральности, Джинни садится рядом и ждёт, пока он заговорит.

Он достаёт из-под мантии маленькую коробочку и протягивает ей.

Джинни недоверчиво переводит взгляд с коробки на него.

— Что это?

— Да бери уже. Это тебе.

— Мне? — переспрашивает она, забирая подарок.

Осторожно сняв крышку, она раздвигает тонкую обёрточную бумагу.

Внутри лежит миниатюрный оккамий, вытесанный из переливающегося всеми цветами опала. Джинни достаёт его: прохладное тельце змеептицы скользит по ладони, обвиваясь вокруг большого пальца. Потрясающе красиво, но у Джинни всё ещё нет ни малейшего понятия, с чего вдруг Тобиас дарит ей такую вещь.

— Где ты это…

— Она хотела, чтобы он достался тебе. Нашла на каком-то рынке, но не доверила отправлять совой.

Джинни мысленно спотыкается о местоимение, на мгновение подумав о Мэгс. Но лишь на мгновение. Потому что этот подарок не от Мэгс, не от матери Тобиаса и ни от одной из тех женщин, которых он должен был навестить.

— Кто? — спрашивает Джинни резким голосом.

У неё есть догадка, но этого просто не может быть.

Тобиас морщится.

— Я не ездил домой на каникулы. Честно говоря, с самого начала не собирался.

Пальцы Джинни сжимаются вокруг фигурки.

— Ты ездил в Таванг.

— Ездил, — признается он.

Джинни в шоке уставляется на него.

— Почему ты мне не сказал?

Он пожимает плечами.

— Не хотел раздувать из этого событие.

Не хотел раздувать из этого событие? Он что, с ума сошёл? Он пролетел через полмира, чтобы увидеть Смиту впервые за два года. Как это вообще может не быть событием?

Тобиас всё так же настороженно наблюдает за ней, пока она сидит и молча кипит от ярости.

Она знает, что они переписываются, но не более того. Тобиас уходил в глухую оборону каждый раз, когда она пыталась затронуть эту тему, а Смита ловко избегала расспросов в своих письмах. Джинни вспоминает, каким он был в конце семестра — взвинченный, колючий, порывистый. Весь на нервах.

— Вы двое… — наконец выдавливает она.

Тобиас смотрит на неё как на наивное дитя.

— Решили завязать самые дальние в мире отношения на расстоянии после того, как не виделись почти два года? Нет, Джинни. Не решили.

— Но ты ведь поехал туда, — говорит она, всё ещё пытаясь переварить услышанное.

Он вздыхает, потирая лоб.

— Я должен был поехать, Джин. Мне просто… нужно было поставиться точку. Настоящую точку.

— И ты поставил?

Он неуютно елозит, едва ли не ёрзая от явного дискомфорта.

— Нам правда нужно об этом говорить?

Часть её хочет вытянуть из него всё до мельчайших подробностей. Вот только то, что происходит между Тобиасом и Смитой, никогда не было её делом, и она не вправе требовать отчётов. Но он всё же её друг, и ей нужно знать хотя бы одно.

Она сжимает его руку.

— Просто скажи мне, что ты правда в порядке после всего, что произошло. Что ты не просто… закрываешься от меня.

— Всё в порядке, — говорит он.

Его выражение лица впервые становится абсолютно открытым.

— Честно, Джин. Всё вышло именно так… как и должно было быть.

Джинни чувствует, что верит ему.

— Ладно.

Он расслабляется, явно радуясь, что его не собираются подвергать допросу с пристрастием. Они сидят в тишине.

— Она счастлива? — наконец спрашивает Джинни, и собственный голос кажется ей слишком тихим.

— Да, — отвечает он, и на его губах играет лёгкая улыбка. — Она правда счастлива.

Джинни полагает, что этого, наверное, должно быть достаточно для них обоих.

Тобиас мягко толкает её плечом.

— Она полностью в своей стихии и стала ещё более пугающе компетентной, чем раньше.

Джинни тепло улыбается.

— Хорошо. Это… хорошо.

Он косится на неё.

— Она хотела знать, счастлива ли ты. Ну, ты понимаешь…

Джинни опускает взгляд на маленькую фигурку, проводя пальцем по её спинке.

— И что ты ей ответил?

— Сказал, что не уверен, но ты как минимум движешься в этом направлении.

Она смотрит на свои руки, прикусив губу изнутри.

— Я ошибся? — тихо спрашивает он.

— Нет, — Джинни качает головой. — Я и вправду… двигаюсь в этом направлении.

— Да? — переспрашивает Тобиас, внимательно всматриваясь в её лицо.

Она почти уверена, что краснеет, но ей всё равно. Дело не в том, что Гарри волшебным образом решил все её проблемы, а в том, что слишком многое должно было наладиться, чтобы у них вообще появился шанс и они смогли зайти так далеко.

— Абсолютно, — говорит она.

Он закидывает руку ей на плечо.

— Нам ведь и об этом говорить не обязательно, да? — спрашивает он мученическим тоном.

Джинни смеётся, откидывая голову ему на руку.

— Мерлин, нет. Я же знаю, как ты ненавидишь подобные разговоры.

Они бы, не задумываясь, пошли на край света ради друг друга, и этого более чем достаточно. Всё остальное лучше оставить невысказанным по целому ряду причин.

— А вот я мог бы, — говорит Тобиас после паузы, постукивая пальцем по её плечу. — Просто чтобы ты знала.

— Возненавидеть? — уточняет она, вытягивая шею, чтобы взглянуть на него.

Он закатывает глаза.

— Выслушать. Если тебе это нужно.

Даже если бы он ненавидел каждую секунду этого разговора.

— Я знаю, что ты бы выслушал, — мягко говорит Джинни, похлопывая его по щеке. — Но мы же не можем допустить, чтобы люди решили, будто ты размяк.

— Фу-у, — тянет Тобиас, отпихивая её руку. — Никогда.

Джинни смеётся.

Позже тем же вечером, вернувшись в спальню, она игнорирует осторожные приветствия Бриджит и Хелены. Её взгляд задерживается на пустой кровати. Кровати Смиты. И какое-то время — Надиры. Но теперь она снова пустует.

Забравшись на свою постель, Джинни задёргивает полог, едва замечая узор из тёмных завитков на ткани. Она достаёт оккамия, и тот соскальзывает с её руки, обвиваясь вокруг столбика кровати.

Она сворачивается калачиком, слушая приглушённый гул озера где-то вдали и вдыхая прохладный, влажный воздух. Всё вокруг кажется таким знакомым и родным, словно она наконец вернулась домой.

Достав перо и чернильницу, Джинни на мгновение замирает, ощущая пальцами плотную текстуру пергамента.

«Есть время поболтать?» — пишет она.

Ответ Гарри приходит практически мгновенно: «Ты ещё спрашиваешь? Как прошёл твой первый день?»

«Скажем так, — выводит она, — скучно точно не было».

«Да? Ну я весь превратился в одно большое ухо… то есть в глаз, если быть точным. Технически. Тьфу! Как-то странно звучит. В общем, ты поняла, что я имел в виду».

Джинни смеётся, с нежной улыбкой разглядывая его нелепые, сумбурные слова. Они не выверенные и точные, не вкрадчивые, коварные или безупречно отточенные. Они путаные, яркие, тёплые и правильные. Такие бесконечно правильные.

Хорошенько обмакнув перо в чернила, она принимается рассказывать ему обо всём.

В первую неделю после Пасхи единственное, чего хочет Гарри, — это сидеть дома и хандрить. Флёр с Кричером затеяли в столовой что-то такое, о чём ему, пожалуй, лучше не знать. Ему осточертел цирк, который неизменно поднимался, стоило ему показаться неподалёку от Косого переулка, а магловский Лондон больше не манит так, как раньше.

Он просто жалок.

Единственным спасением, как всегда, остаются пергаменты. По вечерам, когда у Джинни есть время, они переписываются — обычно о квиддиче, АД и свежих сплетнях, выуженных у Бёрка. В остальное время она просто набрасывает короткие записки между уроками, на которые он потом случайно натыкается, словно на маленькие подарки.

«Почему Биннс такой невыносимый?»

«О, Мерлин, Макгонагалл сегодня одним взглядом едва не заставила Вейзи обмочиться. Вот это уровень. Вот к чему надо стремиться».

«Я скучаю по тебе».

Её, конечно, не заменят никакие записки, но так хотя бы легче терпеть разлуку. К тому же пергаменты подпитывают уверенность: всё происходящее с ним — наяву.

В часы, когда Гарри не занят Тедди и не предаётся тёплым воспоминаниям о прошедшей неделе, он прокручивает в голове всё, что наговорила Мюриэль о его дедушке и бабушке. До него постепенно доходит, до чего же мало он знает о собственных предках. Билл уже давно подбивает его проверить счета и разобраться с оставшейся недвижимостью, но Гарри всё время отнекивался. Теперь же это кажется неплохой задачкой — по крайней мере, будет чем занять голову.

Правда, он не слишком уверен, насколько радушно его нынче встретят в «Гринготтсе». Взлом сейфа, освобождение дракона и попутное разрушение половины здания вряд ли сделали Гарри любимчиком гоблинов.

Он посылает Биллу сову, и тот отвечает, что ему потребуется пара дней, чтобы переговорить с гоблинами от его имени.

В начале следующей недели приходит разрешение. Правда, взамен гоблины требуют вернуть какой-то пыльный древний артефакт их работы, о наличии которого в своём сейфе Гарри даже не догадывался.

Билл встречает его у самого входа. Гарри почти уверен, что ледяные взгляды гоблинов ему не мерещатся. Впрочем, сколько он их помнил, особым радушием те не отличались никогда.

— Тебе ещё повезло, что они не конфисковали все твои сбережения, — произносит Билл, провожая его в свой тесный кабинетик в глубине здания. — Наверняка так бы и поступили, не побойся они перепугать прочих клиентов-волшебников.

Гарри лишь пожимает плечами: выбирать ему тогда не приходилось. Вместо ответа он с интересом оглядывает кабинет.

Билл указывает на стул напротив стола.

— Хочешь чаю? Или кофе?

Гарри бросает на него озадаченный взгляд.

— Э-э… нет, спасибо. Не нужно.

Билл морщится.

— Прости, привычка. С клиентами приходится изображать само образцовое воспитание. Собственно, за это гоблины меня здесь и держат.

— Понятно, — отзывается Гарри, хотя его всё равно немного коробит от того, что Билл держится с ним так официально.

Билл открывает ящик, достаёт стопку папок и связку ключей. Обойдя стол, он мимоходом взъерошивает Гарри волосы. Вот так уже лучше, хотя всё равно немного бесит. Гарри втягивает голову в плечи и хмурится.

— Пойдём, спустимся к сейфу, — говорит Билл. — Проще один раз показать, чем долго объяснять.

Бешеная поездка в тележке, от которой раньше едва не выворачивало наизнанку, теперь кажется почти привычной. К тому же сегодня она даётся куда проще: не нужно оглядываться и страшиться поимки. У Гарри есть полное право находиться здесь. Да и отсутствие намерений что-либо украсть тоже, пожалуй, идёт в плюс.

Тележка тормозит перед сейфом Гарри. Билл снимает заклятия и отпирает двери. Гарри проходит внутрь, а Билл остаётся снаружи, небрежно прислонившись к дверному косяку.

В детстве Гарри не замечал здесь ничего, кроме гор золота, которые теперь кажутся куда выше — даже несмотря на то, как вырос он сам. И лишь мгновение спустя с уколом тоски он понимает причину: к его собственным сбережениям добавилось состояние Блэков.

Гарри было бы неловко перед Биллом, будь тот сторонним зрителем, но старший Уизли благодаря своей работе и без того прекрасно знает его финансовое положение. Пожалуй, даже лучше самого Гарри.

Гарри заставляет себя перевести взгляд на остальное: коробки, вещи, бумаги. Их тут не так уж много. Он наклоняется к ближайшему ящику, доверху набитому чем-то вроде старых пластинок, и лениво перебирает конверты, не узнавая названия большинства групп.

— Я тут разузнал кое-что, — подаёт голос Билл. — У Флимонта и Юфимии тоже был свой сейф.

Гарри поднимает голову от коробки.

— А разве всё это не должно было автоматически перейти сюда после их смерти?

Билл качает головой.

— Деньги — да. Они зачарованы так, чтобы автоматически следовать за официально оформленным завещанием. Так их сложнее украсть. А вот обычные вещи, бумаги, мебель и всё прочее нужно переносить вручную — главным образом потому, что некоторые из них могут быть опасны. Не хотелось бы, чтобы какой-нибудь странный проклятый артефакт случайно расплавил всё твоё золото.

— Ну да, — тихо хмыкает Гарри. — Пожалуй, не хотелось бы.

Он беспомощно оглядывает всё, что материально осталось от жизни его родителей. В самом углу Гарри замечает сундук с облупившимся гербом Гриффиндора.

— Хочешь взглянуть на второй сейф? — спрашивает Билл.

— Да, давай, — соглашается Гарри.

Проходя мимо горы золота, он отсыпает скромную пригоршню монет в мешочек, чтобы в ближайшее время сюда не возвращаться.

Они снова садятся в тележку и спускаются ещё глубже в недра пещер — не совсем к сейфу Лестрейнджей, но где-то совсе рядом.

— Они уже заменили дракона? — спрашивает Гарри, различив далёкий гул, доносящийся из самых глубин.

— Официально? — уточняет Билл. — Да, разумеется. Только высшая степень защиты.

— А неофициально?

— Вообще-то в наши дни достать дракона — та ещё задачка, да и Чарли с друзьями теперь не спускают с этого места глаз. Он так мне и заявил: скорее Сами-Знаете-Кто опять восстанет, чем он позволит нам и дальше мучить здесь драконов.

— Понятно, — отзывается Гарри.

Билл морщится, взглянув на него.

— Чёрт. Прости. Просто выражение такое.

Гарри качает головой: это сравнение его ничуть не задело.

— Это просто означает, что дракона здесь больше никогда не будет.

Билл улыбается.

— Рад это слышать.

Они вылезают из тележки. Стоит им приблизиться к сейфу, как факелы по обе стороны от массивных дверей вспыхивают ярким пламенем. Билл отпирает замок.

Как он и предупреждал, денег в этом сейфе нет. Гарри думал, что из-за этого здесь окажется пустовато, но помещение доверху забито мебелью, коробками и чем-то похожим на предметы искусства. Некоторые вещи выглядят старыми. По-настоящему древними.

Гарри ошеломлённо моргает, разглядывая всё это.

— Не думал, что здесь будет столько всего.

— Ну да. По сути, тут всё имущество Поттеров. Нажитое поколениями.

Поколениями. От этой мысли всё вокруг становится до нелепости реальным: у Гарри действительно есть семья, родословная, прошлое. Подойдя к ближайшей груде вещей, он стягивает пыльное покрывало с изящного позолоченного стола. Интересно, кто его купил? За ним завтракали? Писали письма?

— Неплохо смотрелось бы на Гриммо, — замечает Билл.

Гарри улыбается.

— Это уж пусть Флёр и Кричер решают.

Билл смеётся.

— Да уж. Она бы душу продала, добралась только до всего этого.

Мысль окружить себя этими вещами действительно манила. Но пока Гарри хотелось, чтобы всё это принадлежало только ему. Ему одному.

Проходя глубже, Гарри заглядывает под другие чехлы и замирает, обнаружив два портрета в массивных позолоченных рамах. Изображённые на них люди потягиваются и зевают, с любопытством разглядывая его в ответ.

На гладких металлических табличках под каждой картиной искусно выгравированы имена: Флимонт и Юфимия.

Сердце Гарри бешено колотится: он впервые видит родителей своего отца. Он жадно впитывает каждую деталь: копну непослушных волос над сверкающими тёмными глазами Юфимии, её тёплый, золотисто-смуглый тон кожи. Флимонт на её фоне казался бы совсем заурядным, если бы не дерзкий изгиб губ в улыбке, которая кажется Гарри смутно знакомой.

— Твои бабушка и дедушка умерли ещё до твоего рождения, — произносит Билл, глядя на портреты сверху вниз.

Значит, они не успели с ним познакомиться. Но вместе с тем им не довелось увидеть и то, что случилось с их единственным сыном и его женой.

— А потом началась война, и у твоего отца, думаю, просто не дошли руки разобраться с наследством, — добавляет Билл.

Гарри опускается на корточки перед портретами.

— Можно я заберу их? — спрашивает он.

— Конечно. Я распоряжусь, чтобы их упаковали и доставили на площадь Гриммо.

— Здорово.

Мысль о том, что портреты теперь будут рядом, приносит греющее душу утешение. Гарри едва заставляет себя подняться, оторвать взгляд от этих лиц и переключиться на остальное.

— Тебе вовсе не обязательно торчать тут со мной, — говорит он, спохватившись и осознав, сколько прошло времени. — У тебя наверняка полно дел.

— Всё в порядке, — отзывается Билл с ленивой ухмылкой. — Это всяко лучше, чем заниматься настоящей работой.

Гарри не слишком верит в эту отговорку и подозрительно прищуривается.

Выражение лица Билла меняется.

— Если только ты сам не хочешь побыть один.

Очевидно, Билл находится здесь лишь для того, чтобы приглядывать за ним и убедиться, что он в порядке. Наверное, это должно было задеть Гарри или показаться навязчивой опекой. Ещё год назад так бы и было.

— Нет, — решает он. — Всё нормально.

Мысли обрушиваются слишком тяжёлым грузом, так что чужое общество сейчас весьма кстати.

Гарри продолжает бродить по сейфу, разглядывая попавшиеся под руку вещи. Билл тем временем устраивается в похожем на трон кресле с фиолетовой бархатной обивкой, закинув ногу через подлокотник.

— Скучаешь по прошлому? — спрашивает Гарри.

— В каком смысле?

— По снятию проклятий.

— А-а, — тянет Билл. — Пожалуй. Тот ещё был адреналин. Да и мир удалось повидать. Но, знаешь, для безумных приключений есть своё время и место.

— Разве?

Иногда Гарри кажется, что безумные приключения — это вообще всё, с чем он когда-либо сталкивался.

Билл пожимает плечами.

— Это одинокое дело. Трудно пустить настоящие корни. — Он широко и с явным намёком улыбается. — А у оседлой жизни, скажем так, полно своих преимуществ.

Гарри поспешно отводит взгляд. Щёки вспыхивают: намёк слишком очевиден, и думать об этом — особенно при брате Джинни — ему решительно не хочется.

— Кстати, об оседлой жизни, — продолжает Билл. — У тебя, между прочим, есть ещё и дом. И участок земли при нём.

— Что? — Гарри ставит на место витиеватый набор из солонки и перечницы.

Билл кивает.

— В Сомерсете. Там сейчас живёт семья по договору долгосрочной аренды. Приносит неплохой доход. Но если ты захочешь...

Гарри качает головой: на сегодня с него уже довольно.

— Я и понятия не имел, что у меня всего так много.

— Да уж, судя по всему, Флимонт сколотил целое состояние на зелье, которое сам же и разработал.

— Серьёзно?

Билл смотрит на Гарри, и в его глазах пляшут смешинки.

Гарри прищуривается: за годы дружбы с семейством Уизли у него выработалось верное чутьё на моменты, когда над ним собираются подшутить.

— И что же это за зелье?

— «Простоблеск», — отзывается Билл, и его взгляд красноречиво задерживается на вечно взъерошенных волосах Гарри.

— Ты это сейчас выдумал.

Билл хохочет, подаваясь вперёд.

— Ах если бы, Гарри!

Больше всех поводов для веселья из этой новости извлекает Джинни. Она находила огромное удовольствие в том, чтобы поддразнивать Гарри: надо же, истоком его семейного состояния стало зелье для укладки, о существовании которого сам он даже не подозревает.

«Наверное, покупатели разбежались бы в ужасе, пойми они, что товар встретил достойного противника».

«И мне теперь нужно притворяться, что ты смешная, только потому что мы встречаемся?»

«Смирись, Поттер. В нашей парочке за юмор отвечаю точно не ты».

«Продолжай себя в этом убеждать».

До самого вечера Гарри так и ходит с глуповатой улыбкой на лице.

* * *

Когда приближается квиддичный матч Слизерина, Гарри договаривается о поездке. Сделать это оказывается на удивление просто. Верный своему слову, он даже ставит в известность Робардса. В Хогвартсе достаточно безопасно, так что аврор-нянька вряд ли понадобится, и, к счастью, Робардс соглашается — при условии, что Гарри переместится летучим порохом прямо в кабинет директора. Макгонагалл более чем рада пойти ему навстречу.

Гарри, честно говоря, сомневается, что ему удастся выкроить больше нескольких минут с Джинни, да и те будут посреди огромной толпы, но ради этого всё равно стоит ехать.

В субботу он встаёт пораньше, долго собирается и думает о том, через какие предматчевые ритуалы проходит сейчас Джинни. Ему нужно зайти в Министерство, чтобы воспользоваться их камином, соединённым с Хогвартсом. К счастью, по субботам там довольно пусто, хотя в Департаменте магического транспорта всё равно полно волшебников, прибывающих и убывающих через Международную каминную сеть.

Появление Гарри вызывает лёгкое оживление, но даже это не способно заглушить его предматчевый трепет. К тому моменту, когда подходит его очередь отправляться в кабинет Макгонагалл, он начинает жалеть о съеденном завтраке: желудок скручивает от волнения. Сейчас он нервничает куда сильнее, чем когда-либо перед собственными матчами.

Он довольно неуклюже вываливается с другой стороны, едва не рухнув на колени. Выпрямившись, он снизу вверх смотрит на строгое лицо Макгонагалл, в котором, однако, сквозит сдержанная насмешка.

— Профессор, — произносит он.

— Мистер Поттер. Приятно, что вы снова вернулись в Хогвартс.

Он оглядывает кабинет, отмечая, что тот почти не изменился со времён Дамблдора. На стене лишь появился новый портрет. На нём дремлет Снейп, даже во сне умудряясь выглядеть высокомерным и неприятным. Рядом Дамблдор приоткрывает глаза ровно настолько, чтобы с заговорщицким видом подмигнуть Гарри.

— Эм… спасибо, что разрешили мне приехать, — говорит Гарри.

— Вам, мистер Поттер, — произносит Макгонагалл, вскидывая подбородок, — всегда рады в Хогвартсе.

— О, — вырывается у него, и от этих слов на душе становится неожиданно тепло. — Спасибо.

Она откашливается.

— Спустимся? Матч начинается в десять.

Странно идти по коридорам вместе с Макгонагалл: кажется, будто его снова ведут на отработку. Впрочем, в этом есть свой плюс — никто не преграждает путь и не пытается налететь толпой. Немногочисленные студенты, оставшиеся в замке, лишь шепчутся и провожают его взглядами.

— Жаль, что вы не вернулись пораньше и не попали на матч Гриффиндора в прошлом месяце, — замечает Макгонагалл, и её лицо суровеет. — А впрочем, возможно, оно и к лучшему.

Гарри морщится: он знает, что Хаффлпафф в прошлый раз неожиданно уделал Гриффиндор, разгромив их по всем статьям.

— Но шансы на Кубок ещё есть, верно?

— О да, мистер Поттер. Шанс есть всегда. — Она косится на него. — Хотя он был бы куда выше, вернись вы закончить седьмой курс.

Он виновато улыбается.

— Простите, госпожа директор.

У подножия гриффиндорской ложи Макгонагалл останавливается и жестом указывает на лестницу.

— Увидимся в моём кабинете после матча, мистер Поттер.

Подарив ему почти тёплую улыбку, она уходит — несомненно, в сторону преподавательской трибуны.

Гарри поднимается по ступеням, выходит в ложу — и его тут же оглушает радостный вопль Симуса:

— Гарри!

Все оборачиваются, приветственные возгласы сливаются в гул. Прощай надежда проскользнуть незамеченным.

Он мгновенно оказывается в кольце своей старой команды по квиддичу, и на него градом сыплются вопросы.

— Просто решил заглянуть к вам и заодно посмотреть игру, — говорит Гарри, пряча руки в карманы. — Ну, как сезон?

Именно Ричи, ко всеобщему удивлению, следующие десять минут подробно расписывает Гарри текущую турнирную таблицу и объясняет, что должно произойти, чтобы мечты Гриффиндора о Кубке не пошли прахом. Слушая его, Гарри напоминает себе, что Ричи ни в чём не виноват: он просто оказался достаточно сообразительным, чтобы заметить, насколько Джинни потрясающая.

И всё же…

— Странный выдался сезон, — подводит итог Ричи. — Явного лидера нет.

Гарри кивает. Он знает, что всем четырём командам пришлось несладко: составы собирались практически заново.

— Ещё бы, — бурчит Демельза. — И эти дурацкие совместные мастер-классы делу совсем не помогают.

— Серьёзно? Что это? — переспрашивает Гарри с таким видом, будто не слышал о них от Джинни уже сотню раз.

— Ну, межфакультетские тренировки для игроков одной позиции, понимаешь? — объясняет Джимми. — То есть все ловцы собираются вместе, обсуждают тактику, тренируются и делятся идеями.

Джинни рассказывала ему, что эта мысль пришла ей в голову, когда он помог Рейко парой советов. Гарри ещё был в Австралии, когда она в этом призналась. Отношения между ними тогда были, мягко говоря, туманными и неопределёнными, поэтому ему было неловко признаться: Рейко он помогал в основном потому, что искал любой повод побыть рядом с Джинни, а вовсе не из какого-то там благородства.

Интересно, что бы она сказала, узнай всё прямо сейчас? Наверное, просто посмеялась бы над ним. А может, и одарила бы тем самым особым взглядом, от которого ему всегда кажется, будто на свете нет ничего невозможного.

— Чокнутая, — бросает Демельза, вырывая Гарри из раздумий.

— Ты вообще-то сама помогала всё организовать! — напоминает ей Джимми.

— Ну да. — Демельза скрещивает руки на груди. — Джинни умеет быть чертовски убедительной, когда ей что-то нужно.

— Чертовски пугающей, ты хочешь сказать, — заявляет Джек Слоупер, скорчив гримасу.

Гарри сверлит его яростным взглядом, едва удерживаясь от едкого замечания: Джинни, по крайней мере, никогда, чёрт возьми, не отправляла сама себя в нокаут собственной битой.

Ричи отвешивает Слоуперу подзатыльник.

— Эй. Повежливее.

Тот закатывает глаза.

— Ой, ну извини, что обидел твою ненаглядную.

Ричи густо краснеет.

— Она не моя девушка, но это не повод быть придурком.

— Если вы двое закончили валять дурака, — вмешивается Демельза, — мы тут обсуждаем квиддич, а не ваши жалкие, несуществующие личные жизни.

— Так за кого болеть будем? — громко спрашивает Гарри.

Сам-то он знает, что в любом случае будет болеть за Джинни, но ему очень хочется перевести разговор на что-то другое, пока он окончательно не решил, кто раздражает его больше — Слоупер или Ричи.

Одни кричат: «Слизерин!», другие — «Хаффлпафф!», и все снова пускаются в споры об очках и соотношении побед.

— У Хаффлпаффа больше побед, чем у кого бы то ни было! — вмешивается Симус, пробиваясь ближе.

— Да, только счёт в тех матчах был настолько смешным, что это не имеет никакого значения, — возражает один из новых охотников.

— Мы сейчас отстаём от Слизерина всего на сто очков. А следующий матч у нас с Когтевраном. Мы их точно раскатаем.

Все, кажется, забывают о разногласиях ровно на столько, чтобы дружно поносить Когтевран.

— Честно говоря, неважно, кто победит. Обе команды сейчас впереди нас, — говорит Демельза. — Нам просто нужно, чтобы Хаффлпафф разгромил Слизерин так же, как раскатывал всех остальных в этом сезоне. Главное — удержать счёт низким.

— Удержать счёт низким? — переспрашивает Дин. — Когда на поле Джинни? Ха! Этому не бывать.

Слоупер пренебрежительно фыркает.

— Никто не забивал Хаффлпаффу больше пары голов за весь сезон! Одной Уизли тут явно маловато.

Гарри фыркает, считая Слоупера ещё более безнадёжным идиотом, чем тот казался раньше.

Все тут же оборачиваются к нему. Упс.

— Что? — требует объяснений Демельза.

— Как человек, игравший против неё, — произносит Гарри, стараясь звучать непринуждённо, — могу сказать: только законченный идиот станет её недооценивать.

Сидящий рядом Невилл смеётся.

— Это точно. Недооценивать Джинни — вообще худшая затея из возможных.

Спор так и не утихает — его лишь прерывает выход команд на поле.

Гарри чувствует, как расплывается в широкой улыбке, когда Джинни выходит под солнечные лучи — в полной кожаной экипировке, с длинной косой за спиной и метлой на плече. Он сам не понимает как, но она кажется ещё прекраснее, чем он её помнил. Две недели, решает он, — это слишком долгий срок для разлуки.

Он откровенно пялится — и сам это прекрасно знает, но не в силах отвести взгляд, пока она разминается и пожимает руку капитану Хаффлпаффа.

Едва матч начинается, как большинство окружающих теряют к Гарри всякий интерес. Или, может быть, он сам перестаёт их замечать. Так или иначе, он полностью погружается в азарт игры — в чистое удовольствие от наблюдения за Джинни, которая занимается тем, что любит всем сердцем.

Умом он всегда знал, насколько она хороша, но только сейчас, глядя на неё не как соперник, а со стороны, может по-настоящему оценить, насколько она эффектна. Насколько бесстрашна. Джинни совершает несколько таких пике, на которые он сам никогда не решился бы даже в свои самые безрассудные моменты, и Гарри думает: для человека, который вроде бы славится осторожностью, она очень, очень любит проверять пределы возможного.

Гарри вздрагивает и ахает вместе со всеми, когда она проносится в опасной близости от трибун. Ему приходится подавить смешок, когда она на миг прерывает игру, чтобы устроить одному из своих загонщиков форменный разнос. «Тот самый Карл», — догадывается он.

В какой-то момент она пролетает совсем рядом с гриффиндорской ложей — настолько близко, что он успевает разглядеть её лицо. Смесь неистовой решимости и хладнокровного мастерства отзывается в нём тёплой волной гордости. Он выкрикивает слова поддержки, когда она мчится мимо, и ему, скорее всего, лишь кажется, будто она посылает ему мимолётную улыбку.

Ловко уклонившись от метко пущенного бладжера, Джинни перехватывает квоффл, брошенный ей Вейзи, и устремляется к кольцам. Она делает финт в сторону левого кольца, на который вратарь Хаффлпаффа не покупается, но тут же переносит вес. Вратарь бросается к дальнему кольцу, однако Джинни уже завершает манёвр, отправляя мяч в левое кольцо, пока сама на скорости улетает в сторону.

— Слизерин забивает! — вопит комментатор. — Это уже шестой гол неистовой Уизли, и счёт становится 90:10! Похоже, Слизерин — первая команда, которой наконец удалось взломать впечатляющую оборону Хаффлпаффа.

— Да что на неё сегодня нашло? — стонет Демельза.

— Наверняка услышала тебя, Слоупер, — говорит Джимми, толкая его в бок.

Дин закрывает лицо руками, будто не в силах на это смотреть.

— Это просто катастрофа!

— Эй, уж лучше пусть Хаффлпафф с ней мучается, чем мы, — благоразумно замечает Джимми.

— Да поймайте вы уже этот чёртов снитч! — орёт Ричи, перегибаясь через перила.

Но снитч сегодня словно задался целью не попадаться. Игра затягивается, превращаясь в изнурительную рубку: хаффлпаффцы отчаянно пытаются собраться с силами, а слизеринцы продолжают их громить.

Джинни забивает снова. Загонщики Хаффлпаффа начинают выходить из себя и берут её в оборот. Она уворачивается от бладжеров как может, но один всё-таки врезается ей в руку. Похоже, её это не особо беспокоит, хотя удар наверняка был болезненным.

Она как раз отдаёт пас, одновременно пытаясь не лишиться головы из-за летящего бладжера, когда один из охотников Хаффлпаффа врезается в неё сзади, едва не сбивая с метлы.

— Фол! — рявкает Гарри. Он злится ещё сильнее, когда нарушение оставляют без внимания. — О чём только думает Трюк? Это же чистой воды блокировка!

Вокруг слышится согласный гул, но Гарри слишком взбешён, чтобы обращать на это внимание.

— Эй, да какая разница, лишь бы она не забивала, — бросает Демельза.

Гарри уже готов осадить её, но Джинни на поле вовсю мстит обидчикам, перехватывая пас между охотниками Хаффлпаффа, и он не хочет отводить глаз ни на секунду.

— Если кто-нибудь не поймает снитч в ближайшее время, я сама возьму грёбаную метлу и сделаю это! — заявляет Демельза.

Движение чуть ниже колец Хаффлпаффа заставляет Гарри наконец отвести взгляд от Джинни. Сердце пускается вскачь: он почти уверен, что это снитч. Рейко, судя по тому, как она рванула через всё поле, считает так же.

— Вон там, — Гарри указывает рукой вперёд. — Рейко его заметила.

— Серьёзно? — Демельза проталкивается к самому краю трибуны.

Снитч заставляет Рейко изрядно попотеть, давая Вейзи время набрать ещё очков. Ловец Хаффлпаффа тоже включается в погоню, но у Рейко явное преимущество. В азарте она едва не врезается в преподавательскую трибуну. Нескольким профессорам приходится буквально припасть к полу, но тут Рейко резко взмывает вверх, победно вскинув руку.

— Сибадзаки ловит снитч! — кричит комментатор. — Слизерин побеждает! Итоговый счёт — 290:40!

На поле слизеринцы сбились в ликующую кучу-малу, а хаффлпаффцы неподалёку угрюмо переживают поражение.

В гриффиндорской ложе воцаряется унылая тишина.

— Могло быть и хуже, наверное, — подаёт голос Джимми. — Теперь нам всего-то и нужно, что выиграть со счётом в триста девяносто очков.

Ричи стонет.

— Ну, хотя бы играем с Когтевраном. Они в этом году вообще никакие.

Все снова заметно приободряются.

— И плевать, что до матча ещё целые недели! — заявляет Демельза. — Будем впахивать на тренировках в два раза больше каждый чёртов день!

— Гарри, — говорит Ричи, поворачиваясь к нему. — Я сегодня уже говорил, как мне не хватает тебя на месте капитана?

Гарри сам не замечает, как начинает смеяться вместе со старым товарищем по команде.

— Да ладно тебе, — вмешивается Демельза. — Его бы точно так же бесило то, как паршиво вы все играете.

— Может и так, но он хотя бы вечно на что-то отвлекался и не устраивал нам двойные тренировки! — подхватывает Дин.

— Что ж, я-то охоту на тёмных волшебников предпочитаю оставить другим, так что вам чертовски не повезло, — отрезает Демельза и уводит с трибуны всё ещё ворчащую команду Гриффиндора.

Поле внизу кишит студентами.

— Повеселился? — спрашивает Невилл.

По его улыбке видно: он отлично заметил, с каким восторгом Гарри следил за игрой.

— Ага, — отвечает Гарри, пряча руки в карманы. — Было здорово. Сто лет не видел матчей. Если только регби не считается.

— Регби? — переспрашивает Невилл с растерянным видом.

— Австралия — странное место, — вздыхает Гарри.

Невилл кивает, будто это всё объясняет.

Гарри снова переводит взгляд на поле и скользит им по толпе. Кучка студентов с разных факультетов обступила Рейко с поздравлениями. Наконец он находит Джинни — та стоит чуть в стороне. Демельза что-то с пылом ей втолковывает, а Джинни лишь смеётся в ответ.

Гарри нестерпимо хочется спуститься вниз, и этому порыву тяжело противостоять, но он не слишком доверяет самому себе: вряд ли у него получится соблюсти хотя бы видимость приличия и не выдать себя.

— Пожалуй, останусь здесь, пока народ не разойдётся, — говорит Гарри Невиллу.

— Понимаю, — отзывается тот, явно не виня его за нежелание соваться в толпу. — Рад был повидаться.

— Взаимно, Невилл. — Гарри улыбается.

Какое-то время он довольствуется тем, что просто наблюдает за Джинни с высоты трибуны, ловя её силуэт в просветах между людьми. Наконец он спускается. Оказавшись внизу, Гарри тут же теряет её из виду в суматохе, но продолжает бродить вокруг стадиона, надеясь выкроить хотя бы мгновение наедине.

Именно так он и попадается Слизнорту.

— Гарри, мальчик мой! — восклицает тот, расплываясь в радостной улыбке. — Я читал, что вы вернулись в Британию, но и понятия не имел, что вы будете здесь сегодня!

В этом-то и заключался весь план: проскользнуть незамеченным.

— Здравствуйте, профессор, — говорит Гарри, вежливо улыбаясь и уже присматривая путь к отступлению.

Но Слизнорт берёт его под руку и поворачивается к внушительной женщине, стоящей рядом.

— Вы, конечно, знаете, кто это, Гарри. Имели ли вы удовольствие познакомиться с Гвеног Джонс?

— Нет, — отвечает Гарри, протягивая руку. — Не приходилось. Мисс Джонс.

Она пожимает ему руку, и хватка у неё оказывается крепче, чем требуют приличия.

— Мистер Поттер.

Гарри не уверен, но ему чудится, будто в её голосе звучит полное равнодушие: словно встреча с ним не вызывает у неё ни малейшего трепета.

Это даже как-то бодрит.

— Так, — суетится Слизнорт, — подождите здесь, я сейчас вернусь!

С этими словами он исчезает, оставляя Гарри и Гвеног стоять вдвоём в неловком молчании. Гарри понятия не имеет, чего или зачем они ждут, но просто развернуться и уйти кажется неучтивым.

Гвеног первой нарушает затянувшуюся паузу.

— Слышала, ты был неплохим ловцом, Поттер, — бросает она резким тоном.

— Неплохим, да, — признаёт он, понимая, что говорит с профессионалом — одной из величайших загонщиц в истории. Пара школьных матчей на её фоне выглядит совсем уж скромно.

— Не думал о профессиональной карьере? — спрашивает она.

Гарри удивлённо смотрит на неё.

— О профессиональной? Нет.

Для него квиддич всегда был просто отдушиной. Способом сбежать от проблем. Шансом почувствовать себя обычным парнем. Он никогда даже не думал, чтобы сделать это своей работой.

Гвеног оглядывает его с ног до головы, словно пытаясь оценить искренность.

— Ну, одного не отнимешь: билеты на твои матчи продавались бы отлично.

Совершенно ясно, что она имеет в виду его славу, а не мастерство.

— Никогда не нравилось быть просто диковинкой, — спокойно отзывается Гарри.

Гвеног хмыкает, но ничего не добавляет. Они ещё какое-то время стоят в тяжёлом молчании, пока не появляется Слизнорт, ведя за собой Джинни.

Гарри выпрямляется. Он смотрит на её приближение, и внутри у него нарастает паника. Неужели он как-то выдал себя?

— Привет, Гарри, — говорит Джинни, и в её голосе проскальзывает что-то многозначительное.

Гарри заставляет себя сделать вдох.

— Привет. Отличная была игра.

Она улыбается, и — о Мерлин — как же ему хочется прикоснуться к ней прямо сейчас, плевать на её растрёпанные волосы и пот.

— Спасибо.

Слизнорт сияет от удовольствия.

— Да-да! А вот и она!

Взяв Джинни за локоть, Слизнорт проводит её мимо Гарри к Гвеног Джонс, которая всё ещё стоит с хмурым видом. И тут до Гарри доходит: Джинни здесь вообще не ради него.

— Гарри, — произносит Слизнорт, подхватывая его под руку и уводя подальше от Джинни и Гвеног. — Как удачно, что вы заглянули! Как раз сегодня вечером я устраиваю один из своих небольших ужинов. Мне было бы безумно приятно видеть вас среди гостей — как бывшего члена нашего клуба!

— О-о, — только и тянет Гарри.

У него срабатывает старый рефлекс — выдумать любой повод, лишь бы увильнуть от душного званого вечера. Ему совсем не хочется, чтобы его выставляли напоказ, будто ярмарочного пони.

Слизнорт его колебаний будто не замечает.

— О, разумеется, мисс Джонс тоже будет! И мисс Уизли, само собой. Уверен, вы встретите там многих студентов, которых помните ещё по временам своей учёбы!

Вот это уже меняет дело. Пожалуй, можно и потерпеть этот ужин, если появится шанс провести время с Джинни. Гарри старается выглядеть вежливо заинтересованным, но без излишнего восторга.

— Я не уверен, что мне разрешено оставаться на территории школы после матча, — говорит он. Вообще-то ему давно пора быть в кабинете Макгонагалл.

Слизнорт отмахивается, будто правила школы — досадное недоразумение.

— Я сам всё улажу с Минервой, не беспокойтесь! Жду вас у себя в семь!

Только в этот момент до Гарри доходит, что он не просто получил шанс увидеть Джинни на ужине, но и целых несколько часов свободного времени, чтобы совершенно легально побродить по Хогвартсу.

— Буду ждать с нетерпением, сэр, — говорит Гарри, чувствуя, что ещё никогда в жизни не испытывал к Слизнорту столь тёплых чувств.

— Зовите меня Горацием, Гарри! Вы ведь больше не мой ученик.

С этим напутствием профессор возвращается к Джинни, которая всё ещё беседует с Гвеног Джонс.

Джинни на мгновение оборачивается и перехватывает его взгляд. Гарри тепло ей улыбается. Убрав волосы с лица, она коротко улыбается в ответ и снова поворачивается к Гвеног.

Гарри направляется к замку, чтобы пообедать в Большом зале, вполне довольный тем, что Джинни сама его найдёт, как только выдастся свободная минута.

* * *

Джинни украдкой смотрит через плечо Гвеног, провожая взглядом Гарри, который направляется к замку. Внутри всё сжимается от разочарования: ей так и не удалось выкроить ни секунды, чтобы побыть с ним наедине. От того, что он был здесь и смотрел её матч, она чувствовала себя совершенно окрылённой, но это не заменит нормального приветствия после двух недель разлуки. На мгновение её охватывает безрассудный порыв броситься за ним вдогонку — и к чёрту всю эту секретность!

Подавив вздох, она заставляет себя сосредоточиться на Гвеног, понимая, как важно её присутствие. Но это не значит, что в глубине души она не досадует — пусть и самую малость.

«Это твоё будущее, Джинни», — строго напоминает она себе.

Когда она поднимется к себе в гостиную, Гарри, скорее всего, уже уйдет. И всё же Джинни роется в сундуке, чтобы достать Карту Мародёров — ей просто нужно убедиться. Сердце ёкает, когда она видит его точку в Большом зале: Гарри сидит за столом в компании ребят со своего бывшего факультета. Она не знает, как у него это вышло, и лишь надеется перехватить его до отъезда.

Сбросив форму, она торопится в ванную.

Когда, приняв душ и переодевшись, она снова сверяется с картой, Гарри в Большом зале уже нет. Зато его точка находится в хижине Хагрида.

Джинни улыбается, гадая, не специально ли он там задерживается, ведь он знает: у неё ещё дела с командой. Ей очень хочется в это верить.

Остальные ребята уже вовсю бездельничают в гостиной — им даже удалось раздобыть гору еды. Джинни с аппетитом набрасывается на угощение.

— Ого! Всё ещё не брезгуешь есть с простым народом? — подкалывает Мартин.

Рейко фыркает.

— А я-то думала, она ужинает в каком-нибудь изысканном заведении со своими новыми знаменитыми друзьями!

От их внимания не укрылось, как её утащили на разговор с Гвеног Джонс. И уж тем более никто не собирался оставлять это без комментариев.

Джинни отвечает им недвусмысленным жестом и тянется за следующим сэндвичем.

— Ну что ж, — произносит Мартин. — Всегда пожалуйста! Мы сделали всё, чтобы ты сегодня блеснула.

— Ой, да брось, — встревает Розье. — Тот бросок, что Флориан сделал по твоим кольцам, был таким хилым, что его и привидение отбило бы!

Джинни закатывает глаза и слушает, как они поддевают друг друга, заново переживая самые яркие моменты игры.

— А тебе совсем нечего добавить? — спрашивает Рейко, глядя на Джинни.

Джинни качает головой.

— Думаю, моя миссия здесь окончена.

Её последний день в качестве капитана. Больше никаких тренировок, сборов и стратегий. В Хогвартсе она больше уже никогда не сыграет. Эта мысль бьёт по ней сильнее, чем она ожидала, и Джинни принимается усердно жевать, чтобы скрыть нахлынувшие чувства.

Она поднимает взгляд и замечает, что ребята переглядываются.

— Что? — спрашивает она.

Все смотрят на Вейзи. Он откашливается, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Послушай. Мы просто… хотели, чтобы ты знала, как мы всё это ценим. Ну, то, что ты была нашим капитаном.

Джинни осторожно откладывает сэндвич.

— Оу, — только и произносит она.

Вейзи набирает полную грудь воздуха и продолжает с той же неловкостью, какую чувствует и сама Джинни:

— Ты бываешь… ну, знаешь, чересчур зацикленной и всё такое, и даже немного тираном. Ты многого от нас требуешь и спуску не даёшь, когда мы недотягиваем, но даже при этом… В общем… — Он беспомощно косится на Розье.

Рейко решает сжалиться над ним.

— Думаю, он на своём дурацком пацанском языке пытается сказать, что ты отличный капитан и мы будем по тебе скучать. А те из нас, кто остаётся на следующий год, постараются сделать так, чтобы ты нами гордилась.

Мартин кивает, указывая пальцем на Рейко.

— Вот-вот, именно.

Остальные согласно кивают.

Джинни хлопает глазами, приоткрыв рот и не зная, что сказать, — в груди у неё отчаянно перехватывает дыхание.

— И за то, что верила в нас, — выдавливает Розье, глядя в сторону. — Даже когда мы этого доверия не оправдывали.

— Все мы ошибаемся, — осторожно произносит Джинни. — Мерлин свидетель, я сама знатно облажалась в том первом матче.

Мартин морщится, словно от боли, при воспоминании о собственном позорном выступлении.

— Вы тогда все сыграли отвратительно, — замечает Рейко с искренним брезгливым видом. Её-то собственная игра, разумеется, была безупречна. — К счастью для всех вас, Кубок всё равно будет нашим. Я это нутром чую.

— Да, — соглашается Джинни. — Шансы у нас отличные.

Было бы здорово закончить свою школьную карьеру именно так. Даже если ей так и не пришлось обыграть Гарри в честной игре.

— Но для верности, может, стоит подкинуть пару советов капитану Когтеврана? — предлагает Рейко. — Чтобы они знали все слабые места Гриффиндора.

«Настоящий капитан», — думает Джинни с улыбкой.

— Или подговорить Мартина, чтобы он как следует отвлёк Демельзу, — подаёт идею Неттлбед.

— Ага, этому не бывать, — бурчит Мартин.

— Ого! — протягивает Неттлбед. — Что, проблемы в раю?

Мартин лишь пожимает плечами.

— Слизеринец и гриффиндорка? — подаёт голос Вейзи. — Да уж, союз, заключённый прямо в аду.

Парни начинают хохотать, а Мартин лишь мученически усмехается.

Рейко наклоняется к Джинни.

— Мне кажется, или они сегодня тупее обычного?

Джинни предпочитает не вмешиваться. Выждав удобный момент, она снова достаёт Карту и раскладывает её на полу рядом с ногой так, чтобы видеть пергамент могла только она. Точка Гарри по-прежнему в хижине Хагрида.

Она периодически поглядывает на Карту, пока они продолжают болтать и уничтожать запасы еды. Проходит около часа. Бросив очередной взгляд вниз, Джинни обнаруживает, что его точка исчезла.

— Чёрт, — бормочет она, перелистывая створки пергамента, пока снова не находит Гарри. Он куда-то идёт и только что прошёл через парадные двери обратно в замок.

Внимательно следя за точкой, она пытается угадать его маршрут, и вскоре всё становится предельно ясно. Джинни хватает Карту и засовывает её под мышку.

— Мне надо отлучиться, нужно кое с чем разобраться, — бросает она.

— Что? Уже? — удивляется Рейко.

— Наверняка пошла кого-нибудь запугивать, — хмыкает Мартин. — За весь год ещё ни одного первокурсника до слёз не довела.

Джинни одаривает его насмешливым взглядом.

— Я почти уверена, что могу довести до слёз тебя, даже не напрягаясь.

— Ну, это да, — соглашается он. — Помнишь прошлую неделю?

Джинни закатывает глаза.

— Я вернусь в самый разгар празднования. Хотя вечером мне ещё идти к Слизнорту.

Это снова их заводит — и все принимаются громко подкалывать её по поводу «серьёзных и важных друзей». Она всерьёз задумывается, не устроить ли им напоследок ещё одну тренировку, просто чтобы заставить пробежать миллион чёртовых кругов по стадиону.

Она поднимается на ноги и направляется к выходу, но перед этим Мартин успевает помахать ей на прощание металлической фляжкой.

О Мерлин. Кажется, день выдастся тот ещё.

Выскользнув из гостиной, она идёт по хорошо знакомому маршруту к своему любимому тайному месту.

Протолкнувшись сквозь податливую стену, Джинни выходит в крытую галерею. Разбитая мраморная балка всё так же лежит под наклоном, но за последний год мягкий ковёр из мха и травы укрыл изувеченный пол. Она не раз заставала здесь дремлющего с книгой на груди Тобиаса.

Гарри сидит на каменной плите — на том самом месте, где они сидели вдвоём на следующий день после битвы, — и рассеянно листает одну из потрёпанных книжек Тобиаса.

— Ты всё ещё здесь, — произносит она.

Он резко вскидывает голову, и на его лице расцветает яркая улыбка.

— Да, видишь ли, Слизнорт решил, что просто не переживёт, если меня не будет на его сегодняшнем ужине.

— Замечательно! — отзывается Джинни.

До ужина ещё уйма времени. Это даже лучше, чем она могла надеяться.

Он откладывает книгу и поднимается на ноги.

— Кто знал, что быть ценным экспонатом в чьей-то коллекции бывает так полезно?

Она улыбается, в этот миг довольствуясь тем, что может просто смотреть на него и радоваться тому, что он рядом.

— Ты была потрясающей, — произносит он с искренним восхищением.

Джинни чувствует, как щёки теплеют от удовольствия.

— А то! Я и правда была хороша.

Он переминается с ноги на ногу, и на миг всё становится странным и неловким, будто они совсем забыли, как это делается. Они переписывались, конечно, но не виделись с той самой волшебной недели, которая теперь казалась чем-то совсем не из реальной жизни.

Она подходит к нему вплотную и обвивает руками его шею.

— Привет, — говорит он. Его руки ложатся ей на талию, и он, кажется, наконец расслабляется.

— Привет, — отзывается она.

Пальцы Гарри крепче сжимаются на её талии. Он наклоняется ближе, но замирает в нерешительности, словно не уверен, уместно ли это. Джинни приподнимает лицо, давая негласное разрешение; её пальцы скользят по его затылку, но она даёт ему сделать этот шаг самому.

После ещё одной неловкой заминки он всё-таки целует её — осторожным приветствием, которое быстро перерастает во что-то куда более глубокое и страстное. Его ладонь твёрдо ложится ей на спину, притягивая ближе. Как обычно, стоит Гарри преодолеть первоначальную неуверенность, он тут же берёт инициативу в свои руки.

Джинни кажется, будто все нервы в её теле одновременно борются за внимание: эйфория после матча и восторг от встречи с Гарри наслаиваются на бурю чувств, вызванную движением его губ.

— Ну, — произносит она, когда они неохотно отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Рада узнать, что я себе всё это не придумала.

— Просто чтобы убедиться, — шепчет он и целует её снова.

Джинни с готовностью отвечает на поцелуй, и не вались она с ног от усталости, не остановилась бы ни за что на свете.

— Пойдём присядем, — предлагает она. — Я совершенно выдохлась.

— Конечно, — Гарри тут же выпускает её из объятий. — Извини.

Она качает головой и снова мимолётно касается его губ своими — для верности.

— Никогда не извиняйся за такие поцелуи.

Он улыбается, опуская руку ей на бедро.

— Договорились.

Они устраиваются прямо на мягкой траве и мхе. Долго обсуждают квиддич, разбирая прошедшую игру до мелочей.

В конце концов они оба растягиваются на спине; её голова покоится у него на плече. И это так замечательно — чувствовать, что никто от неё ничего не требует, не ждёт указаний или решений. Только они вдвоём, здесь и сейчас.

Джинни смотрит на свет, пробивающийся сквозь обломки мрамора, и переводит дыхание с долгим, тяжёлым вздохом.

— Какой глубокий вздох, — замечает Гарри.

Она легонько задевает рукой его ногу.

— Просто приятно наконец-то расслабиться. — Она поднимает на него взгляд и улыбается. — Тебе кто-нибудь говорил, что из тебя получается отличная подушка?

— Ты первая, — усмехается он.

Она перекатывается на бок, прижимаясь к нему, и приподнимается на локте.

— Вот и отлично.

Гарри лежит, закинув одну руку за голову. Он выглядит таким расслабленным, подтянутым — и ужасно отвлекает от любых других мыслей. Он бережно убирает прядь волос с её лица.

— Что-то случилось?

Она ластится к его пальцам.

— Да так… Всего лишь нужно принять одно решение.

— Насчёт квиддича?

— Квиддича? — Джинни хмурится. — Нет. Слава Мерлину, с этим покончено.

Сезон для Слизерина завершился как раз вовремя. Она ничуть не завидует гриффиндорцам и когтевранцам, которым предстоят ещё три недели изматывающих тренировок и сплошного стресса.

— Как бы я его ни любила, мне нужно время, чтобы сосредоточиться на этих проклятых ЖАБА.

— О. Тогда насчёт чего?

Она чуть ёрзает и теребит ткань его рубашки, рассеянно чертя пальцами узоры.

— Я… не особо могу об этом говорить.

— Не можешь? — переспрашивает он, и выражение его лица тут же меняется.

— Это пустяки, — быстро добавляет она. — Мне вообще не стоило об этом заикаться.

— Это из-за «Салона»? — уточняет он. Подавшись чуть в сторону, вынимает руку из-под головы, накрывает её ладонь и прижимает к своей груди.

— Да, — отвечает Джинни.

Она достаточно часто упоминала это место вскользь, чтобы у него сложилось хоть какое-то представление. Настолько чёткое, насколько это возможно для человека не из их круга.

— Вот почему я не могу об этом говорить.

— А… ты имеешь в виду, потому что ты там… хозяйка?

Она испуганно смотрит на него, потому что об этом она точно никогда не заикалась. Это не то чтобы тайна за семью печатями, но говорить вслух о таких вещах не принято.

— Откуда ты это узнал?

Он пожимает плечами.

— Слышал однажды, как тебя так назвали. — Он переводит на неё взгляд. — Похоже, эти титулы просто липнут к тебе. Как капитан команды по квиддичу, как лидер АД и… — Он резко замолкает, но она и так прекрасно знает, что он собирался сказать.

— Наследница Слизерина, — договаривает за него она.

— Ага, — говорит Гарри со смущённым видом. — Видимо, так.

Она не уверена, разумно ли упоминать бывшего парня, но всё равно произносит это вслух — ей важно знать, что думает Гарри.

— Томпсон говорил, что из-за всего этого я выгляжу пугающе.

Он бросает на неё косой взгляд, и его пальцы крепче сжимают её ладонь.

— Может быть, для тех, кто тебя совсем не знает.

Джинни подавляет улыбку: в его словах так явно сквозит уверенность, что он знает её гораздо лучше, чем когда-либо знал Томпсон.

Он отмахивается свободной рукой.

— Это как вся эта ерунда про Избранного, понимаешь? Есть тот, кем меня считают люди… и есть просто я. — Он усмехается с лёгкой самоиронией. — На деле всё куда скромнее.

Насчёт этого она совсем не уверена, но не спешит разрушать иллюзии Гарри о собственной «обычности».

— Значит, ты не считаешь меня пугающей?

— О, нет, — смеётся Гарри. — Я совершенно точно считаю тебя пугающей.

Джинни притворно возмущается и толкает его в плечо, но он успевает перехватить её руки и притянуть к себе. В итоге она оказывается прижатой к его груди — и ни капли не возражает.

Взгляд Гарри скользит по её лицу.

— Но вовсе не из-за всех этих титулов, которые люди привыкли связывать с тобой.

В их прошлом хватает вещей куда более жутких.

Наверное, это не совсем нормально, но она находит странное утешение в том, что он напуган всем этим ничуть не меньше, чем она сама.

Она наклоняется и целует его, чувствуя, как его рука зарывается в её волосы.

* * *

Слишком быстро, на вкус Гарри, Джинни приходится возвращаться в гостиную Слизерина.

— Мне нужно присмотреть за порядком, — говорит она с гримасой, поднимаясь на ноги. — Мартин протащил что-то для празднования, а раз Тилли выпустилась, невозможно предугадать, насколько это пойло окажется жутким или забористым.

Гарри кивает.

— Тогда я, пожалуй, загляну в гостиную Гриффиндора, — произносит он, пытаясь изобразить хоть какой-то энтузиазм, хотя на самом деле предпочёл бы просто остаться с ней.

— Сходи лучше на поле.

— Да? — переспрашивает он, следуя за ней к выходу из галереи.

— Ребята устроили стихийный матч. Невилл, Дин и остальные. Должно быть весело.

— Ладно, хорошо.

— И увидимся на ужине. До него не так уж долго.

— Ага, — соглашается он.

И всё же он не может удержаться и подхватывает её за руку в тот самый момент, когда она собирается шагнуть за порог.

Она оборачивается.

— Гарри?

Развернув её к себе, он наклоняется и целует её. Он знает, что ей пора идти, но отпустить её оказывается чертовски трудно.

Но вместо того чтобы протестовать, Джинни тихо вздыхает и всем телом прижимается к нему, расслабляясь в его объятиях. Похоже, ей точно так же не хочется, чтобы этот поцелуй заканчивался.

— Знаешь, — шепчет она, — наверное, это даже к лучшему, что ты не вернулся в школу в этом году.

— Это ещё почему? — спрашивает он, ласково проводя большими пальцами по её скулам.

— Я бы тогда вообще ничего не успевала.

Он улыбается.

— Тут не поспоришь.

— Увидимся на ужине, — произносит она, наконец отступая на шаг.

Он выжидает пару минут, давая ей пройти вперёд, и лишь затем медленно бредёт к полю, чувствуя, как его буквально распирает от счастья.

На поле собралось около дюжины студентов, но ни одной метлы на виду нет. По обеим сторонам площадки стоят довольно кособокие ворота, а сгрудившаяся кучка озадаченных учеников окружила одинокий мяч. Когда Джинни обмолвилась о любительской игре, Гарри как-то само собой решил, что речь о квиддиче, а не о футболе.

— Гарри! — окликает его Невилл, махая рукой.

Гарри подходит к нему и двум младшекурсникам.

— Привет.

Невилл показывает на стоящую рядом девочку.

— Это Девон, а это Тим.

— Привет, — кивает им Гарри.

Мальчик неловко машет в ответ, а девочка лишь оценивающе разглядывает его.

— Значит, футбол? — уточняет Гарри.

Невилл кивает.

— Девон предложила устроить что-то привычное для маглорождённых студентов.

— Ты ведь рос у маглов, да? — спрашивает Девон.

— Ага, — подтверждает Гарри.

— Ты играл?

— Немного, — отвечает он, совсем не желая вспоминать начальные классы: как его никогда не брали в команды и как Дадли со своей компанией специально сбивал его с ног.

Гарри отчётливо помнит, каким был неуклюжим, хотя до сих пор не уверен, было дело ли в плохой координации или в одежде и обуви на три размера больше.

Девон заметно повеселела.

— Честно говоря, нам пригодится любая помощь.

— Я хотя бы знаю правила, — произносит он, хмурясь, когда кто-то рядом громко спрашивает, где остальные мячи.

— И играть только ногами? — переспрашивает другой студент.

Невилл указывает рукой в сторону квиддичных раздевалок.

— Там внизу есть кое-какая форма, если хочешь переодеться.

— Да, конечно. Я быстро.

Гарри входит внутрь и смутно узнаёт высокую фигуру Дина Томаса с голым торсом на другом конце помещения. Приветствие превращается в жалобный писк и застревает у него в горле, когда он замечает, что Дин не один. Тот совершенно однозначно прижимает кого-то к шкафчикам. И секунду спустя до Гарри доходит, кто именно этот «кто-то».

— Э-э… Гарри! — восклицает Симус, отталкивая Дина.

Оба выглядят изрядно зацелованными и почти раздетами. У Гарри на мгновение просто отключается мозг. Он запоздало отводит взгляд и неопределённо указывает рукой куда-то в сторону душевых.

— Э-э… я, пожалуй…

Он разворачивается и совершенно точно не сбегает, а просто скрывается за занавеской в дверном проёме.

На мгновение он задумывается: как можно было шесть лет делить с ними спальню и ни о чём не догадываться? Гарри трясёт головой, возвращаясь к насущной задаче. Футбол. Одежда.

И впрямь, в углу обнаруживается корзина с чистыми, но поношенными футболками и старыми квиддичными штанами. Гарри выуживает подходящие по размеру вещи, переодевается и принимается трансфигурировать ботинки во что-то более пригодное для игры.

Он старается не думать о том, что копается слишком долго лишь ради того, чтобы дать Дину и Симусу время уйти, закончить или чем они там занимались.

Когда он выходит, в раздевалке остаётся только Дин. Он уже полностью одет и сидит на скамье, явно дожидаясь Гарри; его нога нетерпеливо подрагивает.

Гарри прикидывает шансы незаметно проскользнуть мимо.

— Гарри, — окликает его Дин, вскакивая на ноги.

«Не вышло», — думает Гарри, заставляя себя остановиться.

— Да?

— Я… эм… извини за это, — произносит Дин, неопределённо махая рукой в сторону шкафчиков.

О Мерлин, они и вправду собираются это обсуждать.

— Всё нормально.

— По тебе что-то не видно, — замечает Дин.

Гарри потирает затылок, чувствуя себя ужасно неловко и почему-то раздражённо.

— Да я просто… ну, не ожидал увидеть… сам понимаешь.

— Ясно, — бросает Дин, и выражение его лица становится мрачнее.

— Ладно, — выдавливает Гарри, отчаянно надеясь, что на этом разговор окончен.

Но Дин не двигается с места, лишь упрямо скрещивает руки на груди.

— Мы пока мало кому об этом говорили. — Он вздёргивает подбородок. — Не то чтобы мы прячемся. Просто… это никого не касается. После войны всё как-то само…

Гарри это более чем знакомо. К тому же это объясняет, почему он до сих пор ни о чём не догадывался, и ему даже становится легче: значит, он не такой уж невнимательный.

— Слушай, ты не мог бы… не распространяться об этом?

— А, — вырывается у Гарри. — Да. конечно. Без проблем.

— Отлично, — отвечает Дин, хотя по его тону этого не скажешь. Он выглядит почти сердитым, но всё-таки разворачивается и уходит, чему Гарри несказанно рад.

Выйдя на улицу, Гарри замечает, как Симус бросает на Дина обеспокоенный взгляд. Тот лишь качает головой, и лицо Симуса каменеет, стоит ему посмотреть на Гарри. Будто Гарри сделал что-то предосудительное.

Или обидел его парня.

И тут до Гарри наконец доходит, и это неловкое смущение мгновенно отступает. Он подбегает к Дину и хватает его за руку, заставляя остановиться.

— Гарри? — насторожённо переспрашивает Дин.

— Это важно, — выпаливает тот.

— Что именно?

— Ну, понимаешь… — Гарри путается в словах, но ему отчаянно не хочется, чтобы они поняли его неправильно. — Э-э… что после войны нужно держаться за то… то есть за тех, кто тебе дорог.

Дин долго, пристально всматривается в лицо Гарри.

— Да, — говорит он наконец. — Именно так.

— Значит, всё в порядке? Правда?

— Ну да.

— Вот и отлично, — говорит Гарри. — Честное слово.

Плечи Дина наконец расслабляются.

— Правда?

— Ага. — Гарри виновато улыбается. — Просто я не очень-то люблю неожиданно заставать людей за поцелуями. Мне за глаза хватило жизни с Роном и Гермионой.

На лице Дина появляется живой интерес.

— Серьёзно? А ну выкладывай!

Гарри морщится.

— Мы можем перестать об этом говорить? Мне не терпится посмотреть, как нелепо волшебники пытаются играть в футбол.

— О боже… — Дин фыркает и хлопает его по плечу. — Ты даже не представляешь.

* * *

Под конец футбольный матч превращается в сплошное грязевое месиво, но Гарри всё равно давно так не веселился. Он и сам оказывается неплох, особенно если учесть, что волшебники из их команды постоянно спотыкались на ровном месте. И всё же, несмотря на весь азарт, он ужасно спешит на ужин к Слизнорту: наспех принимает душ, переодевается и оказывается у дверей кабинета ровно в семь. Он твёрдо намерен использовать любую возможность, чтобы провести время с Джинни.

К сожалению, Джинни не отличается такой пунктуальностью, а это значит, что Гарри приходится терпеть самую неловкую беседу в своей жизни со Слизнортом и Гвеног, а уж ему-то есть с чем сравнивать. Единственная мысль, которая помогает ему держаться, — это всё того стоит.

Лёгкое раздражение, которое Гарри успел ощутить из-за её опоздания, полностью улетучивается, стоит Джинни (наконец-то!) переступить порог.

Она выглядит просто потрясающе. Гарри почти уверен, что это та самая тёмно-розовая мантия, в которой она была на Пасху у Мюриэль, но выглядит она ничуть не менее сногсшибательно. Она слегка подкрасилась — губы стали ярче обычного, и это мгновенно напоминает ему, как она выглядит после долгих, горячих поцелуев.

Идея сидеть на этом ужине сразу кажется ему невыносимой.

— А это мисс Доринда Хейл, — произносит Слизнорт.

Гарри с трудом отрывает взгляд от Джинни и смотрит на старого профессора.

— Простите, сэр?

Слизнорт понимающе улыбается.

— Возможно, самая прекрасная волшебница, посещавшая эти стены со времён самой Ровены.

Гарри требуется секунда, чтобы сообразить: речь идёт о девушке, стоящей рядом с Джинни.

— А-а, — отзывается он; если честно, до этого момента он её даже не замечал. — Понятно.

Мельком он думает, что она и впрямь довольно хорошенькая, но его внимание тут же возвращается к Джинни.

Джинни перехватывает его взгляд и тепло улыбается, убирая прядь с лица небрежным, чуть раздражённым жестом, будто ей куда привычнее было бы собрать волосы в хвост. Гарри невольно расплывается в ответной улыбке, а затем заставляет себя прислушаться к очередной болтовне Слизнорта.

Вскоре приходят Невилл и Луна, и Гарри пользуется этим, чтобы улизнуть. Его едва не перехватывает какой-то младшекурсник, который таращится на него так, будто увидал настоящее чудо. Когда мальчик не может выдавить ни слова, кроме пары заикающихся слогов, Гарри рассеянно улыбается ему и проходит мимо.

— Привет, Луна, — говорит он, подходя к ней.

Он искренне рад её видеть, и не только потому, что с ней легко общаться. В его школьные годы она не состояла в Клубе слизней. Слизнорт даже немного вырос в его глазах, раз наконец осознал, насколько Луна Лавгуд на самом деле замечательна.

— Как дела?

— Вполне неплохо, — улыбается Луна, и у неё в ушах отчаянно раскачиваются диковинные серьги в виде маленьких грибов.

— Уже отошёл после футбола? — спрашивает Невилл.

Гарри усмехается.

— Ага. Было весело.

— Спорт — это вообще не моё, — морщится Невилл (за игру он успел вдоволь нападаться). — Но приятно, что у маглорождённых появилась возможность поделиться чем-то своим.

— Да. Я как-то даже не задумывался об этом.

Невилл пожимает плечами.

— Ну, это всё Тобиас и Ханна. Они буквально загорелись идеей сделать так, чтобы маглорождённые чувствовали себя как дома.

— А кто-нибудь из них придёт? — спрашивает Гарри.

Невилл переглядывается с Луной и слегка поджимает губы.

— Слизнорт ужасно хотел заполучить всю коллекцию.

— Всю коллекцию?

— Ну, лидеров АД, — поясняет Невилл с лёгким пренебрежением. — Меня, Луну, Джинни. Но Ханна наотрез отказывается становиться частью чьей-либо коллекции. По-моему, вся эта суета вокруг неё кажется ей подозрительной.

Луна задумчиво издаёт неопределённый звук.

— Она просто не верит, что совершила что-то настолько особенное, чтобы заслуживать такого внимания, — Луна переводит взгляд на Гарри. — Совсем как ты.

— Ну… — Гарри неловко поправляет воротник.

— Честно говоря, я и сам не знаю, зачем продолжаю сюда ходить, — признаётся Невилл. — Вечно чувствую себя не в своей тарелке.

— Потому что пудинг здесь просто замечательный, — замечает Луна.

Невилл усмехается.

— Ну естественно.

Он тепло улыбается Луне, и Гарри думает: может, Невилл ходит сюда только ради того, чтобы ей не пришлось быть одной?

— А Бёрк? — спрашивает Гарри.

— Нет, — качает головой Невилл. — Слизнорт, судя по всему, очень хотел его заполучить, но Тобиас наотрез отказывается делать хоть что-то, что «не отвечает его интересам», как он сам говорит. А у Слизнорта нет ничего, что могло бы его заинтересовать. Даже Джинни не под силу его притащить.

Гарри бросает взгляд на Джинни, которая стоит неподалёку с сёстрами Кэрроу. Одна из них коротко остриглась и выкрасила волосы в довольно пугающий фиолетовый цвет.

— Что ж, — говорит Гарри, — тогда задача и впрямь невыполнимая.

— Посмотрите-ка, кто тут у нас, — раздаётся тягучий голос.

Гарри отрывает взгляд от Джинни и видит, что к их компании присоединился Блейз Забини в сопровождении Мелинды Боббин и незнакомого темноволосого младшекурсника.

— Забини, — произносит Гарри с предельно скупой вежливостью.

Забини — один из немногих слизеринцев с его курса (не считая Малфоя), кто вернулся в Хогвартс. И хотя с него полностью сняли все подозрения в пособничестве Волдеморту во время войны, Гарри всё равно не испытывает к нему особой симпатии.

— Поттер, — отзывается тот. — Жемчужина коллекции Слизнорта. Полагаю, твоему появлению удивляться не стоит. Пришёл искупаться в лучах всеобщего обожания?

— В основном я просто искал повод провести день в Хогвартсе. Повидать старых друзей.

Гарри смотрит на Луну, и та одаривает его лучезарной улыбкой.

— Что ж, везёт тебе: можно и отлынивать, — подаёт голос парень рядом с Забини. — Наверное, и ЖАБА тебе просто так нарисуют.

Гарри прищуривается.

— Разве вы с Роном и Гермионой не собираетесь вернуться, чтобы сдать экзамены в июне? — вмешивается Невилл и награждает младшекурсника столь тяжёлым взглядом, что тому становится не по себе.

— Ага, — бросает Гарри сквозь зубы.

Заметив движение в другом конце зала, он мельком видит Джинни: она наблюдает за ними холодным, расчётливым взглядом.

— Собираемся, — отрезает Гарри.

— Для вас, разумеется, создали особые условия, — ехидно парирует мальчишка.

Мелинда издаёт лёгкий, мелодичный смех, в котором, однако, слышится откровенное злорадство.

— Криспин, — говорит она ему, — неужели ты не знал, что великому спасителю магического мира всегда нужно уступать дорогу?

«Ну всё», — решает Гарри, уже открывая рот, чтобы осадить её, но Невилл его опережает.

— Именно так, — чеканит Невилл. — Так что не пора ли вам уступить дорогу и свалить отсюда к чертовой матери?

Забини выглядит откровенно восхищённым.

— О, Лонгботтом. Надо же, я впечатлён. Что за муха тебя укусила?

— А ты у нас главный эксперт по тому, кого и куда кусают, Забини? — парирует Гарри.

Луна разражается громким, заливистым смехом, обхватив себя руками, будто это самая смешная шутка, которую она слышала в жизни. Почти все в комнате оборачиваются на них.

Троица выглядит сбитой с толку этим внезапным приступом хохота, но Гарри абсолютно уверен в одном: стоит хоть кому-то из них отпустить ехидное замечание в адрес Луны — и он тут же пустит в ход проклятия.

Однако прежде чем ситуация успевает обостриться, раздаётся мелодичный звон, извещающий о начале ужина. Бросив напоследок презрительный взгляд, Забини со своей компанией направляются к столу.

— Не передать словами, как я счастлив вернуться, — бурчит Гарри.

Невилл сочувственно хмыкает и идёт следом за Луной.

Гарри оглядывается в поисках Джинни, но Слизнорт уже усаживает её рядом с Гвеног, а место по другую сторону занимает та самая Доринда. Затем профессор переводит взгляд на Гарри, явно надеясь посадить его поближе к себе (для пущей важности). Гарри поспешно ныряет на стул рядом с Невиллом, но соседнее место всё ещё остаётся свободным.

Тот самый восторженный младшекурсник, который едва не налетел на него в начале вечера, уже несётся на всех парах к пустующему стулу.

Гарри вздыхает и напоминает себе, что всё это того стоит — хотя бы ради возможности смотреть, как Джинни улыбается за ужином.

Он точно окончательно свихнулся.

Гарри переводит взгляд на Джинни и как раз успевает заметить, как она делает кому-то едва заметный жест рукой. В следующий миг на стул рядом с ним кто-то опускается. И это вовсе не тот чересчур активный младшекурсник.

Близняшка Кэрроу с ярко-фиолетовыми волосами поворачивается к нему и протягивает руку.

— Гестия, — представляется она.

Он в замешательстве пожимает её ладонь.

— Э-э… Гарри.

— Да неужели? — хмыкает она. — А я-то всё думала, кто это.

— Логично, — бубнит он, ощущая себя круглым дураком.

Гестия оказывается вполне приятной соседкой по столу. Главным образом потому, что не докучает ему расспросами и не даёт второкурснику напротив изливать на Гарри свой фанатский восторг.

К сожалению, ничто не может помешать Слизнорту громогласно объявлять на весь стол о том, какая это честь и радость — видеть здесь Гарри. Расстояние для профессора — вообще не преграда. Впрочем, вряд ли бы он говорил тише, сиди Гарри прямо под боком.

С величайшей театральностью Слизнорт поворачивается к Гвеног.

— Вдобавок ко всем его великим подвигам и храбрости, у мальчика ещё и редкий талант к зельеварению! Просто сказка. Я ведь учил его мать, знаете ли. Чудесная была девочка.

Он печально вздыхает, глядя на Гарри.

Гарри сжимает зубы и уставляется в тарелку.

— Но попомните моё слово, — мгновенно повеселев, заявляет Слизнорт. — Гарри далеко пойдёт. Не удивлюсь, если однажды он станет министром магии!

Гарри стоит огромных усилий не выдать Слизнорту правду: пост министра магии — последняя работа на свете, о которой он стал бы мечтать.

Разумеется, тот придурок, что задирал его раньше, расценивает это молчание как очередное проявление высокомерия и пренебрежительно фыркает.

— Приятно, наверное, когда всё преподносят на блюдечке с голубой каёмочкой. Некоторым, конечно, приходится пробиваться самим. — Он косится в сторону Гарри.

Гарри сильнее сжимает в руке салфетку, чувствуя, как его и без того хрупкое самообладание окончательно даёт трещину.

— Под некоторыми ты имеешь в виду себя, Криспин? — невозмутимо спрашивает Джинни.

Она не повышает голоса, но все за столом мгновенно умолкают; разговоры затихают в ту же секунду.

Рядом с Гарри Гестия подаётся вперёд с настороженным видом.

Криспин прищуривается, глядя на Джинни, но Гарри замечает, что парень слегка струсил.

— На что это ты намекаешь?

Джинни холодно улыбается, и в её улыбке есть что-то всезнающее.

— Ни на что. В конце концов, это ведь тяжкий труд — платить Лоутону по пять галлеонов за каждое эссе по зельям, которое он пишет вместо тебя.

Она выдаёт эту подробность так буднично, словно обсуждает погоду, и спокойно отпивает из бокала, не сводя глаз с бедолаги и буквально пригвождая его взглядом к месту.

Криспин мгновенно бледнеет и в ужасе косится на Слизнорта.

Доринда, сидящая рядом с Джинни, негромко присвистывает.

— Молись, чтобы та недалёкая гриффиндорка, которая пишет за тебя эссе по истории магии, не узнала, что ты ей недоплачиваешь.

— Это… это всё враньё, — наконец выдавливает он, заикаясь.

— Ты и ей платишь пять галлеонов? — подаёт голос Гестия, картинно хлопая глазами в притворном замешательстве.

— Нет! Я не то имел в ви…

Он оглядывается на Забини в поисках поддержки, но тот лишь невозмутимо отворачивается к Мелинде и заводит тихий разговор, фактически бросая приятеля на растерзание.

Джинни откидывается на спинку стула.

— Напомни-ка, родители выплачивают тебе квартальное содержание или ты сам зарабатываешь все эти деньги?

На секунду Гарри кажется, что Криспин сейчас взорвётся; его рука на всякий случай уже тянется к палочке. Джинни же сидит совершенно расслабленно и смотрит прямо на противника с абсолютной уверенностью в том, что одержит верх в этой битве — не палочкой, а метким словом, фактами и сногсшибательной дерзостью. Это так похоже на её игру в квиддич: то же хладнокровие, с которым она методично и беспощадно разносит соперников.

И тут Гарри с предельной ясностью осознаёт: перед ним та самая Джинни, о которой люди говорят приглушённым шёпотом.

Гвеног очень внимательно наблюдает за Джинни, и на её губах играет лёгкая улыбка.

Криспин съёживается на стуле, окончательно раздавленный.

Джинни даже не торжествует и всем своим видом показывает, будто никакой победы не было. Вместо этого она непринуждённо поворачивается к Гвеног.

— О, мисс Джонс, — произносит она. — Ваш бокал пуст. Сейчас мы это исправим.

За столом повисает натянутая тишина. На мгновение Гарри по глупости задумывается, не стоит ли ему самому сходить за напитками, но тут несколько человек одновременно срываются с мест, принимаются наполнять бокалы и заводить новые темы для разговора, словно ровным счётом ничего не произошло.

Гарри кажется — и, пожалуй, это ему вовсе не чудится, — что никто больше не смеет бросить на него даже взгляд.

Он наклоняется к Луне и Невиллу.

— У вас тут всегда так весело на ужинах?

Луна качает головой.

— Нет. Думаю, это как-то связано с тобой, Гарри.

Невилл смеётся, словно это шутка, но Луна смотрит на Гарри совершенно серьёзно, и тот не может не думать, что она права.

— Видел бы ты, что она сделала с Хиггсом, когда на прошлой неделе он наговорил обо мне всяких гадостей, — вполголоса добавляет Невилл. — Не то чтобы она когда-нибудь призналась, что это её рук дело.

Луна безмятежно улыбается Гарри.

— Джинни очень яростно защищает тех, кто ей дорог.

Никак не комментируя это замечание, Гарри утыкается в свою тарелку и машинально продолжает есть.

До самого конца ужина никто больше не рискует адресовать Гарри ни единого слова, кроме безукоризненно вежливых, — как бы причудливо ни звучали при этом дифирамбы самого Слизнорта.

* * *

Джинни небрежно оглядывает комнату, не задерживая взгляд, когда наконец замечает Гарри, благополучно устроившегося в углу с Луной и Невиллом. Изначально она планировала присоединиться к ним, как только Гвеног откланяется, но после своего небольшого представления за ужином решила, что разумнее будет держаться на расстоянии.

Она подавляет вздох.

То, как она разделалась с Криспином, трудно было назвать тонким манёвром, но, с другой стороны, настоящее лукавство в том и кроется: важно лишь понять, какое оружие сработает прямо сейчас. Прямое, как дубина, проклятие прямо между глаз — вот что Криспину требовалось на самом деле.

Последние несколько месяцев он становился всё большей проблемой: задирал младшекурсников в коридорах и даже додумался однажды распустить руки с Дориндой. Возможно, он чаще пускает в ход интелеккт, а не кулаки, но это не делает его меньшим мерзавцем. А Джинни не потерпит, чтобы в Хогвартсе снова вольготно устроился очередной задира.

Чего бы это ни стоило.

А уж то, что вдобавок к замашкам задиры он оказался ещё и лицемером — что ж, пусть его собственные пороки и станут его погибелью. Что бы в итоге ни случилось с Криспином, он это заслужил. Джинни не собирается мучиться из-за этого бессонницей.

— Господи, — произносит Доринда с видом человека, крайне довольного событиями вечера. — Если бы ты обещала устраивать такую показательную казнь каждый раз, когда Слизнорт устраивает свои посиделки, мы бы все получали от них куда больше удовольствия.

Гестия шумно фыркает в бокал и усмехается.

— Людям иногда полезно напоминать, что за право быть кретином приходится платить.

— Мерлин, до чего же слизеринцы драматичны, — фыркает Мелинда. — Вечно болтают о том, что у всего есть своя цена.

— Потому что так оно и есть, — прищурившись, отвечает Флора.

— Полагаю, ты знаешь об этом лучше многих. — Мелинда бросает на неё хитрый взгляд.

Флора заливается краской.

Мелинда, может, и не такая пустая болтушка, как Криспин, но, опасна она или нет, Джинни не собирается стоять в стороне и позволять ей распускать эту гнилую чушь про Кэрроу.

— Мелинда, — ровным тоном произносит Джинни. — Проваливай.

Мелинда выглядит совершенно не впечатлённой, но всё же отступает на шаг.

— С радостью, — фыркает она, словно это она избавилась от их общества.

Едва Мелинда отходит достаточно далеко, Доринда с удовлетворением роняет:

— Ну и стерва.

Джинни качает головой и касается руки девушки рядом.

— Флора...

Та вскидывает подбородок, хотя щёки всё ещё пылают от смущения.

— Да, я знаю. Чужое мнение обо мне имеет значение только тогда, когда оно мне выгодно, — отчеканивает она заученную фразу.

И всё же оскорбление задевает её не меньше.

— Особенно мнение идиотов и придурков, — напоминает Джинни.

Флора издаёт дрожащий смешок, а Гестия ободряюще сжимает её пальцы.

Необъяснимо, но в этот миг Джинни чувствует, как волосы на затылке встают дыбом, а следом — лёгкое прикосновение к своему локтю. Скользнув взглядом в сторону, она вовсе не удивляется, не обнаружив рядом никого.

Быстрый взгляд в угол комнаты подтверждает: Гарри исчез. Она даже поражена, что его терпения хватило так надолго.

— Что ж, — говорит Джинни, — пожалуй, я пойду спать.

— Хватило впечатлений на один вечер? — поддразнивает Гестия.

— Вроде того. — Джинни улыбается и целует Флору в щёку. — Спокойной ночи.

Поблагодарив Гестию за помощь и помахав на прощание Невиллу и Луне, Джинни выскальзывает в коридор и неспешно идёт к ближайшему переходу, где в этот час почти не бывает людей. Она останавливается, и проходит лишь пара мгновений, прежде чем Гарри затягивает её под мантию-невидимку.

Ткань оказывается легче, чем Джинни ожидала: воздух свободно струится сквозь шелковистую материю. Но ощущение интимности от этого не исчезает, и вот они стоят под мантией вплотную друг к другу после двух часов вынужденной дистанции и притворного равнодушия. Если честно, это слегка ошеломляет. Глянув вниз, она замечает, что край мантии парит в нескольких дюймах от пола.

— Они всё равно увидят наши ноги, — замечает она, чувствуя, что за эту дурацкую мелочь сейчас просто легче зацепиться.

— Никто не станет высматривать наши ноги, — отзывается Гарри со смешинкой в голосе, но всё же заводит её в ближайшую нишу.

Он поправляет мантию, прижимая её край к стене над её головой, а основную часть ткани пускает за спиной, чтобы полностью скрыть их от чужих глаз.

— Так лучше?

— Не совсем, — шепчет она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Сидеть напротив него, не имея возможности ни заговорить, ни коснуться, оказалось тяжелее, чем она предполагала.

Гарри с жаром отвечает на поцелуй, но мантия начинает сползать, стоит ему потянуться к Джинни. С тихим ругательством он перехватывает край и снова прижимает его к стене. Джинни смеётся над его неуклюжим сражением с тканью, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

— Чёртова мантия, — бормочет он, укрощая невидимый шёлк.

Она наблюдает за его мучениями и замечает, как на лбу пролегла морщинка раздражения. Это напоминает ей о том, каким неприкаянным он выглядел почти весь ужин. Джинни протягивает руку и кладёт ладонь ему на грудь, ощущая, как под этим прикосновением с него мгновенно сходит напряжение.

— Прости, что всё вышло так ужасно.

Его лицо проясняется, и он снова устремляет весь свой взгляд на неё.

— Всё было не так уж плохо.

Она смотрит на него с недоверием: любому было видно, как он мучился. Гарри тяжело выдыхает.

— Ладно, — сдаётся он. — Ужин был кошмарным, но всё равно это того стоило.

То, как он смотрит на неё, не оставляет сомнений в том, что именно помогло ему вытерпеть этот вечер. Пальцы Джинни чуть сильнее прижимаются к его груди, и кажется, будто пространство под мантией сужается вокруг них, хотя Гарри не сдвинулся ни на дюйм.

Он тепло улыбается.

— Вторая половина вечера, между прочим, была почти приятной. Все со мной были так вежливы.

Джинни опускает голову, сосредоточив взгляд на одной из пуговиц его рубашки.

— Да неужели?

На этот раз Гарри делает шаг навстречу.

— Знаешь, — говорит он тише, — тебе не обязательно было делать это ради меня. Ну… там, за столом.

— Ещё как обязательно, — отрезает она. Если кто-то смеет лезть к Гарри, он задевает и её тоже. И точка. — Он напрашивался на это задолго до того, как начал вести себя как придурок по отношению к тебе, уж поверь.

Хотя, если быть до конца честной, она вовсе не так представляла себе момент, когда утрёт ему нос. Метод оказался эффективным, но всё вышло спонтанно. Она помнит ту ледяную вспышку ярости, которую не смогла сдержать. Наверное, ей просто повезло, что она не устроила ещё большее зрелище.

Гарри просто широко ухмыляется.

— Что? — спрашивает она, чувствуя смущение, которое накрывает её крайне редко — разве что рядом с ним.

Он качает головой.

— Ты просто потрясающая, вот и всё.

— Да брось.

— Потрясающая, — упрямо повторяет он. — И когда надираешь всем задницы на квиддичном поле, и когда заставляешь идиотов дрожать от страха, или когда просто… ешь тост.

Она не может сдержать смешок.

— Когда ем тост?

Он забавно морщит нос.

— Ну да, с последним я немного прокололся, но сути это не меняет.

Она откидывается на стену, с улыбкой глядя на него снизу вверх.

— Буду иметь это в виду, когда в следующий раз соберусь съесть тост.

— Уж постарайся, — говорит он, наклоняя голову и целуя её. Ему удаётся высвободить одну руку, не уронив мантию, и он обхватывает её за талию, прижимая к себе.

Джинни не знает, виной ли тому его скорый отъезд или приближающееся расставание, а может, то, как крепко она прижата к стене под этой тесной и тихой мантией, но от этого поцелуя только крепнет ощущение, что она окончательно теряет контроль над собой. И она понятия не имеет, должна ли эта потеря контроля приводить её в такой восторг.

— Я не хочу уходить, — шепчет он, прижавшись лбом к её лбу.

Она тоже этого не хочет; её пальцы судорожно сминают ткань его рубашки.

— Ты ведь вернёшься.

Его плечи напрягаются.

— Это… будет совсем по-другому.

Она вздрагивает, чувствуя себя полной дурой из-за своей бестактности. Ведь это правда: он вернётся всего через две недели, но повод будет бесконечно далёк от квиддичного матча или ужинов у Слизнорта.

Через две недели наступит второе мая.

Они молча смотрят друг на друга, и между ними тяжёлым грузом ложится память о том дне. Каждый думает о том, где был ровно год назад.

Она пряталась в Выручай-комнате, отчаянно пытаясь найти способ обойти Надзор, видя, как стремительно тают её возможности, и без конца задаваясь вопросами о том, где Гарри и чем всё это может окончиться.

Он, скорее всего, всё ещё оставался в коттедже «Ракушка», наблюдая, как Гермиона приходит в себя после пыток Беллатрисы. Разрывался от сомнений и искал способ добыть следующий крестраж — возможно, уже догадываясь, что всё это время скрывалось внутри него самого.

Она подаётся вперёд и прижимается щекой к его груди, слушая ровный стук сердца.

— Я так рада, что ты здесь, — шепчет она, и оба понимают, что речь не только о его сегодняшнем приезде.

Он здесь.

Гарри обнимает её обеими руками, позволяя мантии сомкнуться над их головами, и крепко прижимает к себе.

— Я тоже, — отвечает он.

Замок вокруг них погружается в тишину, пока ночь становится всё глубже.

Ни один из них не шевелится.