Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Привет, Гарри!

Ты, наверное, сейчас в самолёте. Летишь в одной из тех маггловских штуковин, о которых я только читала и на которые я смотрела снизу, когда они пролетали над головой. Они всегда казались мне чем-то совершенно невероятным. Хотя, если подумать, многое в моей жизни показалось бы магглам невероятным. Надеюсь, вы с Гермионой не даёте Рону слишком уж паниковать и не позволяете ему задавать свои глупые вопросы чересчур громко. Жаль, что ему так и не пришло в голову начать изучать маггловедение.

Завтра мы идём в Косой переулок покупать школьные принадлежности. А значит, совсем скоро придёт время садиться в Хогвартс-экспресс. Представляю, как поезд снова уносит меня туда... и честно говоря, я всё ещё не уверена, что хочу возвращаться. Иногда меня буквально пробирает дрожь от одной только мысли об этом, но потом я беру себя в руки и делаю строгий выговор, напоминая, что не позволю страху управлять мной. Я возвращаюсь потому, что сама так решила, и потому, что никто не сможет отнять у нас Хогвартс. Они пытались, но я докажу, что у них не получилось победить.

Я многое собираюсь доказать.

Джинни

* * *

Привет, Джинни!

Рон был слишком напуган, чтобы устраивать сцены, хотя я и сам был ненамного лучше. Знаешь, тут просто… очень высоко. В самолете немного трясло, и я бы точно предпочёл метлу, чтобы чувствовать, что контролирую хоть что-то, а не застрял в металлической трубе на целую вечность. В общем, я очень рад, что всё это позади.

И всё же довольно странно думать, что теперь я буквально на другом конце света от тебя. Хотя тут всё не так уж и отличается. Правда. Все говорят по-английски, и посреди маггловского мира всё так же прячется кучка странных волшебников. Но потом я вижу что-то достаточно необычное, и это мне сразу напоминает, что я в совершенно другом месте. (Например, то, что они мажут на тост⁽¹⁾, или животные, которые выглядят так, будто их неправильно собрали.)

Ко мне приставили авроров, хотя местное Министерство пытается делать вид, что их и в помине нет. Глупо, если хочешь знать моё мнение. Хотя, конечно, никто здесь его не спрашивает. Похоже, тут они готовы слушать меня не больше, чем наше собственное Министерство. Большинство людей здесь вообще не знает, кто я такой. Это приятно. Но в то же время странно, и иногда я думаю, а вдруг именно это и делает меня тем самым самодовольным придурком, каким профессор Снейп считал меня всю жизнь.

Гарри

* * *

Привет, Гарри!

В первый же день в Хогвартсе за завтраком всё было по-другому. Столы факультетов просто исчезли. Вместо них повсюду расставили небольшие круглые столики на шесть-восемь человек, а вдоль стен тянулись длинные буфеты, и всем приходилось вставать, чтобы самим накладывать себе еду. (Тобиас, разумеется, уже успел пожаловаться на неудобства. Он ведь герой войны, о чём никогда не упустит случая напомнить.)

Но самым неожиданным и чудесным было то, что все ходили, разговаривали и садились, где хотели. Никто не думал о факультетах. Никто не цеплялся за старый принцип «только с нашими» (что бы это ни значило).

Всё казалось таким правильным.

Джинни

* * *

Привет, Джинни!

Странно снова путешествовать. Казалось бы, после полугода в палатке с Роном и Гермионой меня этим уже не удивишь. Но, если честно, большую часть времени мы всё так же чувствуем себя немного потерянными. У нас по-прежнему нет чёткого плана, как достичь цели. Но на этот раз всё немного по-другому. И даже не потому, что мы почти всегда останавливаемся в нормальных домах и отелях. И не потому, что на нас больше никто не охотится. Всё теперь по-другому в первую очередь из-за Рона и Гермионы. Ну, понимаешь… они ведь теперь… вместе.

Не пойми меня неправильно: я за них рад, правда рад. Просто у меня возникает такое чувство, будто впервые они шагнули туда, куда я за ними уже последовать не могу.

Ну, короче, звучит глупо. Наверное, стоило бы вычеркнуть это, но я поклялся себе, когда начал писать, что не буду ничего менять, не стану переписывать и по пятьдесят раз обдумывать каждое слово.

Неважно, насколько глупо это звучит. Потому что если я начну это делать, то, думаю, вообще не смогу написать ни одного слова.

Гарри

* * *

Привет, Гарри!

Я скучаю по Смите. То есть я понимаю, почему она не вернулась. Много кто не вернулся, и винить их за это я не могу. В конце концов, я и сама едва не осталась дома.

В прошлом году мы со Смитой даже не были так близки, как раньше, но она была моей лучшей подругой с одиннадцати лет, задолго до того, как я вообще поняла, что она моя подруга. А теперь её нет рядом, и эта пустота совсем иная, чем та, что остаётся после тех, кто никогда не вернётся. Со Смитой всё хорошо, она счастлива. Она просто живёт свою жизнь — только не рядом со мной.

И всё же мы с Тобиасом даже имени её не произносим. Сначала я думала, что он до сих пор не простил меня, считая, что это я виновата в её уходе, но, наверное, он просто не может простить самого себя, хотя я даже не уверена, за что именно.

Смита, конечно, тут же сказала бы нам обоим, что её выбор — это её выбор, и что мы должны перестать быть такими мелодраматичными придурками.

Ну вот, пишу это и улыбаюсь. Она бы хотела, чтобы я держалась за такие моменты.

Джинни

* * *

Привет, Джинни!

Я и представить себе не мог, что поиски родителей Гермионы займут так много времени. То есть я помню, что говорил, что, скорее всего, всё растянется на месяцы, а не на недели, но я точно не ожидал, что недели будут просто сменять друг друга без малейшего прогресса. Гермиона напоминает нам, что даже исключение вероятных мест из нашего списка — это уже шаг вперёд, но я думал, что к этому моменту у нас появится хоть что-то конкретное. Ей я, конечно, этого не сказал. В конце концов, она ведь почти вслепую последовала за мной, когда у нас не было практически ничего, и рисковала куда сильнее, так что я определенно в долгу перед ней.

И всё же терпение Рона начинает подходить к концу. Можешь представить, как это выглядит.

«Чёрт возьми, Гермиона, ты не могла придумать родителям конкретный адрес, а не целый грёбаный континент?»

«Не будь идиотом, Рональд. Какой был бы смысл прятать их, если бы я точно знала, где они?»

После этого Рон сразу замолкает, и по тому, как он отводит взгляд, я понимаю, что он снова думает о том дне в поместье Малфоев. Я тоже. Мы оба знаем, почему она поступила именно так.

Я до сих пор не могу выбросить из головы её крики. Интересно, смогу ли когда-нибудь?

После таких разговоров они обычно надолго исчезают вдвоём.

И всё же иногда я думаю, а не затягивает ли Гермиона всё это сама, хоть чуть-чуть? Просто, ну как она вообще может исправить то, что уже сделано? Как вообще объяснить всё людям, которые не помнят даже о твоём существовании? А если они не смогут её простить?

На самом деле я не так уж и против этой задержки. Ты была права (ну конечно же). Приятно какое-то время побыть вдали от дома. Всё становится проще. Просто спать. Просто... знаешь, быть собой, наверное.

Не то чтобы я не скучал по тебе.

Очень даже скучаю.

Гарри

* * *

Привет, Гарри!

На днях я шла по северному коридору. Ты знаешь, о каком я говорю. Я спешила на урок, думала о какой-то ерунде вроде эссе или предстоящего теста, свернула за угол и увидела двух первокурсников, сидящих на том самом месте и играющих во взрывающиеся карты.

На мгновение я словно провалилась в прошлое. И вот замок снова был завален обломками, наполнен дымом и криками... А когда я пришла в себя, то обнаружила, что стою над этими мальчишками и сердце моё переполнено яростью. Я чувствовала, как слова подступают к горлу, как что-то внутри меня требовало спросить, как смеют они делать это. Разве они не понимают?

Но конечно же они не понимали. Они и представить себе не могли, где находятся и что здесь произошло. Скоро вообще никто не будет знать, если только я не поставлю гигантскую табличку, которая станет вечным напоминанием о сокрушительной потере, и всё равно она ничего не будет значить.

И все же единственное, что заставило меня уйти, — это голос Фреда в голове: «Оставь их в покое, Джин».

И я откуда-то знаю, что парочка глупых, смеющихся мальчишек — гораздо лучшее наследие для Фреда, чем любая медная табличка.

Джинни

* * *

Привет, Джинни!

Наконец мы их нашли.

Мы сидели на скамейке, ожидая, пока они пройдут мимо, и Гермиона подошла к ним так, словно просто хотела спросить время, а они смотрели на неё с вежливыми, совершенно безразличными лицами. Не знаю, чего мы на самом деле ожидали: какого-то проблеска узнавания или простого снятия чар. Мы все прекрасно знаем, какими коварными могут быть заклинания памяти.

Она просто позволила им уйти.

Я слышу её сейчас в соседней комнате.

Думаю, она сейчас задаётся вопросом, не проще ли оставить всё как есть. Пусть живут в блаженном неведении. Ничего не знающими. Но это ведь был не их выбор. Она этого не вынесет, и мы не позволим ей оставить всё так.

Думаю, завтра…

— Что ты всё время возишься с этим грёбаным куском пергамента? — спрашивает Тобиас.

Джинни поднимает голову.

— Что?

— Ты вечно ходишь, уткнувшись в него чуть ли не носом, — поясняет он, пытаясь ухватить край пергамента.

Она тут же прижимает его к груди, защищая, как нечто бесценное.

— Неправда, — вырывается у неё на автомате.

Тобиас закатывает глаза.

— Ну-ну. Живи в своих иллюзиях. Ты вообще хоть начинала писать эссе по трансфигурации?

— Конечно, — отвечает она, хотя это снова ложь. На самом деле она и думать забыла о нём: сразу после ужина вернулась в спальню и снова взяла в руки зачарованный пергамент.

— Ну так покажи, — невинно предлагает он, моментально подловив её, как самый настоящий мудак, которым и является.

Джинни начинает запихивать вещи в сумку.

— Знаешь, раньше с тобой было куда веселее.

— Ты имеешь в виду, когда мы воевали? — огрызается он.

Она сбегает в «Салон», просто чтобы перевести дух и побыть немного одной. Там и правда тише: обычно сюда спускаются только Никола и сёстры-близняшки.

Осталось всего четыре сестры. Эта пустота — всего лишь ещё одна из проблем, о которой Джинни предпочитает не думать. Потирая лоб, она снова разворачивает письмо от Гарри; плечи невольно расслабляются, когда взгляд скользит по строчкам, написанным уже таким знакомым почерком.

Она только успела найти место, где в прошлый раз остановилась, как рядом садится Никола.

— Джинни?

— Ну что ещё? — почти кричит та, чувствуя, будто все вокруг только и делают, что осаждают её со всех сторон.

Никола тут же отшатывается от не слишком приветливого тона.

— Неважно, — говорит она, поднимаясь. — Ничего.

Джинни вздыхает, прижимая пальцы к вискам.

— Нет, подожди. Прости. Я не хотела срываться на тебе.

Никола колеблется, словно решая, стоит ли рисковать дальше, и от этого на душе становится ещё тяжелее. Но раз она всё же садится обратно на самый край дивана, значит, дело действительно важное.

— Никола, — осторожно зовёт Джинни, стараясь смягчить голос. — Что случилось?

Та начинает теребить обтрёпанный край рукава.

— Я просто… хотела спросить, заметила ли ты Джемму. Второкурсницу?

Джинни хмурится. Имя ей ни о чем не говорит. Честно говоря, она даже не уверена, что смогла бы вспомнить лица хоть кого-то из второкурсников.

Она снова опускает взгляд на письмо в руках. Куда больше ей хотелось бы продолжить чтение, а еще лучше — сразу же взяться за ответ Гарри, излить на бумагу все свои мысли, а потом уйти спать, не думая о том, что завтра придётся пережить ещё один день в замке.

С большим трудом она сворачивает пергамент и переключает внимание на Николу.

— Расскажи мне о ней.

* * *

На следующий день после уроков и перед тренировкой по квиддичу Джинни заходит в теплицы. Ханна уже там: фартук щедро заляпан землёй и прочими пятнами. Джинни собирается сказать «привет», но слово застревает у неё в горле, когда она замечает профессора Спраут, дремлющую неподалёку под солнечными лучами. Руки её сложены на коленях, а голова запрокинута к стене.

Ханна бросает взгляд на Спраут.

— Ты её не разбудишь, — говорит она, даже не потрудившись понизить голос. — Она и нападение дракона проспит.

— Давай не будем проверять, ладно? — предлагает Джинни, подтягивает к себе табурет и усаживаясь на него.

Опираясь локтем на стол, она вертит в руках пакетик с семенами. Ханна смотрит на неё, но ничего не говорят, и они продолжают молчать.

Наконец Ханна протягивает ей лопатку:

— Раз уж ты собираешься остаться здесь, то займись хоть чем-то полезным.

— О, конечно, — соглашается Джинни, пододвигая к себе горшок и начиная засыпать в него смесь земли и вулканического пепла.

В простом, бездумном рабочем ритме есть что-то успокаивающее — почти как в движении пера по пергаменту. Почти.

Она вздыхает, хмуро глядя на горшок.

— Что с тобой, Джинни? — спрашивает Ханна.

Джинни мельком подумывает прикинуться дурочкой и отшутиться в духе Тобиаса: мол, просто хотела провести время с подругой и не знала, что это запрещено. Но правда в том, что она здесь не случайно, и обе это слишком хорошо понимают. Джинни вдруг ловит себя на мысли: когда они в последний раз вот так сидели вместе?

Она не отвечает сразу, погружая пальцы в прохладную землю, будто та требует её полного внимания. Она чувствует, как Ханна придвигается ближе, и сразу понимает, что та так просто не отстанет.

Джинни выпрямляется, отряхивая руки.

— Просто… всё оказалось труднее, чем я думала.

— Вернуться?

Джинни пожимает плечами и вновь с раздражением опускает пальцы в землю.

— Сны? — уточняет Ханна. — Воспоминания?

— Немного, — признаётся Джинни. С этим она справляется. Большую часть дней.

Ханна передаёт ей саженец, и Джинни осторожно пересаживает его в один из горшков. Ханна присыпает землю удобрением, затем вручает ей лейку. Они работают молча, почти заканчивают всю партию, когда Джинни наконец решается задать вопрос, который её на самом деле гложет.

Она проводит тыльной стороной ладони по лбу.

— Просто… как понять, когда ты справляешься, а когда просто прячешься?

Выражение Ханны смягчается.

— Ты здесь, Джинни. Это уже многое значит.

Раньше она и сама так думала. Просто теперь уже не столь уверена.

— А я точно здесь?

Они вернулись уже почти два месяца назад. И если быть до конца честной, Джинни почти не бывает в «Салоне» и редко появляется на собраниях АД. По взгляду Ханны она понимает, что та тоже это заметила.

Иногда Джинни думает, что единственная причина, по которой она всё ещё играет в квиддич, — это то, что она капитан. И эта мысль пугает её сильнее всего, потому что это может означать, что квиддич превратился в обязанность и стал обузой.

— Ты стараешься изо всех сил, — упрямо говорит Ханна.

— В том-то и дело, — отвечает Джинни. — Мне кажется, что нет.

Да, она здесь. Но иногда всё равно кажется, что это не так. Будто большую часть времени тут лишь тело, движущееся по инерции. Она ходит на занятия, не пропускает тренировок, выполняет домашние задания ровно настолько, чтобы не нарваться на отработки, и всё же… где она сама?

Как любит говорить Тобиас, она только и делает, что сидит, уткнувшись носом в кусок пергамента. У этого мерзавца отвратительная привычка оказываться правым именно в таких вещах.

Потому что суровая правда в том, что слишком много сил и внимания она отдаёт этому пергаменту. Отдаёт Гарри, признаётся она себе. Но где-то в глубине души есть крошечная часть, которая не так уж уверена. Незаметное сомнение, зудящее на краю сознания, потому что иногда кажется, будто именно перо в руке поднимает её утром с постели.

Она уже давала себе это обещание. Не возлагать все надежды на голос, льющийся с листка бумаги. Не превращать это в способ побега.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает Ханна, внимательно наблюдая за ней.

Подхватив лопатку, Джинни утрамбовывает землю.

— То же, что и всегда, — говорит она, чувствуя, как страх и сожаление скручиваются в животе. — То, что необходимо.

Как бы ни было больно.

Она идёт на тренировку по квиддичу и выкладывается там по полной. Даже умудряется накричать на загонщика, назвав того полным идиотом, и по радостному лицу Рейко ясно, что давно пора было это сделать.

После тренировки она ужинает, выполняет все домашние задания и сидит в «Салоне», разговаривая то с Николой, то с Гестией, то с Флорой. Это кажется почти невозможным — утомительным и неловким, когда всё внутри рвётся сбежать, но она остаётся, словно насекомое, приколотое к доске.

Поздно вечером она спускается в спальню. Открыв сумку, достаёт пергамент и с каким-то болезненным облегчением смотрит на неровные строчки Гарри. Дочитывает последний абзац и тянется за палочкой. Взмах — и слова исчезают.

Желание схватить перо до боли знакомо и мучительно сильно, но вокруг есть жизнь. Настоящая. И ей нужно постараться лучше, чем сейчас.

Она кладёт пустой пергамент в сундук и захлопывает крышку.

Джинни плохо спит, но придерживается плана: три долгих дня она выжидает и только потом садится отвечать Гарри. Просто чтобы доказать себе, что способна на это.

«Прости, — пишет она. — Здесь у нас всё немного суматошно. Первый матч уже совсем скоро…»

Письмо выходит короче обычного, но она не решается написать больше, потому что не в силах объяснить опасность пера и чернил, не в силах извиняться. Не в силах сказать, что она думала, будто справится. Думала, что сильнее всего этого. Но, возможно, это оказалось совсем не так.

Она никогда не была такой храброй, как он.

Она отправляет письмо, убирает пергамент и обещает себе доставать его только три раза в неделю. Она не носит его с собой, не превращает всё вокруг лишь в материал для писем, а заставляет себя быть частью происходящего. Участницей. И когда пальцы начинают чувствовать предательский зуд от пугающе знакомого желания взяться за перо, она берёт в руки вязальные спицы.

К ноябрю уже никого не удивляет, что в гостиной Слизерина Джинни сидит со спицами. Она отправила маме сову с просьбой прислать пряжу, и та явно перестаралась: теперь стол буквально ломится от разноцветных клубков.

Кое-кто бросает удивлённые взгляды, но комментировать не решается. Даже когда Тобиас, в конце концов, не выдерживает и решает попробовать сам.

— Так, какого чёрта это вообще должно значить?

— Это терапия, — поясняет Джинни.

Тобиас пристально смотрит на пряжу, высунув язык от сосредоточенности.

— Сомневаюсь, что это помешает мне сойти с ума.

— Это всего лишь пряжа, а не чудодейственный эликсир.

— Тихо, — отрезает он. — Я пытаюсь сосредоточиться!

Он довольно быстро сдаётся, объявив затею безнадёжной. Джинни же только рада, потому что его жалобы и ворчание совсем не способствовали сосредоточенности.

А потом однажды вечером появляется Астория. Они не обменялись ни словом со дня похорон Кэролайн, но Астория просто садится рядом без единого комментария, будто в этом нет ничего необычного.

У неё свои спицы — не такие громоздкие, как у Джинни, а крошечные, с катушками тончайших как паутина нитей.

Джинни наблюдает за ней поверх своего клубка пряжи.

Астория за весь семестр ни разу не спускалась в «Салон». Ни единого раза. А значит, скорее всего, она забросила и музыку.

Джинни не винит её. Но то, что Астория отвернулась от «Салона», вовсе не означает, что Джинни перестала нести за неё ответственность. Это ещё одна вещь, на которую она больше не собирается закрывать глаза.

Уже давно стемнело, ночь стояла глубокая. Большинство разошлись, в гостиной почти пусто, когда Астория наконец произносит:

— Она это ненавидела.

Джинни замирает и поднимает взгляд. Астория всё так же сосредоточена на тонких нитях в руках, будто говорит самой себе:

— Мир, в котором мы жили. Все эти правила, традиции, и целое детство, заточенное под «правильный брак». Она всегда повторяла, что у неё хватает храбрости только ненавидеть всё это, но не на то, чтобы изменить.

Её руки падают на колени, нити путаются, спицы звонко сталкиваются.

— Отец говорил, что Тёмный лорд должен защитить нас. Сделать могущественными. Сохранить наш образ жизни. Но это оказалось ложью. Война принесла только смерть. Она убила и моего отца, и этот самый образ жизни. И я не понимаю, что мне с этим делать. Оплакивать ли отца, который потакал чудовищу? Праздновать ли победу сопротивления, которое убило мою лучшую подругу?

Наконец Астория поднимает глаза на Джинни.

— Война моего отца убила мою лучшую подругу.

Джинни кивает, потому что это правда, от которой не сбежишь.

— Да. Так и есть.

Астории сжимает зубы.

— И всё же я предпочла бы винить тебя. Так было бы… проще.

У Джинни болезненно сжимается грудь.

— Я сыграла свою роль.

Астория бросает на неё пронзительный взгляд.

— Нет. Не смей так с ней поступать. Это был выбор Кэролайн. В конце концов, это всё, что у неё, чёрт возьми, было.

Собрав пряжу, она выходит из комнаты.

Джинни откидывается на спинку кресла и долго вглядывается в глубину тёмных, бездонных вод озера.

* * *

Астория возвращается и следующим вечером, и ещё следующим, и вскоре Джинни привыкает к её молчаливому присутствию. Они почти не разговаривают, и Джинни невольно задаётся вопросом, не находит ли Астория занятие своим рукам по той же причине. Может быть, ей тоже до зуда в пальцах хочется прикоснуться к арфе, но она не позволяет себе этого.

Может быть, она тоже считает, что не заслуживает.

— Кто бы мог подумать, что у тебя вообще есть хоть капля домовитости, Уизли? — замечает Драко как-то вечером, проходя мимо.

Джинни не перестаёт вязать.

— Кто бы мог подумать, что у тебя есть хоть капля остроумия? — отвечает она, одаривая его одновременно дружеской и хищной улыбкой.

Он закатывает глаза.

У них сложились странные отношения. Они не друзья и даже не особенно нравятся друг другу. Но на каком-то уровне всё же понимают друг друга. Джинни уверена, что он прекрасно осознаёт, как переменилась расстановка сил. Сам факт того, что она с ним разговаривает, уже играет ему на руку.

С тех пор как он вернулся, Драко стал персоной нон грата: все знают, что его отец в Азкабане, мать под домашним арестом, а её палочку конфисковали. Его не столько презирают, скорее признают: он сделал ставку — и проиграл, и теперь расплачивается за это. Амбиции — это одно, плохо реализованные амбиции — совсем другое. Если он хочет чего-то добиться в этом мире, ему придётся начинать с самого низа. И на этом пути никто не протянет ему руку.

Хотя нашлись и несколько младшекурсников, которые явно стремятся возвести его в ранг трагического героя. Возможно, это дети погибших родителей, видящие в его истории шанс на собственное искупление. Другие — просто слишком молоды и наивны. Но Драко, надо отдать ему должное, не выказывает к ним ни малейшего терпения, что, увы, лишь подстёгивает их интерес.

Он всё ещё стоит неподалёку и барабанит пальцами по спинке дивана.

Джинни решает, что, возможно, пришло время для просчитанного риска.

— Если собираешься и дальше тут торчать, садись.

— Что?

— В корзине есть ещё одна пара спиц.

К её удивлению, он действительно подчиняется.

Вскоре с широко раскрытыми глазами мимо проходит один из его будущих последователей.

— Что ты делаешь?

— Вяжу, — отвечает Драко, сосредоточенно разглядывая пряжу. — А теперь отвали.

Младшекурсник моргает в изумлении, но послушно уходит.

— Неужели нет ничего более… изысканного? — спрашивает Драко через некоторое время, бросив взгляд на тонкое переплетение нитей в руках Астории.

Астория хмыкает и, скосив глаза на его клубок, пренебрежительно замечает:

— Ага, и позволить тебе изуродовать дорогие материалы?

Драко снова погружается в угрюмое молчание, но продолжает работать.

Через несколько дней к ним присоединяются несколько младшекурсников, и Джинни не успевает опомниться, как у неё уже есть самый настоящий кружок рукоделия.

Ханна, выслушав её рассказ, приходит в восторг.

— Это странно, — возражает Джинни.

— Это утешает, — спокойно парирует Ханна. — Создавать что-то своими руками после того, как столько времени пришлось разрушать мир.

Джинни качает головой.

Поскольку приближается первый матч по квиддичу против Гриффиндора, она оставляет кружок на попечение Астории.

— Можешь сделать для меня кое-что? — спрашивает Джинни как-то вечером.

— Что именно? — настороженно отзывается Астория.

Джинни кивает подбородком в сторону Джеммы.

— Не могла бы ты присмотреть за ней?

Астория хмурится, глядя на девушку.

— Зачем?

— Что-то в ней есть, — Джинни по-прежнему не может до конца разобраться, что именно. Она качает головой. — У меня сейчас дел невпроворот. Так что если ты всё равно собираешься сидеть здесь, я подумала, что ты могла бы просто дать мне знать, если произойдёт что-то… интересное?

Астория не соглашается и не отказывается, но Джинни понимает: это, вероятно, всё, на что она сейчас может рассчитывать.

Матч против Гриффиндора идёт совсем не по плану. И если кому-то здесь грозит разгром, так точно не Гриффиндору. Мартин с трудом отбивает мячи от колец, новый загонщик чаще теряется, чем попадает по цели, но большую часть вины за ужасную игру Джинни берёт на себя: за рассеянность, за недостаток самоотдачи, за полное отсутствие концентрации.

Счёт растёт и растёт, давно выйдя за пределы того, что они способны нагнать, когда Джинни резко меняет курс. Проносясь мимо Рейко, она выкрикивает:

— Если увидишь снитч, хватай его!

— Но… — начинает Рейко, ведь поймать его сейчас значит проиграть.

Нет времени на споры.

— Просто лови! — кричит Джинни и возвращается в строй.

Сейчас куда важнее закончить матч, пока Гриффиндор не забил ещё больше, чем думать о победе. Пусть она и проиграет эту игру, но Кубок точно не отдаст. Она ещё может всё спасти.

Она это сделает.

Гриффиндор успевает забить лишь дважды, прежде чем Рейко ловит снитч. Разрыв в счёте становится куда менее болезненным, и им остаётся лишь смириться с поражением. Тем не менее Рейко так зла, что до конца дня даже не разговаривает с Джинни.

На следующий день Джинни пишет длинное письмо Гарри, подробно разбирая матч — свои ошибки, промахи, идеи, как всё исправить. Она не извиняется за то, что нарушила своё обещание. Просто убирает пергамент и решает, что в следующий раз справится лучше.

* * *

Последние недели семестра пролетают незаметно — среди домашних заданий, собраний АД, вечеров в «Салоне», а Джинни изо всех сил старается удержаться на плаву.

Однажды вечером, ближе к концу семестра, она сидит в «Салоне» с целой стопкой писем на коленях. Одно, написанное на тончайшем, дорогом пергаменте с тиснёной каймой, она упорно избегает. Вместо него Джинни в который раз перечитывает торопливую записку от Рона, доставленную прошлым утром очень уставшей совой.

«Жаль, что мы пропустим Рождество. Надеюсь, мама не сорвётся на вас. Просто подумай обо мне, бедняге, который останется совсем без семьи, да ещё вынужден провести Рождество в изнуряющей жаре. Безумная страна всё-таки».

Джинни понимает, что никто не рассчитывал, что их отъезд затянется так надолго. Она же, как обычно, старалась ничего не ожидать вовсе.

«Гермиона и Гарри передают привет».

— Она правда собирается это сделать, — выпаливает Никола, сжимая в руках письмо на таком же шикарном пергаменте.

— Похоже, что да, — отзывается Джинни, бросив взгляд на свадебное приглашение от Тилли.

— Джинни… — говорит Никола с болью в голосе, но в то же время будто ждёт, что та как-то всё исправит.

Она чувствует пульсирующую боль в висках и рассеянно потирает их.

— Это её решение.

Никола скрещивает руки на груди и почти что надувает губы, впервые за долгое время выглядя как пятнадцатилетняя девчонка, которой могла бы быть, если бы не война и родители.

— Это несправедливо.

— Да, несправедливо. Но с каких это пор справедливость что-то значит?

Поднявшись, она выходит из «Салона».

В гостиной наверху Астория и Драко сидят вместе на диване; между ними — клубки ниток, пряжа и спицы. Драко уже давно забросил свои поделки и теперь лишь держит для неё моток.

Джинни наблюдает за ними. Астория привыкла докладывать ей о Джемме, правда, делает это всё так же отстранённо и равнодушно. Но всё же это прогресс.

Драко наклоняется ближе, пальцы путаются в пряже, и он тихо ругается сквозь зубы. Астория смотрит на его макушку, и на её лице появляется самое близкое подобие улыбки, какое Джинни видела за последние месяцы. В этом есть что-то личное, уютное — и в каком-то смысле логичное. Два сломленных человека, тянущихся друг к другу. Дети Пожирателей смерти, которые пытаются найти путь вперёд. Вместе.

Джинни отводит взгляд, чувствуя жгучее тепло в животе.

Свернув к лестнице, она спускается в спальню. Пора собирать вещи, возвращаться домой и встретиться лицом к лицу с пустотой, как бы ей ни хотелось этого избежать. А в январе она пойдёт на свадьбу Тилли и постарается не думать о том, что мирное время оказалось совсем не таким, каким она когда-то его представляла.

---

1) Здесь Гарри имеет в виду пасту Веджимайт — это густая паста тёмно-коричневого цвета на основе дрожжевого экстракта, национальное блюдо Австралии.

Вернуться к тексту

Кто-то идёт за ним.

Гарри не оборачивается, чтобы убедиться. Он просто знает: мужчина, державшийся на расстоянии примерно полквартала уже добрых двадцать минут, всё ещё там.

Он продолжает идти в прежнем темпе. На середине следующего квартала останавливается у витрины цветочного магазина. Цветы его нисколько не интересуют — это всего лишь предлог. Отражение в стекле подтверждает подозрения: преследователь, почти наверняка волшебник, никуда не делся.

И действительно, тот задерживается у газетного киоска.

Гарри живёт уже неделю в этом маггловском городке, который супруги Уилкинс выбрали своим домом. Этого времени ему хватило, чтобы немного освоиться и запомнить расположение улиц в центре.

План начинает складываться сам собой.

Гарри идёт дальше и у следующего угла резко сворачивает, переходя дорогу ровно в тот момент, когда загорается красный. Машина едва не задевает его бампером; водитель осыпает Гарри неприлично грубыми жестами и с визгом шин уносится прочь. Гарри даже не оглядывается. С главной улицы он ныряет в боковую, тут же уходит налево — в узкий переулок, заваленный мусорными пакетами и коробками.

Примерно на середине улицы притаилась старая тёмная лавка грампластинок, и Гарри проскальзывает внутрь.

Он быстро проходит между стеллажами с потрёпанными виниловыми пластинками и устраивается в укрытии между стопкой кассет и гигантской суперобложкой альбома Blondie. Отсюда через грязные окна хорошо видно улицу.

Гарри ждёт. Не проходит и пяти минут, как мимо спешит тот самый волшебник — раздражённый и явно торопящийся.

Гарри выжидает ещё немного, чтобы убедиться, что тот не вернётся.

— У вас есть чёрный ход? — спрашивает он у парня за прилавком.

Тот не отрывается от журнала «Rolling Stone» и лишь неопределённо машет рукой куда-то вглубь магазина.

— Спасибо, — бормочет Гарри и пробирается через помещение, которое явно служит складом. Над дверью мигает тусклая неоновая вывеска.

Однако дверь выводит вовсе не в переулок, а в шумную кухню китайского ресторана — жаркую, наполненную паром и густыми запахами. Кто-то окликает его на кантонском. Гарри виновато улыбается и спешит дальше в главный зал.

Когда он наконец выходит на улицу, преследователя уже и след простыл.

Желудок предательски урчит, откликаясь на ароматы еды. Гарри задерживается у меню и в итоге заказывает острую свинину по-сычуаньски и большую порцию жареной лапши чао-мейн с овощами. С пакетом в руках он осторожно возвращается на главную улицу.

Здесь уже многолюдно из-за обеденного перерыва, но никаких признаков слежки по-прежнему не видно.

Гарри возвращается знакомым маршрутом в жилой квартал с аккуратными, ухоженными таунхаусами, поднимается по ступенькам третьего дома слева с дверью, выкрашенной в тёмно-синий цвет.

— Эй, есть кто? — окликает он, заходя в прихожую.

Ответа нет. Гарри относит еду на кухню и проходит дальше по дому.

Гермиона и Рон сидят на небольшой веранде, затянутой москитной сеткой, и смотрят на крошечный дворик с журчащим фонтаном в виде птиц. Потолочный вентилятор равномерно крутится под потолком, спасая от подступающей жары. Весна медленно готовится уступить место лету.

— Привет, — говорит Гарри.

Рон улыбается, и в этой улыбке сквозит заметное облегчение.

— Ну, наконец-то, дружище.

— Прости, немного заблудился.

Рон хмыкает, а Гарри мягко кладёт руку Гермионе на плечо.

— Я принёс еду.

Она поднимает на него взгляд и одаривает его рассеянной улыбкой, которая, честно говоря, больше похожа на гримасу. Она всё ещё выглядит измождённой, невыспавшейся и удивительно хрупкой — такой Гарри видел её нечасто.

— Может, поедим прямо здесь? — предлагает Рон, и в его голосе слышится наигранная жизнерадостность, несмотря на мягкость интонации.

— Ага, — тихо соглашается Гермиона, словно радуясь тому, что не придётся вставать. — Ладно.

Рон вместе с Гарри уходит в дом за тарелками.

— Ты в порядке? — спрашивает Гарри, внимательно глядя на друга.

— Ага, — отвечает то, упрямо вздёрнув подбородок. — Мы ведь всегда знали, что это не будет лёгкой прогулкой на метле, правда?

Да, знали, но от этого не становится легче. Гермионе тяжело, конечно, но и Рону тоже, потому что он изо всех сил старается быть рядом. Прошло всего три дня с тех пор, как они отвезли родителей Гермионы в местную волшебную больницу. Всё оказалось именно таким ужасным, как она и боялась: родители обезумели от страха и растерянности и с отчаянием требовали объяснить, кто они такие и что с ними происходит.

— Зачем вы это делаете? — спросила мама Гермионы.

— С вами всё будет хорошо, — сквозь слёзы пообещала Гермиона. — Никто не причинит вам вреда.

Конечно, для мистера и миссис «Уилкинс» эти слова не значили ровным счётом ничего.

С тех пор прошло уже три дня. Три дня тишины после того, как целители попросили их не приходить целую неделю.

— Как она держится? — спрашивает Гарри.

Рон достаёт вилки.

— Всё так же. Если не зарывается в бумаги и не звонит по телевизору, то просто сидит вот так.

Гермиона справляется привычным для себя способом, полностью растворяясь в заботах о родителях. Она оплачивает их счета, придумывает оправдания за отсутствие на работе для работодателей.

Честно говоря, это слишком сильно напоминает Гарри ту Гермиону, какой она была после ухода Рона в прошлом году. Он не решается озвучить это вслух.

— Хорошо, что ты рядом, — говорит он вместо этого.

— Ну, — Рон пожимает плечами, — мы ведь и так не собирались оставлять её одну со всем этим, правда?

— Не собирались, — соглашается Гарри.

После обеда Гарри отодвигает занавеску в гостиной и выглядывает на улицу. Тот самый волшебник снова на месте и теперь стоит, прислонившись к фонарному столбу через дорогу, в нескольких домах отсюда.

— Он всё ещё там? — спрашивает Рон.

— Ага.

— Опять оторвался?

Гарри пожимает плечами.

— В каком-то смысле это даже весело.

Рон фыркает.

— В каком именно? В самом процессе или в том, что ты выставляешь Министерство идиотами?

— И то, и другое.

Это не первый аврор, которого Гарри замечает за слежкой за собой с тех пор, как оказался в Австралии. Ничего неожиданного, и всё равно раздражает. Он может лишь предполагать, что Кингсли связался с местным Министерством, продолжает дёргать за ниточки с другого конца света. И очень трудно не злиться из-за этого.

Тем же вечером Гарри решает просто игнорировать своего надсмотрщика и устраивается на скамейке в парке, чтобы наконец прочитать длинное письмо от Джинни. Она подробно описывает победу Хаффлпаффа над Рейвенкло на прошлых выходных. Судя по всему, матч вышел малорезультативным: Хаффлпафф удивил всех мощной защитной тактикой. По словам Джинни, игра всё равно была напряжённее, чем тот разгром, который Гриффиндор устроил Слизерину несколькими неделями ранее. Гарри ясно видит, что она до сих пор не простила себе то поражение.

И всё же её разбор оказывается неожиданно смешным и удивительно подробным, словно она прямо в письме выстраивает новые стратегии, проговаривая их вслух для себя и для него.

В последний месяц её письма приходят реже, хотя они всё такие же длинные. Гарри убеждает себя, что это даже к лучшему: если у Джинни не хватает времени писать, значит, у неё всё в порядке. По содержанию видно, что она всё глубже погружается в жизнь замка. Он знает, как непросто ей было вернуться, и старается воспринимать это как хороший знак, даже если не может избавиться от ощущения, что письма становятся всё более отстранёнными: всё больше о событиях в школе и всё меньше о ней самой.

Его собственные письма выходят не лучше — рассказывать о маленьком городке или о родителях Гермионы особенно не о чем.

Откинувшись на скамейке, он сворачивает пергамент и ещё с полчаса размышляет о новых способах избавления от приставленной к нему «няньки».

* * *

— Знаешь, — замечает Рон, хмуро разглядывая карты у себя в руках, — эта игра была бы куда интереснее, если бы мы играли взрывающейся колодой.

— Ты так говоришь про все маггловские карточные игры, — замечает Гарри, сбрасывая карту.

— Ну а что? Если нет риска заработать ожог третьей степени, какой тогда вообще смысл?

Гарри усмехается, прекрасно понимая, что Рон просто пытается отвлечь их обоих, пока Гермиона разговаривает с целителем по камину в гостиной.

Рон бросает быстрый взгляд на закрытую кухонную дверь.

— Эй, — говорит Гарри, легонько толкнув его ногой. — Твоя очередь.

— Что? — Рон вздрагивает и оборачивается. — А, да.

Он делает ужасный ход, но они оба предпочитают этого не замечать.

Дверь распахивается, и Рон тут же вскакивает на ноги, мгновенно позабыв о картах.

— Ну что?

Гермиона натянуто улыбается, лицо у неё бледное.

— Они сказали, что я могу прийти сегодня днём. Посмотрим, есть ли шанс, что они…

— Хорошо, — сразу говорит Рон. — Мы пойдём с тобой.

Гарри тоже кивает, поднимаясь, но Гермиона качает головой.

— Вы не сразу, если…

Рон подходит ближе и берёт её за руку.

— Дело не в том, что мы обязаны, Миона. Мы хотим.

Она смотрит на него блестящими от слёз глазами.

— Я бы очень… — она вздыхает и тянется рукой к его груди. — Просто думаю, что мне нужно сделать это самой.

Рон хмурится — видно, что ему хочется возразить.

— Если ты уверена…

— Да, — тихо отвечает она.

— Хорошо, — уступает он и обнимает её. — Можем мы хотя бы проводить тебя?

Она негромко смеётся, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Да.

Гарри садится обратно за стол и аккуратно собирает колоду карт, давая Рону возможность провести с Гермионой несколько минут наедине.

После обеда они провожают её до больницы и остаются ждать на ступеньках у входа. Рон то и дело поднимается и начинает мерить крыльцо шагами, а Гарри просто сидит, наблюдая за молодой матерью с двумя детьми в парке через дорогу.

Проходит меньше получаса, когда Гермиона возвращается. Губы у неё плотно сжаты, лицо бледное. Гарри не решается задавать вопросы, потому что слишком занят борьбой с собственным чувством вины. Рон же, кажется, прекрасно понимает, что делать: дома он нарочно устраивает беспорядок на кухне, чтобы отвлечь её и дать возможность переключиться.

За ужином они с Гермионой скатываются в привычное препирательство, которое в последнее время почти всегда заканчивается чем-то большим. Гарри решает исчезнуть, предоставив им личное пространство.

Он собирается пройтись, но, выйдя на крыльцо, видит, как и обычно, своего преследователя через дорогу. На этот раз у него просто нет сил устраивать дикую гонку. Вместо этого Гарри направляется прямо к нему, останавливается у забора и засовывает руки в карманы.

— Так что вы такого натворили, что застряли с таким заданием?

Аврор смотрит на него поверх газеты, которую будто бы читает, и пытается изобразить недоумение.

— Простите?

Гарри разрывается между раздражением из-за того, что ему назначили такого неуклюжего надсмотрщика, и облегчением, что если уж прислали кого-то вроде этого, значит, никакой серьёзной угрозы нет.

— Должно быть, смертельно скучно, — продолжает он. — Я, конечно, пытался хоть немного вас развлечь, удирая туда-сюда, но, честно говоря, уже приелось. — Он наклоняет голову набок. — Хотите, я попробую организовать на себя нападение? У вас тут вообще есть Пожиратели смерти? Или вы их как-то иначе называете?

На миг кажется, что аврор ещё попытается блефовать, но в конце концов только тяжело вздыхает:

— Да вы и правда заноза в заднице, мистер Поттер, знаете об этом?

Гарри пожимает плечами.

— Мне это уже говорили. — Он протягивает руку. — Гарри.

Аврор нехотя отвечает на рукопожатие.

— Джерард.

Официальное знакомство состоялось, и Гарри опускается на бордюр, вытягивая ноги перед собой.

Джерард, похоже, наконец расслабляется, понимая, что Гарри не собирается ни сбегать, ни нападать.

— Значит, можем, наконец, перестать гоняться друг за другом по всему этому чёртову городу?

— Договорились, — соглашается Гарри.

Проходит целая неделя, прежде чем он вообще замечает второго аврора.

— И то лишь потому, что я позволила, — сообщает ему Барина, поравнявшись с Джерардом однажды как ни в чём не бывало.

Гарри не может решить, она и правда настолько хороша или же он сам слишком расслабился с тех пор, как оказался здесь. Приглядевшись, он отмечает, что более нелепой парочки ему ещё не доводилось видеть, даже Тонкс с Грозным Глазом смотрелись гармоничнее. Эта мысль вызывает неприятный ком в горле, и Гарри поспешно переключается на своих новых «нянек».

Джерард — мужчина средних лет, уже начинающий полнеть, с редеющими светлыми волосами. Барина — невысокая, смуглая, с копной вьющихся волос и кольцом в носу.

Теперь, когда разговор наконец завязывается, Гарри принимается расспрашивать их:

— Ну и как вам? Нравится быть аврорами? Как вообще проходила подготовка?

— О нет, — стонет Барина. — Только не говори, что ты фанат авроров.

Гарри чувствует, как щёки начинают гореть.

— Нет, — бурчит он, засовывая руки в карманы. — Просто... интересно.

— А сам-то хотел бы пойти на службу? — спрашивает Джерард. — Я вот пытаюсь представить, как это выглядело бы. Люди же постоянно будут останавливать тебя посреди улицы и глазеть.

Барина фыркает:

— Выпрашивать автографы и подкатывать.

— Я не настолько знаменит, — неловко возражает Гарри.

Здесь его ни разу никто не потревожил. Это одновременно странно и приятно, хотя и оставляет чувство растерянности, потому что он попросту не знает, чем себя занять. Зато ощущение, будто он всё время забывает о чём-то чрезвычайно важном, наконец начинает понемногу отступать.

Джерард и Барина останавливаются и смотрят на него так, будто он сморозил какую-то несусветную глупость.

— Что? — спрашивает Гарри.

— Ты понимаешь, что ты и есть наша работа, да? — говорит Барина. — Мы знаем о тебе всё, Поттер.

Джерард кивает:

— Ага. Мы прочли каждую статью, когда-либо о тебе написанную, каждый отчёт, поданный в ваше Министерстве. Это была чёртова библиотека.

Барина театрально закатывает глаза, вспоминая:

— Ты же в курсе, что наша работа — это не только гоняться за тёмными магами, да? В основном мы просто торчим на месте и ждём, когда что-нибудь случится.

— И тонна бумажной работы. Ты не поверишь, сколько её.

— Пусть Поттер займется этим за нас, — предлагает Барина. — Типа стажировка! Быстро отобьёт охоту становиться аврором.

Гарри закатывает глаза и всерьёз подумывает снова от них сбежать.

* * *

На следующий день Рон возвращается домой с новостью: он устроился работать на кухню в маггловский паб.

Гермиона выглядит испуганной, но именно она всё это время ломала голову над тем, как платить ипотеку за дом родителей. Она не хотела лишать их ещё и крыши над головой и упрямо отказывалась брать у Гарри дополнительные деньги. Целители ясно дали понять, что задержаться им здесь придётся надолго, а значит, как-то нужно сводить концы с концами.

— Всё нормально, Гермиона, — говорит Рон с лёгкой улыбкой. — Зато я научусь готовить по-маггловски!

Она оборачивается к Гарри с круглыми глазами.

— Всё будет в порядке, — заверяет он с уверенностью, которой сам не чувствует. — Главное, чтобы он не начал готовить самих магглов.

Рон хохочет.

По негласной договорённости Гарри отправляется с ним в первый рабочий день — главным образом, чтобы убедиться, что Рон ненароком не нарушит Статут о секретности. К счастью, все странности здесь, кажется, списывают на их британское происхождение. Со временем и Гарри берёт несколько смен: убирает со столов и моет посуду. Работа, конечно, не слишком увлекательная, зато приносит деньги и наполняет дни хоть каким-то смыслом.

Гермиона идёт ещё дальше и устраивается клерком в местное Министерство. Рекомендательное письмо от самого министра магии Великобритании, разумеется, сильно помогает. Гарри твердит себе, что глупо возмущаться из-за того, что люди, кажется, всё ещё манипулируют их жизнями, даже находясь на другом конце света.

Хуже всего то, что следующие несколько недель Гермиона изматывает их бесконечными рассуждениями о сравнительных системах управления.

— Мерлин, — ворчит Рон, когда она уже не слышит. — Как будто снова в школе оказался.

Гарри не говорит вслух о том, как Рон смотрит на неё, когда она, увлёкшись, начинает разглагольствовать. Есть вещи, о которых лучше помалкивать, особенно если живёшь с двумя лучшими друзьями, которые, ко всему прочему, с большой вероятностью ещё и спят вместе.

А это уж точно та мысль, о которой Гарри предпочитает не думать.

Так они и входят в новый ритм жизни, пока целители медленно, шаг за шагом, снимают чары, наложенные Гермионой, пытаясь выяснить, осталось ли хоть что-то от Грейнджеров. И они не успевают оглянуться, как наступают праздники.

Трудно проникнуться праздничным настроением, когда вокруг стоит такая жара, какой Гарри прежде никогда не испытывал. Честно говоря, он даже не знал, что бывает настолько жарко. И всё же повсюду развешаны гирлянды, венки и прочая рождественская мишура, совершенно не смущённая изнуряющим зноем.

— Вот увидишь, — говорит Барина, когда они вместе идут к дому Грейнджеров. — Это ещё только начало.

На крыльце Гарри прощается со своими аврорами, обещая, что до утра и шагу не ступит из дома. Те смотрят на него с явным облегчением и аппарируют. Наверное, домой, к своим семьям.

Гарри открывает входную дверь, и ему навстречу устремляются запахи ужина. Рон явно задумал что-то довольно экстравагантное, что угодно, лишь бы отвлечь всех от мысли, что ещё один праздник проходит вдали от дома.

Гарри сбрасывает ботинки.

— Пахнет отлично, — кричит он.

И застывает на пороге гостиной. Слова приветствия застревают у него в горле. На диване рядом с Гермионой сидит молодая светловолосая девушка.

— Гарри, — говорит Гермиона слишком уж бодрым и нарочито радостным голосом, нервно улыбаясь.

Гарри старается сохранить непроницаемое выражение лица и, не обращая внимания на Гермиону, переводит взгляд на девушку, которая с явным весельем наблюдает за ними.

— Касс, — говорит он. — Не знал, что ты придёшь. — Он смотрит на Гермиону. — Вот уж действительно сюрприз.

— О, — отзывается Касс, — Рон и Гермиона настояли.

Гарри улыбается ей изо всех сил, потому что, как бы мало он её ни знал, они всё-таки работают вместе в пабе.

— Ну конечно, — кивает он. — Извините, я, пожалуй, загляну на кухню, посмотрю, не нужна ли Рону помощь.

Касс понимающе улыбается.

— Конечно.

Закрыв за собой дверь на кухню, Гарри накладывает заглушающие чары и резко поворачивается к Рону.

— Что ты наделал? — требовательно вопрошает он.

Рон отрывает взгляд от кастрюли, содержимое которой помешивает.

— Только не злись. Это Гермиона придумала.

Гарри сердито сверкает глазами.

— Ладно, ладно, — торопливо добавляет Рон. — Мы оба решили, что это хорошая идея. Касс милая! И привлекательная… ну, объективно. Если бы я ещё вообще обращал внимание на такие вещи.

— И к тому же она маггла, — замечает Гарри.

— Мерлин, Гарри. Не будь таким предвзятым.

— Ты издеваешься? — Гарри едва не срывается на крик.

Рона это совершенно не смущает.

— По крайней мере, мы может быть уверены, что ей не нужен Избранный, верно?

— Рон… — вздыхает Гарри.

Тот сдаётся, пожимая плечами.

— Слушай. Просто попробуй расслабиться и получить удовольствие от вечера, ладно? Ей больше некуда было идти.

Гарри хмурится.

— Правда?

Рон пожимает плечами.

— На работе поговаривают, что она поссорилась с семьёй или что-то в этом роде. Понимаешь… мне показалось, что это довольно паршивое время года, чтобы оставаться одной.

— Ну тогда… — Гарри чувствует, как злость понемногу отступает. — Тогда это, пожалуй, другое дело.

Рон заметно расслабляется, явно радуясь, что Гарри не собирается устраивать сцену.

— Слушай, мы же понимаем, что ты не собираешься на ней жениться. Просто немного развлечься.

Гарри бросает на него пронзительный взгляд.

— А ты-то что знаешь о том, что такое «немного развлечься»?

Рон смеётся.

— Справедливо. — Он хватает Гарри за плечи и разворачивает к двери. — А теперь иди и будь вежливым, пока я доделываю ужин.

— Да, мам, — бурчит Гарри, смиряясь с перспективой светской беседы.

На деле всё оказывается не так уж плохо. Гарри знает Касс по работе, и она всегда была довольно милой и даже немного смешной. К счастью, она не создаёт неловких ситуаций: то ли не замечает странных подтекстов, то ли сознательно предпочитает их игнорировать.

Ужин выходит на славу. Кулинарные навыки Рона заметно улучшились после экспресс-курса маггловской кухни — настолько, что Гарри невольно задумывается, не мешала ли ему раньше волшебная палочка. Он делает мысленную пометку рассказать об этом Джинни в следующем письме, ей это наверняка покажется забавным.

— Гарри?

— Что? — он поднимает взгляд от тарелки и видит, как Гермиона по другую сторону стола со стопкой десертных тарелок в руках. Она пристально смотрит на него.

— Я сказала, что помогу Рону с посудой, — повторяет она, бросая на Гарри многозначительный взгляд. — Почему бы тебе не проводить Касс?

Гарри мысленно обещает себе убить её позже.

— Она не слишком деликатна, да? — замечает Касс, когда они направляются к двери.

— Прости за это, — отвечает Гарри, потирая затылок.

Она отмахивается.

— Да брось, не парься. Я с самого начала подозревала подставу — ещё когда Рон меня пригласил.

Он удивлённо смотрит на неё.

— И ты всё равно пришла?

Касс лишь пожимает плечами.

— Бывают идеи и похуже.

Гарри моргает.

— Хуже, чем встречаться со мной?

— Ага, — кивает она, улыбаясь так, словно это должно выглядеть очаровательно. — Зато мне больше не пришлось бы разбираться со всякими неприятностями в пабе, если бы я была «твоей девушкой».

Гарри хмурится.

— Тебе правда доставляют неприятности?

Она смеётся и машет рукой прямо у него перед лицом.

— Не нужно так напрягаться. Я просто о том, что тогда все точно перестали бы распускать руки. И никто не посмел бы скупиться на чаевые.

Гарри не слишком в этом уверен.

— Думаешь, так и было бы?

Она снова улыбается, склонив голову набок, и её локоны мягко подпрыгивают.

— Ты правда этого не замечаешь? Ты не из тех людей, с кем хочется связываться.

Честно говоря, Гарри вообще не понимает, о чём она. В пабе он всего лишь нескладный парнишка-маггл, который моет посуду, а не Избранный или победитель тёмных волшебников.

— Слушай, всё нормально, если ты не заинтересован, — говорит она, открывая дверь и выходя на крыльцо. — Я и сама ничего серьёзного не ищу. Но если тебе вдруг понадобится «плюс один», чтобы отвязаться от друзей, просто дай знать.

Она наклоняется и целует его в щёку, потом машет рукой и быстро сбегает по ступенькам. Гарри смотрит ей вслед.

— Ты уверена, что нормально доберёшься домой одна? — кричит он, хмуро оглядывая тёмную улицу.

Она оборачивается и, раскинув руки в стороны, начинает идти задом наперёд.

— А что, хочешь проводить меня?

Гарри тихо чертыхается, захлопывает дверь и бросается вниз по ступенькам следом за ней.

То, чего Джерард и Барина не знают, им точно не повредит.

* * *

На работе Касс ведёт себя с ним так же, как и всегда, и они больше не возвращаются к тому разговору. Гарри чувствует облегчение, но всё же не может выбросить из головы её слова — не про свидания, а про то, что в пабе люди перестали бы распускать руки.

Примерно через неделю после Рождества он краем глаза замечает, как один из посетителей протягивает руку и скользит по подолу её юбки — там, где ткань едва прикрывает колени. Касс отвечает ему натянутой, совершенно искусственной улыбкой и отступает в сторону, насколько позволяет огромная тарелка с едой в руках. Этот придурок не отстаёт, бросая нечто явно непристойное. Гарри не слышит слов, но по тому, как лицо Касс краснеет, а вся компания за столом заливается хохотом, становится ясно, что сказано нечто отвратительно мерзкое.

Она замирает на секунду, и Гарри понимает, что она пытается придумать, как донести последнюю тарелку, не позволив себя облапать. Или не нарвавшись на увольнение.

Гарри не раздумывает, просто подходит и забирает тарелку у неё из рук.

— Гарри… — начинает она, и в её голосе впервые звучит настоящее беспокойство.

Он не слушает, подходит сзади к тому типу и с грохотом ставит тарелку прямо перед ним так, что часть еды вываливается на стол.

— Что за… — возмущается мужик, поднимая глаза и едва не подпрыгивая, когда понимает, что перед ним вовсе не миловидная официантка.

Гарри не отступает. Он опирается рукой о стол и наклоняется ещё ближе:

— Ешь. Оставь официантке хорошие чаевые. И держи свои руки и комментарии при себе, чёрт возьми.

Он и не пытается говорить тихо и прекрасно понимает, что теперь на него смотрят все. Гарри игнорирует это, не сводя глаз с клиента.

Мужик определённо крупнее и куда старше, но Гарри всегда был шустрым. Хотя, конечно, их четверо. Если друзья решат вмешаться, может быть интересно.

В жизни Гарри давно не случалось ничего по-настоящему интересного.

Мужик пытается отодвинуть стул, но Гарри перехватывает его другой рукой и удерживает.

— И ещё тебе стоит извиниться.

Воздух в зале будто становится плотнее, напряжение нарастает, пока тот прикидывает, что делать, а его приятели нервно ёрзают на местах. Сам же придурок пытается давить взглядом, но Гарри спокойно смотрит в ответ, пальцы уже тянутся к палочке.

Гарри, пожалуй, даже немного разочарован, когда тот сдаётся. Мужик бросает взгляд на Касс и бормочет:

— Извини. Я… не хотел ничего такого.

Звучит не слишком искренне, но Касс кивает и улыбается так, будто ничего страшного и не произошло.

Гарри выпрямляется и обводит компанию взглядом.

— Приятного аппетита.

Он задерживается ещё на пару минут, чтобы убедиться, что проблем больше не будет, и только потом возвращается на кухню.

В дверях стоит Рон, вытирая руки о полотенце.

— Развлекаешься?

— Ага, безумно, — отвечает Гарри, не особенно желая признавать, что было бы куда веселее, если бы тот тип не струсил.

— А ты вообще умеешь драться кулаками?

— Я умею уворачиваться, — парирует Гарри.

Рон смотрит на него с сомнением.

— Напомню, что мы всегда старались оставлять кулачные бои Гермионе.

Гарри неохотно смеётся, и Рон хлопает его по плечу.

— В следующий раз просто предупреди меня, ладно? У меня тут есть чугунные кастрюли — оружие серьёзное.

Гарри ухмыляется, ничуть не удивлённый тем, что Рон без колебаний согласился бы к нему присоединиться. Не в первый раз, да и явно не в последний.

— Мы бы точно их уделали, — говорит Гарри.

— Даже не сомневаюсь, — со смехом соглашается Рон.

Остаток ночи Гарри внимательно следит за залом, но все ведут себя на редкость прилично.

На следующей неделе он уже присматривается к этому куда пристальнее и постепенно понимает, что пусть никто из посетителей и не позволяет себе откровенной мерзости, к официанткам всё равно нередко относятся так, что Гарри становится не по себе.

Однажды вечером он провожает взглядом Касс, уходящую домой, и невольно вспоминает того придурка. Представляет, как она идёт одна по тёмным улицам. Как замирает от внезапного шума. И как всё это до боли знакомо ему самому — во всех смыслах.

— Касс, — окликает он её.

Она оборачивается с улыбкой.

— Да?

— Мы… э-э… собираемся выпить после смены. Если хочешь, можешь присоединиться, — практически выпаливает он.

— Правда? — спрашивает она, и в её голосе звучит странная надежда.

Он кивает, и Касс тут же берёт его под руку.

— С удовольствием, — говорит она и, легко чмокнув его в щёку, возвращается к столикам. — Увидимся позже!

Как и следовало ожидать, вечер за выпивкой с Касс оказывается непринуждённым и весёлым — ровно так, как она и обещала. Всё почти портит довольный вид Гермионы, но всё же приятно иметь рядом кого-то, с кем можно поговорить, когда он начинает чувствовать себя третьим лишним.

Так постепенно складывается привычный ритм и незаметно наступает Новый год. Куда бы Гарри ни шёл, он берёт Касс с собой, и она отвечает тем же. Гермиона перестаёт его донимать, а сама Касс на работе выглядит заметно спокойнее. Иногда Гарри всё ещё приходится вмешиваться, но слухи о его настойчивой защите быстро распространяются, и подобных инцидентов становится всё меньше. До драки, правда, так и не доходит, хотя Рон однажды и пригрозил одному особо ретивому придурку скалкой.

За стенами паба жизнь по-прежнему кажется лёгкой и почти безмятежной.

Касс никогда не спрашивает о пергаменте, который он носит с собой, или о людях, охраняющих его. Ни о том, почему он вообще оказался в Австралии и как долго собирается здесь оставаться.

Она словно напрочь лишена любопытства, и он отвечает тем же — не задаётся вопросом, почему она никогда не говорит о прошлом и зачем тратит время на эти их «не свидания».

Ничего серьёзного, напоминает он себе.

* * *

Рон поднимает стакан, разглядывая плещущуюся внутри жидкость.

— Знаете, — говорит он слишком громко, перекрикивая шум переполненного бара, — магглы, может, и чокнутые, но в выпивке они знают толк. В смысле, от этой дряни и фестрал ослепнет.

Он смеется над собственной шуткой, и Гарри, хотя и понимает, что это неправда, смеётся вместе с ним.

Касс смотрит на Рона; её голова покоится на плече Гарри, ноги поджаты под себя.

— Половину времени я вообще не понимаю, о чём вы говорите, — замечает она.

Гарри думает, что им повезло: они все изрядно пьяны, и такую оговорку нетрудно списать на алкоголь.

По крайней мере, всё могло бы выглядеть безобидно, если бы Гермиона тут же не начала яростно шипеть Рону в ухо. Слова «Статут о секретности» звучат достаточно громко, чтобы Гарри их расслышал. Впрочем, Рона её гнев нисколько не смущает: он лишь обнимает её за талию и глуповато улыбается. Когда Гермиона запинается, переводя дух, он притягивает её ближе и бормочет на ухо что-то такое, отчего она мгновенно краснеет.

Гарри отворачивается и тянется к кувшину, чтобы долить себе, но тот оказывается пуст.

— Вот же чёрт, — бормочет он.

Касс спускает ноги на пол.

— Я больше не могу на это смотреть, — заявляет она, кивая в сторону Рона и Гермионы, которые уже почти сидят друг у друга на коленях.

— Я тоже, — соглашается Гарри. Особенно если выпивки больше не будет.

Касс тычет его пальцем в руку.

— Пойдём отсюда.

Гарри кивает и поднимается, слегка пошатнувшись, когда мир вокруг на мгновение плывёт.

— Ты в порядке? — спрашивает Касс.

— Конечно.

Они прощаются, хотя, насколько Гарри может судить, Рон с Гермионой этого даже не замечают.

На улице Касс берёт его под руку, и к этому он уже привык. Она вообще любит тактильность, особенно когда выпьет. Иногда это его раздражает, но сегодня, если честно, ему плевать.

Он запрокидывает голову, глядя на звёзды. Всё ещё трудно привыкнуть к странному ощущению, что созвездия не на своих местах. Вне обязательных уроков астрономии он никогда особенно о них не задумывался, но сейчас точно знает: с ними что-то не так. Что-то неправильно.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

— А это правда так необходимо? — спрашивает Касс.

— Что? — Гарри с трудом переключает на неё внимание.

Она кивает в сторону Джерарда, прислонившегося к ближайшему фонарному столбу.

— Ну, вот это всё. Твоя жизнь что, правда, под угрозой?

— А, — протягивает Гарри, не до конца понимая, тупит ли он из-за выпивки или просто плохо соображает. — Нет. Это просто… — он неопределённо машет рукой. — Глупость, если честно.

— Отлично, — улыбается Касс. — Тогда давай сбежим от них.

— Что?

Она хватает его за руку и со смехом тянет за собой.

— Ну же, Гарри. Поживи для себя хоть чуть-чуть!

Снова накатывает это странное чувство дезориентации. «Поживи для себя хоть чуть-чуть». Она тянет настойчиво, не оглядываясь.

— Ага, — говорит Гарри и позволяет увлечь себя, почти уверенный, что так и должно быть.

Очень скоро они уже бегут по улицам, сворачивая куда придётся и задыхаясь от смеха. Гарри слышит, как Джерард ругается и пускается следом, но не останавливается. В боку начинает колоть и становится ясно, что надолго их не хватит.

Он резко тянет Касс в тёмный дверной проём, прижимаясь к стене, и шепчет лёгкое маскирующее заклинание, на которое трезвым никогда бы не решился при ней.

Джерард проносится мимо, даже не взглянув в их сторону.

— Как он нас не заметил? — спрашивает Касс, заливаясь смехом.

— Понятия не имею, — врёт Гарри.

Она прислоняется к стене.

— Боже, это было круто.

Сердце всё ещё колотится от бега, и да — это и правда было весело. Делать что-то глупое, по-детски безрассудное, позволить миру подождать. Разве не так он должен жить?

Её лицо оказывается совсем близко, почти на уровне с его. Это снова похоже на звёзды — и снова что-то не так, опять ощущается какая-то неправильность.

К этому моменту всё вокруг слегка расплывается, и Гарри не вполне понимает, как именно их губы соприкасаются, кто делает шаг первым и когда именно это происходит. Он знает только, что ощущение кажется вполне… нормальным. Поцелуй выходит неловким: Касс целует слишком напористо, и в этом нет ничего особенно приятного, но Гарри всё равно. Ему просто не хочется думать. Всё кружится, кружится, кружится.

Её руки обвиваются вокруг его шеи, тело прижимается к нему, и это становится настоящим потрясением, словно он успел забыть, каково это: когда к тебе прикасаются, когда рядом живое тепло, когда можно кого-то обнять. И вдруг ему действительно хочется этого. Хочется быть нужным или хотя бы желанным. Он не уверен, чего именно, и потому просто отвечает на поцелуй, обнимая её и притягивая к себе ещё ближе.

Всё вокруг опасно кренится, Касс взвизгивает, и Гарри требуется куда больше времени, чем следовало бы, чтобы понять: дверь, к которой они прислонились, открылась. Женщина за ней бросает на них возмущённый взгляд. Касс лишь смеётся и снова тянет Гарри за руку. Он молча следует за ней, сжимая её пальцы слишком крепко, пока они петляют по ночным улицам к её квартире.

До нужного района они добираются не сразу, но Джерард — мрачный и злой — снова появляется рядом уже через пару кварталов.

На крыльце Касс возится с ключами, едва не роняя их. Гарри забирает связку у неё из рук; у него самого выходит ненамного лучше, но в конце концов замок поддаётся. Касс смеётся, наваливаясь на него плечом, и он распахивает дверь. Она ныряет внутрь, проскальзывая под его рукой.

Схватив его за рубашку, Касс утягивает Гарри в дверной проём и снова прижимается к его губам. Но в этом поцелуе уже нет прежней бездумной порывистости, будто он внезапно протрезвел или мысли наконец догнали его. Гарри пытается не обращать на это внимания.

Она тянет его дальше, её намерения предельно ясны, но ноги словно врастают в пол. Гарри хмуро смотрит на них сверху вниз.

Нет. Точно нет. Они определенно не двигаются.

— Ладно, — говорит он, отстраняясь, на мгновение сжимает её руку и отпускает. — Спокойной ночи, Касс.

Она не спорит и лишь моргает с недоумением.

— Спокойной ночи, Гарри.

Он разворачивается и уходит, стараясь ни о чём не думать по дороге обратно. Просто смотрит под ноги, на серую ленту тротуара, и слушает тяжёлые шаги Джерарда за спиной. Вернувшись в дом Грейнджеров, он тихо поднимается наверх, проходит мимо комнаты Гермионы, делая вид, что не замечает пустую кровать Рона, и падает лицом в подушку.

Утром он просыпается с похмельем и отвратительным чувством. И дело вовсе не только в алкоголе.

Но с какой стати он вообще должен так себя чувствовать?

«Живи своей жизнью».

Он ведь просто делает то, что обещал. Развлекается, как выразился Рон. Разве не этим он и должен заниматься?

Только всё это — полная чушь, и Гарри это прекрасно понимает.

Ему не нужны пустые развлечения. Он не хочет развлекаться. Ни с кем. И уж точно не с Касс. Она ему очень нравится. Но недостаточно. К тому же она не имеет ни малейшего представления о том, кто он на самом деле, а он и не собирается здесь оставаться. Это было бы нечестно по отношению к ней.

Правда в том, что он никогда не хотел несерьёзных отношений. И есть лишь один человек, с которым он хочет чего-то большего.

И это не Касс.

— Вот же чёрт, — бормочет он, переворачиваясь и утыкаясь лицом в подушку.

* * *

С Касс он видится снова в начале смены лишь спустя два дня. Она улыбается, когда он входит, но на этот раз обходится без привычного показного приветствия.

Через несколько часов она заглядывает на кухню.

— Есть минутка?

— Конечно.

Они выходят через заднюю дверь в переулок. На другом конце, старательно делая вид, что её здесь нет, мнётся Барина. Гарри не обращает на неё внимания, сосредотачиваясь на Касс. Та закуривает сигарету; за всё время, что он её знает, он впервые видит, как она курит.

— Знаю, — говорит она, поморщившись. — Дурная привычка.

Гарри молчит, засовывает руки в карманы и прислоняется спиной к стене.

— Всё это странно, — продолжает она.

Он кривится.

— Слушай, Касс…

Она поднимает руку, останавливая его.

— Дай мне самой сказать, ладно?

Он на секунду задумывается, не перебить ли её, но в итоге просто кивает и позволяет ей говорить, потому что тот ещё трус в таких делах.

— Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты... ну, знаешь, не пошёл со мной той ночью, — говорит она, избегая его взгляда.

Гарри морщится.

— Эм… да. Мы оба были не совсем трезвые.

Она смотрит на него так, словно он сказал что-то неожиданное.

— Ну да. Просто… после всего, что ты для меня сделал, можно было бы подумать, что я…

Она делает неопределённый жест рукой.

Гарри хмурится, искренне не понимая, о чём речь. Он ведь, по сути, ничего для неё не сделал.

— Что ты... что?

Она пожимает плечами, шаркая носком ботинка по бетону.

— Не знаю. Будто я тебе должна. Или что-то в этом роде.

Гарри требуется несколько секунд, чтобы осознать смысл её слов, а потом его накрывает волна чего-то похожего на ужас.

— Должна мне? — переспрашивает он.

Она вскидывает подбородок.

— Не смотри так, — говорит она, роняя сигарету и затаптывая её каблуком. — Ты не знаешь. Ты понятия не имеешь…

Она резко замолкает, словно испугавшись, что наговорит лишнего.

Гарри таращится на неё в полном шоке. Он не уверен, что когда-нибудь слышал у Касс такой жёсткий тон; её лицо почти искажено гневом. Обычно она лёгкая на подъем и весёлая, будто ничто не способно её задеть. И это лишь ещё одно напоминание о том, что он на самом деле совсем её не знает. Так же, как и она его. Между ними всегда было только поверхностное знакомство.

От этого становится ещё хуже.

— Чёрт побери, — выдыхает она, проводя рукой по лицу. — Всё должно было быть лёгко и просто. Я вообще не рассчитывала, что ты мне так понравишься.

— Ты мне тоже нравишься, Касс, — признаётся он с какой-то безнадёжной честностью. Слишком нравится, что он не может позволить всему этому зайти дальше.

Она натянуто улыбается, явно не находя в его словах утешения.

— Ты милый. Но, если честно, ты ещё и… — Её взгляд скользит к Барине, маячащей на другом конце переулка. — Ты и есть те самые неприятности, которые мне сейчас совсем не нужны. Во многих смыслах.

— Понятно, — говорит Гарри, и это откровение нисколько его не задевает. Ему всё равно, что он не в её вкусе, что она в нём не заинтересована. На самом деле, он даже рад это слышать. Очень рад.

И всё же неприятно осознавать, что он снова оказывается большим источником проблем, даже для магглы, живущей на другом конце света.

Касс стонет:

— Боже, ты меня ненавидишь, да?

Он качает головой.

— Нет, — говорит он, и это правда.

Она хмурится, пристально вглядываясь в него, словно пытаясь прочитать мысли.

— Чёрт, — выдыхает она. — Ты хочешь забыть об этом так же сильно, как и я. — Она смеётся. — Ну и парочка мы.

— Прости, — говорит он, искренне не желая её обидеть. — Я не хотел…

Она качает головой:

— Ты хороший парень, Гарри Поттер, — говорит она и сжимает его руку.

— Не особо, — отзывается он. Ему кажется, что вся эта история говорит как раз об обратном.

Она снова смеётся:

— Так говорят только хорошие. Поверь мне.

Она приподнимается на носки и целует его в щёку. От неё пахнет дымом и остывшей картошкой фри.

Гарри заставляет себя не отстраняться.

— Ещё увидимся, ладно? — говорит она.

Он кивает.

На этом всё и заканчивается: их «не свидания» подходят к концу. Гарри отстранённо наблюдает, как Касс переключается на коренастого и довольно туповатого бармена. Он думает, что, наверное, должен бы злиться — по сути, она использовала его, чтобы упростить себе жизнь на работе. Но если быть честным, он делал ровно то же самое: лишь бы Гермиона наконец оставила его в покое, лишь бы самому перестать чувствовать себя лишним.

Когда Гермиона в очередной раз заводит разговор о том, что ему стоит попробовать ходить на свидания, Гарри твёрдо стоит на своём. Он наотрез отказывается, как бы она ни пыталась его подтолкнуть. Потому что, кажется, он наконец понял, что быть полезным и быть нужным — совсем не одно и то же.

— Ты точно уверен, дружище? — спрашивает Рон.

— Ага, — отвечает Гарри. — Просто развлечься — это не то, чего я хочу.

— Ну конечно, — усмехается Рон, словно и не ожидал от него иного.

Гарри хмурится:

— Может, хватит уже?

— Мерлин, ещё бы, — соглашается Рон. — Пошли лучше регби посмотрим.

— Ага. Может, с двадцатого раза оно наконец станет хоть немного понятнее.

Рон ухмыляется:

— Кто знает?

После этого Рон и правда оставляет его в покое, похоже, поверив, что Гарри настроен серьёзно.

К счастью, вскоре и Гермиона переключает своё внимание на родителей: целители начинают обсуждать возможность передать мистера и миссис Грейнджер под их опеку. Дальше всё превращается в хаос: перестановки рабочих смен, растущая тревога Гермионы. Рон каждую неделю берёт дневные и выходные смены, чтобы она могла проводить субботы и воскресенья с родителями. Гарри остаются вечерние и ночные смены, чтобы Рон и Гермиона могли хоть немного времени проводить вместе, а днём он сам присматривает за Грейнджерами.

Январь незаметно перетекает в февраль, и Гарри просто продолжает идти вперёд.

Джинни замедляет шаг, когда кто-то окликает её по имени. Она оборачивается и видит Асторию, быстро идущую к ней по коридору.

— Привет, — говорит Джинни, подходя ближе.

Астория лишь кивает в ответ, явно чувствуя себя не в своей тарелке. С тех пор как они снова начали общаться, прошли долгие месяцы, но их разговоры всё ещё далеки от лёгких и непринуждённых. Впрочем, Джинни не собирается сдаваться.

— На следующей неделе я собираюсь привести Джемму, — говорит она. — Если ты хочешь…

— Нет, — резко перебивает Астория.

Как бы ни помогла она Джинни разобраться, кто такая Джемма и будет ли ей полезно членство в сестринстве, сама Астория по-прежнему не желает иметь ничего общего с «Салоном».

— Вообще-то я хотела поговорить с тобой об одном человеке из кружка рукоделия.

После зимних каникул прошло почти две недели, но Джинни так и не нашла времени для вязания. Если это значит, что ей больше не нужен предлог, чтобы отвлечься от пергамента и чернил, пожалуй, это можно считать маленькой победой. В любом случае, по мере того как кружок разрастался, именно Астория стала его неформальным центром, а вовсе не Джинни.

— И что случилось? — спрашивает она.

— Там есть одна девушка. Она делает самую необычную вышивку, какую я когда-либо видела. Просто поразительную. Я даже попросила её продать мне несколько работ, чтобы обновить старую мантию.

Астория замолкает; её щёки слегка розовеют, и Джинни понимает, что ей неловко говорить о своём скромном бюджете. Астория не привыкла к таким ограничениям. Джинни решает сделать вид, что ничего не заметила. Сомнительно, что сочувствие от «вечно бедной Уизли» сейчас было бы к месту, особенно после того как положение её семьи изменилось: братья начали собственную карьеру, отец получил повышение в Министерстве. Странное ощущение — привыкать к этим переменам.

— Я бы хотела посмотреть, — вместо этого говорит Джинни. — На то, что ты из этого сделала.

Астория рассеянно кивает, словно прекрасно понимая, что на самом деле Джинни это мало волнует.

— Я к чему… — продолжает она. — Мы стали больше общаться, и она призналась, что у неё полно идей для одежды и новых фасонов. Некоторые довольно… нетрадиционные. Она уверена, что волшебной моде давно пора обновиться.

— Амбициозно, — замечает Джинни.

— Да, — Астория кивает и делает широкий жест рукой. — Очень. И она ведь всего лишь первокурсница, понимаешь? У неё есть идеи, есть огонь, просто, возможно, нет… — она запинается, неуверенно подбирая слова.

— Подходящего пространства? — мягко подсказывает Джинни, понимая, что речь идёт о «Салоне».

Астория отводит взгляд и снова кивает.

— Мне просто… не хочется видеть, как её увлечение угаснет или её сломают ещё в самом начале. Я не хочу, чтобы она сдалась, так и не попробовав.

Как Кэролайн.

Но никто из них не произносит этого имени вслух.

— Как её зовут? — спрашивает Джинни, перебирая в уме первокурсниц и стараясь сопоставить новые сведения с лицами. Она действительно старается исправиться и теперь внимательнее следит за тем, что происходит в Слизерине.

— Дейл, — отвечает Астория, и в её голосе проскальзывает что-то язвительное.

— Дейл, — повторяет Джинни, легко вспоминая лицо первокурсника, вот только до сих пор она была уверена, что это один из четырёх мальчишек, распределённых в Слизерин в сентябре прошлого года.

— Да, — подтверждает Астория.

— Но… — начинает Джинни.

Лицо Астории тут же каменеет.

— Её зовут Дейл. Она сама мне так сказала.

Джинни явно в замешательстве, но вовремя прикусывает язык, проглатывая вопросы, которые могли бы причинить непоправимый вред.

— Когда вы снова встретитесь? — спрашивает она вместо этого.

— Сегодня вечером.

Джинни кивает.

— Загляну после квиддича.

— Ладно, — коротко отвечает Астория и, не прощаясь, сворачивает в другой коридор.

Джинни провожает её взглядом, затем сама спешит на трансфигурацию и успевает занять место рядом с Невиллом всего за пару минут до начала урока.

* * *

После занятий Джинни направляется на стадион, где у неё назначена встреча с Демельзой и остальными охотницами. По дороге она сталкивается со своим загонщиком Карлом, который поднимается вместе с загонщиками из Хаффлпаффа; судя по всему, они только что закончили очередной обмен опытом. Они обмениваются короткими приветствиями.

На заснеженном поле всё ещё слоняются без дела гриффиндорские загонщики Ричи Кут и Джимми Пикс. Они о чём-то оживлённо переговариваются.

— Надеюсь, Карл никого не покалечил, — бросает Джинни, подходя ближе.

Карл — само воплощение непредсказуемости. Для загонщика это качество, мягко говоря, сомнительное, но выбирать особенно не приходилось, когда она собирала команду. Именно это и злит её вдвойне: во-первых, потому что он недостаточно хорош, а во-вторых — потому что он не Бассентвейт и не Грэм. Джинни старается не срываться на нём. Получается, правда, не всегда.

К счастью, вернулись Мартин и Вейзи, а также Рейко, которая, похоже, безоговорочно станет капитаном в следующем году. Всё было бы вполне сносно, если бы Джинни не разыскала Розье и не заявила ему, что, если он действительно хочет искупить вину за прошлый год, то мог бы хотя бы помочь ей собрать приличную команду. Запасного состава у неё практически не существовало.

Она сделала всё, что могла.

Джимми и Ричи одобрительно смеются, слушая её колкости в адрес Карла.

— Хочешь верь, хочешь нет, но он уже начинает справляться, — говорит Джимми.

— Что ж, я искренне ценю твою готовность рисковать жизнью и здоровьем, — сухо отвечает Джинни.

Джимми усмехается.

— Это же ты тренируешься с Демельзой. Вот это, по-моему, куда опаснее.

Джинни лукаво смотрит на него.

— Обязательно передам ей твои слова.

— Забираю их обратно! — тут же восклицает он, вскидывая руки в знак капитуляции, а затем, не теряя ни секунды, убегает собирать оставшиеся биты, чтобы отнести их к стойке с инвентарём.

Ричи закатывает глаза, наблюдая за выходкой приятеля.

— Признаюсь, когда ты впервые предложила эти межфакультетские тренировки, я решил, что ты окончательно спятила.

— Так и есть, — невозмутимо отвечает Джинни.

— Ага, — усмехается он. — Зато с тех пор ни диверсий в коридорах перед матчами, ни загадочных проклятий. Это как-то успокаивает.

Джинни кивает.

— Знаешь, Гермиона всегда говорила, что квиддич вредит школьному единству.

— Но она же никогда даже не играла в квиддич! — с искренним ужасом восклицает он.

— Вот именно. Меня это жутко бесило. Но, как бы ни было неприятно признавать, она оказалась права.

— Возможно, — нехотя соглашается Ричи. — Но, к счастью, её здесь нет, чтобы это услышать. И я клянусь, никому не расскажу. — Он лукаво подмигивает.

Джинни закатывает глаза.

К этому времени Джимми уже собрал инвентарь и крикнул Ричи, чтобы тот не тормозил. Ричи смущённо улыбается Джинни и направляется к другу, но внезапно останавливается.

— Эй, Уизли, — окликает он.

Она оборачивается.

— Что?

— Ты и Бёрк, — говорит он.

Она хмурится.

— И что?

— Ну… вы двое... того... встречаетесь?

Джинни старается не показать, насколько этот вопрос выбил её из колеи. Дело даже не в том, что кому-то пришло в голову предположить такое о ней с Тобиасом, а в том, что Ричи вообще проявил интерес и спросил напрямую. От этого она вдруг чувствует себя странно растерянной.

— А тебе какое дело? — спрашивает она, скрещивая руки на груди, просто чтобы куда-то деть их.

Ричи вовсе не выглядит смущённым; он беспечно пожимает плечами.

— Просто любопытно.

Она разглядывает его пару секунд, а потом отвечает:

— Нет. Мы просто друзья. А теперь вали с моего поля!

Он ухмыляется, и Джинни невольно отмечает, что он симпатичный. Почему-то от этого становится только хуже. Шутливо отсалютовав ей, Ричи вприпрыжку убегает догонять Джимми. Тот радостно толкает его в плечо, громко отпуская шуточку про истинную гриффиндорскую храбрость. Ричи лишь оглядывается на Джинни — слегка смущённо, но явно довольно.

Наверное, в этой гриффиндорской браваде и правда есть что-то, напоминающее ей братьев. По идее, это должно быть приятно, но особого комфорта почему-то не приносит. Впрочем, неважно. Скорее всего, интерес Ричи — не больше чем очередное «испытание на храбрость»: открыто пофлиртовать с Джинни Уизли, будто это какой-то подвиг.

Именно так она себе всё и объясняет, наблюдая, как двое мальчишек скрываются за углом, а Ричи напоследок с энтузиазмом машет ей рукой.

— Превращать моих игроков во влюблённых дурачков и бесполезных бездельников — это уже удар ниже пояса.

Джинни оборачивается и видит хмурую Демельзу.

— Уж кто бы говорил, — парирует она, неожиданно чувствуя себя разоблачённой.

Она видела, как её вратарь Мартин всё время крутится рядом с Демельзой. И если бы их… что бы это ни было… не держалось на прочном фундаменте беспощадного соперничества, Джинни вполне могла бы решить, что Мартин без раздумий пропустит мяч, лишь бы завоевать её расположение.

— Всё ради победы, верно? — легко бросает Демельза, отмахиваясь.

— Конечно, — соглашается Джинни, притопывая ногами, чтобы согреться. — Но хватит уже о мальчишках, ладно? Пора заняться чем-нибудь действительно важным. Например, квиддичем. И перестать морозить тут задницы.

— Мерлин, да! — горячо поддерживает Демельза, хватая Джинни под руку и утаскивая туда, где остальные охотники со всех факультетов уже начали разминаться.

* * *

Тем же вечером, после долгого горячего душа и ужина, Джинни достаёт из сундука вязальные принадлежности. Присоединившись к кружку, она вдруг ловит себя на том, что скучала по этому ощущению — по тяжести спиц и мягкости пряжи в руках. После разговора с Ричи она всё ещё чувствует лёгкое внутреннее смятение, и вязание неожиданно помогает его приглушить: мысли упорядочиваются, внимание цепляется за узор, а голоса вокруг остаются где-то на фоне. В основном это пустые сплетни и привычные жалобы на родителей, домашние задания и преподавателей.

Пальцы быстро вспоминают знакомые движения, и Джинни начинает прислушиваться внимательнее к Дейл — невысокой первокурснице с мягкими каштановыми волосами, небрежно падающими на уши, и тонкими серебряными кольцами на пальцах.

— Я слышала, ты интересуешься дизайном мантий, — говорит Джинни.

— Ой… — Дейл смотрит на неё широко раскрытыми глазами. — Не совсем. Просто… мне кажется, это было бы весело.

Явная попытка преуменьшить собственный интерес.

Джинни понимающе кивает.

— А что тебе больше всего нравятся делать?

— Да всё, наверное, — отвечает Дейл, и глаза её мгновенно загораются, но она тут же снова опускает взгляд к ткани в руках.

Джинни рассматривает сложный узор вышивки, складывающийся стежок за стежком.

— У тебя очень здорово получается, — говорит она.

— Ой… — снова смущается Дейл. — Это бабушка научила. Просто… чтобы скоротать время.

Джинни чувствует, что за этими словами скрывается нечто большее, но не настаивает. Некоторое время они работают молча.

Джинни разматывает клубок, освобождая немного больше нити.

— Мама годами уговаривала меня научиться вязать, — говорит она. — А я делала всё, что угодно, лишь бы этого избежать. Гораздо больше мне хотелось летать на метле. Для маминой родни это было почти скандалом. Моя двоюродная бабушка вообще в отчаянии от мысли, что я так и не освою «женские искусства». Говорит, без этого мужа не заполучишь.

Джинни вспоминает, как в начале шестого курса наконец поняла, чем именно Мюриэль довела родителей до белого каления: попыткой устроить для Джинни помолвку. Чистое безумие. К счастью, родители тогда ясно дали понять, что считают это полной чушью.

«Это будет выбор самой Джинни — и только её!» — кричала тогда мама, когда Мюриэль снова завела речь о браке на рождественских каникулах.

Дейл с сомнением смотрит на клубок пряжи у Джинни в руках.

— Но ты ведь всё-таки научилась.

Джинни пожимает плечами:

— После войны и всего остального… — она замолкает, проглатывая ком воспоминаний, готовых накрыть её с головой. — Было приятно иметь повод проводить время с мамой. И вообще, делать что-то своими руками странно успокаивает. — Она поднимает наполовину готовую варежку, больше похожую на катастрофу. — Вряд ли это поможет мне выйти замуж.

— Скорее всего, нет, — неуверенно говорит Дейл и тут же выглядит ужасно смущённой.

Джинни не может не рассмеяться. Дейл улыбается, заметно радуясь, что Джинни не обиделась.

— Но ты ведь не бросила квиддич.

— Нет, и никогда не брошу. Я его обожаю, и неважно, одобряет это кто-то или нет. Я не смогла бы перестать быть охотницей, даже если бы захотела.

— Ага, — кивает Дейл и снова опускает взгляд к своим рукам.

Когда Джинни собирает пряжу и отправляется спать, она всё ещё чувствует смутную растерянность, но теперь куда яснее понимает, почему Астория вообще заговорила с ней о Дейл.

* * *

— Слышал, мы расстались, — говорит Тобиас, когда Джинни садится напротив него за завтраком. — Это поэтому ты не хочешь сидеть рядом?

Его способность первым узнавать любые сплетни никогда не перестаёт её поражать.

— Нет. Я не сажусь рядом, потому что ты ешь, как пьяный тролль.

Он возмущённо тычет в неё вилкой.

— Это чудовищная клевета, и если бы мы ещё не расстались, я бы сделал это снова исключительно из принципа.

Джинни закатывает глаза и тянется за тостом.

— Лично я, похоже, пропустила тот момент, когда мы вообще начали встречаться.

— Ну, по крайней мере это печальное заблуждение объясняет, почему к тебе никто не пытался подкатить, — с ухмылкой говорит Тобиас.

Джинни не поднимает взгляда от тарелки.

— А я-то думала, что просто все меня боятся.

— Ну… и это тоже, — охотно соглашается он.

— Доброе утро, Джинни.

Оба поднимают головы и видят проходящего мимо Ричи. Джинни натянуто улыбается ему, отчаянно надеясь, что лицо не выглядит таким же пылающим, каким оно ощущается.

— Привет, — говорит она.

Он уходит, и Джинни испытывает только облегчение.

— Интересненько, — протягивает Тобиас, продолжая уплетать кашу.

— Заткнись.

Тобиас поднимает руки в притворной капитуляции.

— Я всего лишь отметил, что гриффиндорцы, в целом, наверное, слишком тупы, чтобы бояться.

— Не заставляй меня снова с тобой расставаться.

Он фыркает.

Джинни возвращается к еде, но краем глаза наблюдает за стайкой слизеринок второго и третьего курсов за соседним столом. Она пригибается, когда в Большой зал массово влетают совы с утренней почтой. Сегодня для неё писем нет, зато сразу четыре садятся перед Тобиасом. Джинни помогает снять с ближайшей «Ведьмополитен», пока он уже забирает «Ежедневный пророк», какой-то журнал «Кто есть кто» и «Читательский дайджест».

Джинни иногда пролистывает «Пророк» — в основном, чтобы быть в курсе событий. Тобиас же буквально пожирает все крупные издания подряд, включая маггловские. Особенно он обожает жёлтую прессу: чем нелепее история, тем больше удовольствия она ему доставляет.

«Серьёзно, я бы смело поставил этому «Превосходно» за уровень безумия. Даже «Придира» не рискнула бы такое печатать», — заявил он однажды, наткнувшись на особенно диковатую сплетню.

Джинни знает, что к концу дня он всё равно перескажет ей самые абсурдные истории, поэтому оставляет его за чтением и возвращается к завтраку. При этом она всё ещё следит за младшекурсницами, стараясь уловить, о чём те перешёптываются.

Все они склонились над своими экземплярами «Пророка» и шепчутся с откровенно злорадным восторгом. Значит, сегодня там что-то особенно сочное. Джинни поворачивается к Тобиасу, чтобы спросить, и замечает, что он уже смотрит на неё. Он тут же отводит взгляд, разворачивает «Ведьмополитен» и утыкается в глянцевую обложку.

— Что такое? — спрашивает Джинни.

— Ничего, — отзывается он, перелистывая страницу. — Всё та же скукотища.

— Тобиас, — говорит она, потому что ясно, что это вовсе не «ничего». — Опять «Пророк»?

Гул разговоров в зале тем временем только усиливается.

Он и правда выглядит так, будто немного колеблется — и это не обычная клоунада, чтобы её позлить, а самая настоящая тревога из-за того, как она может отреагировать. От этого Джинни становится ещё неспокойнее.

— Что там? — наконец выдавливает она.

Тобиас вздыхает и молча подталкивает газету к ней.

Она и сама толком не знает, чего ожидала, но догадаться стоило сразу — конечно же это Гарри. Никто сейчас не вызывает такого ажиотажа и потока слухов, как он. Его фотография на первой полосе не так уж и необычна. Как и то, что снимок маггловский — застывший и неподвижный.

Необычным было вовсе не это, а девушка, вцепившаяся в его руку. Блондинка. Очень красивая. Она почти обвивала его локоть так естественно, словно имела на это полное право. Гарри на фотографии не смотрит на неё, а разговаривает с кем-то за кадром. Но от этого сцена не кажется менее… интимной.

«Любовь на другом конце света», — гласит заголовок.

При других обстоятельствах они с Тобиасом наверняка бы посмеялись над такой пошлостью.

Он всё ещё наблюдает за ней настороженно, хотя причин для этого нет.

— Молодец, — говорит Джинни, отодвигая газету, но не раньше, чем успевает заметить ещё один снимок, на котором они лежат на диване, свернувшись калачиком.

На этой фотографии Гарри смеётся, выглядит расслабленным и счастливым, а девушка прижимается к нему, положив голову на плечо, и в её взгляде читается расчёт.

Хотя, возможно, Джинни просто проецирует.

Тобиас смотрит скептически.

— Правда, — повторяет Джинни. — Это не моё дело.

Даже если бы это и было так, а это не так, обсуждать подобное посреди Большого зала она точно не собирается.

Она резко встаёт.

— Мне нужно дописать ещё пару дюймов эссе по травологии. Увидимся на уроке?

— Ага, — отзывается Тобиас. — Конечно.

Весь день школа гудит от новостей и домыслов: обсуждают, останется ли Гарри в Австралии навсегда, и кто эта девушка. К концу занятий Джинни смертельно устала от Гарри Поттера, сплетен и вообще всего австралийского континента.

— Эй, Уизли, — окликает её через стол кто-то излишне самоуверенный. — Твой брат ведь тебе пишет? Может, поделишься его соображениями? Он думает, Поттер вообще вернётся?

Джинни чувствует, как неё снисходит ледяное спокойствие, и она пронзает идиота острым как кинжал взглядом.

— Думаю, ты меня с кем-то перепутал, Карл. Например, с той парочкой бабок-сплетниц рядом с тобой.

Карл и двое его приятелей переглядываются, явно пытаясь понять, оскорбили их или нет.

— Она что, только что назвала нас бабками? — хмуро спрашивает один из них.

С другой стороны стола Мартин лишь качает головой, будто все они безнадёжны.

— Ну и что, даже если так? Что вы сделаете?

Те молчат, прикидывая варианты.

— Ничего, — наконец решает тот, что слева от Карла. Вид у него такой, будто только сейчас до него дошёл риск разозлить Джинни. — Абсолютно ничего.

Мартин фыркает.

— Умный выбор, бабульки.

— Мерлин, — бормочет Джинни себе под нос, искренне ненавидя сейчас всех и каждого.

Она торопливо заканчивает ужин, пока не успела ляпнуть ещё какую-нибудь глупость, и спускается в тихое убежище «Салона».

Судя по всему, спокойствием она всё-таки не лучится: Гестия и Флора переглядываются, бросая на неё осторожные взгляды. Но ничего не говорят, позволяя Джинни сосредоточиться на домашнем задании.

Как она ни старается, читать не получается. Вздохнув, она поднимается и вынимает ключ, висящий на шее.

— Добрый вечер, госпожа, — приветствует её Нимуэ, когда Джинни входит в библиотеку.

Джинни поднимает взгляд на женщину в витражном окне.

— Добрый вечер, — эхом отзывается она, медленно обходя ряды стеллажей, и в конце концов возвращается к окну и опускается в кресло напротив.

Нимуэ смотрит на неё сверху вниз, спокойно сложив руки на груди.

— Чем я могу помочь вам, госпожа?

— Сестринство — только для женщин, — произносит Джинни.

— Да, — подтверждает Нимуэ.

Джинни кивает, рассеянно цепляя ногтем обивку подлокотника.

— А что именно делает человека женщиной?

Глаза Нимуэ слегка расширяются, а на губах появляется тень улыбки, словно её позабавил сам вопрос.

— Я не за уроком анатомии пришла, — быстро добавляет Джинни.

— Я и не подумала, но согласитесь, вопрос необычный. И, как принято считать, ответ на него очевиден.

Ещё неделю назад Джинни, пожалуй, сказала бы то же самое.

— Если кто-то утверждает, что она — девушка, даже если тело… не совсем… Если она чувствует себя таковой…

Она даже не знает, как правильно сформулировать.

— Да, — кивает Нимуэ, без труда уловив смысл в её невнятных словах. — Иногда души оказываются не в тех сосудах.

— Правда? — спрашивает Джинни, никогда прежде не слышавшая ничего подобного.

Нимуэ снова кивает.

— К счастью, тела способны меняться. Души же нет. Вернее, не должны. Иначе причинённый вред уже невозможно исправить.

Джинни опускает взгляд на руки, медленно проводя пальцами по бархату подлокотника.

— А бывали ли раньше в сестринстве такие люди… то есть такие женщины?

— Да, — отвечает Нимуэ.

— О, — только и говорит Джинни. — Значит, с охранными чарами и обрядами посвящения проблем не возникнет?

— Госпожа, — с лёгким укором в голосе говорит Нимуэ. — Она либо достойна быть сестрой, либо нет. Её тело не имеет к этому отношения.

Джинни остаётся сидеть, позволяя новой информации улечься в голове — не без смятения и лёгкого внутреннего сопротивления. Она откладывает это на потом.

— Существуют ли исторические хроники, подтверждающие подобное?

— Есть те, кто сам пожелал рассказать о своём опыте, — отвечает Нимуэ, и с одной из полок плавно поднимается книга, мягко опускаясь Джинни на колени. — И зачастую это лучший способ начать.

Джинни раскрывает книгу и начинает читать.

* * *

Из «Салона» она поднимается уже глубокой ночью. В гостиной пусто и тихо. Проходя мимо камина, Джинни краем глаза замечает забытый на столике экземпляр «Пророка». Она идёт дальше, но всё же останавливается, тяжело вздохнув, и возвращается.

Статью она игнорирует: там наверняка на каждую полуправду приходится по пять наглых выдумок. Даже фотографиям доверять нельзя. Её интересует не текст и не ведьма рядом с ним.

Она смотрит на лицо Гарри.

Джинни проводит пальцем по контуру его лица, затем вниз по плечу. Она вспоминает, как мало времени им удалось провести вместе; как первый поцелуй почти сразу обернулся долгой разлукой; как всего несколько ночных разговоров и пачка писем — вот и всё, что у неё осталось. И потому она оказывается совсем не готова к всплеску эмоций, которые обрушиваются на неё от одного только взгляда на его снимок.

Его дурацкое, глупое лицо.

Джинни складывает газету так, чтобы был виден только Гарри — улыбающийся и смеющийся.

Он выглядит счастливым. Расслабленным и радостным — таким, каким она его редко видела. Она не знает, связано ли это с Австралией, с тем, что он наконец нашел способ отпустить войну, или, может быть, с той девушкой, если это её заслуга.

Если честно, это не так уж важно. Он заслуживает счастья. Заслуживает быть рядом с кем-то, кто способен сделать его таким. Быть с кем-то, кто не замыкается в себе и не рассыпается на части.

И всё же во рту остаётся терпкий привкус горечи. И дело не в безымянной ведьме, и даже не в самом Гарри. Джинни злится на себя. На собственную слабость. На то, что спустя столько лет всё ещё позволяет себе чувствовать это. На то, что тогда не рискнула воспользоваться шансом. На то, что не решилась даже попробовать.

Она не кладёт газету обратно на стол, а зажимает её под мышкой и уходит вниз, к себе в спальню.

* * *

Среда.

По средам Джинни пишет Гарри. Это устоявшийся порядок с ноября: среды и воскресенья. Вот только в прошлое воскресенье письмо так и не было написано — у неё просто не нашлось сил. Гарри тоже не написал: то ли потому, что не получил от неё весточки, то ли потому, что ему и впрямь не о чём писать. Она не знает.

А может, теперь у него просто есть дела поважнее.

— Перестань, — бормочет она себе под нос.

К счастью, в спальне никого нет, и некому это услышать и прокомментировать.

Взяв перо, Джинни пишет о квиддиче, о том, что занятия всё больше крутятся вокруг ЖАБА и насколько плохо подготовленной к ним она себя ощущает. Рассказывает, как Симус умудрился поджечь растение на травологии.

О чём она не пишет, так это о статьях, которых за прошедшую неделю вышло не меньше пяти. Она не спрашивает о девушке и не пишет, что надеется, будто он счастлив. Не спрашивает, почему он ничего ей не сказал, и о чём ещё умолчал в письмах. И уж точно не упоминает о том, что Ричи всё ещё нарочно ищет с ней разговоров, и что она сама не знает, как к этому относиться. О том, что он временами чем-то напоминает ей самого Гарри.

Правда в том, что она и не хочет знать. А может быть, какая-то крошечная её часть надеется, что Гарри тоже не захочет знать. Или она просто не выдержала бы прочитать в ответ что-нибудь вроде: «Вот и молодец. Рад, что ты двигаешься дальше».

Ирония в том, что именно она заставила его пообещать жить своей жизнью, и теперь сидеть здесь, чувствуя всё это, — значит быть последней дурой. Поэтому она пишет письмо, наполненное тщательно отобранными фактами, безупречно скроенными шутками и огромными, невидимыми недомолвками.

Когда она наконец ставит точку, то чувствует себя совершенно вымотанной и решает, что одного письма в неделю более чем достаточно. Постучав палочкой по пергаменту, она отправляет его и готовится начать новый день в замке.

Послеобеденная тренировка по квиддичу проходит в напряжённой атмосфере. Сама Джинни не в духе, но у остальных, кажется, ещё хуже. Рейко безжалостно цепляется ко всем подряд, в основном отпуская язвительные замечания себе под нос. Поражение от Гриффиндора всё ещё сидит костью в горле.

— Как вы, придурки, умудрились стать ещё хуже, чем в прошлом семестре? — взрывается Рейко после особенно провального упражнения. — Я думала, эти ваши дурацкие совместные тренировки должны были всё исправить!

— Слушай, ты мелкая… — огрызается Вейзи, уже готовый вот-вот вцепиться в неё, и если уж даже обычно спокойный Вейзи начинает терять самообладание, Джинни понимает, что всё зашло слишком далеко.

— Хватит! — рявкает она. — Всё. Всем заткнуться.

В ответ она получает множество злобных и упрямых взглядов, но спорить никто не решается. Ей, впрочем, всё равно хочется зарыть все их лица прямо в сугроб.

Она вдруг начинает сочувствовать Уоррингтону, который когда-то швырнул ей снежок прямо в лицо. Губы сами кривятся в тени ностальгической усмешки, когда всплывают воспоминания: хруст снега под ногами, мокрая каша, стекающая за шиворот, Блетчли, пытающийся сделать вид, что ему всё равно, и её снежок, угодивший Томпсону прямо в лицо.

— Ладно, — говорит Джинни. — Спускайтесь. Ноги на землю.

Они настороженно переглядываются, но подчиняются, выстраиваясь вокруг неё неровным полукругом.

— За мной.

Джинни ведёт их с расчищенного магией поля в глубокий, нетронутый снег. Наклонившись, она набирает горсть снега и ловко лепит из него плотный шар. Не говоря ни слова, она метко запускает его прямо в грудь Рейко.

— Эй! — взвизгивает та, отскакивая. — Какого чёрта, Джинни?

Джинни быстро указывает пальцем, разбивая всех на группы по три человека.

— Первая команда. Вторая команда. Каждый снежок, попавший в кого-то из вашей тройки, — это один круг по стадиону завтра на рассвете. Так что работайте вместе. Прикрывайте друг друга. Придумайте тактику. Следите за соперниками. Палочки разрешены, но чары можно применять только на снег, не на людей.

Две группы настороженно переглядываются.

— А ты сама в какой команде? — спрашивает Розье.

— Я веду счёт, — отвечает Джинни, отступая на шаг назад. — Но круги бегать буду вместе с вами. Так что не облажайтесь. Начали!

Рейко не колеблется ни секунды, сразу приседает и загребает пригоршню снега.

— Бежим! — орёт Мартин своей команде. — Нам нужна точка отхода!

— Только снег! — напоминает Джинни, когда все уже бросаются врассыпную, а первые снежки свистят в воздухе.

Она не может не вспомнить проклятых Крэбба с Гойлом и ледяной ком, угодивший ей тогда в спину. Мысль о Крэббе чуть не отвлекает её настолько, что она едва не пропускает первое попадание, приносящее одной из команд очко.

Джинни резко отгоняет воспоминание. Было и прошло. Ничего уже не изменить, да и незачем.

Она концентрируется на настоящем.

— Два круга первой команде!

Раздаётся дружный стон, но уже через секунду все удваивают усилия. Забравшись под прикрытие дерева, они выставляют одного в дозор и вполголоса обсуждают тактику.

К закату все промокли до нитки, тяжело дышат и смеются, закинув руки друг другу на плечи и весело споря о том, кому завтра придётся бежать больше всех.

— Ладно, — говорит Джинни. — Идите сушиться, грейтесь и ужинайте. С этим я разберусь сама. — Она кивает на разбросанное снаряжение.

Никто и не думает спорить. Джинни подозревает, что лишь усталость и нежелание убирать спасают её от залпа снежков со всех сторон.

Они вместе поднимаются к замку, а за её спиной доносятся весёлые голоса:

— Спасибо, Джинни!

— Увидимся позже!

Собрать снаряжение — дело нескольких минут: мётлы, биты, сундук с инвентарём — всё возвращается на свои места в раздевалке. На обратном пути к замку Джинни останавливается, глядя на Чёрное озеро и заснеженные лужайки. Сама того не осознавая, она идёт дальше, прокладывая палочкой узкую тропу в глубоких сугробах.

Снег и густые сумерки не скрывают пейзаж: ноги сами ведут её по той самой дорожке, по которой она шла в ту тёмную ночь, полную дыма, почти восемь месяцев назад. Сегодня в воздухе тоже есть дым, но он тянется из трубы хижины лесничего, а не с поля боя.

И всё же в какой-то момент Джинни не может дышать: воспоминания, чувства и мысли наваливаются разом, но впервые она не борется с ними и не запирает в крохотный мысленный ящик. Она просто позволяет им быть. Это длится лишь мгновение — волна отступает, оставляя странное ощущение отстранённости, будто она смотрит на всё со стороны.

Тела, обломки и воронки давно исчезли, земля очищена. Остался только Лес, всё так же угрожающе темнеющий вдали. Джинни останавливается у самой его кромки. Вглядывается в темноту, где может скрываться что угодно. Думает о том, каково это — шагнуть туда, зная, что обратно больше не вернёшься.

— Джинни? — раздаётся голос Хагрида.

Она не вздрагивает: хруст приближающихся шагов она различила ещё раньше, несмотря на путаницу воспоминаний.

Он подходит ближе.

— Не стоит подходить так близко. Особенно в одиночку. Скверное время для Леса — сумерки.

Она легко может представить почему. Одни твари засыпают, другие только просыпаются, возможно, с голодом, который требует утоления. Переходное время. Зыбкая граница между днём и ночью. Время крови и жертв. Время исчезновений.

— Что ты тут делаешь, Джинни? — наконец спрашивает Хагрид, когда она так и не отвечает. Голос у него удивительно мягкий для такого великана.

Она отворачивается от Леса и смотрит на замок, уже светящийся в темноте. Он не нависает и не давит, просто стоит.

— Вспоминаю, — вдруг понимает она. — Просто вспоминаю.

И ничего больше.

Потому что, возможно, она и правда наконец готова оставить всё это позади.

* * *

Джинни замечает, как Невилл встаёт из-за гриффиндорского стола, и отодвигает тарелку. Поднимаясь, она оборачивается к Тобиасу.

— Идёшь? — спрашивает она, хотя ответ ей заранее известен.

Тобиас качает головой, не отрываясь от потрёпанной книги в мягкой обложке.

— Надо дочитать.

Несмотря на все её усилия, Тобиас по-прежнему упорно сопротивляется мысли, что ему есть место в АД, и избегает собраний с тем же сосредоточенным упрямством, с каким ещё год назад играл роль двойного агента.

— Ладно, — говорит Джинни, не настаивая.

Отчасти потому, что давить на Тобиаса бессмысленно, а ещё потому, что она замечает Ханну, идущую прямо к нему. Тобиас, может, и мастерски отшивает Джинни, но, похоже, до сих пор не понимает, как иметь дело с кротким терпением, которое воплощает собой Ханна.

Джинни улыбается ей за спиной Тобиаса и думает, что, вероятно, тот всё-таки скоро начнёт появляться на собраниях.

Она идёт рядом с Невиллом, и они непринуждённо переговариваются по дороге. У выхода из зала Джинни останавливается возле Дейл.

— Привет, Дейл.

— Привет, Джинни, — отвечает та, неуверенно улыбаясь. — Привет, Невилл.

Невилл улыбается в ответ.

— Увидимся сегодня вечером? — уточняет Джинни, желая убедиться, что Дейл придёт на кружок рукоделия.

— Да. У меня есть новые наброски.

— С нетерпением жду.

Джинни слышит АД задолго до того, как видит: громкий гул голосов и смеха, а также изредка треск заклинания, эхом разносящийся по залу.

Джинни и Невилл переступают порог, и тишина накатывает волной, пока они идут через помещение. Четверо бывших лидеров АД пообещали МакГонагалл, что на каждом собрании будет присутствовать хотя бы один из них. Это было единственным условием директора. Впрочем, Джинни всегда подозревала, что её лёгкое согласие объяснялось скорее пониманием, что они бы всё равно это сделали, с её разрешения или без.

— Начнём с обезоруживающих и защитных заклинаний, — объявляет Невилл. — Мы с Джинни будем подходить и смотреть, как у вас получается.

Ученики разбиваются на пары: старшие с младшими. Достаточно одного строгого взгляда Джинни на Симуса и Мартина, чтобы те перестали хихикать и наконец сосредоточились.

Ричи широко улыбается ей, когда она проходит мимо. Маленькая Мелинда тут же пользуется его рассеянностью и пускает в ход «Экспеллиармус». Палочка Ричи вылетает из руки и со стуком падает на пол.

— Больше внимания сопернику и меньше — своей… палочке, — сухо замечает Джинни.

— У-у-у, — протягивает Джимми, и ближайшие ученики весело смеются над двусмысленностью.

Надо отдать Ричи должное: он смеётся вместе со всеми, поднимая палочку.

Джинни хлопает Мелинду по плечу.

— Отличная работа.

Та только качает головой, и выражение её лица мгновенно напоминает Джинни Гермиону.

— Мальчишки — дураки, — заявляет первокурсница.

Джинни с трудом сдерживает улыбку.

— Иногда, — соглашается она. — Но не только они.

Мелинда фыркает так, будто прекрасно это знает.

Джинни делает круг по залу, но на этом этапе АД уже работает почти самостоятельно. Каждый понимает, что делать, а новички сразу оказываются под негласной опекой старших.

Через двадцать минут Терри Бут выходит вперёд, чтобы показать старшекурсникам более сложное защитное заклинание, пока младшие продолжают отрабатывать основы.

Джинни отходит в сторону и наблюдает, как Терри объясняет движения палочки и произношение, добавляя немного истории и теории — ровно столько, сколько нужно для понимания.

Гриффиндорцы в толпе начинают ёрзать, им не терпится перейти к практике. Они расходятся по парам. Ричи направляется к Джинни, но она делает вид, что полностью увлечена объяснениями Терри. Она убеждает себя, что дело вовсе не в том, что ей неприятно чувствовать себя чьим-то «испытанием на храбрость». И если это не совсем честно по отношению к Ричи, она решает об этом не думать.

В итоге Джинни оказывается в паре с Майклом Корнером, и это её устраивает. На его лице всё ещё заметны шрамы от побоев, полученных во время отработок у Кэрроу. Общее прошлое делает присутствие Майкла неожиданно спокойным. К тому же он тихий и вдумчивый, хоть иногда и склонен к занудству.

Он поправляет её хватку на палочке, и Джинни убеждает себя, что любая возможность улучшить технику стоит слегка задетого самолюбия. Кроме того к концу занятия ей удаётся пробить его защиту задеть заклинанием, так что баланс восстановлен.

— Хорошо, — говорит она. — На сегодня всё! Увидимся на следующей неделе.

Часть учеников сразу расходится, но многие остаются: кто-то рассаживается с домашними заданиями, кто-то просто болтает.

Джинни собирает тренировочное снаряжение, наводя порядок, когда чувствует чьё-то приближение. Она напрягается и тут же расслабляется, увидев Майкла.

— Нужна помощь?

— О, — говорит она. — Да, спасибо.

Они работают молча, и Джинни невольно отмечает, что рядом с Майклом она не чувствует дискомфорта, как с Ричи. Он, в общем-то, милый и вполне нормальный. Идеальный вариант, если подумать.

— Слушай, Майкл… — говорит она.

— А? — он поднимает глаза.

— Если у тебя ещё нет планов… хочешь сходить со мной в Хогсмид в эти выходные?

Он явно удивлён и отвечает не сразу. Джинни просто ждёт, не испытывая ни тревоги, ни сомнений.

— Да, — наконец решает он, неуверенно улыбаясь. — Ладно.

Она улыбается в ответ.

— Отлично.

* * *

С Майклом всё длится почти три недели и заканчивается через семь часов после матча Слизерин против Рейвенкло, когда он проявляет себя не только как человек, не умеющий проигрывать, но и как довольно посредственный игрок в квиддич.

Что касается отношений, они были лёгкими, временами раздражающими и, пожалуй, скучными. Но они были, и она с ними справилась.

Она может.

Именно это ей и нужно было понять.

Гарри просыпается, уставившись в потолок. Внизу кто-то возится на кухне. Наверное, Грейнджеры.

Кажется, будто он вовсе не спал: глаза сухие и чувствуется в них резь, что неудивительно, если учесть, что со смены он вернулся почти в три утра. Он переворачивается на бок, пытаясь урвать ещё пару часов сна, но, несмотря на усталость, сон не приходит.

В конце концов, с трудом выбравшись из постели, он идёт посмотреть, чем заняты Грейнджеры. Он как раз подходит к кухонной двери, когда снова раздаётся грохот.

— Всё это кажется неправильным, — слышит он голос миссис Грейнджер, обращённый к мужу. — Неужели это когда-нибудь перестанет казаться неправильным?

Гарри замирает, не желая вмешиваться в чужой разговор. Когда всё наконец стихает, он нарочито громко шаркает ногами по полу и только потом толкает дверь.

— Гарри, — говорит мистер Грейнджер, отстраняясь от жены, которую, судя по всему, только что обнимал.

— Мы тебя разбудили? — спрашивает миссис Грейнджер, смущённая тем, что шумит в собственном доме.

— Нет, — врёт Гарри. — Совсем нет.

— Ты голоден? — предлагает она.

На самом деле ему хочется оказаться где угодно, только не здесь, но в её голосе слышится такое искреннее желание занять себя чем-то полезным, что он невольно соглашается.

С ним они держатся проще, чем с собственной дочерью или с её парнем, о котором, похоже, они до сих пор не уверены, имеют ли вообще право составить хоть какое-то мнение. Учитывая, что во всём произошедшем виноват скорее Гарри, чем кто-либо ещё, это кажется ему такой же дурацкой нелепостью, как и всё остальное в последнее время.

Как только появляется возможность, он уходит обратно в гостиную к своей раскладушке, но так и не может уснуть — просто лежит и пялится в потолок, пока не возвращается Рон.

Он выходит поговорить, и они вдвоём бесцельно слоняются по дому — и это, по крайней мере, всё ещё просто. Через пару часов появляется Гермиона. Гарри не думает, что ему мерещится: напряжение в комнате будто подскакивает с её приходом. В общении Гермионы с родителями по-прежнему чувствуется какая-то невыносимая вежливость, и это гораздо хуже крика.

Наблюдая за ними, Гарри чувствует, как внутри всё скручивается в тугой узел.

Рон толкает его в плечо.

— Что? — спрашивает Гарри, переводя на него взгляд.

— Дружище, — говорит Рон, широко распахнув глаза. — Что с тобой?

— Ничего, — отвечает тот, потирая виски. — Наверное, просто не выспался.

И это не совсем ложь. С тех пор как он перебрался вниз, освободив комнату для Грейнджеров, он стал спать плохо. Хотя сам Гарри не понимает почему — за свою жизнь ему доводилось ночевать и в куда менее удобных местах.

Рон обнимает Гермиону за талию, и они обмениваются настолько откровенными взглядами, что настроение Гарри окончательно портится.

Их бесконечная близость начинает его раздражать. Возможно, дело просто в том, сколько раз он уже заставал их за поцелуями или ловил эти взгляды, от которых хотелось развернуться и тихо закрыть за собой дверь. Теперь, когда в доме родители Гермионы, кажется, что здесь становится слишком тесно и душно.

Или он просто пытается убедить себя в этом.

Он чувствует лёгкую вибрацию в заднем кармане.

— Ну, наконец-то, блин, — вырывается у него прежде, чем он успевает подумать.

— Что такое? — встревоженно спрашивает Рон.

Гарри мотает головой.

— Прости. Ничего. Я… э-э, просто вспомнил, что должен был кое-что сделать. Это сводило меня с ума.

Он с усилием закрывает рот, чтобы не наговорить ещё большей чепухи.

Рон и Гермиона снова переглядываются.

— У меня смена, — говорит Гарри, хватает свои вещи и быстро выходит из комнаты.

Он сбегает по ступенькам, даже не проверяя, дежурят ли сегодня Барина или Джерард, и просто идёт дальше по улице, сворачивая в небольшой сквер неподалёку. Там он выбирает скамейку между двумя кустами, садится и достаёт из заднего кармана свёрнутый пергамент. «Пергамент Джинни» — как он стал про себя его называть.

Однажды он едва не сказал это вслух, когда Рон по ошибке поднял его, решив, что это просто ненужный клочок. Тогда Гарри выхватил его так резко, что Рон с Гермионой посмотрели на него с недоумением.

Не то чтобы он сознательно решил скрывать это от них. Он просто не знает, как это объяснить. Да и не особенно хочет. У них теперь есть что-то своё — и он тоже имеет право на своё.

Или, по крайней мере, так он себе это объясняет.

Их переписка в последние недели заметно сошла на нет. Гарри всё труднее придумывать, о чём писать, да и у Джинни, судя по всему, дела идут не лучше: теперь она пишет всего раз в неделю. Всё ещё по средам, без пропусков. И сегодня Гарри понимает, что она опаздывает уже на целый день — и, возможно, именно поэтому он немного… на взводе.

Он оглядывается, убеждаясь, что рядом никого нет, и касается пергамента кончиком палочки. По листу тут же начинают струиться строки, выведенные рукой Джинни.

Гарри, уф. Извини, что так коротко, но мой совершенно бездарный загонщик ухитрился врезать мне бладжером прямо по затылку, пока я работала с Мартином у колец. Ну, по крайней мере, так мне потом рассказали. Сама я почти ничего не помню, разве что то, как очнулась в больничном крыле и увидела хмурую Помфри, нависающую надо мной. Она заставила меня остаться там на всю чёртову ночь. Подозреваю, это месть за ту историю с ключицей.

Карла я ещё не видела. Невилл говорит, по замку ходят слухи, будто он вообще бросил школу, лишь бы со мной не сталкиваться. Трус. (Карл, а не Невилл, само собой.) Если он и правда хочет скрыться от моего гнева, ему придётся вообще уехать из Англии. Надо будет выслать тебе его фото на случай, если он вдруг объявится где-нибудь в твоём уголке мира.

Чёрт. А теперь пришёл Дин и смотрит на меня щенячьими глазами. Похоже, я ещё пожалею, что согласилась на его очередную троллью затею. Вообще-то жизнь у меня была куда спокойнее, пока я не связалась с гриффиндорцами. Вы, ребята, знаешь ли, ужасно утомительные типы.

В общем, я и моё сотрясение мозга отправляемся отдыхать. Надеюсь, у тебя всё в порядке и дела с родителями Гермионы идут лучше, чем моя неделя.

Джинни

Гарри откидывается назад, но прочитанное письмо не приносит облегчения. Он пробегает строки ещё раз, и снова ничего нового. Он и сам не понимает, что именно ищет; просто внутри остаётся смутное, неприятное… разочарование, что ли. И это глупо.

Джинни занята, у неё всё в порядке, и если из-за этого её письма стали чуть более отстранёнными… значит, так и должно быть.

Он резко вскакивает, сминая пергамент и небрежно запихивая его в карман, но тут же останавливается, достаёт обратно и аккуратно сворачивает, разглаживая заломы.

Он уже и так опаздывает на свою грёбаную смену.

В перерывах Гарри несколько раз пытается написать ответ Джинни, но ничего не выходит, и он просто вытягивает чернила, нарушая собственное давнее обещание не заниматься подобной ерундой.

Он стоит по локоть в мыльной пене и обжигающе горячей воде, когда Касс в очередной раз заходит на кухню, пробираясь к задней двери на перекур.

— Привет, Гарри, — говорит она.

— Привет, — отвечает он, не поднимая головы.

— Так, честно предупреждаю: остерегайся Марины.

— Что? — спрашивает Гарри, с хмурым видом подимая взгляд. Он едва знаком с темноволосой официанткой.

— Она на тебя запала, — Касс с ухмылкой запрыгивает на стойку. — Ну, может, я ей слегка намекнула, что ты божественен в постели.

— Ты ей что сказала? — Гарри резко разворачивается к ней.

Она пожимает плечами.

— Я просто экстраполировала весьма смутные воспоминания, заметь. Но как твоя бывшая, пусть и фальшивая, девушка, я решила, что было бы мило устроить тебе хороший перепихон.

— Да чтоб тебя, Касс, — выдыхает Гарри, чувствуя, как внутри закипает злость.

Он прекрасно понимает, что она всё ещё тащит на себе эту извращённую идею «благодарности», будто ей нужно уравнять счёт. Но это последнее, что ему сейчас нужно.

— Не благодари, — говорит она, спрыгивая на пол. — Может, перестанешь быть таким угрюмым засранцем.

Гарри устало вздыхает.

— Сделай мне одолжение, ладно, Касс? Просто перестань делать мне одолжения! — кричит он ей вслед.

— Ладно-ладно, — она машет рукой, пробираясь к двери. — Ужас какой. Не дай бог, ты начнёшь хоть немного развлекаться.

Гарри и правда мечтает, чтобы люди перестали из кожи вон лезть, пытаясь заставить его «развлечься».

Остаток вечера проходит довольно спокойно: лишь пара мрачных пожилых джентльменов, которые выпивают слишком много, чтобы быть в состоянии добраться до дома самостоятельно. Гарри думает, как кстати сейчас пришлась бы парочка бодроперцовых зелий.

Закрывая бар, он отказывается от предложения пропустить стаканчик с остальными ребятами и вызывается проводить пьянчуг.

На улице Барина берёт одного из них под руку и шагает рядом.

— Спасите нас от Поттера, вечного благодетеля.

— Ты всегда можешь вернуться и сказать начальству, что нянчиться со мной — дело пустое, — резко отвечает Гарри.

— Ага, конечно, — спокойно говорит Барина. — Для меня это почти отпуск. Уже несколько недель никто даже не пытался меня проклясть.

— Однажды я сам тебя прокляну.

Её, похоже, совершенно не тревожит, что они обсуждают магию рядом с пьяными магглами.

— Мы сегодня ворчливые, да?

Гарри вздыхает.

— Похоже, все так считают.

Доставив пьянчуг по квартирам, он не спешит возвращаться к Грейнджерам, несмотря на усталость.

Прогуливаясь по пустым утренним улицам, Гарри позволяет себе бродить без цели. К этому часу он уже обошёл большую часть небольшого городка, и обычно такие прогулки хоть немного прочищают голову. Примерно через час он выходит на тихую улочку с пекарней, откуда пахнет свежим хлебом: булочник уже растопил печи, и ароматы выпечки разносятся по улице.

Он проходит ещё несколько кварталов и вдруг замирает, уставившись на тускло освещённую витрину. Над входом уныло мигает красная неоновая вывеска.

— Думаешь в отпуск поехать? — спрашивает Барина, привалившись плечом к стене. — Надеюсь, куда-нибудь в тропики. Я бы там загар подправила.

Гарри никак не реагирует на её легкомысленный комментарий. Его взгляд прикован не к картонным пальмам и не к фотографиям белоснежных пляжей с девушками в бикини. Он смотрит на снимок Биг-Бена. Поверх него наклеена кричащая красная звезда с надписью «РАСПРОДАЖА».

Подойдя ближе к двери туристического агентства, он замечает время работы и сверяется со своими часами. Не раздумывая, опускается прямо на ступеньки.

Барина ничего не спрашивает, просто прохаживается по улице туда-сюда, а потом устраивается на крыльце напротив.

Когда открывается пекарня, Гарри покупает два стаканчика кофе и два даниши и делится ими с Бариной. Устроившись поудобнее на крыльце, он ест и пьёт, наблюдая, как рассвет медленно расползается по булыжной мостовой.

В половине восьмого приходит турагент. Она останавливается, заметив Гарри, словно решая, не бродяга ли он.

Гарри поднимается, стряхивая крошки с колен, и отходит, давая ей пройти.

— Доброе утро, — говорит он, стараясь выглядеть так, будто хоть немного понимает, что делает.

— Вы меня ждёте? — спрашивает она.

Он кивает, смущённо улыбаясь.

Она отвечает улыбкой, окидывая его взглядом с головы до ног, и Гарри вдруг думает, не слишком ли заметно со стороны, что он не сомкнул глаз всю ночь.

— Должно быть, важная поездка.

— Ага.

Она придерживает дверь, пропуская его вперёд.

Гарри занимает стул в углу, пока она деловито обустраивается, двигаясь по небольшому помещению: включает свет, запускает компьютер, ставит вариться кофе.

— Итак, — говорит она, закончив свои утренние ритуалы. — Чем могу помочь?

— Мне нужен билет на самолёт.

— Куда?

— В Лондон.

Она быстро печатает; зелёные буквы скользят по чёрному экрану.

— Когда?

Впервые он медлит.

— Эм… можно календарь?

— Конечно, — она снимает со стены календарь с фотографией айсбергов.

Гарри смотрит на февраль. Остаётся всего неделя. Он перелистывает на март. Первое число — день рождения Рона. В этот день он должен быть здесь. Взгляд падает на вторую субботу месяца.

Он указывает на клетку с датой.

— Я хочу быть там до этого дня. Остальное без разницы.

— Хорошо, — кивает она. — Посмотрю доступные рейсы и предложу варианты. Обратный билет нужен?

Гарри качает головой.

— В один конец, пожалуйста.

Она улыбается.

— Домой возвращаетесь?

— Ага, — говорит Гарри. — Думаю, что да.

Пока она работает, он откидывается на спинку стула, впервые за последние недели ощущая странное, тихое удовольствие от ожидания.

* * *

В начале марта Джинни устанавливает в пустом классе доску для записей; после ужина у неё назначено собрание команды по квиддичу.

Карл приходит первым, да ещё и на пять минут раньше назначенного времени. Он проскальзывает в дверь с виноватой улыбкой. Последние пару недель он вёл себя образцово, но Джинни слишком хорошо его знает, чтобы верить, будто это надолго.

Следом подтягиваются Вейзи и Розье, ещё через несколько минут — Неттлбед и Рейко. Остаётся дождаться только Мартина, который вваливается с опозданием ровно на пять минут, держа в руках тарелку с пудингом.

— Эй, — заявляет он, когда все оборачиваются. — Если я умру от голода, это точно не пойдёт на пользу команде.

— Ну ты и придурок, — бурчит Рейко, скрещивая руки на груди.

Мартин лишь пожимает плечами, будто вполне готов с этим жить, и отправляет в рот внушительный кусок пирога.

Джинни вздыхает.

Кто-нибудь ещё хочет сказать что-нибудь совершенно идиотское, или мы всё-таки начнём?

Все почти синхронно поворачиваются к Неттлбеду — охотнику, который чаще других становился источником самых нелепых шуток. Тот невозмутимо пожимает плечами.

— Я сегодня уже выдыхся.

Все смеются и обмениваются ещё парой ехидных реплик.

Их уверенная победа над Рейвенкло несколько недель назад хоть и поставила крест на коротком романе Джинни с Майклом, зато подняла боевой дух команды до небес. Более чем достойный обмен, если спрашивать саму Джинни. Следующая игра лишь через две недели после пасхальных каникул, но Хаффлпафф в этом году совсем не мальчики для битья. Их защита отличается завидным упрямством, и времени на подготовку понадобится немало.

— Так, слушаем внимательно, — говорит Джинни. — В эти выходные — Гриффиндор против Хаффлпаффа.

Почти два часа они разбирают самые распространённые комбинации и придумывают пару новых, чтобы обкатать их на тренировках. Каждому игроку Джинни даёт чёткие указания: что изучить, за чем следить во время матча.

— Я хочу знать все их сильные и слабые стороны, — заканчивает она.

К этому моменту почти все уже кивают автоматически, и многие не в силах сдержать зевки. По остекленевшим взглядам ясно, что толку от них сегодня больше не будет.

— Ладно, убирайтесь отсюда.

Команда мгновенно оживает и разлетается с поразительной скоростью, учитывая их недавнюю сонливость.

— Но если хоть кто-то из вас будет валять дурака на матче, Рейко заставит вас пожалеть, что вы вообще получили письмо из Хогвартса! — кричит Джинни им вслед.

Все смеются, даже несмотря на то, что Рейко уже с пугающей серьёзностью начинает перечислять свои любимые способы наказания.

Стерев записи с доски и запихнув вещи обратно в сумку, Джинни выходит в коридор. По дороге в гостиную её несколько раз останавливают знакомые, а потом ей приходится сделать крюк, чтобы не столкнуться с Майклом. Да, это трусость — она прекрасно это понимает. Но в сотый раз объяснять, что между ними всё кончено и возвращаться к этому она не собирается, сил уже не осталось, а он продолжает давить. Это чертовски выматывает.

Когда Джинни наконец добирается до гостиной, она уверена, что опоздала, но, к счастью, тот, кто ей нужен, всё ещё там.

— Доринда, — говорит Джинни, подходя к креслу.

Третьекурсница поднимает на неё глаза, а её подружки тут же начинают толкать друг друга локтями и переглядываться с круглыми глазами.

— П-привет, Джинни, — осмеливается сказать одна из них, явно надеясь привлечь внимание.

Джинни отвечает короткой улыбкой и снова переводит взгляд на Доринду.

— Можно тебя на минутку?

— Конечно, — вежливо отзывается та, с такой интонацией, что сразу ясно: энтузиазма в этом согласии ни на кнат.

За последние несколько недель они уже несколько раз пересекались. Доринда, безусловно, уважает ту силу, которой по общему мнению обладает Джинни, но она определённо не слишком ею впечатлена. Джинни сдерживает улыбку, понимая, что не стоит показывать, как сильно её это забавляет.

Они выходят в коридор хотя бы ради иллюзии приватности и идут рядом.

— Я собираюсь пригласить тебя в «Салон», — говорит Джинни.

Доринда не выглядит удивлённой. Она лишь кивает, словно именно этого и ждала.

Каждая девушка в «Салоне» поразительно отличается от остальных, и к каждой нужен свой ключ. Раньше Джинни считала Антонию раздражающе уклончивой, но теперь понимает, что та уклончивость была нужна не Антонии, а ей самой. Ей нужна была борьба, необходимость докапываться до сути, осознать, как мало она на самом деле знает и понимает.

Доринде же нужна прямая честность, которой, если Джинни не ошибается, в её жизни катастрофически не хватает.

— Прежде чем я это сделаю, — говорит Джинни, — мне важно, чтобы ты поняла почему.

— Я знаю почему, — отвечает Доринда, гордо приподнимая подбородок, несмотря на угрюмые нотки в голосе.

— Правда?

— Я красивая, — говорит она без хвастовства, просто как констатацию факта.

И с этим трудно спорить. Доринда, пожалуй, самая красивая девушка, которую Джинни когда-либо видела, включая Флёр. Гладкая, безупречная тёмно-коричневая кожа; глаза настолько тёмные, что кажутся почти чёрными; черты лица с пугающе идеальной симметрией, от которой веет чем-то нереальным, почти потусторонним. Кудрявые волосы убраны в затейливые косы.

В этом семестре слизеринская гостиная всё сильнее гудит от всё менее завуалированных комментариев, будто тело Доринды что-то говорит о ней самой, о том, кем она должна быть и чем якобы обязана окружающим.

— Ты и правда красивая, — спокойно говорит Джинни. — Но, если честно, меня это мало интересует.

Доринда резко поворачивается к ней и смотрит прищурившись, словно пытаясь решить, стоит ли обидеться на столь демонстративное пренебрежение тем, что всегда считалось её главным достоинством, или просто не поверить в искренность услышанного.

Джинни пожимает плечами.

— Красота — это всего лишь оружие. Им можно пользоваться, а можно позволить использовать себя против собственной воли.

Взгляд Доринды остаётся настороженным, почти равнодушным, но Джинни видит, что она слушает. Если ей и суждено стать сестрой, то не из-за внешности. Куда важнее этот проницательный, слишком внимательный взгляд, который так легко оборачивается уязвимостью.

«Салон» может дать ей пространство, где она сможет просто быть. Быть мягкой и уступчивой тогда, когда это выгодно ей самой. Когда это необходимо ей. И, возможно, именно там она сможет отточить свою проницательность до остроты лезвия, чтобы пользоваться ею по собственной воле, а не по чужому желанию.

— Речь не о том, чтобы «заполучить» тебя в коллекцию, — продолжает Джинни, прекрасно зная, что Доринда и так украшает собой камерные вечеринки Слизнорта. — И даже не о том, что ты можешь дать «Салону». Речь о том, что он может дать тебе. Если ты сможешь это принять, для тебя найдётся место. В любой момент. Когда ты сама захочешь.

Для Доринды это звучит слишком похоже на ультиматум, и её плечи заметно напрягаются.

— А если я не смогу?

Джинни улыбается, а Доринда будто сдувается.

— Понятно, — произносит она сухо. — Никто ведь никогда не отказывается от приглашения в «Салон».

Звучит так, будто у неё и впрямь нет выбора. И теперь уже Джинни сердится.

— Это глупая причина что-либо делать.

— Разве ты не должна меня уговаривать? — спрашивает Доринда.

Джинни качает головой.

— Дело не во мне. Только ты сама поймёшь, когда будешь готова… если вообще когда-нибудь будешь.

Она разворачивается и уходит, оставляя девушку одну посреди коридора.

Возвращаясь через гостиную, Джинни замечает Асторию, которая изо всех сил делает вид, будто происходящее её совершенно не интересует. Джинни даже не замедляет шаг и направляется вниз, в «Салон».

Сегодня её встречает не тишина, а негромкий гул голосов и стрекотание механизмов.

В дальнем конце комнаты Никола и Джемма возятся с каким-то устройством, а Дейл наблюдает за ними с неподдельным интересом. Джинни устраивается на диване рядом с Гестией и Флорой.

— Я думала, ты приведёшь нам новую сестру, — говорит Гестия.

— Посмотрим, — отвечает Джинни.

— Ну, в любом случае, здесь уже становится лучше, — замечает Флора.

— Да, — соглашается Джинни, наблюдая, как Дейл смеётся над чем-то, что сказала Джемма, прикрывая рот рукой, словно пытаясь удержать смех внутри. Будто всё ещё боится привлечь к себе лишнее внимание. — Приятно видеть, что она смеётся.

— Ага, — кивает Гестия. — Похоже, она наконец-то начинает осваиваться.

То есть перестала выглядеть так, будто ждёт, что они передумают и выставят её за дверь. Скажут, что всё это была жестокая шутка.

Джинни надеется, что когда-нибудь она в это поверит. Время ещё есть.

Флора толкает её локтем, вырывая из мыслей.

— Так ты теперь встречаешься с Эрни МакМилланом?

— Что? — Джинни сбита с толку. — Мерлин, конечно нет.

— Но вы же вместе гуляли в Хогсмиде на выходных, — не отстаёт Флора.

— Да, — признаёт Джинни, из тактичности опуская слово «к сожалению».

Неделей раньше Эрни пригласил её, и она согласилась — во многом потому, что не видела особых причин отказывать, а ещё потому, что Майкл никак не желал понимать намёки, и ей показалось, что это может помочь.

Похоже, не помогло ни с одной стороны.

— Значит, одноразовое свидание, — делает вывод Флора.

— Да, — твёрдо отвечает Джинни. — Определённо. На все сто процентов.

Эрни, впрочем, думает так же. Они оба вполне довольны тем, что больше никогда не будут вспоминать тот день: уж слишком неловким и мучительным он оказался для них обоих.

Джинни хмурится, вдруг понимая, что Флора обычно не склонна к пустым сплетням.

— Постой-ка, а тебе-то какое дело?

— Просто любопытно, — отвечает та, но покрасневшие щёки выдают её с головой, а громкое презрительное фырканье сестры-близняшки лишь подчёркивает ложь.

Флора шлёпает Гестию по колену, но та только смеётся.

— Кто-то тут, похоже, слегка влюбился.

— Ну, что ж, — улыбается Джинни. — Я точно не встану у тебя на пути.

— Теперь никаких отговорок, — говорит Гестия, многозначительно шевеля бровями.

Флора резко встаёт, гордо вскинув подбородок.

— Пойду проверю, как там девочки, — заявляет она с таким надменным видом, будто выше подобных насмешек, и направляется к Николе, Джемме и Дейл.

Гестия лишь закатывает глаза и возвращается к чтению книги.

Покачав головой, Джинни достаёт из сумки стопку писем. Самое верхнее — от Тилли.

Ах, какое супружеское счастье! Настоятельно рекомендую всем своим сёстрам. Бросай школу немедленно, и ты тоже сможешь жить в тесном пространстве с почти незнакомым человеком и не разговаривать друг с другом целыми днями.

Кузен Бассентвейта, насколько мне известно, до сих пор не женат. Наверняка он так же оглушительно храпит и разбрасывает носки по всему дому, хотя у него хотя бы нет оправдания в духе «я в депрессии, потому что стал сквибом». Просто дай знать, и я вас познакомлю. Снимем маленький домик за городом и будем вместе размышлять, не утопиться ли нам в живописном пруду с утками. Или лучше сразу перебраться на болота. Утонуть в трясине, пожалуй, звучит поэтичнее.

Ой, перестань переживать, я шучу. Господи, как же мне в последнее время нужно хоть какое-то развлечение, и сегодня это ты. Мне наконец удалось установить маленький медный перегонный аппарат в углу комнаты, но боюсь, МакГонагалл конфискует любой образец, который я попробую отправить. (Или выпьет сама. Уверена, она ещё та любительница пропустить рюмочку, иначе на такой работе не выжить.) Но всё равно приятно снова заниматься чем-то в свободное время.

Отдала бы что угодно, чтобы оказаться сейчас там, со всеми вами. Чёрт, опять сожгла это чёртово жаркое.

Тилли

Джинни вздыхает, потирая глаза. Её переполняет одновременно восхищение тем, что Тилли не сдаётся, и почти физическое желание закричать от отчаяния из-за ситуации, в которую та сама себя загнала. Может, Тилли и чувствует, что одержала победу над семьёй Бассентвейта, но они навязали ей столько архаичных свадебных обычаев и ограничений, что жизнь стала почти невыносимой. Джинни и не подозревала, что большинство из них — настоящие, действующие законы.

Один год. Если Тилли удастся сохранить рассудок хотя бы один год, находясь в постоянном контакте с Бассентвейтом, их брак станет законным и нерушимым, и тогда уже ничто, кроме самой Тилли, не сможет его расторгнуть.

Джинни остаётся лишь надеяться, что это и правда окажется той свободой, какой Тилли её себе представляет.

«Больше похоже на тюрьму, если хочешь знать моё мнение, — сказал Бассентвейт Джинни на свадьбе. — Но, конечно, моего мнения никто не спрашивает, верно?»

Весь тот день Джинни только и думала о том, чтобы кого-нибудь проклясть.

И это чувство ничуть не ослабло за прошедшие месяцы.

Чтобы отвлечься, она перебирает оставшиеся письма. В самом низу оказывается зачарованный пергамент. Джинни с удивлением замечает, что руны на нём потемнели. Гарри не так уж пунктуален в переписке, как она сама, но письмо пришло на несколько дней раньше обычного, что для него совершенно нехарактерно. Два письма подряд, да ещё без её ответа... такого в последнее время не случалось вовсе.

Она говорит себе, что должна сначала закончить эссе по трансфигурации, но тут же мелькает мысль: а вдруг что-то произошло? Всё-таки у Рона всего несколько дней назад был день рождения, а у него есть дурная привычка травиться именно в это время года. Она разворачивает пергамент, решив, что один раз может позволить себе быть недисциплинированной.

Привет, Джинни!

День рождения Рона официально закончился, так что могу с уверенность сказать, что он снова его пережил. Минус один повод для беспокойства. Он даже в пабе почти не опозорился. Всё-таки ему уже девятнадцать — проверенный временем взрослый человек, как он сам нам постоянно напоминает.

Мне удалось раздобыть шоколадные котелки, как ты и просила. Как ты и предсказывала, сначала он выглядел до смерти напуганным, но, съев почти половину коробки и убедившись, что побочных эффектов нет, начал находить это ужасно смешным. Гермиона, правда, усомнилась в твоём чувстве юмора. (Да, я всё свалил на тебя. Что поделать, Гермиона бывает пугающей.)

Родители Гермионы вроде как обжились, и громкие скандалы с хлопаньем дверей почти сошли на нет, но никто пока не готов поднять тему возвращения в Англию. Мы с Роном просто стараемся держаться в стороне. То ещё веселье.

Кстати, об Англии. Я купил билет на самолёт. Рон с Гермионой, скорее всего, останутся ещё на месяц, а я возвращаюсь. Австралия мне уже порядком наскучила. Прилетаю одиннадцатого. Просто хотел тебя предупредить.

С нетерпением жду новостей о матче Гриффиндор — Хаффлпафф и о том, удалось ли Карлу искалечить кого-нибудь ещё. Ты не думала надевать шлем?

Гарри

Джинни откидывается назад; пергамент соскальзывает ей на колени, а слова Гарри эхом отдаются в голове.

Его не было почти семь месяцев. Семь чёртовых месяцев, и он сообщает об этом так, между делом, будто о незначительном пустяке. «Ах да, я возвращаюсь, но что гораздо важнее: давай поговорим о квиддиче!»

Ничего особенного. Совсем.

Потому что, возможно, для него это и правда не так уж важно?

Мерлин. Одиннадцатое марта. Всего через восемь дней.

Она снова смотрит на пергамент, словно надеясь вычитать что-то между строк, поймать смысл в пробелах и знаках препинания. Когда становится ясно, что это бессмысленно, она пытается разобраться хотя бы в собственных чувствах. И понять, готова ли она вообще к этому.

— Джинни? — Гестия внимательно смотрит на неё. — Ты в порядке?

Она и сама не знает.

Самолёт Гарри приземляется в Хитроу поздно вечером. Настолько поздно, что, пока он получает багаж и добирается на метро до центра Лондона, стрелки часов уже почти сходятся на полуночи. На площади Гриммо темно и очень, очень холодно, хотя Гарри не уверен, не кажется ли ему так лишь потому, что он уже успел привыкнуть к австралийской жаре. В доме, по крайней мере, чисто и, что удивительно, совсем нет пыли.

Он не сказал Уизли, что возвращается, и заставил Рона с Гермионой тоже пообещать молчать. Хотел сначала немного обосноваться на площади Гриммо — отчасти потому, что знает: стоит ему провести хотя бы одну ночь в «Норе», и уйти оттуда будет почти невозможно. Или, что ещё хуже, просто не захочется уходить.

Да и пора, в конце концов, перестать от них зависеть. Разве не для этого он здесь? Чтобы доказать, что может справляться сам?

Бросив сумки в прихожей, он сонно проверяет основные охранные чары.

Фиделиус технически всё ещё действует, хоть и не слишком эффективно, учитывая, что каждый, кому когда-либо рассказывали об этом месте, теперь сам стал хранителем тайны. Гарри вспоминает, как Люпин, кажется, возился с восстановлением защитных заклинаний, подготавливая дом к использованию в качестве убежища во время войны. Впрочем, сейчас это уже не так важно. Никто даже не подозревает, что он здесь. Ну, кроме Джинни, но Гарри сомневается, что она внезапно заявится сюда или попытается его прикончить.

Убедившись, что на одну ночь здесь достаточно безопасно, Гарри падает в постель.

После беспокойного сна он чувствует себя разбитым и слегка не в своей тарелке, бродя по этому унылому дому. Некоторые вещи всё ещё валяются то тут, то там — с тех времён, когда они с Роном и Гермионой жили здесь в самом начале поисков. Вернуться за ними тогда так и не удалось.

Он отгоняет эту мысль, потому что всё ещё ожидает, что кто-то из них вот-вот войдёт в комнату.

Интересно, чем они сейчас занимаются?

Но потом он вспоминает их сомнения насчёт того, что он собирается жить один, будто они не были уверены, что он справится, и заставляет себя не думать об этом.

Обойдя все комнаты, Гарри наконец решает, какую из них будет считать своей, переносит туда вещи, а затем выходит на улицу и направляется на ближайший маггловский рынок, чтобы купить самое необходимое.

Днём он идёт в Косой переулок.

Похоже, он слишком привык быть никем, потому что пристальные взгляды прохожих дико раздражают. Люди просто останавливаются, пялятся и перешёптываются, стоит ему пройти мимо.

— Это…

— Не может быть.

— По-моему, он самый!

— Мерлин, вот Айрис обзавидуется, когда я ей расскажу!

Гарри делает вид, что ничего не слышит, и ускоряет шаг. Он без труда представляет, как Барина с Джерардом начали бы сейчас его подкалывать: «Ну да, конечно, не такой уж ты и знаменитый. Ага!»

Он идёт по переулку к ярко освещённой лавке в самом конце. Потянув дверь на себя, Гарри слышит непристойный звук, от которого сам невольно смеётся.

Внутри магазина всего несколько человек. Один из них, совсем ещё мальчишка, роняет коробку канареечных помадок, едва завидев Гарри. Его рот раскрывается от чистого изумления.

Гарри неловко улыбается и переводит взгляд на ведьму за прилавком.

— Э… привет, — говорит он.

В ответ тишина. Ведьма просто таращится на него, не моргая.

— Джордж здесь?

Она неопределённо машет рукой куда-то за спину.

— Поппи, ты не видела мой… — Джордж выходит из подсобки и обрывает фразу на полуслове, заметив Гарри. — Вот же чёрт. Вы только посмотрите, кого это кенгуру притащил!

— Привет, Джордж, — говорит Гарри, искренне радуясь тому, что наконец-то видит кого-то, кто способен разговаривать с ним как обычно. — Как дела?

— Хорошо, хорошо, — отмахивается тот и тут же заглядывает Гарри за плечо. — А мой братец-негодник и его возлюбленная с тобой?

Гарри качает головой.

— Я вернулся раньше.

Это, похоже, его действительно удивляет.

— Наконец-то надоели?

Гарри смеётся.

— Нет. Просто… наверное, был готов вернуться. Они ещё немного задержатся. Решают сейчас, как перевезти родителей Гермионы.

Джордж фыркает.

— А, ну теперь понятно, почему ты сбежал.

Гарри улыбается, не желая вдаваться в детали объяснения того беспокойства, нарастающего в груди.

— Ладно, — говорит Джордж, обходя прилавок. — Давай-ка нормально поздороваемся.

Он обнимает Гарри и хлопает по спине.

В этот момент дверь за спиной снова непристойно взвывает, и в лавку начинают один за другим протискиваться люди. Они перешёптываются, украдкой поглядывая то на полки, то на Гарри.

— Похоже, слух о твоём чудесном возвращении уже разлетелся по Косому переулку, — замечает Джордж, пока магазин стремительно наполняется волшебниками и волшебницами. — Скоро тут будет настоящее столпотворение.

— Прости, — говорит Гарри. — Я не думал…

Джордж отмахивается:

— Да ты, скорее всего, удвоишь мои продажи. — Он хмурится. — Жаль только, что сегодня у меня маловато сотрудников.

— Я могу помочь.

Джордж внимательно оглядывает его.

— Хм. Можно. Но, пожалуй, лучше спрятать тебя за прилавком. Поппи!

— Д-да? — она густо краснеет.

— Смотри, чтоб он не сбежал, — приказывает Джордж, подтаскивая Гарри к кассе рядом с ней. — Мама меня прикончит, если я упущу тебя из виду и не приведу домой к ужину.

— Э-э… ладно, — отзывается Гарри.

Джордж легко взбирается на прилавок.

— Эй! Никаких зевак! Только покупатели! Но в честь возвращения Избранного сегодня скидка десять процентов на всё!

Толпа встречает объявление радостным гулом и тут же бросается сгребать товары с полок. Люди с коробками, пакетами и свёртками устремляются к прилавку, за которым стоит Гарри. Их так много, что ему просто некогда смущаться из-за чужих взглядов. Даже Поппи постепенно перестаёт краснеть и теряться и начинает уверенно раздавать распоряжения, пусть, правда, каждый раз и спешит извиниться.

Часы пролетают незаметно, и когда Джордж наконец переворачивает табличку на двери, Гарри чувствует себя совершенно измотанным.

— Сегодня можем позволить себе закрыться пораньше, — объявляет Джордж и оборачивается к Поппи: — Постарайся пополнить запасы на полках. Я вернусь утром.

Она кивает, окидывая взглядом разгромленные прилавки.

— Пошли, — Джордж берёт Гарри под руку. — Лучше через камин, чем рисковать и пробираться к точке аппарации.

Гарри вовсе не горит желанием снова выходить на улицу, поэтому покорно следует за ним наверх, в маленькую квартиру, а оттуда сразу шагает в камин.

На другой стороне их выбрасывает с облаком золы, и Гарри тут же хватается за каминную полку, чтобы удержать равновесие.

— Смотрите, кого я притащил с собой! — объявляет Джордж.

— Боже мой! Гарри! — восклицает Молли, бросаясь к нему и крепко обнимая. Она отстраняется, чтобы разглядеть его получше, и принимается стряхивать сажу с мантии. — Но когда же ты приехал?

— Вчера, — отвечает он.

Молли упирает руки в бока.

— Ты должен был нас предупредить! Как ты добрался из аэропорта? И где вообще остановился?

— Э-э… на Гриммо.

— Что? — в ужасе восклицает Молли. — Там безопасно?

— Думаю, да. Я проверил защитные чары.

Молли хмурится. видно, что ответ её не слишком убедил.

— Артур! — зовёт она.

В кухню заглядывает Артур. Увидев Гарри, он моргает.

— Ну, привет. — Он переводит взгляд на Молли. — Я опять что-то напутал? Мне следовало знать, что Гарри вернулся?

— Нет, дорогой. Он просто не удосужился нам об этом сообщить. И живёт на Гриммо. Совсем один! — Она смотрит на Артура так, будто ждёт, что тот немедленно всё исправит.

— Ага, — говорит Артур, снова глядя на Гарри и улыбаясь. — Ну, значит, нормально там устроился?

Гарри кивает:

— Да.

— Ну и ладно тогда. — Артур похлопывает себя по животу. — Мы ужинать будем?

Молли раздражённо цокает языком.

— О, ради Мерлина… Перси!

В дверях появляется Перси и с почти комичным изумлением смотрит на Гарри.

— Гарри, когда ты…

— Да-да, — резко перебивает его Молли. — Гарри вернулся, а мы об этом не знали, и он остановился на Гриммо. Накрой ещё одно место, будь добр.

Перси моргает, переваривая услышанное, и тянется к шкафчику.

— Да, мам.

Вокруг воцаряется привычный хаос: скрипят стулья, блюда летят прямо на стол, все перебивают друг друга. И Гарри вдруг осознаёт, как сильно скучал по этому шуму и суете.

— Уверен, Министерство захочет быть в курсе твоего возвращения, — говорит Перси, когда все наконец рассаживаются.

Он смотрит на Гарри так, словно сам бы с радостью доложил, но не решается сделать это без разрешения.

Джордж фыркает:

— Не мучайся моральной дилеммой, Перси. Думаю, к утру они и так всё узнают.

Гарри хмурится.

— С чего ты взял?

— Ты что, не заметил фотографа в магазине? Завтра утром твои фото точно будут на первой полосе «Пророка».

Гарри вздыхает.

— Прекрасно.

Джордж хлопает его по плечу.

— Добро пожаловать домой, приятель.

Гарри закатывает глаза.

После ужина, пообещав навещать их почаще, он аппарирует на крыльцо площади Гриммо, прижимая к груди огромный контейнер с остатками еды. Но, заметив свет в гостиной, останавливается. Отставив контейнер в сторону, он достаёт палочку и беззвучно накладывает Гоменум Ревелио.

Никаких живых существ.

Он осторожно приоткрывает входную дверь и проскальзывает внутрь.

В прихожей стоит Кричер.

— Кричер! — вырывается у Гарри.

Домовой эльф невозмутимо смотрит на него.

— С возвращением, хозяин.

— Эм… спасибо, — говорит Гарри, всё ещё с опаской оглядываясь. — Здесь больше никого нет?

— Нет, хозяин.

Гарри убирает палочку.

— Пожалуйста, не называй меня так, — просит он.

— Если господин настаивает.

Это совсем не то, что он имел в виду.

— Я… э-э… думал, ты в Хогвартсе.

Эльф кивает.

— Кричер приходит сюда убираться, господин. — Он прищуривается. — Господину следовало предупредить Кричера о возвращении. Кричер встретил бы господина как положено.

Гарри совершенно не намерен позволять Кричеру прислуживать ему день и ночь.

— Тебе не обязательно… то есть, можешь оставаться в Хогвартсе.

Одно ухо эльфа уныло опускается.

— Это желание господина?

Гарри старается не потерять терпение.

— А чего хочешь ты?

Кричер поднимает на него взгляд.

— Место Кричера рядом с господином.

— Ладно, — уступает Гарри, разрываясь между дискомфортом от самой мысли о домовике и нежеланием оставаться совершенно одному в этой огромной громаде дома. — Но ты можешь возвращаться в Хогвартс, когда захочешь. Или вообще идти куда угодно. Тебе не нужно спрашивать у меня разрешения. Договорились?

Кричер кивает.

И всё же Гарри это не слишком по душе. Он мимолётно подумывает подарить Кричеру какую-нибудь одежду, чтобы у того хотя бы был выбор, но тут же вспоминает Винки, напившуюся до беспамятства, и понимает, что лёгких решений здесь нет. Он смотрит на медальон Регулуса, всё ещё висящий на шее Кричера, и гадает, можно ли считать его символом свободы.

В конце концов, этот дом куда больше принадлежит Кричеру, чем ему самому.

Так Кричер остаётся, а Гарри решает, что придётся приложить усилия и относиться к нему скорее как к кузену. К единственному, который ему даже нравится… более или менее.

В основном это означает просить, а не требовать. Разговаривать с ним, каким бы озадаченным при этом ни выглядел Кричер. Гарри размышляет, сколько времени понадобится, чтобы убедить его переселиться в спальню Регулуса.

Так или иначе, им придётся научиться не просто сосуществовать, а жить вместе, как бы неловко это ни было.

* * *

Гарри не слишком удивляется, когда на следующее утро появляется Билл.

— Меня отправили проверить твои охранные чары, — сообщает он. — Приказ мамы.

Гарри распахивает дверь пошире, впуская его внутрь. Билл оглядывается.

— Вижу, всё такой же уютный, как и всегда, — замечает он.

В подвале Гарри наблюдает, как Билл проверяет защитные заклинания. Некоторые он без колебаний называет дрянным хламом, тут же разбирает и выстраивает заново. Гарри старается не мешать, но в конце концов не выдерживает и начинает задавать вопросы: что именно тот делает и зачем.

Если Билла и раздражают бесконечные расспросы, он этого не показывает, терпеливо объясняя всё по ходу работы.

— Вот, — говорит он, указывая пальцем на магический узел чар. — Чувствуешь разницу?

Гарри морщит нос, пытаясь подобрать слова для ощущения, пробегающего по коже.

— Оно… э-э… более гладкое?

— Ага, — Билл выглядит впечатлённым. — Неплохо. Это чары незначимости. Совсем другие на ощупь, чем, скажем, магглоотталкивающие. И совсем не похожи на привкус антиаппарационного барьера. Кстати, не знаю, зачем тебе это может понадобиться, но внутри дома ты всё ещё можешь аппарировать. Ну, если вдруг станет слишком лень ногами спускаться на кухню.

Гарри смеётся.

— Полезная информация.

Билл возвращается к работе, выполняя невероятно сложные движения палочкой. Наконец он садится на корточки.

— А это маленький бонус. Только никому не рассказывай. Не совсем законно, зато чертовски полезно, если нужно держать всякий сброд подальше.

— Например, Министерство? — спрашивает Гарри.

Билл смеётся.

— Точно. Никто не сможет подслушивать или подглядывать за тобой здесь. Не то чтобы ты не был образцом добродетели и героизма, но, по крайней мере, в «Пророке» не появятся твои фотографии в трусах.

Гарри фыркает.

— Великолепно.

Билл поднимается, отряхивая мантию.

— Ладно. Мне пора возвращаться на работу.

— Конечно, — говорит Гарри, с запозданием осознавая, сколько времени у него отнял. — Извини.

Билл отмахивается:

— Ага, как будто я мог сказать «нет» маме. Гоблины рядом с ней — сущие ягнята.

У входной двери он оборачивается.

— Ах да, мама просила напомнить, что хоть она и смирилась с твоими условиями проживания, воскресный обед в нашей семье пропускать нельзя. Если, конечно, не хочешь получить вопиллер.

— Принято к сведению, — кивает Гарри, чувствуя себя по-дурацки воодушевлённым из-за того, что его включили в это правило.

— Тогда увидимся в воскресенье, да?

— Да, — обещает Гарри.

Билл улыбается.

— Добро пожаловать домой.

С едва слышным хлопком он аппарирует.

Оставшись снова один, Гарри бесцельно слоняется по дому, переходя из комнаты в комнату. Он распаковывает вещи; их на самом деле не так уж и много, но это хотя бы занимает какое-то время.

Вечером он наконец достаёт зачарованный пергамент и садится с ним за кухонный стол.

«Джинни? Ты тут?» — пишет он.

Вероятность того, что она прямо сейчас смотрит на пергамент, ничтожна. И всё же шанс есть всегда. Когда пялиться на пустую страницу становится невыносимо, он начинает расхаживать по кухне, наугад выдвигая ящики и поправляя стаканы на полке.

Он резко оборачивается, услышав знакомую мягкую вибрацию нового сообщения.

«Привет! Ты всё ещё здесь?»

«Да. Привет», — отвечает он. Постоянно стучать по пергаменту между короткими фразами неудобно, но он думает, что и без этого разговор был бы неловким.

«Ну, — пишет Джинни, — вот это, конечно, совсем другое дело — находиться в одном часовом поясе».

Он улыбается.

«На одной стороне света и всё такое».

«Наконец-то твои письма перестали приходить вверх ногами».

Он хмурится, разглядывая строчки, но не успевает ничего ответить, как появляется новое сообщение.

«Мерлин, ты ведь сейчас на полном серьёзе сидишь и думаешь об этом, да? Это то, что мы в Англии называем шуткой».

«Не очень удачная», — отвечает Гарри, не успев себя остановить.

На этот раз пауза получается долгой. Настолько, что он уже начинает беспокоиться, не обидел ли её. Но следующее сообщение оказывается вовсе не словами, а корявым рисунком человечка-палочки, из глаз которого льются слёзы.

«У тебя и рисунки не лучше», — пишет он.

«Ты всегда мог остаться в Австралии».

Он смеётся, чувствуя, как внутри вдруг становится легче.

«Как дела?»

«Хорошо. А у тебя?»

«Всё ещё прихожу в себя после смены часовых поясов и утопаю в запасах еды от твоей мамы».

«Очень на неё похоже».

Гарри откидывается на спинку стула, прикусывает губу, потом снова берётся за перо. Пора перестать обходить стороной главную причину этого разговора.

«Это же в эти выходные у вас вылазка в Хогсмид?»

«Да. Думаешь, заглянуть?»

«Ага. Если ты не против. — Он ещё несколько секунд смотрит на пергамент, затем добавляет: — Я не хочу мешать или навязываться».

«Всё нормально. Уверена, все будут на седьмом небе от счастья. Кроме Тобиаса. Но постарайся не принимать это на свой счёт. Он одинаково всех ненавидит».

«Как великодушно с его стороны».

На этот раз пауза затягивается, и Гарри не знает, пишет ли она что-то или её отвлекли, а мысли тем временем беспорядочно кружатся, пока он ждёт.

Наконец руны темнеют.

«Значит, увидимся завтра», — пишет она.

«Да. До завтра».

Он убирает пергамент и перо, поднимается к себе в комнату и долго смотрит на балдахин над кроватью.

* * *

Дверь паба «Три метлы» распахивается, и Джинни вскидывает голову, чуть вытягивая шею, чтобы выглянуть из-за плеча Невилла. Но это всего лишь стайка болтливых четверокурсников. Она откидывается на спинку стула.

— Что с тобой? — спрашивает Тобиас, глядя на неё с прищуром. — Ты как низл в комнате, полной лжецов.

— Понятия не имею, о чём ты, — отвечает Джинни, заставляя себя расслабиться и нарочито спокойно делая глоток сливочного пива. — Хотя, если честно, сомневаюсь, что вообще кто-нибудь когда-нибудь понимает, о чём ты говоришь.

За столом напротив Невилл прыскает со смеху.

— Осторожнее, Лонгботтом, — бросает Тобиас.

Невилл и виду не подаёт, только закатывает глаза. Ханна бросает на них обоих укоризненный взгляд и тут же поворачивается к Лунe, спрашивает о планах после Хогвартса.

Джинни старается слушать, правда старается, но сидеть здесь, в кругу друзей, пока нервы разъедают её изнутри, — сущая пытка. Она снова и снова твердит себе, что это пустяк, но ощущается всё совсем иначе.

Мимо проходит Эрни, одаривая её пресной улыбкой, и Джинни зеркально отвечает ему такой же. Своевременное напоминание о том, что могло быть хуже. Это могли быть прошлые выходные в Хогсмиде.

Дверь снова открывается, и на этот раз Джинни заставляет себя не поднимать голову, притворяясь, будто с величайшим вниманием слушает Луну.

Невилл оборачивается первым, услышав, как голоса у входа становятся громче. Прищурившись, он смотрит в сторону двери.

— Это Гарри, что ли?

— Что? — спрашивает Ханна, тоже оглядываясь.

— По-моему, да, — говорит Луна. — Хотя никогда нельзя быть совершенно уверенным.

В поднявшейся суматохе Тобиас бросает на Джинни выразительный взгляд.

— Какое удивительное совпадение, — бормочет он так, чтобы слышала только она.

Она толкает его локтем в бок.

— Насилие — признак неорганизованного ума, — морщится Тобиас, потирая ушибленное место.

Джинни его игнорирует и наконец позволяет себе поднять взгляд. У дверей толпится куча учеников, все смеются и говорят одновременно, перебивая друг друга. Кто-то отходит в сторону, и вот он — Гарри: долговязый, с покрасневшим от холода носом, растрёпанными волосами, в вельветовом пальто и шарфе.

Он улыбается, слегка склонив голову и слушая Денниса Криви, но выглядит рассеянным; взгляд блуждает по залу.

— Ну что, подойдём поздороваемся? — предлагает Тобиас. — Или будем и дальше сидеть и глазеть?

Джинни отрывает взгляд от Гарри и с тревогой смотрит на него — лишь для того, чтобы обнаружить, что стол уже опустел. Ханна и Луна ушли вслед за Невиллом, направляясь к Гарри.

Тобиас бросает на неё многозначительный взгляд. Джинни его игнорирует, поднимается и идёт к выходу из зала. Она проходит примерно половину пути, когда Гарри поднимает голову и замечает её. Оставив остальных, он сразу же идёт ей навстречу.

— Привет, — говорит он, останавливаясь прямо перед ней.

Глядя на него — такого осязаемого, настоящего и настолько близкого, что можно протянуть руку и дотронуться до него, Джинни вдруг понимает, что помнила его неправильно. Или просто забыла, каково это — быть в центре его внимания.

— Добро пожаловать домой, — с трудом выговаривает она сквозь внезапный ком в горле.

Это простое приветствие будто исчерпывает весь их запас слов, и они застывают в неловком молчании.

— Э-э, — наконец произносит Гарри. — Ну, как дела?

— Хорошо, — отвечает она, кивая как-то слишком поспешно и нелепо. — Правда хорошо.

Он кивает в ответ.

— Ты… хорошо выглядишь, — говорит он и тут же неловко переминается с ноги на ногу, словно проглотил язык. — То есть, ну… знаешь, счастливо.

— А ты выглядишь… не вверх ногами, — выпаливает она.

Он неожиданно смеётся, судя по всему, искренне удивленный её совершенно глупой шуткой, и по какой-то нелепой причине от этого сразу становится немного легче дышать.

Позади него дверь снова распахивается, и в паб вваливается очередная группа учеников.

Гарри морщится и отступает в сторону, словно пытаясь освободить проход, хотя очевидно, что толпа спешит вовсе не мимо, а к нему.

— Я как-то не ожидал… — Он обводит взглядом зал. — Вот этого.

Джинни качает головой.

— Ты правда думал, что возвращение Героя Хогвартса после стольких месяцев останется незамеченным?

Гарри сжимает челюсть. Джинни знает, что это прозвище ему до сих пор неприятно. Но как бы он ни относился к нему, для остальных он именно такой. Побег на другой конец света вряд ли мог что-то изменить.

— Люди рады тебя видеть, — говорит она мягче.

— Правда? — спрашивает он, всматриваясь в её лицо.

— Гарри! — раздаётся крик.

Это Симус, который мчится к нему напролом, будто вокруг вовсе нет толпы. В нескольких шагах позади идёт Дин, широко улыбаясь.

— Вот тебе и доказательство, — замечает Джинни.

Гарри не успевает ответить, как Симус и Дин уже хлопают его по спине и засыпают вопросами.

— Может, стоит усадить Гарри, пока его не затоптали, — оглядываясь на сгущающуюся толпу, обеспокоенно говорит Ханна.

— Наверное, это хорошая идея, — соглашается Невилл.

Они с Ханной уводят Гарри к большому столу в глубине зала — туда, где хотя бы столешница может послужить подобием укрытия от нескончаемого потока лиц. Джинни невольно отмечает, что он выглядит одновременно растерянным и раздражённым. Возможно, стоило его предупредить, но, если честно, она и сама не ожидала такого.

В итоге она садится напротив — слишком далеко, чтобы было удобно разговаривать.

Дин устраивается рядом с ней и, воспользовавшись тем, что Симус отвлёкся, наклоняется ближе.

— Посылка пришла, — шепчет он, кивая на маленький свёрток, спрятанный за пазухой.

— Отлично, — говорит Джинни. — Ты мой должник.

Дин смеётся и хлопает её по плечу.

— А то я сам не знаю.

Окинув взглядом стол, Джинни ловит взгляд Гарри. Он тут же отводит глаза, когда кто-то окликает его по имени.

Она нетерпеливо слушает, как он снова и снова отвечает на одни и те же вопросы, пока, наконец, всем это не надоедает.

— Когда ты вернулся?

— Несколько дней назад.

— Как Австралия?

— Хорошо. Странно.

— Ты вернулся один?

— Да.

— Где Рон и Гермиона?

— Всё ещё там. У них всё в порядке.

— Чем собираешься теперь заняться?

— Понятия не имею.

— АД всё ещё собирается? — спрашивает Гарри, когда разговор вскользь заходит об этом.

— Ага, — кивает Невилл. — Только теперь уже не подпольно. И не в Выручай-комнате. Она так и не восстановилась, знаешь. Но МакГонагалл выделила нам другое место.

Теперь АД — это не только занятия по защите, но и пространство, где рады каждому, независимо от факультета, магических способностей или происхождения.

— Это была идея Ханны — продолжать в том же духе, — добавляет Невилл, улыбаясь.

Ханна опускает голову.

— Джинни и Луны тоже, — возражает она, как всегда стараясь увести внимание от себя.

Гарри переводит взгляд на Джинни.

— Правда?

Джинни пожимает плечом.

— Ну, ты же знаешь Ханну. Если она что-то вбила себе в голову, её уже не остановишь.

— Сама-то не лучше, — парирует Ханна и показывает ей язык.

Все дружно смеются. Джинни бросает взгляд на Гарри, их глаза встречаются, и по её лицу расползается совершенно глупая улыбка. От этого у неё слегка кружится голова.

Некоторое время разговор крутится вокруг АД и турнирной таблицы по квиддичу, и Гарри любезно делает вид, будто ничего о ней не знает.

— Джинни, — окликает её Флора с соседнего стола.

— А?

Флора кивает в сторону входа в паб. У двери стоит Доринда и не сводит глаз с Джинни.

Внутри всё холодеет. Чёрт. Она должна бы радоваться, что Доринда наконец сама её ищет, но сейчас время выбрано просто отвратительно. Сложно было найти более неподходящий момент.

Джинни выдыхает. Ничего не поделаешь.

Она вскакивает на ноги, и Гарри сразу же смотрит на неё.

— Я скоро вернусь, — говорит она, одаривая его мимолётной улыбкой.

Пробираясь сквозь толпу к выходу, Джинни твердит себе, что ей, наверное, просто кажется, будто она ощущает его взгляд на своей спине.

— Доринда, — говорит она.

— Привет, — отзывается та, оглядываясь по сторонам. — Мы можем… поговорить?

— Конечно.

Джинни жестом указывает на улицу, предполагая, что ей не захочется оставаться в переполненном пабе.

Снаружи Джинни выталкивает из головы всё лишнее и сосредотачивается на девушке рядом. Они проходят по главной улице и сворачивают к лесу у Визжащей хижины.

Джинни не торопит её, хотя внутри всё скребётся от нетерпения. Она просто молча шагает рядом и ждёт. Наконец Доринда не выдерживает и раздражённо выдыхает.

— Ты можешь пообещать, что даже если бы я была уродливой, ты всё равно пригласила бы меня в «Салон»? — выпаливает она на одном дыхании.

Джинни останавливается и поворачивается к ней.

— Нет.

— Что? — с ужасом восклицает Доринда. — Но ты же сказала…

Джинни знает, что именно та хочет услышать, но понимает: на удобных, половинчатых правдах далеко не уедешь.

— Красота — это часть тебя. Если бы её не было, ты была бы совсем другой. И я не знаю, пригласила бы я ту девушку или нет. Может быть. А может — и нет.

Взгляд Доринды снова становится подозрительным, и Джинни вдруг думает о том, как, должно быть, тяжело всё время ждать подвоха и гадать, что о тебе подумают и чего от тебя хотят. Это заставляет её вспомнить о Гарри, которого со всех сторон осаждают чужие ожидания и домыслы.

— Знаешь, ты на самом деле напоминаешь мне одного человека, — говорит Джинни. Сходство кажется ей странно очевидным, хотя раньше она никогда так не думала. — От него всегда чего-то хотят, но только того, что считают важным или полезным. Думаю, именно поэтому ему так трудно доверять людям.

Она вовсе не собиралась делиться чем-то подобным, да и никогда не думала в таком ключе, но это же Гарри: он вечно всё переворачивает с ног на голову в самые неожиданные моменты, даже когда его нет рядом. Только он ведь есть, вспоминает она, и сердце начинает бешено колотиться. На секунду Джинни так остро хочется вернуться в паб, что это желание даже пугает её.

Встряхнув головой, она заставляет себя сосредоточиться на Доринде.

— Мне не нужны твои кусочки, Доринда. Нам нужна вся ты. И правда в том, что если бы у тебя не было красоты, ты бы потеряла часть себя. Так что нет, я не могу этого обещать. Но в конечном счёте всё дело не в моих обещаниях. Дело в том, что ты сама решаешь, готова ли довериться.

— Ты так говоришь, будто это просто, — недовольно произносит Доринда.

Джинни улыбается.

— О, в этом нет ничего простого.

Она оборачивается и опирается о покосившийся забор вокруг Визжащей хижины, давая Доринде время обдумать её слова.

— Тебе не кажется это грубым? — вдруг спрашивает та.

— Что именно?

— Что я такая…

— Нерешительная? — подсказывает Джинни.

— Ага.

Джинни качает головой.

— Наоборот, это только убеждает меня ещё сильнее.

— Потому что я строю из себя недотрогу? — парирует Доринда.

— Потому что если бы тебе была важна только престижность сестринства, ты бы сразу присоединилась. А так, если ты когда-нибудь решишься, будет куда легче поверить, что это сделано по правильным причинам.

У Доринды такой вид, словно ей и в голову не приходило, что Джинни может сомневаться в её мотивах.

— Я не могу ответить тебе сейчас.

Джинни засовывает руки в карманы пальто.

— Мне это и не нужно.

— Ладно.

Понимая, что Доринда спросила всё, что хотела, Джинни решает, что пора дать ей свободу.

— Я пойду обратно.

— Ладно, — повторяет та.

Джинни оставляет девушку стоять, глядя на Визжащей хижину, но, пройдя несколько шагов, останавливается и оборачивается.

— Доринда.

Та поднимает взгляд.

— Да?

— Даже если ты так и не решишься присоединиться, — говорит Джинни, — я всё равно рядом, если захочешь поговорить. О чём угодно.

Доринда смотрит на неё, но молчит.

Джинни улыбается и направляется обратно в Хогсмид. Она поднимает голову, щурясь от яркого солнца, низко висящего над горизонтом. Жизнерадостное настроение испаряется, когда она понимает, что задержалась куда дольше, чем собиралась. На главной улице уже почти не осталось учеников, и она видит, как они непрерывным потоком возвращаются в замок на ужин.

Она ускоряет шаг, чувствуя, как тревога сдавливает грудь, по мере того как приближается к пабу. Она толкает дверь; внутри почти пусто. Несколько учеников копошатся у вешалки, натягивая перчатки, шапки и застёгивая пальто. Но больше никого нет.

— Чёрт, — выдыхает она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Она едва не подпрыгивает от испуга, когда кто-то касается её плеча.

— Джинни.

Она резко оборачивается и видит Гарри — уже одетого и готового уходить… и всё же он ещё здесь.

— Ты не ушёл, — срывается с её губ слишком поспешно.

Он качает головой.

— Не хотел уходить, не попрощавшись.

От облегчения у неё даже мысли путаются.

— Всё в порядке? — спрашивает он, кивая в сторону двери. — Ну, там… с…

— А, — говорит она, судорожно соображая, что он мог себе надумать. — Да. Всё нормально. Обычная школьная драма. Ты столько всего упускаешь.

Он смотрит на неё внимательно; губы едва дрогнули в ответ на её жалкую попытку пошутить, словно прежняя лёгкость между ними вдруг куда-то исчезла. Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Паб почти пуст. Последние ученики выходят, бросая на них любопытные взгляды. Джинни чувствует себя до смешного уязвимой и опускает глаза на носки ботинок.

— Тебе уже пора идти, да? — спрашивает он.

— Ага. Наверное, — отвечает Джинни.

Если честно, больше всего ей хочется разразиться длинной, сочной тирадой из ругательств. Она снова поднимает на него взгляд. Семь месяцев. Семь месяцев — и вот он рядом. Тратить это время впустую она не собирается.

— Проводишь меня до замка?

Он выпрямляется.

— О, да. Конечно. Разумеется.

И улыбается так ярко и искренне, что Джинни очень рада, что рискнула спросить.

Снаружи тени уже вытянулись, и лишь несколько тусклых полос вечернего света пробиваются сквозь заснеженные участки. Они идут молча по улице; под ногами снежная каша, перемешанная с грязью и слякотью.

Джинни отчаянно ищет тему для разговора.

— Тебе понравилось?

Он морщится.

— Это было не совсем то, что я себе представлял.

Ей ужасно хочется узнать, чего именно он ждал, но она всё ещё чувствует себя странно напряжённой и не решается спросить.

— Ну, — говорит она вместо этого, — то есть, как обычно.

Он фыркает, но не отрицает этого.

Она почти не смотрит под ноги, куда важнее сосредоточиться на том, что ей хочется сказать, и на том, что следовало бы сказать, а это далеко не одно и то же.

Дорога к замку утопает в глубоких тенях от высоких деревьев по обе стороны. Когда они выходят на тропу, Джинни наступает на свежий участок льда, образовавшийся из снежной каши. Нога предательски уезжает в сторону, в отличие от остального тела, и она издаёт нелепый писк, отчаянно пытаясь удержать равновесие.

Гарри мгновенно хватает её за руку, и Джинни на миг кажется, что она сейчас повалит их обоих, но он упирается ногами в землю и останавливает её. Она неловко налетает на его руку, и вот она уже опирается на него, абсолютно уверенная, что лицо у неё пылает.

— Извини, — бормочет она.

— Всё в порядке, — отвечает он.

Мерлин, ну ведь она обычно не такая уж неуклюжая. Через мгновение он отпускает её, и расстояние между ними снова увеличивается. Джинни ловит себя на странной мысли, что ей бы хотелось, чтобы он подержал её чуть дольше.

Несмотря на эту нелепую мысль, дальше она идёт осторожнее, тщательно выбирая, куда ставить ноги. Но, если честно, сама прогулка рядом с ним и без всяких падений кажется ей удивительно приятной.

— Мне правда жаль, — произносит она.

Он наклоняет голову.

— Чего?

Она морщится.

— Ну… в общем, что я исчезла прямо во время вечеринки по случаю твоего возвращения.

— О. Да брось, — говорит он так, будто это мелочь, но Джинни-то чувствует, что это совсем не так. — Я же понимал, что у тебя… свои дела. Ну, знаешь… своя жизнь. — Он ободряюще улыбается.

Фраза «её нет» почти срывается у неё с языка. Джинни сдерживается, потому что, конечно, жизнь у неё есть. Обязанности. Люди. Всё то, что она упорно выстраивала шаг за шагом. Всю эту жизнь.

— Это было действительно важно, — говорит она. — Иначе я бы не стала…

Его улыбка на этот раз выходит по-настоящему тёплой.

— Правда, Джинни. Всё в порядке.

Она перестаёт настаивать — не потому, что ей стало легче, а потому что продолжать кажется странным. К тому же она замечает, что их шаг замедлился, и тратит несколько секунд на бесполезный анализ, прежде чем одёргивает себя. Слишком мало данных, чтобы делать выводы, а тревоги от таких мыслей только больше.

— Ну, — говорит она, глядя себе под ноги, — ты ещё планируешь какие-нибудь поездки?

— Что? — переспрашивает Гарри. — А. Нет. Больше никаких поездок.

Она бросает на него быстрый взгляд.

— Может, тур по Африке? Или перелёт на метле через всю Америку?

— Пеший поход по Великой Китайской стене? — сухо парирует он.

— Ага, что-нибудь в этом духе?

— Нет, — отрезает Гарри. — С меня путешествий хватит.

— Хорошо, — говорит Джинни.

Он отворачивается.

— Так что там придумал Дина, эта его троллья затея?

— Что? — переспрашивает она, потому что думать о Дине Томасе сейчас ей хочется меньше всего.

— Ну… ты упоминала об этом в письме, — он снова выглядит смущенным.

— А, да, — протягивает она, пытаясь вспомнить, что вообще тогда писала. — Да так, ничего особенного. Он попросил меня подключить Джорджа, чтобы разыскать одну штуковину, которую хотел подарить Симусу на день рождения. Видимо, это было суперважно. Было хлопотно, но теперь он у меня в должниках.

— Ясно, — кивает Гарри.

— Сегодня как раз пришла посылка, — добавляет она, вспомнив, как Дин показывал ей её днём.

— Надеюсь, Симусу понравится.

Она улыбается, вспоминая, сколько времени Дин потратил на поиски и как радовался, заранее предвкушая реакцию Симуса на сюрприз. Это и правда мило.

— О, уверена, что понравится.

Гарри напрягается, его шаг чуть сбивается. Они как раз выходят к повороту, и впереди уже виднеются ворота, возле которых толпится довольно большая группа учеников.

Джинни замечает на его лице выражение едва скрываемого смятения и берёт Гарри под руку, уводя с тропинки в сторону деревьев. Он не сопротивляется, только вопросительно смотрит на неё, пока они скрываются из виду.

— Давай попрощаемся здесь, — говорит она.

— Я не против проводить тебя до ворот, — сразу отвечает он.

Она улыбается.

— Не стоит тебе ради меня снова попадать в толпу.

Гарри выдыхает, в этом звуке слышится и досада, и благодарность одновременно.

— Правда, Гарри, — говорит Джинни, — всё в порядке.

Он кивает.

Они стоят под деревьями в тихом полумраке, и оба, похоже, не знают, как попрощаться, хотя время неумолимо движется вперёд.

— Ты поедешь в «Нору» на каникулы? — наконец выпаливает Гарри.

— Да, — говорит она. — Через две недели.

Почему-то этот срок кажется одновременно и невероятно долгим, и пугающе близким.

— Тогда… увидимся? — спрашивает он.

— Тебя уже пригласили на воскресные обеды, да?

Он улыбается.

— Под страхом получения вопиллера.

— Отлично, — говорит она, и её накрывает волна облегчения: знать, что за ним присматривают, что он не исчезнет снова, — это важно. Она может быть уверена, что мама о нём позаботится.

— Значит, увидимся, — говорит Гарри, неловко взлохмачивая волосы и делая небольшой шаг назад.

Но Джинни не может позволить ему уйти, пока точно не узнает. По-настоящему. Поэтому она подходит ближе и обнимает его. Несмотря на неожиданность, он не теряется ни на секунду и сразу обнимает её в ответ, крепко и уверенно.

Она ждёт паники, дискомфорта… да чего угодно, но ощущает лишь шершавую ткань его вельветового пальто под щекой и тепло рук, надёжно сомкнувшихся вокруг неё.

Она выдыхает и шепчет ему в грудь:

— Было очень здорово снова тебя увидеть, Гарри.

— И мне, — отвечает он, касаясь подбородком её макушки.

Она заставляет себя отстраниться, потому что в голове уже поднимается новая, незнакомая паника, к которой она совсем не готова. Его руки скользят по её рукам вниз, и он отпускает её — может быть, с неохотой.

— Пока, Джинни, — говорит он.

Она старается улыбнуться ему как можно теплее.

— Пока.

Гарри делает пару шагов назад, затем разворачивается и исчезает с тихим хлопком.

Улыбка тут же сходит с её лица, вечерний холод словно возвращается обратно. Она смотрит на пустое место, где он только что стоял, на следы в снегу, которые ещё видны, но никаких подсказок и ответов там нет.

Вернувшись на тропинку, она осторожно шагает к замку, внимательно глядя под ноги. Уже у ворот она замечает, что рядом идёт Тобиас.

— Всё в порядке? — спрашивает он, едва касаясь её плеча.

Она кивает.

— Да.

И если это не совсем правда… что ж, у неё есть две недели, чтобы решить, что с этим делать.

— Ты вчера был в Хогсмиде? — спрашивает Джордж.

Гарри поднимает взгляд от тарелки. Как и обещал, он пришёл на воскресный обед в «Нору». К счастью, похоже, Молли наконец простила его за решение жить на Гриммо, или, по крайней мере, перестала ворчать по этому поводу.

— Э-э… да, — отвечает он, чувствуя себя глупо из-за того, что оказался не готов рассказывать о своей вылазке.

Джордж наклоняется через стол.

— Ну и как тебе ученики? С радостью расставались со своими сиклями?

— Э-э, — произносит Гарри, не зная, что сказать. Он ведь почти не смотрел на магазины.

Впрочем, Джорджу ответ, похоже, и не нужен.

— Я всё ещё думаю, стоит ли брать на себя управление «Зонко», — продолжает он. — Не уверен, что аренда окупится ради пустых летних месяцев и пары выходных в Хогсмиде.

— Ты видел Джинни? — спрашивает Билл.

— Да, — отвечает Гарри, и в памяти сразу всплывает череда слишком отчётливых воспоминаний.

Первый взгляд, когда она идёт к нему через весь зал. Обмен улыбками. Тепло её плеча, когда она едва не поскальзывается. Объятие под деревьями.

«Было очень здорово снова тебя увидеть, Гарри».

— Ох, правда? — оживляется Молли. — И как она?

— Она выглядела… хорошо, — отвечает Гарри, с трудом подавляя странное желание заёрзать на стуле.

— Что куда важнее, она всё ещё встречается с тем придурком? — вмешивается Билл и, обернувшись к Флёр, уточняет: — Как его там звали?

Гарри хмурится; ощущение тяжести возвращается резко, будто кто-то увеличил притяжение. На ум приходит имя только одного человека, который подходил к Джинни, кроме Тобиаса.

— Ты про Дина?

— Дин? — переспрашивает Билл. — Так теперь ещё и Дин какой-то есть? Кто это, чёрт возьми, такой?

Джордж фыркает.

— Похоже, наша сестрёнка идёт на рекорд по количеству ухажёров.

Флёр неодобрительно поджимает губы.

— Личная жизнь вашей сестры — вовсе не ваше дело.

— А как насчёт тебя, Гарри? — тут же подхватывает Джордж, подпирая подбородок рукой с видом человека, ждущего пикантной сплетни.

— Меня? — переспрашивает Гарри, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

Билл переводит на него взгляд.

— О да. Мы все удивились, что ты вернулся один.

Гарри моргает. Вчера в пабе ему говорили почти то же самое.

— Я же объяснял: Рон и Гермиона заканчивают с продажей дома Грейнджеров и помогают им со сбором вещей.

— Ну теперь всё ясно, — хмыкает Джордж. — Он, кажется, стал ещё тупее, чем до отъезда. Мы вообще-то про ведьму. Блондинку. Красивую. И явно сходящую по тебе с ума.

Гарри не сразу понимает, о ком идёт речь, и вдруг его озаряет словно гром среди ясного неба.

— Ты имеешь в виду Касс?

Он мысленно приговаривает Рона к немедленной казни, как только тот вернётся. Ну зачем, зачем было писать об этом семье?

— Так её зовут? — уточняет Билл. — В газетах имени не писали.

Внутри у Гарри всё неприятно сжимается.

— В газетах?

— О да, — с наслаждением тянет Джордж, будто предаётся особенно тёплым воспоминаниям. — В январе там было полно любопытного. Фотографии тебя и твоей обворожительной возлюбленной. Догадки на тему того, останешься ли ты в Австралии навсегда или привезёшь её в Англию, чтобы сделать честной ведьмой.

Гарри смотрит на него в полном ужасе.

— Она не… то есть… мы вообще не…

— Ты дыши, Гарри, — говорит Билл, похлопывая его по плечу. — Мама просто рада, что тебя не увела какая-то австралийская шлюшка.

— Уильям Уизли, — резко одёргивает его Молли.

— Она не какая-то там… вообще нет, — выпаливает Гарри, неожиданно для себя чувствуя необходимость защитить Касс. — Она — друг. И я вообще не понимаю, почему это кого-то волнует. Я думал, всем уже давно наскучило болтать обо мне.

— О, Гарри, — с сочувствием произносит Джордж. — Боюсь, тебя ждёт ещё немало сюрпризов.

Перед глазами всплывает сцена в пабе, затем толпа в магазине близнецов. И почему-то — слова Касс: «Ты и есть те самые неприятности, которые мне сейчас совершенно не нужны». Еда в желудке вдруг словно превращается в камни.

После обеда Молли и Флёр склоняются друг к другу, перешёптываются и время от времени бросают на Гарри взгляды, слишком уж красноречивые, чтобы их не заметить.

Джордж с Биллом переглядываются и смеются.

— Лучше будь начеку, приятель, что бы они там ни замышляли, — советует Билл.

И конечно же после беспокойной ночи Гарри едва успевает закончить завтрак, как на площади Гриммо появляется Флёр. Она с явным отвращением оглядывает прихожую.

— Мы с Молли пришли к выводу, что если ты собираешься жить здесь, придётся многое изменить.

Гарри уже открывает рот, чтобы возразить, но Флёр пронзает его таким острым взглядом, будто прошла ускоренный курс у свекрови.

— Ладно. Хорошо, — сдаётся он.

У него нет ни сил, ни, если честно, особого желания спорить с Флёр или с Молли, тем более сразу с двумя. Если они хотят привести дом в порядок, усть действуют.

Флёр одаривает его ослепительной улыбкой, и Гарри невольно ощущает эффект от её воздействия. Он встряхивает головой, чтобы прочистить мозги, и намеренно отводит взгляд в сторону.

— Но тебе придётся работать с Кричером, — говорит он, пытаясь придать голосу строгости.

— Что? — переспрашивает она.

Он упрямо смотрит куда-то мимо её плеча, не собираясь отступать.

— Это его дом. У него должно быть право голоса.

Флёр всё ещё выглядит слегка озадаченной, но всё же кивает.

— Если ты настаиваешь.

— Настаиваю.

После весьма сюрреалистичного знакомства Флёр и Кричер почти целый день исследуют дом. Кричер сперва кажется совершенно растерянным из-за того, что у него спрашивают совета, но довольно быстро привыкает. Если на что-то и можно положиться, так это на его почти болезненную бережливость по отношению к дому.

Сам же Гарри просто старается по возможности не путаться у них под ногами.

К вечеру он чувствует себя вымотанным, хотя почти ничего толком и не делал. Накануне он так и не смог уснуть — мысли кружили по кругу, не давая покоя. Сегодня всё повторяется: как бы он ни устал, сон не приходит.

Он лежит в постели с книгой о защитных чарах, которую ему дал Билл. Она оказывается достаточно увлекательной, чтобы удерживать внимание, хотя сейчас Гарри хотелось бы ровно противоположного. Может, стоило бы переключиться на «Историю Хогвартса» или что-нибудь в том же духе — это бы его точно усыпило. Но ещё совсем рано, и он решает пока не менять книгу. Возможно, сделает это, если до полуночи так и не уснёт.

Гарри улавливает знакомую тихую вибрацию, но не сразу понимает, что это, и лишь спустя несколько мгновений вскакивает с постели, роняя книгу на пол. Он хватает пергамент и палочку со столика.

«Гарри? Ты не спишь?» — пишет Джинни.

Он лихорадочно ищет перо и призывает пузырёк с чернилами с письменного стола у стены в другом конце комнаты. В спешке действует не слишком обдуманно и в итоге пузырёк опрокидывается прямо ему на колени. Выругавшись, он быстро всё убирает, но к этому моменту кажется, будто с первого сообщения Джинни прошла уже целая вечность.

«Да. Привет. Я здесь», — быстро царапает он и тут же постукивает палочкой по пергаменту.

Он ждёт ответа с нетерпением. Проходит достаточно времени, чтобы он успел заволноваться: вдруг она решила, что уже поздно, или просто уснула? Но наконец появляется следующее сообщение — её почерк растекается по пергаменту.

«О, хорошо. Привет. Я не хотела тебя беспокоить, но мне очень нужно было ещё раз извиниться. За субботу. За то, что просто исчезла. За то, что не была рядом. Я не хочу, чтобы ты подумал, будто мне не хотелось быть там. Хотелось. Так что прости. Ещё раз. А теперь я перестану нести чушь».

Гарри издаёт дрожащий смешок, читая этот поток слов, и признаётся себе, что отчасти это от ослепительного облегчения. С тех пор как он узнал о фотографиях с Касс в газетах, его не отпускала мысль, что, возможно, Джинни ушла из паба специально, чтобы избежать встречи с ним. Что, конечно, не имело особого смысла, она ведь потом всё равно вернулась, попросила проводить её до замка, смеялась с ним, обняла.

Хотя… это могло означать, что она просто не видела тех статей. Или что ей всё равно. В конце концов, они же друзья.

Он понятия не имеет, как во всём этом разобраться, поэтому просто пишет:

«Я не воспринял это на свой счёт, честно».

«Хорошо. Я надеялась, что ты этого и не сделаешь. Но это не даёт мне покоя с субботы».

«Тогда тебе стоило написать раньше», — отвечает он, чувствуя, как неприятно осознавать, что она всё это время терзала себя.

«Да, наверное, стоило», — пишет она.

Он смотрит на её слова, ощущая, как внутри нарастает напряжённое ожидание, требующее придумать хоть что-нибудь — ответить, продолжить, не дать разговору оборваться. Он просто хочет, чтобы она продолжала писать.

Но первой отвечает она, и вместо того чтобы пожелать спокойной ночи, спрашивает:

«И чем ты сейчас занимаешься?»

Он выдыхает с облегчением.

«Читаю книгу, поверишь или нет».

Ответ приходит мгновенно.

«Ты, оказывается, умеешь читать?»

«Очень смешно, — пишет он, улыбаясь. — Чередую мемуары по квиддичу и книгу о защитных чарах».

«Не готовишься к ЖАБА?»

«О, нет, только не ты… Мне этого и с Гермионой хватает».

«Эй, между прочим, я сейчас вот с тобой болтаю вместо того, чтобы писать эссе по зельям. Гермиона пришла бы в ужас от нас обоих».

«Тоже верно. Она, наверное, уже чувствует это даже на таком расстоянии. Жди сову где-нибудь в среду».

«Будет чего ждать с нетерпением. Ладно, тогда расскажи про книгу, которую сейчас читаешь».

«Ты правда не хочешь писать это эссе по зельям, да?»

«Ага. Ни капельки».

Гарри улыбается, устраивается поудобнее и переписывается с Джинни до самой ночи, рассказывая о самых странных защитных чарах из книги.

* * *

На утреннем занятии по чарам Джинни работает в паре с Луной в дальнем углу класса.

Они отрабатывают невербальные заклинания, из-за чего гипотетически вокруг должна стоять мёртвая тишина, но на практике никто не справляется с ними особенно хорошо, и повсюду слышны ругательства и раздражённое бормотание. Всё это, впрочем, отлично заглушает голос самой Джинни.

— Помнишь те пергаменты, которые ты зачаровала для меня прошлым летом? — спрашивает она Луну.

— Да, конечно, — отвечает та, не отрывая взгляда от куска ткани, который пытается заштопать без слов. — Они всё ещё хорошо работают?

— Ага, отлично, — говорит Джинни. — Чары не ослабли, ничего такого. Просто я подумала… можно ли доработать их так, чтобы сообщения отправлялись сразу и не приходилось каждый раз произносить заклинание? Ну, знаешь, просто писать друг другу, как в обычном разговоре.

Когда Джинни писала Гарри вчера вечером, чтобы извиниться, она и представить не могла, что переписка затянется так надолго и что окажется такой приятной. Единственным раздражающим моментом была как раз необходимость каждый раз заново активировать чары для нового сообщения.

Она не уверена, что они вообще будут так долго переписываться ещё когда-нибудь, но решает, что поиск решения уж точно не повредит.

Луна поднимает взгляд от стола.

— Это для тебя важно.

— О, нет, — поспешно говорит Джинни, стараясь не отводить глаз от её пристального взгляда. — Просто подумала, что это может пригодиться. Но и без этого всё нормально.

Луна не моргает.

— Я уверена, что это возможно. Думаю, я даже знаю, где можно поискать.

— Правда? — спрашивает Джинни, стараясь не выдать нетерпения. — Если скажешь, что именно искать, я могу проверить в библиотеке.

Луна размышляет несколько секунд.

— Возможно, будет эффективнее, если я займусь этим сама.

— Может, мы могли бы сделать это вместе? — предлагает Джинни, не желая перекладывать всю работу на Луну.

— О, да! — радостно откликается та, и её лицо озаряется улыбкой. — Это будет так весело!

— Отлично.

Джинни берёт кусок ткани и пробует применить невербальное заклинание. Получается не слишком удачно: после четырёх попыток она разве что выглядит чуть менее потрёпанной.

— Как думаешь, мы могли бы начать после ужина? — спрашивает Луна.

Джинни улыбается.

— Определённо.

Они проводят два часа в библиотеке, разбираясь в нужных чарах и в том, как их можно объединить и изменить, чтобы добиться желаемого эффекта.

— Знаешь, — говорит Джинни, — тебе стоило бы продавать эти зачарованные пергаменты.

— Зачем? — искренне удивляется Луна.

— Ну, если они полезны мне, наверняка кому-то ещё пригодятся.

— Кто-то ещё хочет такие же? — с озадаченным видом спрашивает Луна. — Я легко могу сделать ещё одну пару.

Джинни качает головой.

— Нет, Луна, я имела в виду, что можно наладить производство и продавать. В больших масштабах.

— Нет, — отвечает Луна, снова погружаясь в книги. — Меня это не интересует.

— Тогда, если не сами пергаменты, можно хотя бы продавать чары. Ну, сам способ их наложения. Мой брат, например, наверняка бы заинтересовался.

— Можешь просто отдать ему чары, если хочешь, — с тем же спокойным равнодушием говорит Луна.

— Луна, ты заслуживаешь признания за своё изобретение.

— Я всего лишь пытаюсь помочь подруге.

Джинни касается её руки.

— И я это очень ценю. Но всё же подумай, что ты могла бы сделать с этими деньгами. Например, потратить их на финансирование своих экспедиций.

— О, — говорит Луна, — я об этом не думала.

— Вот и подумай теперь, ладно?

Луна кивает.

— Хорошо.

— А когда ты уедешь в путешествие, у нас будет своя собственная пара пергаментов, чтобы не терять связь, — добавляет Джинни и мягко толкает её плечом.

Луна радостно смеётся.

* * *

Джинни сидит в «Салоне», заканчивая последнее домашнее задание, когда её пергамент тихонько гудит. Она велела себе больше не беспокоить Гарри и не ждать, что он снова напишет, но всё это время носила пергамент с собой, так что, вероятно, это была чудовищная ложь.

Отложив свиток, Джинни касается пергамента концом палочки.

«Есть ещё домашка, от которой нужно сбежать?» — появляется сообщение Гарри.

Она улыбается.

«Всегда».

Они болтают ни о чём, пока остальные девушки из «Салона» заканчивают свои дела и одна за другой уходят спать.

Джинни стирает последнее сообщение Гарри и снова обмакивает перо в чернила.

«Вообще-то это немного раздражает, правда? — пишет она. — Приходится написать, произнести заклинание, подождать и снова произнести заклинание. И всё ради пары предложений за раз».

«Мне не мешает, — отвечает Гарри. — Но да, немного раздражает».

«Я сегодня разговаривала с Луной. Она думает, что сможет как-то обновить чары. Ну… если ты хочешь продолжить в том же духе».

Она отправляет сообщение и ждёт ответ, стараясь дышать спокойно и ровно, хотя пальцы нетерпеливо постукивают по подлокотнику кресла.

«Да, хочу, — пишет Гарри. — Думаю, это отличная идея».

Джинни выдыхает и долго смотрит на строчки, пытаясь разобраться, почему её вдруг так сильно накрывает облегчение.

«Наверное, стоило подумать об этом раньше».

«Может, и так», — соглашается он.

Джинни прикусывает губу.

«Как думаешь, у неё получится?» — спрашивает Гарри.

«Это же Луна. Конечно, получится».

«Конечно».

«Ну что, ты сегодня делал что-нибудь весёлое? Расскажи, какая там захватывающая жизнь кипит за пределами школы».

«Прости, я в основном просто прятался у себя в комнате».

«Превращаешься в отшельника?»

«Нет, к сожалению. Сегодня опять приходила Флёр. Они с твоей мамой решили, что если я собираюсь здесь жить, то всё нужно переделать. Уверен, они с Кричером сговорились против меня».

Джинни невольно соглашается с оценкой Флёр, тем более что ей самой не особенно нравится мысль, что он живёт там один, в этом мрачном доме.

«Так ты правда собираешься там жить?» — спрашивает она. Он говорил, что больше не планирует никаких поездок, но ей всё равно хочется уточнить.

«Ну, как бы твоя мама ни старалась меня переубедить, я ведь не могу вечно жить в «Норе». Так что, думаю, пока подойдёт и это место».

Она долго смотрит на слова «пока».

* * *

В четверг утром, выходя из дома, Гарри задерживается на крыльце. Взгляд привычно скользит по парку напротив. Скорее по привычке, чем из необходимости, он делает это каждый раз, почти не задумываясь, но сегодня его внимание привлекает человек, прислонившийся к ограждению у автобусной остановки. Само по себе в этом нет ничего странного, и всё же в нём есть что-то такое, что не позволяет Гарри просто отвернуться и пойти дальше.

Гарри остаётся стоять на крыльце, скрытый слоями защитных чар, и, стараясь не выходить за границы охранных заклинаний, наблюдает за незнакомцем. На нём маггловская одежда, но сидит она как-то неестественно. Опять же, не редкость, но всё равно странно.

Через несколько минут к остановке подходит ещё несколько человек, затем подъезжает автобус. Гарри теряет парня из виду, пока люди выходят и заходят, но когда автобус наконец отъезжает, тот по-прежнему стоит на месте. И смотрит не на дорогу и не на транспорт, а на здания по обе стороны от дома номер двенадцать.

Определённо стоило связаться с кем-нибудь, отправить записку Робардсу, но вместо этого Гарри возвращается в дом, поднимается к себе в спальню, достаёт мантию-невидимку и накидывает её на плечи. Перешагнув границу охранных чар, он тихо спускается по ступенькам и быстро перебегает улицу. Осторожно обогнув парк, он подходит к парню сзади, снимает мантию и направляет на него палочку. К счастью, на площади почти нет магглов.

— Кто ты и что здесь делаешь? — спрашивает Гарри.

Парень застывает и тут же тянется рукой к поясу. Гарри без труда узнаёт это движение: там явно спрятана волшебная палочка.

— Экспеллиармус, — спокойно произносит Гарри, и палочка влетает ему в левую руку.

— Поворачивайся. Медленно.

Плечи незнакомца опускаются; он разворачивается, широко расставив руки и выполняя приказ.

— Повторю вопрос, — так же ровно Гарри. — Кто ты и зачем пришёл?

В этот момент на его плечо ложится чья-то рука, но прежде чем Гарри успевает среагировать, он чувствует, как в спину упирается кончик палочки.

— Хорошо, что на самом деле никто не пытается тебя убить, Поттер, — раздаётся голос за спиной.

Гарри оборачивается. Второй волшебник кажется ему более чем знакомым :он видел его в кабинете Кингсли.

Тот убирает палочку и отпускает его плечо, обращаясь ко второму:

— И ты позволил ему обезоружить себя? — с издевкой спрашивает он.

— Заткнись, — бурчит тот, сердито хмурясь.

— И что вам нужно? — спрашивает Гарри, чувствуя, как настроение стремительно портится.

— А ты как думаешь? — огрызается угрюмый.

Гарри отступает в сторону, чтобы не стоять между ними, но палочку не опускает.

— Кингсли вас прислал.

— Ну, технически — Робардс, — отвечает улыбчивый. — Но в целом да.

Гарри наконец опускает палочку, хотя и не убирает её.

— За мной не нужно ходить по пятам.

— Мы здесь не для споров, — бурчит угрюмый и лезет во внутренний карман пальто.

Гарри тут же напрягается, снова поднимая палочку, но тот лишь достаёт конверт с его именем.

— Мы торчали тут, чтобы передать тебе это.

Гарри берёт письмо.

— Сегодня что, все министерские совы заболели? — спрашивает он, ни на секунду не поверив им.

— А он забавный, — замечает улыбчивый. — Почему этого нет в отчётах?

— Там сказано, что он — грёбаная заноза в заднице, и, как по мне, это довольно точно. Можно мне мою палочку обратно?

Гарри не отвечает. Он вскрывает печать и быстро пробегает письмо глазами. Кингсли поздравляет его с возвращением домой и просит зайти как можно скорее. Судя по тому, что к письму приложили сразу двух авроров, — очень скоро. Или, возможно, их и прислали, чтобы сопроводить его к министру.

— Что-то произошло, о чём я должен знать? — спрашивает Гарри, внимательно наблюдая за ними, но ни один, похоже, особо не нервничает.

— У нас нет допуска, — с лёгкой усмешкой отвечает весельчак. — Мы просто тебя сопроводим.

Вот уж чего точно не будет.

Гарри качает головой.

— Сегодня не могу.

Оба удивлённо поднимают брови.

— Не можешь сегодня?

— Именно. У меня планы. Передайте министру, что я приду, когда смогу.

— Поттер… — начинает один из них, но Гарри уже делает шаг назад и аккуратно кладёт палочку аврора на землю.

Не дав им вставить ни слова, он аппарирует и появляется на узкой улочке ровно в тот момент, когда из-за угла выезжает пожилая маггла на ржавом велосипеде. Он так спешил избавиться от авроров, что напрочь забыл, что это маггловский район.

Гарри кивает проезжающей мимо женщине, та в ответ бросает на него крайне подозрительный взгляд. Когда она скрывается за поворотом, он переводит взгляд на скромный дом перед собой. Большой двор, пруд на заднем участке.

Он никогда не видел этот дом при дневном свете. Тогда всё осталось смазанным воспоминанием, полным ужаса, боли и тревоги. Теперь ему трудно совместить тот образ с этим тихим, мирным местом.

Гарри открывает калитку и идёт по дорожке к дому, проходя мимо верёвки с развешенными белыми лоскутами ткани, мягко колышущимися на лёгком ветру.

Подняв медный молоточек, он несколько раз негромко стучит в дверь.

Изнутри доносится приглушённый голос. Гарри старается не начать нервно расхаживать, пока ждёт.

Дверь открывается, и на пороге появляется Андромеда Тонкс.

— Гарри, — хмуро произносит она.

— Здравствуйте.

До сих пор странно видеть её: сходство с Беллатрисой бросается в глаза, особенно когда Андромеда смотрит на него так неприветливо.

— Извините, если я не вовремя, — говорит он. На самом деле он просто не решился послать сову заранее, потому что боялся, что она откажет.

— Зачем ты пришёл?

— Эм… Я надеялся увидеться с Тедди.

— Вот как, — говорит Андромеда. Она выглядит уставшей и настороженной, в тёмных волосах уже проступает седина. — Зачем?

Гарри поднимает подбородок.

— Я ведь его крёстный отец, верно?

Ведь именно в этом и заключается настоящий вопрос, да?

Андромеда сжимает челюсть.

— Полагаю, что да.

Гарри вздыхает, потирая затылок.

— Послушайте, если сейчас неудобно, я могу прийти в другой раз. Как вам будет лучше.

Она изучает его ещё несколько долгих секунд, а потом всё-таки распахивает дверь шире.

— Входи.

Они проходят по коридору, минуют кухню и оказываются в залитой светом комнате в глубине дома. В углу горы игрушек, у окна уютный диван, а посередине стоит манеж. В нём Тедди как раз сидит, сосредоточенно пытаясь поставить один кубик на другой.

Андромеда подходит к внуку, что-то тихо ему говорит, затем достаёт из манежа и ставит на пол. Тедди тут же хватается за край журнального столика и поднимается на ноги.

— Он уже ходит? — не задумываясь, спрашивает Гарри.

— Почти, — отвечает Андромеда, глядя на Тедди с мягкой улыбкой. — Совсем скоро. Правда, милый?

Тедди отвечает что-то, что, возможно, и является словами, но для Гарри звучит как бессвязный лепет.

— Ну, — говорит Андромеда, заметив, что Гарри всё ещё стоит посреди комнаты и растерянно смотрит, — мне нужно кое-что проверить на кухне. Присмотри за ним пару минут, ладно?

Она не дожидается ответа и исчезает за дверью.

Гарри с тревогой смотрит ей вслед. А вдруг Тедди что-нибудь понадобится? Вдруг он заплачет или упадёт? Но Андромеда уже ушла, и Гарри уговаривает себя, что она не стала бы оставлять с ним Тедди, если бы не была уверена, что всё будет в порядке… верно?

— Соберись, — бормочет он себе под нос. — Это всего лишь ребёнок.

Он подходит ближе и садится на пол рядом с манежем.

— Привет, малыш.

Тедди бросает на него короткий взгляд и, похоже, не проявив особого восторга от его общества, осторожно отходит чуть дальше.

Гарри достаёт из кармана маленького деревянного дракончика и протягивает его.

— Я вот что тебе принёс.

Тедди с любопытством смотрит на игрушку и делает несколько неуверенных шагов, крепко держась одной рукой за диван. Он хватает дракончика в кулак и тут же тянет его ко рту. Игрушка достаточно большая, чтобы Гарри не волновался всерьёз, что Тедди может подавиться, но он всё равно внимательно следит за каждым движением.

Он бросает взгляд через плечо, но Андромеды всё ещё нет.

— Я, кстати, Гарри, — говорит он, снова обращаясь к Тедди. — Твой папа попросил меня… попросил стать твоим крёстным отцом, когда ты родился.

Тедди, похоже, куда больше интересует жевание деревянного дракончика, чем его слова.

«Какой же он маленький», — думает Гарри, наблюдая, как тот неуклюже передвигается на пухлых ножках, как сжимает игрушку крошечными пальчиками с крошечными ноготками. И вдруг его осеняет, что Тедди почти того же возраста, каким был он сам, когда погибли его родители. Когда его отдали Дурслям.

Волна яростного, всепоглощающего желания защитить накрывает его внезапно, словно из ниоткуда.

— Я, если честно, не очень понимаю, что вообще должен делать крёстный отец. У тебя есть бабушка, и, наверное, это к лучшему для нас обоих, потому что я понятия не имею, что тебе может понадобиться. Она, наверное, и правда хорошая мама… раз уж Тонкс выросла такой замечательной, — он чувствует, как что-то сжимается в груди. — Наверное, крёстный отец должен просто… быть рядом. В любой момент, когда он нужен.

Тедди, кажется, разговор совершенно не интересует. Он радостно бродит по комнате, держась пухлой ладошкой за мебель. Гарри ловит его в тот самый момент, когда тот едва не падает. Малыш тут же хватает его за палец и забирается к нему на колени.

— Пока что у меня получается не очень, — признаётся Гарри, когда Тедди тянется к его очкам и едва не снимает их. — Но я буду стараться. Обещаю.

Тедди издаёт радостный, бессмысленный звук, глядя куда-то за спину Гарри. Тот оборачивается и видит Андромеду в дверях. Щёки мгновенно заливает жаром, когда он понимает, что она, вероятно, слышала хотя бы часть его слов.

Она улыбается Тедди, но когда переводит взгляд на Гарри, выражение её лица заметно холодеет.

— Не стоит давать обещания, которые не сможешь выполнить, — говорит она.

— Я и не даю, — отвечает Гарри.

Андромеда смотрит на него пристально, словно пытаясь решить, можно ли ему верить. Гарри заставляет себя не отводить взгляд.

— Хорошо, — наконец говорит она.

Тедди карабкается ему на плечо, и Гарри перехватывает малыша, устраивая поудобнее на руке. Получается неловко, но Тедди, кажется, вполне доволен.

— Я ничего не понимаю в младенцах.

Андромеда качает головой, опускаясь на диван.

— Я и не ожидала.

Гарри смотрит на Тедди, который с поразительным упорством пытается запихнуть себе в рот весь кулак.

— Я хочу научиться.

Раздаётся тихий урчащий звук, и рука Гарри вдруг становится гораздо теплее, чем мгновение назад. Тедди широко улыбается.

— Что ж, — произносит Андромеда, приподнимая бровь, — тогда, пожалуй, начнём со смены подгузников?

Она явно с трудом сдерживает смех, и в этот момент Гарри думает, что она ещё никогда не была так непохожа на свою сестру.

— Великолепно, — сухо отвечает он.

* * *

К тому времени, как Гарри возвращается домой от Андромеды, он чувствует себя совершенно вымотанным. Хочется просто поесть и рухнуть в постель, но мысли гудят от всего произошедшего.

Вместо этого он почти машинально достаёт зачарованный пергамент и испытывает разочарование, не увидев новых сообщений. Он не писал Джинни накануне вечером — в первую очередь потому, что не хотел показаться навязчивым, не хотел выглядеть так, будто снова вторгается в её жизнь. Но сегодня ему просто… очень хочется с ней поговорить.

И прежде чем он успевает убедить себя в этом, пергамент мягко вибрирует — Джинни написала ему. Ровно в девять. И Гарри неожиданно нравится мысль о том, что у них есть негласно установленное время.

«Привет. Не отвлекаю?» — пишет она.

«Нет, — отвечает он. — Я как раз собирался написать тебе сам».

«Правда? Что-то случилось?»

Он почти пишет «нет, ничего» или «просто хотел поговорить», потому что не хочет нагружать её своими переживаниями, даже не спросив, как прошёл её день. Но вместо этого выводит:

«Я сегодня навещал Тедди».

«Правда? И как всё прошло?»

Слова будто сами вырываются наружу, и только тогда он понимает, как сильно всё это давило на него изнутри.

«Кажется, я облажался из-за того, что так долго не приходил. Андромеда была… не особо довольна мной».

Ответ приходит не сразу, и Гарри успевает приготовиться к тому, что она согласится или начнёт его отчитывать за безответственность.

«Даже если так (в чём я не уверена), прошлое всё равно не изменишь».

Плечи сами собой опускаются. Конечно, она его ни в чём не обвиняет, но и не оправдывает. И как бы это ни было неприятно, по крайней мере, это честно.

«Всё, что я могу сделать, — просто быть рядом сейчас», — пишет он.

«Да. Именно так».

«Я хочу быть рядом, — пишет он, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то почти невыносимо сильного. Он знает, что сделает всё возможное, чтобы быть рядом с Тедди. — Я обещал».

«Тогда я знаю, что ты сдержишь слово», — отвечает она.

Тяжело не видеть её лица, не слышать голоса. Только короткие строчки на пергаменте, и он не может понять, правда ли она так уверена, как пишет. Как она может быть уверена после того, как он уже столько раз уходил?

«И не переживай из-за Андромеды, — продолжает она. — Скорее всего, она просто не уверена в твоих намерениях. Она заботилась о нём почти год. А потом вдруг однажды снова появляешься ты — его крёстный отец, знаменитый Гарри Поттер».

Ему и в голову не приходило, что это может выглядеть именно так. Сама мысль кажется ему нелепой.

«Она ведь не думает, что я хочу забрать Тедди? Это же абсурд. Как бы я вообще смог позаботиться о ребёнке?»

«Думаю, она просто не знает, чего ожидать, — пишет Джинни. — Вдруг ты и правда захочешь его забрать. Или начнёшь решать за неё. Или снова исчезнешь, как только он к тебе привыкнет. Она просто хочет защитить Тедди. Дай ей время, и она поймёт, что ты действительно желаешь ему только добра».

«Так и есть, — отвечает он. — Я правда хочу для него только самого лучшего. Я точно не хочу создавать проблем. Я хочу поступить правильно».

«Она поймёт. Я в этом не сомневаюсь».

Гарри ловит себя на мысли, что верит ей. Он не понимает, как она это делает, как всё вдруг становится таким… ясным. И всё же внутри остаётся целый клубок чувств, с которым он не знает, что делать.

«Видела бы ты его, Джинни. Он такой маленький. Я даже не думал, что дети бывают настолько маленькими. И, кажется, он вполне способен засунуть себе в рот целую ногу».

«Талантливый ребёнок».

«Ты даже не представляешь насколько. Я уже успел поменять ему подгузник».

«О, Мерлин. Мне нельзя тебе писать, когда вокруг люди. Теперь все смотрят на меня как на сумасшедшую, потому что я истерически смеюсь над грёбаным куском пергамента».

Он улыбается, пытаясь представить, где она сейчас. Может, свернулась клубочком на диване в гостиной Слизерина.

«Ради тебя я постараюсь не быть смешным».

«О, сомневаюсь, что отсутствие чувства юмора станет для тебя таким уж серьёзным испытанием».

«Эй. Кажется, меня только что оскорбили».

«Думаю, ты это переживёшь».

«Только не вздумай пошутить про Мальчика-Который-Выжил, а то я прямо сейчас уберу этот пергамент».

«Вот видишь? Думаю, ты бы отлично справился с ребёнком, учитывая, что сам почти ребёнок».

Под её словами нарисована корявая рожица с высунутым языком.

Гарри громко смеётся.

«А я-то собирался поблагодарить тебя за то, что выслушала мое нытье. Теперь, выходит, остаётся только поблагодарить тебя за обзывательства».

«Ладно, думаю, мне пора уходить, пока кто-нибудь не позвал мадам Помфри. Я выгляжу слишком подозрительно — смеюсь сама с собой».

«А если серьёзно, — пишет он, — спасибо тебе».

«Пожалуйста».

И впервые с тех пор, как вернулся, Гарри засыпает без труда, чувствуя лёгкость и спокойствие, чего не было ни разу за последние месяцы.

Всю следующую неделю Гарри нередко возвращается домой прямо в разгар очередного спора между Флёр и Кричером. Ещё подозрительнее те моменты, когда он застаёт их мирно сидящими на кухне: они склонились друг к другу и о чём-то оживлённо перешёптываются, словно заговорщики. Он старается как можно реже попадаться им на глаза.

В основном это означает проводить всё больше времени у Андромеды. Забота о Тедди порой кажется сплошным хаосом и, если быть честным, довольно… мокрым занятием, но всё же это безусловно его любимое времяпрепровождение. Гарри быстро понимает, что учиться приходится многому, и неожиданно обнаруживает, что это весело. Для Тедди всё в этом мире ново и захватывающе, и Гарри не может не заразиться этим восторгом. Даже лепет малыша с каждым днём становится понятнее, и теперь Гарри всё увереннее справляется с самостоятельным уходом за крестником и больше не паникует при каждом шорохе.

При этом он старается не злоупотреблять гостеприимством Андромеды, позволяя ей самой назначать дни и часы его визитов и их продолжительность. Кажется, с каждым разом лёд между ними немного тает.

Когда Гарри не у неё, он всё чаще бродит по маггловскому Лондону, пытаясь вернуть то редкое чувство свободы и полной неизвестности, которое ощущал в Австралии. Правда, всё осложняется тем, что двое его новых друзей-авроров по-прежнему явно за ним следят. Избавляться от них уже не так весело, как когда-то дразнить Джерарда и Барину.

В те дни, когда он чувствует, что способен справиться, Гарри помогает Джорджу в магазине. Такое, впрочем, случается нечасто. И он чувствует себя глупо, понимая, что ни разу не подумал о том, что его долгое исчезновение за границей могло лишь усилить вокруг него ореол таинственности и превратить в ещё большую сенсацию.

Поэтому он избегает магического квартала, возится с Тедди, иногда ужинает в «Норе» и переписывается с Джинни почти через день. Это и есть его новая жизнь.

К понедельнику, однако, мучительное чувство вины из-за того, что он проигнорировал Кингсли, становится невыносимым, и Гарри наконец подходит к своим аврорам.

— Я готов идти, если у него найдётся для меня время.

Один из авроров исчезает, видимо, чтобы вызвать патронуса, и меньше чем через пятнадцать минут они уже направляются к Министерству.

Если прогулка по Косому переулку казалась Гарри испытанием, то визит в Министерство оказался куда хуже. Сейчас середина дня, и в атриуме не так много людей, но те, кто здесь есть, останавливаются и откровенно пялятся на него, даже не пытаясь говорить шепотом. Пара волшебников, заметив его, торопливо бросается к лифтам, и Гарри почти физически ощущает, как новость о его появлении начинает расползаться по всему зданию.

Чем ближе они подходят к кабинету министра, тем больше становится людей в коридорах.

— Гарри.

Вопреки здравому смыслу он останавливается и оглядывается через плечо.

— Секретарь МакМиллан, — произносит он сухо.

Тот расплывается в самодовольной улыбке, словно сам факт того, что Гарри помнит его имя, уже является великой честью. Хотя, знай он правду, понял бы, что Гарри запомнил его исключительно как одного из самых назойливых людей, которых ему когда-либо доводилось встречать.

— Я просто хотел сказать лично: добро пожаловать домой. Мы все очень рады вашему возвращению.

— Правда? — с явным сомнением отзывается Гарри.

Скорее уж можно было поверить в то, что всем стало гораздо спокойнее, когда он просто убрался с дороги, позволив без помех скармливать людям «удобные» версии событий.

Макмиллан подходит ближе, склоняя голову к Гарри.

— Просто чтобы вы знали, моё предложение всё ещё в силе. Я с радостью помогу вам начать карьеру аврора в любое время.

Он широко улыбается двум аврорам, которые всё так же сопровождают Гарри, явно рассчитывая, что они всё услышат. По какой-то причине Гарри чувствует, как лицо начинает гореть от раздражения и стыда одновременно.

— Спасибо, — говорит он, — но я прекрасно справляюсь сам.

Выражение лица секретаря по вопросам информации остаётся безупречно вежливым.

— Что ж, мальчик мой, если передумаешь, ты знаешь, где меня искать. Ты ещё можешь удивиться тому, как меняется взгляд на вещи, когда этого меньше всего ожидаешь.

Больше всего на свете Гарри хочется просто закончить этот разговор.

— Если не возражаете, я, пожалуй, пойду. Не хотелось бы заставлять министра ждать.

Он почти уверен, что один из авроров презрительно фыркает в ответ (Гарри ставит на сварливого), но делает вид, что ничего не заметил.

— О, разумеется. Думаю, вам есть о чём поговорить.

— Всего доброго, господин секретарь, — говорит Гарри и снова двигается вперёд по коридору, проталкиваясь сквозь толпу глазеющих людей.

Кабинет министра скрывается за богато украшенной дверью, больше похожей на гигантский портал, напоминающий вход в один из тех огромных соборов, которые Гарри когда-то видел в книгах.

Авроры проводят его в приёмную, где за столом сидит ведьма, а у стены дежурит ещё один аврор.

— Мистер Поттер, — говорит ведьма, поднимаясь на ноги. — Я сообщу министру, что вы прибыли.

— Отлично, спасибо, — отвечает Гарри и сам не понимает, почему начинает нервничать. Он списывает это на обстановку.

Он едва успевает сесть на край стула, как дверь снова открывается, и Гарри тут же вскакивает.

— Министр готов вас принять, мистер Поттер, — объявляет ведьма.

— Прекрасно, спасибо, — повторяет Гарри, бросая взгляд на двух авроров, которые теперь стоят у входа в приёмную в непринуждённых позах.

Повернувшись к массивным дубовым дверям, Гарри входит в кабинет. Тот оказывается просторным, с высокими потолками и стенами, сплошь увешанными портретами, в остальном же обстановка довольно сдержанная: большой стол и несколько удобных на вид кресел у камина.

Кингсли улыбается, поднимаясь из-за стола и обходя его, чтобы поприветствовать Гарри.

— Гарри, — говорит он, протягивая руку, и в его голосе слышится искреннее тепло.

— Министр, — отвечает Гарри, пожимая протянутую руку.

Кингсли крепко сжимает его ладонь обеими руками.

— Как ты?

— Хорошо. А вы?

— Хорошо, — эхом отзывается Кингсли. — Присядем, ладно? — Он кивает в сторону кресел у камина.

Они устраиваются напротив друг друга. В камине потрескивает огонь, наполняя комнату мягким теплом.

— Я ценю, что ты пришёл, — произносит Кингсли.

Гарри пытается уловить в его тоне скрытый упрёк, но не находит ничего подобного.

— Простите, что не смог раньше, — всё же говорит он.

Кингсли слегка поджимает губы, и у Гарри возникает странное ощущение, будто он пытается сдержать улыбку.

— Слышал, ты проводишь время с Андромедой и Тедди.

Гарри застывает.

— Ага.

— Молли упомянула об этом, когда я ужинал у них на прошлой неделе. Они с Артуром очень рады, что ты вернулся, — добавляет он и бросает на Гарри многозначительный взгляд. — Хотя, надо признать, они не слишком довольны тем, что ты живёшь на Гриммо.

— А, — морщится Гарри. — Да…

Кингсли наклоняется вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота:

— Она, между прочим, потребовала, чтобы я заставил тебя переехать. Издать какой-нибудь указ или что-то в этом духе.

Гарри хмурится.

— Понятно. Так вот зачем я здесь?

Кингсли смеётся, словно Гарри только что отпустил особенно удачную шутку.

— Кажется, Молли искренне убеждена, что пост министра даёт мне право заставлять людей делать всё, что угодно. — Он вздыхает. — Если бы это было так. Пожалуй, я начинаю понимать, почему Дамблдор всегда отказывался даже рассматривать возможность занять эту должность.

— Не поэтому, — неожиданно говорит Гарри.

Кингсли поднимает голову, глядя на него с немалым любопытством.

— Нет?

Гарри качает головой.

— Он просто не доверял себе такую власть.

Кингсли выглядит удивлённым; его лицо постепенно становится серьёзным.

— Вот как… — тихо произносит он и опускает взгляд на сложенные руки. — Он всегда говорил, что самое важное — познать самого себя.

— Да, похоже на него.

Они замолкают, каждый погружается в свои воспоминания о Дамблдоре, и от этой тишины на душе становится спокойно.

— Он бы очень гордился тобой, Гарри. Если бы только был здесь и мог это увидеть.

«Так и есть», — думает Гарри, но не осмеливается произнести вслух. Это, пожалуй, одна из немногих истин, в которой он абсолютно уверен, независимо от того, насколько запутанным может быть всё остальное.

— Ты уже решил, будешь ли сдавать ЖАБА?

Гарри кивает.

— Гермиона обо всём договорилась с МакГонагалл ещё до нашего отъезда.

— Верно. Надеюсь, ей нравится работа в австралийском Министерстве.

— Ну, — морщится Гарри, — ей определённо нравилось без конца рассказывать нам о том, как у них там всё устроено по-другому.

— Правда? — задумчиво спрашивает Кингсли. — Что ж, мне будет любопытно послушать её, когда она вернётся.

— Уверен, ей это понравится.

Кингсли улыбается.

— Отлично.

Он откидывается в кресле, опираясь локтями на подлокотники и сцепив пальцы.

Гарри отводит взгляд, оглядывая просторный кабинет: роскошную хрустальную люстру, окна от пола до потолка с видом на Темзу — несмотря на то, что они находятся на глубине сотен футов под землёй.

Он слегка ёрзает в кресле.

— Министр, вы хотели поговорить со мной о чём-то конкретном?

С учётом настойчивости приглашения разговор пока больше напоминает дружескую беседу.

Кингсли качает головой.

— Я просто хотел узнать, как у тебя дела. Убедиться, что всё в порядке. Может, у тебя есть вопросы или проблемы… Может, тебе нужна моя помощь.

— Вы так со всеми вернувшимися гражданами поступаете? — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает прикусить язык.

Кингсли хватает такта выглядеть немного смущённым. Они оба прекрасно понимают, что само появление Гарри Поттера в Министерстве уже вызовет волну пересудов и трактовок. Его поддержка по-прежнему что-то значит, хотя для самого Гарри причины этого остаются загадкой.

— Я действительно просто хотел узнать, как ты, — повторяет Кингсли.

Только они оба знают, что сделать это можно было куда менее заметным способом.

— Есть кое-что, чем вы можете помочь, — говорит Гарри, решив воспользоваться моментом. — Уберите от меня этих авроров.

— Гарри, — произносит Кингсли с видом человека, которому только что предложили экскурсию на Луну.

— Послушайте. Есть ли какая-то конкретная угроза, о которой я не знаю?

— Нет, — отвечает Кингсли, хотя Гарри не уверен, что тот сказал бы правду, даже если бы она была.

— Я осторожен, — продолжает Гарри. — И если вы узнаете о чём-то конкретном, тогда да. Конечно. Пусть хоть сутками за мной ходят. Но в остальном мне совсем не нравится, когда кто-то торчит перед моим домом. Или следит за каждым моим шагом.

— Робардс считает, что это хорошая идея, — замечает Кингсли.

Может, дело в упоминании Робардса или в том, что спокойный тон Кингсли звучит почти снисходительно, но Гарри вспыхивает.

— Спросите Робардса, как ему понравится, если я восстановлю Фиделиус.

Кингсли прищуривается: угроза слишком очевидна. Если Гарри сделает это, даже Министерство не сможет его найти, разве что он сам решит дать о себе знать.

Гарри скрещивает руки на груди.

— Сложно шпионить, если не знаешь, где я.

— Министерство не шпионит за тобой, Гарри.

Но Гарри уже думает о другом: о дополнительных особых защитных чарах, которые Билл посчитал нужным установить на дом, и о его с Касс фотографиях в газетах.

— Вы в этом уверены?

— Немного параноидально, не находишь? — приподнимает брови Кингсли.

Гарри тяжело вздыхает и потирает пальцами глаза под оправой очков.

— Уверен, Грозный Глаз сказал бы, что паранойи не бывает слишком много.

Кингсли неожиданно для него добродушно смеётся.

— Да, пожалуй. Так бы он и сказал.

И это вдруг напоминает Гарри, кто такой Кингсли или кем он был раньше. Что он тоже был частью всего этого.

Гарри подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.

— Так не может быть всегда. Мне кажется, что это никогда не закончится. Будто я навсегда останусь чёртовым Избранным. Я просто хочу, чтобы всё наконец закончилось. Понимаете? Я хочу быть нормальным.

Кингсли выглядит слегка ошеломлённым этой внезапной тирадой, и Гарри сам не ожидал, что всё это сорвётся с языка. Кингсли медленно кивает, глядя на сцепленные руки.

— Ладно, Гарри, — говорит он наконец. — Я попрошу Робардса отозвать их.

Гарри выпрямляется, откровенно удивлённый тем, что его просьбу действительно услышали.

— Но, — Кингсли поднимает палец, — мы оставляем за собой право защищать тебя, если ты появишься на крупных мероприятиях или если у нас появится информация о конкретной угрозе.

— Ладно, — соглашается Гарри, с готовностью идя навстречу. — Если вдруг во мне внезапно проснётся страсть к публичности, я дам знать. А вы будете держать меня в курсе, если появится реальная угроза.

Кингсли устало улыбается.

— Думаю, это я смогу пережить.

Гарри отвечает улыбкой.

— Отлично. Просто чудесно.

Кингсли поднимается, возвращается за свой огромный стол и снова садится.

— Надеюсь, ты найдёшь это, Гарри. То, чего хочешь. Ты это определённо заслужил.

— Спасибо, — говорит Гарри, вставая. — Не буду вас больше отвлекать.

Кингсли кивает, уже опуская взгляд к стопке бумаг. Гарри смотрит на его склонённую голову, на то, как он чуть сутулится над документами, и в этом движении ясно читается усталость человека, несущего слишком тяжёлую ношу.

— Если я когда-нибудь смогу чем-то помочь… — невольно предлагает Гарри.

Кингсли поднимает голову и тепло улыбается.

— Спасибо, Гарри. Я рад, что ты вернулся.

— Я тоже рад, — признаётся он.

Как бы это ни было трудно, в одном Гарри никогда не сомневался: он принял правильное решение.

* * *

Когда он возвращается из Министерства, на перилах у нижнего пролёта лестницы, прямо за границей защитных чар, его ждёт сова из Хогвартса. Она крепко спит, спрятав клюв под крыло. Несколько прохожих магглов бросают на неё настороженные взгляды, явно не понимая, что делает птица среди лондонских домов.

— Эй, — тихо говорит Гарри и легонько касается совы.

Та медленно приоткрывает глаза и пронзает его таким укоризненным взглядом, что он невольно усмехается.

— Не по душе тебе эти особые охранные чары, да?

Сова вытягивает лапу с таким видом, словно говорит: «Не время для глупых шуток, человек. Я — профессионал». Гарри быстро отвязывает письмо.

— Тебе точно не нужно ни еды, ни воды?

Сова сердито встряхивает перьями и взмывает в воздух, напоследок нарочно задев его крылом по голове. Гарри пригибается и поправляет съехавшие очки.

— Вот уж спасибо. И тебе хорошего дня! — кричит он ей вслед.

Проходящая мимо пара магглов оборачивается и смотрит на него как на сумасшедшего. Не обращая на них внимания, Гарри взбегает по ступенькам и проскальзывает в дом. Письмо он уносит на кухню и взмахом палочки ставит чайник на плиту. Пока вода нагревается, Гарри садится за стол и вскрывает конверт. Внутри два листа, и верхний — от Джинни.

Привет, Гарри!

Как старомодно с моей стороны использовать сову. Луна наконец-то довела до совершенства новые чары (инструкция прилагается). Я подумала, что будет неудобно накладывать заклинания на пергамент, пока ты с него читаешь, так что вот твоя пошаговая инструкция. Это не займёт много времени. Я справилась сегодня утром. Попробуй и напиши, как сработает!

Джинни

Второй лист исписан тонким, чуть наклонным почерком, который, как он предполагает, принадлежит Луне. Гарри неожиданно радуется тому, что можно просто обновить чары на старом пергаменте, а не заменять его новым. Похоже, он успел к нему привязаться.

Чары оказываются не столько сложными, сколько трудоёмкими, поэтому заканчивает он лишь к девяти вечера — как раз вовремя, чтобы проверить их в деле.

«Проверка», — пишет он и почти машинально тянется палочкой к пергаменту, чтобы наложить чары, но вовремя себя останавливает.

Ответ Джинни приходит почти сразу.

«Ну надо же. Смотри-ка, работают».

Её слова проступают на пергаменте одно за другим, и в этом есть что-то удивительно личное: видеть, как буквы медленно складываются в строки, как она прямо сейчас подбирает слова где-то далеко, за сотни миль от него. Теперь уже не спрячешься за правками и не сделаешь вид, будто просто ищешь нужную формулировку. Не передумаешь на середине предложения.

«Луна — гений», — пишет он, решив, что с этого безопаснее всего начать.

«Так и есть, — отвечает Джинни. — Получается, ты уже больше недели как вернулся. Скажи честно: как оно на самом деле?»

Он думает о пристальных взглядах, о расспросах, о Кингсли, о Тедди, о Кричере, да обо всём сразу.

«Слишком много всего».

«Могу себе представить», — пишет она.

Она не просит его всё объяснять и вдаваться в подробности, и Гарри чувствует облегчение — во многом потому, что почти уверен, что она и так всё понимает.

«Я всё равно рад, что вернулся. Просто, кажется, я отвык от всего этого. Слишком долго я был никем в Австралии».

Ответ приходит сразу:

«Ты не был никем. Ты всегда оставался собой».

Кем бы он ни был. Конечно, он уже не тот мальчишка, каким был до того, как узнал о Мальчике-Который-Выжил, но кем-то другим с тех пор тоже так и не стал. По крайней мере, не по-настоящему.

«Все ещё немного странно, — добавляет он, — что рядом нет Рона и Гермионы».

«Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулся без них».

Он выдыхает с кривой усмешкой.

«Все так говорят. Неужели я и правда настолько созависим?»

«Нет, просто это как-то не вяжется. Разве что ты наконец договорился с Робардсом».

«Нет».

«Ну, конечно, именно так ты бы и сказал, если бы это была какая-то совершенно секретная должность».

Он смеётся, потому что ему даже не нужно видеть её лицо, чтобы понять, что она нарочно его дразнит.

«У меня нет никакой секретной работы».

«Значит, ни лучших друзей, ни работы, чтобы занять себя. Ты, наверное, уже сходишь с ума».

«Нет, мне есть чем себя занять».

Только написав эти слова, Гарри понимает, как двусмысленно это звучит, и сердце начинает колотиться быстрее.

«Вот как?»

Гарри поспешно добавляет, снова позволяя руке опередить разум: «Ну, Тедди и всё такое».

«А, ну конечно».

«И ты, — хочет добавить он. — Ещё ты. Больше всего остального».

Вот только его пребывание в Австралии всегда было лишь половиной проблемы.

«Так расскажи, как идут дела в квиддиче», — пишет он вместо этого.

* * *

Предвкушение конца учебного года чувствуется даже на уроке зельеварения. Слагхорн изо всех сил старается удержать внимание класса, особенно в тот момент, когда из котла Сьюзен вырываются такие клубы дыма, что зелье, кажется, вот-вот взорвётся.

Джинни делит рабочее место с Тобиасом, Ханной и Эрни и, вопреки ожиданиям, это оказывается вовсе не так неловко, как могло бы быть. Поначалу она опасалась, что после короткого романа с Эрни ей придётся избегать уже двоих парней в замке, но напряжение давно сошло на нет. Отчасти, конечно, благодаря лёгкому характеру Эрни, а возможно, и потому, что они оба сразу согласились, что не заинтересованы в отношениях. Однажды Эрни наклонился к ней и прошептал:

— Представляешь, если бы один из нас думал иначе?

При этом у него было такое выражение лица, словно одна лишь мысль об этом причиняла ему физическую боль.

И всё же Джинни невольно думает: неужели Майкл ведёт себя так странно потому, что расставание задело его сильнее, чем она предполагала? Может, именно поэтому он так настойчиво ищет с ней разговора, словно надеется, что она передумает. Джинни пыталась объяснить предельно ясно, что между ними всё кончено, но Майкл, похоже, не собирается сдаваться, и она уже не понимает, что делает не так.

В моменты наибольшего отчаяния она ловит себя на жестокой мысли: а вдруг всё дело всего лишь в уязвлённом самолюбии, и Майкл хочет вернуть её только затем, чтобы потом самому бросить.

Это, конечно, слишком мелочно и глупо, чтобы быть правдой, и Джинни старается держать себя в руках, даже когда поведение Эрни особенно резко подчёркивает недостатки Майкла. К тому же она не может не вспоминать Гарри: каким бы упрямым он ни был и как бы ни хотел от неё большего, чем она могла тогда дать, он никогда не заставлял её чувствовать себя обязанной. Он не давил, не уговаривал, не внушал, будто она причинила ему боль лишь тем, что осталась собой. Даже прошлым летом, когда между ними ещё теплилась надежда и всё было слишком свежо в памяти.

Впрочем, если сравнение с Эрни и без того выставляет Майкла в невыгодном свете, то рядом с Гарри оно и вовсе теряет всякий смысл.

— У нас что, закончился лирный корень? — спрашивает Ханна, заглядывая в ящик с ингредиентами.

— Сейчас принесу, — отзывается Эрни, отодвигая табурет.

Джинни проверяет свои запасы.

— Да, у нас тоже, — говорит она, поворачиваясь к Тобиасу. — Сходи-ка.

— Я? С чего это я должен идти?

Джинни лишь закатывает глаза, и он, устроив целое представление из своего недовольства, всё же уходит. Она бы и сама с удовольствием сходила за корнем, но слишком хорошо знает, что стоит ей сделать это самой — и до конца занятия придётся расплачиваться, выслушивая его капризное ворчание.

— Должно быть, ему и правда чертовски нелегко: вечно разрываться между врождённой склонностью быть ленивым засранцем и новым пунктиком — никогда и ни в чём не позволять другим помогать себе.

— Джинни, — мягко одёргивает её Ханна.

— Да-да, я знаю. — У всех сейчас свои способы справляться, как могут. — Вот почему я даже не стану издеваться над ним. Ну, по крайней мере, не прямо в лицо.

Ханна качает головой, возвращаясь к своему котлу. Джинни прикусывает губу и бросает быстрый взгляд на Эрни и Тобиаса, застрявших в толчее у кладовой.

— Ханна?

— А? — отзывается та, не отрывая взгляда от зелья и медленно размешивая его по часовой стрелке.

Джинни оценивает свой котёл, с облегчением отмечая, что тот выглядит так, будто не собирается взрываться.

— Я всё хотела тебя спросить… Я что, в последнее время стала… другой?

— В смысле счастливой? — тут же спрашивает Ханна, даже не задумываясь.

— Что? Нет. Я просто имела в виду… Я ведь не казалась отстранённой или вроде того, правда?

С тех пор как они с Гарри обновили чары на пергаментах, они переписываются каждый вечер хотя бы несколько минут, а однажды даже больше часа. Джинни ловит себя на мысли, что с нетерпением ждёт этих разговоров.

Очень сильно ждёт.

Это ощущение кажется ей настолько смутно знакомым, что она никак не может не задуматься об этом.

Ханна бросает на неё задумчивый взгляд.

— Нет, Джинни. Ты не казалась отстранённой.

Джинни кивает, облегчённо выдыхая, хотя и так знает, что по-прежнему выкладывается на квиддичных тренировках, ходит на собрания АД и остаётся вовлечённой в дела «Салона». Но ей важно быть абсолютно уверенной. Убедиться, что она ничего не упустила, как раньше, что это не просто попытка отвлечься, не просто какой-то защитный механизм, а нечто большее.

Возможно, нечто гораздо большее.

Старательно игнорируя то, что сердце, кажется, бьётся чуть сильнее обычного, Джинни подтягивает к себе ступку и пестик.

— А я… я кажусь счастливой?

В этот момент Эрни и Тобиас возвращаются с горстью ингредиентов, поэтому Ханна лишь улыбается и мягко сжимает пальцы Джинни.

* * *

В четверг вечером гостиная Слизерина гудит от разговоров и смеха. Каникулы уже совсем близко. Ученики возвращаются после праздничного ужина, обсуждая планы на праздники. Завтра все сядут в «Хогвартс-экспресс» и разъедутся по домам на пасхальные каникулы.

В этот вечер Джинни проводит несколько часов в «Салоне» в кругу своих сестёр, устраивая небольшие прощальные посиделки. Не все из них с нетерпением ждут возвращения домой.

Флора и Гестия выглядят особенно подавленными. Возвращение домой не приносит им покоя, потому что за стенами замка их ждёт раздробленная семья, тяжело переживающая проигранную войну и запятнанное имя. Джинни невольно думает, что их родные, пожалуй, и сами не знают, что им труднее простить: то, что Флора и Гестия осмелились восстать против Волдеморта, или то, что в итоге оказались на стороне победителей.

И всё же ненависть семьи — не единственное, с чем им приходится сталкиваться. После войны Алекто и Амикус стали лёгкой добычей для всеобщего осуждения. Всё кажется простым. По крайней мере, для тех, кто не был рядом, кто не видел всего своими глазами.

И с таким наследием Флоре и Гестии предстоит жить.

Джинни не в силах это исправить, поэтому просто напоминает им, что это не будет длиться вечно и что у них всегда есть место, куда можно вернуться.

Когда поздно вечером она наконец достаёт зачарованный пергамент, на нём уже ждут два сообщения от Гарри.

«Джинни? Ты здесь?»

После её длительного молчания он, видимо, написал ещё раз:

«Точно. Забыл, что сегодня конец семестра. Наверное, ты на пиру или в спешке собираешь вещи перед отъездом. Спокойной ночи!»

Он, скорее всего, всё ещё не спит. Она могла бы что-нибудь написать, и они могли бы пообщаться. Но сегодня она чувствует необходимость действовать более стратегически и вернуться к старому формату, чтобы оставить себе немного времени для планирования и правок.

Она пишет «Привет, Гарри!» и останавливается.

Проходит ещё пятнадцать минут, а она никак не может написать ни строчки. Это просто нелепо. Они ведь переписывались всю неделю, так почему сейчас вдруг стало так трудно?

Она грызёт кончик пера, уставившись в пустое пространство под приветствием.

— Опять за своё, да? — спрашивает Тобиас, плюхаясь рядом и едва не опрокидывая чернильницу.

Она машинально придерживает её, тяжело вздыхает и даже не пытается отрицать.

Тобиас вытаскивает потрёпанную книжку в мягкой обложке и тут же утыкается в неё, а Джинни снова возвращается к письму. Её забавляет мысль о том, что движение вперёд порой на деле оказывается всего лишь возвращением к началу.

Она знает, чего хочет. С этим, по крайней мере, всё ясно. Наверное, знала с того самого момента, как Гарри вошёл в «Три метлы». А если не тогда, то последние две недели расставили всё по местам окончательно. Вопрос лишь в том, чего хочет сам Гарри. И имеет ли она вообще право об этом спрашивать.

По сути, вопрос ведь простой. Она просто слишком долго откладывала его.

Джинни смотрит на пергамент, обмакивая перо в чернила.

Просто задай вопрос.

Она так и сидит с быстро подсыхающим пером в руке, потому что с Гарри никогда нельзя предсказать, как он поведёт себя в той или иной ситуации. Слишком много чёртовых переменных, и первое слово никак не приходит. Было бы проще, думает она, если бы он сейчас стоял перед ней. Так было всегда. Как будто его храбрость заразительна.

Она откладывает перо, достаёт палочку и стирает слова «Привет, Гарри!».

— Сдаёшься? — спрашивает Тобиас.

Она качает головой.

— Просто подумываю сменить тактику.

Он смотрит на неё с рассеянным видом.

— Я бы спросил подробности, но, честно говоря, мне плевать.

Она пинает его по ноге, совершенно позабыв о металлическом протезе.

— Чёрт, — выдыхает она сквозь зубы, потирая ушибленные пальцы.

Он фыркает:

— Так тебе и надо.

Джинни, конечно, не настолько была поглощена собственными переживаниями, чтобы не замечать, как всю неделю нарастало его раздражение — верный признак того, что с ним что-то происходит. Правда, после прошлого года Тобиас научился мастерски скрывать свои тайны, и ей ещё только предстоит научиться их раскапывать.

Она смотрит на него.

— Рад предстоящим каникулам?

— Безумно, — сухо отвечает он.

— Тобиас.

Он не поднимает глаз от книги, пряча подбородок в воротник.

— Будет приятно повидать Мэгс.

Насколько Джинни понимает, сейчас он ведёт что-то вроде холодной войны с родителями из-за будущей карьеры, собственный вариант которой, судя по всему, не устраивает ни одну из сторон.

— Это всего на неделю, — напоминает она. — И ты всегда можешь сбежать в «Нору». В любое время.

— Я уж лучше проведу неделю с родителями, спасибо, — говорит он таким тоном, будто ему не нравится бывать в «Норе». Просто не настолько, чтобы отказаться от удовольствия спорить и мучить окружающих своим дурным настроением.

— Ну, что ж, — говорит Джинни, вовсе не расстроившись из-за его отношения. Она давно поняла, что если собираешься стать с ним лучшими друзьями, то иммунитет к подобным вещам жизненно необходим. — В таком случае я уверена, Ханна с радостью пригласит тебя к себе.

Тобиас резко поднимает голову, и, Мерлин, если бы взгляд мог убивать, Джинни уже бы не было в живых.

— Жду не дождусь момента, когда перестану тебя видеть.

— Перестань делать вид, будто не будешь скучать, — отвечает она.

Он съезжает ниже на диване, поднимая книгу так, чтобы скрыть лицо.

— Проваливай, и мы сможем проверить твою теорию.

Джинни раздражённо качает головой, собирая вещи.

— Спокойной ночи, придурок, — говорит она, целуя его в макушку.

— Спокойной ночи, Джин, — бурчит он, но всё же ловит её пальцы и слегка сжимает.

Вернувшись к себе, она аккуратно убирает пергамент в сундук и ложится в постель.

И долго лежит без сна.

В субботу после обеда в дверь раздаётся стук, и его отголоски глухо разносятся по коридорам.

Гарри хмурится. Дом на площади Гриммо по-прежнему надёжно защищён, и добраться до парадного входа могут немногие — разве что члены Ордена или семья Уизли.

Когда он выходит в коридор, Кричер уже стоит там.

— Я открою, — говорит Гарри, отмахиваясь.

Кричер ворчит себе под нос что-то про «неуместность того, чтобы хозяин сам открывал дверь», но всё же исчезает вверх по лестнице.

Проверив, на месте ли волшебная палочка, Гарри осторожно заглядывает в глазок и тут же отшатывается от удивления. Он распахивает дверь.

— Джинни, — выдыхает он.

Она стоит на крыльце, закутавшись в пальто, и улыбается ему поверх шарфа, обмотанного вокруг шеи. На лице её чувствуется лёгкая нервозность.

— Привет.

— Привет, — глуповато отзывается он. Почему-то язык отказывается слушаться.

Она переминается с ноги на ногу.

— Прости, что вот так без предупреждения.

— О, ничего. Всё в порядке.

— Если сейчас не самое удачное время…

Он резко мотает головой.

— Самое что ни на есть удачное, — отвечает он слишком поспешно и тут же едва не морщится от энтузиазма, прозвучавшего в собственном голосе. Он распахивает дверь шире, и та со стуком ударяется о стену. — Хочешь зайти?

Джинни кивает и проходит мимо него в прихожую.

— На улице жуткий холод, — говорит она, топая ногами о коврик. — Вот тебе и весна.

Её щёки раскраснелись от мороза, а волосы отросли уже чуть ниже плеч. Гарри вдруг ловит себя на том, что молчит слишком долго.

— Ага, — выдавливает он наконец. — Я подумал, что это Англия так радуется моему возвращению, пытаясь отморозить мне что-нибудь.

Мерлин, он правда это сказал? Да что с ним не так?

Джинни лишь хихикает, стягивая пальто и разматывая шарф. Под ними оказывается светло-голубой свитер и довольно узкие джинсы.

— Куда можно… — начинает она, протягивая пальто.

Чувствуя себя идиотом, он с опозданием забирает его у неё.

— Эм… да, конечно. Давай-ка его мне.

Он чувствует на себе её взгляд, пока вешает пальто и шарф на крючок, и не может отделаться от мысли, что, пожалуй, ещё никогда в жизни не выглядел настолько нелепо и неуклюже.

— Пойдём в гостиную, — предлагает он.

Джинни послушно следует за ним, но, едва переступив порог, вдруг смеётся. Это так изумляет Гарри, что он застывает на месте и просто смотрит на неё.

Кажется, Джинни этого даже не замечает. Она медленно обходит комнату, рассматривая всё вокруг. Гостиную теперь не узнать: солнечный свет струится сквозь ослепительно чистые окна, ложится на толстый тёплый ковёр и мягкие диваны в элегантную полоску; стены оклеены приятными зелёными обоями, а панели сияют свежим лаком.

— Флёр? — спрашивает Джинни.

— Ага.

Она понимающе кивает.

— Она как стихия. И, думаю, именно это и требовалось этому месту.

— Наверное, — соглашается Гарри, хотя сейчас ему совершенно всё равно, как выглядит гостиная.

Джинни ещё несколько минут осматривается, касается пальцами крышки пианино, затем подходит к окну и, облокотившись на подоконник, выглядывает наружу, высматривая что-то внизу, на площади. Гарри остаётся стоять посреди комнаты, отчаянно пытаясь придумать, что сказать, но мысли, кажется, зацикливаются на одном простом факте: Джинни здесь.

Молчание затягивается. Гарри лихорадочно ищет, о чём бы заговорить, не понимая, почему, чёрт возьми, говорить с ней вживую оказывается в десять раз труднее, чем переписываться. Но прежде чем он успевает придумать хоть что-то, Джинни наклоняется вперёд, прислоняясь лбом к стеклу.

— Джинни? — осторожно зовёт он.

— Знаешь, — говорит она, не оборачиваясь, — я вообще-то очень осторожный человек.

Гарри моргает, сбитый с толку этой внезапной нелогичностью, но, честно говоря, он просто рад, что она заговорила.

— Я видел, как ты играешь в квиддич, — напоминает он.

Она оборачивается, прислоняясь спиной к подоконнику.

— А что может быть более контролируемым, чем квиддич? Там есть чётко определённые роли, границы, правила, штрафы. А если заранее хорошо изучить команду противника, сюрпризов почти не будет. Всё сводится к… исполнению.

Гарри никогда не думал об этом в таком ключе. Для него квиддич всегда был олицетворением свободы, возможности не думать, действовать по наитию, не беспокоясь о последствиях. Наверное, именно поэтому он никогда и не рассматривал карьеру в квиддиче всерьёз.

— Звучит скучновато, если так рассуждать, — замечает он.

Джинни улыбается.

— Только потому, что ты всегда сначала прыгаешь, а потом уже смотришь куда.

Он пожимает плечами, даже не пытаясь отрицать.

— Гораздо труднее быть храбрым, когда знаешь, что ждёт внизу.

— Как будто тебя это когда-нибудь останавливало.

Гарри смотрит на неё с укором.

— То есть сначала я созависимый, а теперь у меня ещё и проблемы с самоконтролем?

— И весьма серьёзные, — соглашается она. — А я, наоборот, хочу знать всё заранее. Хочу понимать, во что именно ввязываюсь. Даже если это значит, что в итоге я не прыгну вовсе. — Она пожимает плечами, скрещивает руки на груди и смотрит себе под ноги. — Наверное, это делает меня трусихой.

— Чушь. Ты одна из самых смелых людей, которых я знаю.

Джинни не поднимает глаз. Он видит, как она тихо качает головой, и его вдруг поражает, насколько уязвимой она выглядит сейчас, когда стоит вот так посреди комнаты, машинально поглаживая себя по плечам.

— Ты даже не представляешь, — говорит она наконец, — как долго я простояла у тебя на крыльце, пытаясь набраться смелости, чтобы постучать.

Гарри хмурится, не успевая толком осознать сказанное, как Джинни продолжает:

— Зачем ты вернулся?

— Что? — Он моргает, сбитый с толку резким поворотом разговора.

Она наконец поднимает на него взгляд, и в упрямо сжатом подбородке читается решимость.

— Я имею в виду, ты правда просто хотел сбежать от Рона и Гермионы? Или хотел повидаться с Тедди? Или потому что тебе надоело путешествовать?

— Я…

Но Джинни уже отталкивается от подоконника и подходит к нему.

— Почему именно сейчас? Зачем возвращаться за два дня до похода в Хогсмид? То есть, наверное, это просто совпадение, но я всё время об этом думаю. С того самого дня, как ты написал, что возвращаешься. А потом ты пришел в Хогсмид, и мы начали переписываться почти каждый вечер… — Она замолкает; кулаки сжимаются и тут же снова разжимаются. — Если я всё это надумываю, пожалуйста, скажи. Мне просто нужно знать. Так или иначе.

Этот поток слов обрушивается на Гарри лавиной. Он понимает, что не в силах разобрать всё сразу, поэтому остаётся лишь одно — неизбежная правда.

— Это не так, — говорит он, потому что он может сомневаться во многом, но только не в этом. — Ты не надумываешь.

Выражение её лица не меняется.

— Правда?

Он делает осторожный шаг к ней. Сердце гулко колотится, пока он подбирает слова. Ему совсем не хочется снова выставить себя дураком, но Джинни ведь пришла сюда не просто так. Джинни никогда ничего не делает просто так.

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя, — говорит он наконец и даже чувствует лёгкое облегчение от того, что признался в этом вслух. Она не перебивает и не отмахивается, поэтому он делает ещё один шаг. — Я хотел понять, есть ли вообще хоть какой-то шанс…

Кажется, всё её тело расслабляется, будто от облегчения. Или ему просто хочется так думать.

— Правда? — спрашивает она так, словно очень хочет поверить, но не знает, можно ли.

— Конечно, — отвечает он, чувствуя, как неуверенность отступает. Как она вообще могла сомневаться?

— Я же просила тебя не ждать меня, — тихо напоминает она. — Я практически заставила тебя это пообещать.

— Да, — кивает он, потому что забыть такое невозможно. — Но, рискуя тебя разозлить, должен признаться, что я не совсем послушался. То есть я ничего не ждал, ни на что не рассчитывал… просто… как бы… надеялся, наверное.

Он успевает заметить лишь короткую тень эмоции на её лице, прежде чем она опускает глаза и скрещивает руки на груди.

Гарри заставляет себя просто стоять и ждать, хотя ужасно хочется засунуть руки в карманы. Ему бы хотелось, чтобы она посмотрела на него, потому что он совершенно не понимает, что сейчас творится у неё в голове. Неужели она его отчитает?

Джинни прерывисто выдыхает.

— Я тоже.

— Что? — переспрашивает он, стараясь расслышать сквозь шум крови в ушах.

Она поднимает взгляд, и на её лице нет и следа злости.

— Надеялась.

Гарри хочет броситься к ней через всю комнату, но он изо всех сил старается не бежать впереди событий — хоть раз в жизни.

— То есть ты хочешь сказать…

— Что я очень хочу тебя поцеловать, — выпаливает она. — Если ты не против.

Этого Гарри точно не ожидал, и сердце пропускает удар.

— Ага. Отлично. Великолепно. Я… совершенно не против, — выдаёт он и тут же мысленно задаётся вопросом, связан ли его рот вообще с мозгом.

Она почему-то не смеётся над ним и даже не двигается, а ведь поцеловать кого-то довольно трудно, если вы стоите так далеко друг от друга.

— Я просто… — начинает она, заламывая руки перед собой.

— Что?

Она поднимает на него беспомощный взгляд.

— Я просто… очень не хочу снова всё испортить.

Гарри наконец поддаётся порыву и делает последний шаг, сокращая расстояние между ними до нуля.

— Ты ни разу ничего не испортила.

Джинни не смотрит ему в глаза, уставившись куда-то на уровне его груди. Протянув руку, она кончиками пальцев касается его рубашки, потом прижимает ладонь чуть сильнее, словно проверяя, действительно ли он здесь. От этого прикосновения по телу Гарри мгновенно разливается тепло.

— Джинни, — выдыхает он, накрывая её руку своей.

Только тогда она поднимает взгляд, слегка задирая голову.

— Мерлин, — шепчет она, невольно сжимая пальцы. — Ты всегда был таким чертовски высоким?

Он выдыхает, чувствуя, как всё внутри слегка переворачивается от того, как близко она стоит.

— Уже какое-то время, да.

Выпрямившись во весь рост, она кладёт ладонь себе на макушку, будто фиксируя рост, а потом медленно двигает её вперёд, пока не касается его подбородка.

— Может, это ты стала ниже, — говорит он, чуть наклоняя голову и улыбаясь.

Она бросает на него негодующий взгляд.

— К твоему сведению, я вообще-то довольно высокая.

— Ты идеальная, — не задумываясь, говорит он, и его лицо тут же заливает жар.

— Если ты правда в это веришь, — говорит она, опуская взгляд, — значит, тебя слишком долго не было рядом.

— Я боялся, что так оно и есть, — признаётся он, осторожно касаясь её руки, словно не решаясь притянуть ближе.

Она качает головой и сама тянется к его лицу, касаясь тёплыми пальцами щеки.

— Очень надеюсь, что это неправда, — шепчет она, приподнимаясь ещё чуть выше.

Гарри наклоняется ей навстречу.

В последний момент они как-то неловко сталкиваются носами, и Джинни смеётся, мазнув щекой по его очкам, но потом её губы, такие тёплые и мягкие, касаются его.

До этого мгновения какая-то часть Гарри, кажется, всё ещё не верила, что это действительно случится. Что она не отстранится, что никто не ворвётся в комнату, что ничто не помешает. Но она целует его, и это происходит на самом деле, и теперь ему приходится сдерживать желание притянуть её ближе и углубить поцелуй. Вместо этого он заставляет себя быть нежным и не торопиться. Может быть, он даже на мгновение задерживает дыхание, потому что слишком хорошо помнит то время, когда одно лишь его присутствие напоминало ей о плохом. О том, что нельзя забыть.

Поэтому он сосредоточен на её реакции, на том, чтобы убедиться, что всё в порядке. Как только она отстраняется, его взгляд устремляется к её лицу.

— Ну, как тебе? — спрашивает он тихо.

— Неплохо, — улыбаясь, говорит она и позволяет рукам соскользнуть с его лица ему на плечи. — Приятно.

Приятно. Это и правда было приятно, вот только это слово кажется ему совершенно неподходящим, когда речь идёт о поцелуе с Джинни. Он смотрит на неё: никакой паники, никакой тревоги, разве что лёгкая тень разочарования. От этого в груди пробуждается неприятное чувство. А вдруг всё-таки прошло слишком много времени? Вдруг она сейчас передумает? Но её руки всё ещё лежат у него на плечах, и вдруг Гарри с поразительной ясностью понимает, что они ведут себя до нелепости осторожно.

А он, чёрт возьми, никогда не был сторонником осторожности и уж точно не собирается начинать сейчас. Потому что она здесь, и он здесь, и он не собирается упускать этот шанс. Он не собирается всё испортить.

Если ей нужно, чтобы кто-то прыгнул со скалы, он с радостью это сделает.

Гарри обхватывает её лицо руками, наклоняется и целует так, как хотел всё это время. Не то чтобы он собирался всё испортить, сделав неверный шаг, вовсе нет. Он просто выпускает наружу всё, что почувствовал, когда увидел её в «Трёх мётлах», когда она улыбнулась ему, и когда он понял, что ему никогда не хватит просто дружбы. В этот поцелуй он вкладывает всё, что не мог сказать словами, недвусмысленно даёт понять, что его чувства к ней никуда не делись, как бы они ни пытались притворяться, что их нет.

Джинни издаёт тихий звук, похожий то ли на удивление, то ли ещё на что-то, и целую секунду он боится, что перегнул и поторопился. Но страх исчезает в тот же миг, как её пальцы сжимаются на его плечах сильнее и она сама притягивает его ближе, отвечая на поцелуй с такой же страстью.

И это уже не просто «приятно». Это нечто совершенно иное. Он без особого энтузиазма пытается подобрать слово, чтобы это описать, но в голове такая оглушающая пустота, что он просто перестаёт думать. Остаётся только это чувство, и оно… лучше, чем всё, что он когда-либо знал.

Когда они наконец отрываются друг от друга, никто не отступает ни на шаг. Каждый вдох Гарри гулко отдаётся в ушах, а может, это стук сердца. Или собственные мысли. Он понятия не имеет.

Он склоняется чуть ниже, утыкаясь лицом в её волосы и вдыхая их мягкий, едва уловимый цветочный аромат.

Пальцы Джинни впиваются ему в рубашку.

— Это… правда происходит? — шепчет она.

— Хочешь, ущипну тебя? — предлагает он, потому что он — идиот, окончательно потерявший голову от этого абсурдного счастья и просто не знающий, что с собой делать.

Она тихо смеётся.

— Теперь я точно знаю, что это происходит на самом деле, потому что только ты мог сказать такую глупость.

— Уже начинаешь меня оскорблять?

Она откидывается назад, чтобы взглянуть на него. Её взгляд скользит по его лицу, а улыбка становится чуть менее уверенной.

— Ты правда никуда не уйдешь?

И тогда Гарри слишком остро осознаёт, что уже дважды целовал её, а потом сразу исчезал. Один раз — чтобы умереть. Он касается её лица, впитывая в себя буйство рыжих волос, румянец на щеках и чуть припухшие губы, и думает, что, пожалуй, никогда не видел её такой красивой.

— Нет, — обещает он. — Я останусь.

— Хорошо, — она тепло улыбается, но вдруг улыбка гаснет, словно в голову пришла какая-то мысль.

— Что такое? — спрашивает он, и пальцы сами собой сжимаются.

— Я всё равно вернусь в Хогвартс, — говорит она, и в её голосе слышится едва заметная тоска.

Его плечи расслабляются.

— Это ведь ненадолго.

В принципе, он может продержаться ещё несколько месяцев, особенно если будет точно знать, что ждёт их по ту сторону.

Джинни кивает, но выглядит не особенно убеждённой.

— Если ты хочешь подождать… — заставляет себя предложить Гарри, хотя ему становится плохо от одной лишь мысли о том, чтобы снова отложить всё это.

— Нет, — говорит она, приходя в такой же ужас от этой идеи. — Думаю, мы уже достаточно ждали. Не находишь?

Он кивает с энтузиазмом.

— Более чем достаточно.

Он даже не успевает добавить что-либо ещё, потому что она снова его целует.

И больше никакого поощрения не нужно. Теперь он полностью отдаётся этому чувству: обнимает её и целует. Это не неловкий первый поцелуй и не отчаянный последний, а что-то тёплое и захватывающее, невероятно восхитительное.

«Так вот как это должно ощущаться на самом деле», — понимает он.

Руки Джинни обвивают его шею, пальцы запутываются в волосах, сначала нежно, потом сильнее тянут его вниз, словно ей его не хватает. Он знает это чувство. Его рука ложится ей на талию, притягивая ближе. Ракурс снова меняется, и каким-то образом всё становится ещё лучше.

И, о Мерлин, вот оно. Именно так он себе это и представлял. Жар, трепет, вкус её губ, — и всё это лишь часть чего-то большего: огонь, вспыхнувший где-то глубоко в груди и растёкшийся по всему телу, пульсирующий в каждой клетке, в каждом соприкосновении. Гарри не может представить, как вообще жил эти последние два года, не ощущая этого каждый чёртов день.

Кажется, проходит всего несколько минут, когда каминные часы издают мягкий перезвон. Джинни отстраняется, рассеянно глядя на циферблат, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Мерлин… неужели уже столько времени? — наконец спрашивает она.

— М-м? — отзывается Гарри, и, честно говоря, его совершенно не интересуют такие вещи, как часы и время.

— Я ведь собиралась уйти всего на час.

Он хмурится.

— Не может быть, что уже прошёл час.

— Полтора.

Гарри вытягивает шею, чтобы самому взглянуть на часы, потому что он уверен, что это не так.

— Правда?

Она касается его лица, и в её улыбке есть что-то мягкое и тёплое.

— Ты меня немного отвлекаешь.

Он наклоняется к ней, руки скользят вверх по её спине.

— Да?

На этот раз у неё не находится готового ответа: она лишь моргает, словно и впрямь считает его чертовски отвлекающим. Впрочем, это справедливо, потому что Гарри тоже не в силах удержаться и снова целует её.

— Гарри… — бормочет она ему в губы.

— М-м?

— Мне правда пора, — говорит она, и это прозвучало бы куда убедительнее, если бы она при этом не сжимала его руки и не тянулась к нему снова.

— Почему?

Джинни выдыхает, отстраняясь чуть назад, и расстояние между ними снова становится невыносимо большим.

— Я… возможно, улизнула из дома.

Он смотрит на неё с удивлением.

— Серьёзно?

Теперь, когда она уже совершеннолетняя, он не думал, что ей вообще придётся так делать.

Она морщится.

— Мне просто не хотелось объяснять… ну, вообще всё это, если честно. Если бы всё пошло… плохо, ну, с этим было бы легче справиться без жалостливых взглядов мамы.

Он притягивает её ближе, впервые по-настоящему осознавая, как тяжело ей было прийти сюда сегодня и сколько сил потребовалось, чтобы хотя бы попытаться.

— Но ведь не пошло же, — напоминает он.

Она улыбается.

— Да, так и есть. А это значит, что мама будет просто невыносимой, когда узнает.

Она передёргивает плечами, словно уже заранее предчувствуя предстоящее унижение.

Это действует отрезвляюще. Гарри вдруг ловит себя на мысли о том, что ему придётся как-то разбираться с семьёй Джинни. И с Роном. О Мерлин. Рон.

Что он скажет, когда узнает? Возненавидит? От одной мысли об этом у Гарри внутри всё неприятно сжимается.

Джинни, кажется, замечает перемену в его лице и чуть склоняет голову.

— Знаешь, — говорит она тихо, — мы ведь можем просто… оставить это при себе на какое-то время. Если хочешь.

— Ты имеешь в виду нас? — спрашивает он, и одно только это слово — «нас» — наполняет его таким счастьем, что он сам едва может признаться себе в этом.

Она улыбается. Похоже, ей тоже нравится, как это звучит. Но улыбка постепенно тает, когда её пальцы начинают теребить ворот его рубашки.

— Тебя долго не было. Многое произошло. Всё теперь… по-другому. — Она пожимает плечами. — А разбираться с этим у всех на глазах… — Её глаза расширяются, словно сама мысль приводит её в ужас.

Честно говоря, как бы Гарри ни хотелось кричать о них на весь Лондон, перспектива быть вместе под пристальными взглядами всей её семьи кажется не просто неловкой, а пугающей. Он даже на секунду представляет завтрашний обед, на котором Молли, Артур, Джордж и Перси будут следить за каждым их движением.

— Ладно, — говорит он наконец. — Так и сделаем.

Джинни смотрит на него с явным облегчением и одаривает такой лучезарной улыбкой, что Гарри решает больше ни о чём не думать. Они теперь вместе. Всё остальное не имеет значения.

— Прекрати, — внезапно говорит она строгим тоном.

— Что? — он искренне не понимает, что сделал не так и как вообще успел всё испортить.

Только она не выглядит сердитой.

— Если ты и дальше будешь так на меня смотреть, я просто никогда отсюда не уйду.

— О, — произносит он, ничуть не раскаиваясь. — И это что, плохо?

— Да?

— Звучит не слишком убедительно.

Она откашливается.

— Я уверена. Определённо.

Но единственное, что можно сказать наверняка, — это что она смотрит на его губы.

— Да? — спрашивает он и наклоняется, чтобы поцеловать её, потому что Гарри Поттер никогда не отступает перед вызовом, особенно когда её губы так близко.

— Ладно, — говорит она, когда он заканчивает убедительно доказывать свою точку зрения. — Я уже не помню, о чём мы спорили, но победа за тобой.

Он смеётся. Пусть отчасти это и от облегчения, он решает пока об этом не думать.

— Придётся запомнить этот приём.

Джинни кладёт ладони ему на грудь и решительно отталкивает.

— Ты становишься слишком опасным человеком.

— Пошли, — говорит он. — Провожу тебя, пока твоя мама не заметила пропажу.

Она неохотно соглашается и, выходя из гостиной, берёт его за руку. Гарри старается не показывать, как сильно этот простой жест застал его врасплох, но, преодолев первое удивление от непривычности, понимает, что ему это нравится. По-настоящему нравится.

В коридоре Джинни надевает пальто. Когда она застёгивает пуговицы, из кармана выпадает шарф. Гарри наклоняется, поднимает его и замечает неровные петли, которые подсказывает ему, что она, похоже, связала его сама.

Она протягивает руку, чтобы забрать шарф, но он почему-то не спешит отдавать. Вместо этого подходит ближе и аккуратно накидывает его ей на плечи, обматывая вокруг шеи и пряча концы под пальто.

Закончив, он чувствует себя глупо, но Джинни смотрит на него с таким выражением, что по коже пробегают мурашки.

— Увидимся завтра? — спрашивает она, прикусывая губу.

— Мне нравится, как это звучит, — отвечает он, с трудом удерживаясь от желания снова её поцеловать.

Она улыбается.

— Мне тоже.

Он открывает перед ней дверь, хотя внутри всё сопротивляется тому, чтобы отпустить её.

На ступеньках она останавливается и оборачивается.

— Гарри?

Он чувствует, как сердце начинает биться быстрее.

— Да?

Джинни прячет руки в карманы и чуть склоняет голову набок.

— Я очень рада, что ты вернулся раньше.

Что-то мягко расправляется в груди, словно патронус.

— А я очень рад, что ты постучала, — говорит он.

Она широко улыбается, пряча подбородок в шарф, и Гарри больше не может удержаться. Он знает, что ей пора идти, но всё равно выходит на крыльцо, берёт её за руку и снова целует.

Джинни смеётся ему в губы, но не отстраняется.

На следующий день Гарри аппарирует в «Нору» почти сразу после полудня. Это далеко не первый воскресный обед, на котором он бывает здесь, но сегодня всё, разумеется, ощущается иначе. Он довольно глупо нервничает и, вероятно, тратит куда больше времени на то, чтобы выглядеть презентабельно, чем готов признать даже самому себе.

Войдя в сад, он замечает Артура: тот машет ему рукой из-за угла дома, где возится с каким-то устройством, которое, возможно, когда-то было газонокосилкой.

— Привет, Гарри, — говорит Артур, почти не поднимая глаз от железок.

— Здравствуйте, мистер Уизли, — отвечает Гарри и тут же морщится, когда Артур поворачивается к нему. Уже много месяцев Гарри зовёт его просто по имени.

Он пытается изобразить смущённую улыбку, но уверен, что выглядит скорее виноватым. И напоминает себе, что всё было бы куда более неловким, если бы кто-нибудь на самом деле узнал о нём с Джинни. Но, по всей видимости, странности Гарри интересуют Артура куда меньше, чем газонокосилка. Тот снова отворачивается и рассеянно машет рукой в сторону дома:

— Проходи на кухню. Скажи Молли, что я сейчас буду.

— Конечно, — говорит Гарри и поспешно уходит.

Разумеется, Молли оказывается на кухне, что, по правде говоря, во многом ещё хуже, но на этот раз он заставляет себя держаться естественно. Улыбается в ответ на приветствие и изо всех сил старается не выглядеть так, будто высматривает, нет ли поблизости Джинни.

— Артур сказал, что скоро будет, — сообщает он.

Молли качает головой с таким видом, словно поверит в это только тогда, когда действительно увидит мужа.

— Проходи, дорогой, — говорит она. — Обед почти готов.

Гарри успевает улизнуть из кухни прежде, чем скажет или сделает что-нибудь глупое, и считает это маленькой победой. Проходя мимо лестницы, он невольно поднимает взгляд наверх, но никого не видит.

В гостиной оказывается только Джордж. Гарри старается не показать, как его это разочаровывает.

— Привет, Гарри.

— Привет, — отзывается он, стягивая пальто.

— Расслабься, садись, — говорит Джордж, кивнув на диван.

Гарри опускается рядом. Некоторое время они болтают ни о чём, в основном о магазине. За последние недели Гарри успел узнать Джорджа получше: тот по-прежнему держится особняком, но, пожалуй, близнецы всегда были такими — немного замкнутыми, словно живущими в собственном мире.

— Я как-нибудь загляну в магазин, — обещает Гарри, когда Джордж заканчивает рассказывать о новой идее. Он изо всех сил старается быть внимательным, но пальцы сами по себе барабанят по подлокотнику дивана.

— Только заранее предупреди прессу, — говорит Джордж. — Мне не помешает подъём продаж.

— О, — Гарри моргает и снова сосредотачивается на нём. — Хорошо.

— Я пошутил, дубина, — Джордж закатывает глаза, а потом после короткой паузы добавляет: — Ну, почти.

Гарри закатывает глаза в ответ.

— Эй, — говорит Джордж с притворной обидой. — Между прочим, как наш пассивный партнёр, ты обязан заботиться о прибыли.

По настоянию Джорджа Гарри уже заглядывал в бухгалтерские книги магазина, и, если честно, они его нисколько не обеспокоили. Если и есть в мире хоть одна вещь, которая людям всегда будет нужна, так это смех.

— Привет, Гарри.

Он едва не подпрыгивает, когда Джинни так внезапно появляется в дверях, что сердце у него делает сальто. На ней белый свитер поверх светло-персикового платья, и это почему-то напрочь выбивает из головы всё, что он собирался сказать. Когда он наконец поднимает взгляд к её лицу, то встречает выразительный, почти укоризненный взгляд.

Ах да. Гарри поспешно напоминает себе, что они не виделись несколько недель, не разговаривали и уж точно не целовались вчера. Много раз. Мысль снова ускользает.

— Привет, Джинни, — говорит он, понимая, что звучит неестественно и глупо. Он заставляет себя опуститься обратно на диван. — Эм… ну как там учебный год? Всё хорошо в школе?

Её улыбка становится шире.

— А как же, — отвечает она слишком официальным тоном, и он тут же понимает, что она дразнит его. — Большое спасибо, что спросил.

Джордж переводит взгляд на Джинни.

— Кажется, ты становишься всё страннее с каждым годом.

— Спасибо, дорогой братец, — невозмутимо отвечает Джинни, перегибается через спинку стула и целует его в щёку.

— Джинни! — доносится голос Молли из кухни.

— Долг зовёт, — говорит она и исчезает из гостиной прежде, чем Гарри успевает вымолвить хоть слово.

Джордж с притворным отвращением вытирает щёку.

— Фу. Она весь день такая.

— Что? — спрашивает Гарри, отрывая взгляд от двери, за которой исчезла Джинни.

— Весёлая, — с отвращением говорит Джордж. — Это просто ужасно раздражает.

— Правда? — Гарри чувствует, как глупая улыбка сама собой расползается по лицу.

— Фу, и ты туда же, — стонет Джордж.

Гарри старается сдержать улыбку.

— Наверное, всё дело в праздниках.

В этот момент в гостиную врывается Перси, стряхивая с мантии сажу.

— Перси, — говорит Джордж с преувеличенным облегчением. — Никогда не думал, что буду так рад видеть твою кислую физиономию.

Перси хмурится.

* * *

За обедом Джинни чувствует себя до смешного очевидной, будто у неё над головой висит огромная табличка с надписью: «Я полная и безнадёжная дура, влюблённая в Гарри Поттера».

Она никак не может перестать думать о том поцелуе. Вернее, если быть честной, о поцелуях. Не о самом первом — страшном и неловком, с этим паническим «о Мерлин, может, и правда прошло слишком много времени, и я всё это просто придумала?». Нет, его она предпочитает забыть навсегда.

Куда приятнее вспоминать выражение лица Гарри в тот момент, когда он решительно сжал челюсть, перестал прикасаться к ней как к чему-то хрупкому и просто поцеловал. Словно в глубине души он вовсе её не боялся.

Она не может припомнить, чтобы что-то когда-нибудь так выбивало её из равновесия: будто на мгновение тот назойливый голос в глубине сознания, всегда шепчущий «Просто заткнись, чёрт возьми!», наконец умолк. Будто у него просто не осталось ни единого шанса, когда рядом Гарри.

Именно об этом Джинни и думает за обедом, даже несмотря на то, что весь разговор приходится тянуть на себе. Джордж, как обычно, молчалив, а Гарри, кажется, слишком боится ляпнуть что-нибудь не то, чтобы говорить свободно. Жаль, что Билл с Флёр уехали во Францию на несколько дней: они наверняка сумели бы поддержать беседу.

На самом деле, если только ей не хочется слушать, как Перси или папа заводят бесконечные споры о скучных делах Министерства (а этого никто не пожелает в здравом уме), Джинни остаётся лишь заполнять паузы разговорами о квиддиче.

И всё же.

Она старается, но взгляд снова и снова возвращается к Гарри, и тот факт, что никто, кажется, этого не замечает, одновременно озадачивает и приносит огромное облегчение.

Гарри смотрит на неё, их взгляды встречаются. Джинни приходится приложить усилие, чтобы не прикусить губу.

Она откашливается.

— Раз ты теперь вернулся, — говорит она нарочито беззаботным тоном, — тебе стоит прийти на матч.

— Э-э, — протягивает Гарри, его взгляд мечется по столу, явно в поисках хоть чего-то подходящего. — Да. Было бы здорово.

В этом деле он полный ноль, и Джинни чувствует лёгкий укол вины за то, что вообще заставила его притворяться, но ей всё равно нужно время, чтобы разобраться в себе, осознать и привыкнуть к этой мысли.

Гарри может жить в счастливом неведении насчёт того, что о нём пишут в прессе, но она — нет. Едва ли проходит день без упоминания его имени в газетах, без очередной догадки или откровенной лжи. Она хочет, чтобы у них получилось — только не под прицелом чужих глаз со всего мира, пока они сами ещё пытаются понять, как им ужиться друг с другом и как вообще общаться.

Не то чтобы это была их первая попытка наладить отношения. Просто раньше всё разваливалось на глазах, даже не успев толком начаться — столько раз, что и не сосчитать. Порой ей кажется, будто им снова приходится узнавать друг друга с нуля. И последнее, что ей сейчас нужно, — это чужие взгляды вдобавок.

Поэтому она опускает взгляд на тарелку и позволяет Перси на какое-то время утомить всех разговорами о Министерстве.

Когда вечером Гарри поднимается, собираясь уходить, Джинни подходит к нему достаточно близко, чтобы шепнуть:

— Сарай для мётел.

Гарри удивлённо распахивает глаза и оборачивается к ней. Она же лишь небрежно машет рукой.

— Спокойной ночи, Гарри, — произносит она громче.

— Спокойной ночи, — отвечает он, запоздав всего на секунду.

Джинни садится и начинает листать мамин «Ведьмополитен», пока Гарри обходит всех, прощаясь и благодаря Молли за обед. Она ждёт мучительно долгие пять минут, после чего наконец ссылается на усталость и поднимается наверх. Когда она выходит во двор, Гарри уже меряет шагами землю за сараем.

— Привет, — говорит она.

Он резко оборачивается.

— Привет, — отзывается он, заметно смущённый, и тут же проводит рукой по волосам.

— Прости, — она подходит ближе. — Я понимаю, всё это ужасно неловко и странно.

Он качает головой.

— Я… не очень хорош в таких делах.

— Нет, — поправляет она, — ты в них просто ужасен.

Он хмурится.

Джинни подходит вплотную и обвивает руками его шею — так, как мечтала с самой первой минуты, едва увидела его в гостиной.

— К счастью, я знаю, в чём ты гораздо лучше, — шепчет она, притягивая его лицо к себе.

Похоже, Гарри совершенно не против. Неуверенность мгновенно исчезает, когда он прижимает её к стене сарая и целует так страстно, будто давно ждал этого момента и думал о нём не один день. И, о Мерлин, это всё такой же ошеломляющий опыт, как и вчера.

Глупо ли думать, что она могла бы остаться здесь и целоваться с ним вечно?

К счастью, Гарри тоже никуда не спешит. Они стоят за сараем, скрытые от посторонних глаз, так долго, что Джинни перестаёт думать о чём бы то ни было ещё. Может, есть вещи поважнее, чем риск попасться. Хотя, пожалуй, это должно бы тревожить её куда сильнее, чем сейчас.

Поцелуй постепенно становится нежнее и мягче, и вскоре они просто стоят, прижавшись друг к другу. Джинни зарывается лицом ему в шею, глубоко вдыхая тёплый, пьянящий запах, от которого у неё слегка кружится голова.

Она осознаёт, как это всё глупо, и тихонько фыркает.

Гарри тут же напрягается.

— Что?

Она качает головой и отстраняется, чтобы взглянуть на него.

— Поверь, ты бы тоже смеялся, если бы слышал, что у меня сейчас в голове.

Его взгляд скользит по её лицу; пальцы невесомо касаются выбившейся пряди волос.

— Что? — спрашивает она, гадая, что он там ищет

Он отводит взгляд, на щеках появляется лёгкий румянец.

— Ничего. Просто… Джордж сказал, что ты выглядишь как будто…

Она смотрит на него, приподняв бровь.

— И?

— Счастливой, — заканчивает он немного неловко.

Она улыбается.

— Да, так и есть.

— Хорошо, — говорит он, и Джинни не может не заметить, как при этом расслабляются его плечи.

Она думает, что, возможно, он всё это время волновался не меньше, чем она сама.

— Думаешь, я передумаю?

— Нет, — поспешно отвечает он, крепче обнимая её. — Просто… я тоже счастлив.

Джинни чувствует, как перехватывает горло.

— Очень счастлив, — добавляет он ужасно серьёзно.

— Вот и хорошо, — шепчет она и снова целует его.

* * *

Гарри только что закончил затянувшийся завтрак — во многом потому, что слишком долго рассеянно смотрел в пространство, мысленно возвращаясь к самым дорогим моментам последних двух суток, как вдруг приходит сообщение от Джинни:

«Есть время принять гостя сегодня днём?»

Он невольно улыбается, глядя на строчки, и достаёт перо и чернильницу.

«Конечно, — пишет он, радуясь, что не придётся придумывать повод, чтобы увидеть её. — Я вернусь от Тедди к двум».

«Тогда я зайду к половине третьего?»

«Идеально», — отвечает он.

Они лениво переписываются ещё минут пятнадцать, пока мать не зовёт Джинни помочь по дому. Этого короткого разговора оказывается достаточно, чтобы Гарри наконец выдохнул. Он всё ещё немного нервничал из-за того, как странно и неловко всё было вчера в «Норе». Или, если быть честным, странным был он сам. Джинни же, как обычно, оставалась спокойной и собранной. Но при этом, напоминает он себе, счастливой. Безусловно счастливой.

Гарри рад, что сегодня утром может сосредоточиться на Тедди, потому что с таким малышом сложно отвлекаться. Андромеда, хоть и видно, что ей это не совсем по душе, всё же решается оставить их вдвоём дома, а сама идёт с кем-то пообедать.

— Обещаю, — говорит Гарри, — если что-то случится, я сразу свяжусь с Молли через камин.

Андромеда кивает и, обняв Тедди в пятый раз, наконец уходит.

Молли вызывать не приходится, но на кухне Гарри всё-таки успевает устроить настоящий бардак. Он до сих пор не научился предугадывать, когда Тедди закончит есть, а стоило бы — и желательно в самое ближайшее время, потому что основной способ Тедди сообщить об этом заключается в том, чтобы вывалить остатки еды прямо на пол.

Гарри совершает ещё одну ошибку: наклоняется, чтобы всё убрать, не убедившись, что у Тедди ничего не осталось, — и тут же получает порцию морковного пюре в волосы.

— Фу-у, — жалуется он, а крестник заливается таким довольным смехом, что Гарри думает: ради этого, пожалуй, вполне можно затеять беспорядок.

К возвращению Андромеды он успевает избавиться от хаоса на кухне. Она замирает в дверях, с облегчением и лёгким удивлением наблюдая, как почти уснувший Тедди прижимается к Гарри, а тот вполголоса читает ему сказку про Зайчиху Шутиху.

Андромеда бережно забирает внука и несёт его наверх в кроватку. Гарри в это время спокойно собирает с пола последние игрушки.

— Ну как всё прошло?

— Отлично, — говорит Гарри.

— Правда?

— Ага.

— Ты пропустил вот здесь, — замечает Андромеда, указывая на пятнышко протертой моркови, размазанной по шее.

Гарри смеётся.

— Зайду в среду?

— Ага, — улыбается она. — Тогда и увидимся.

Гарри сбегает по ступенькам, воодушевлённый тем, что справился с ролью крестного, и одновременно невероятно взволнованный предвкушением скорой встречи с Джинни. Он возвращается на Гриммо как раз вовремя, чтобы смыть остатки морковного пюре и переодеться, когда раздаётся стук в дверь.

Гарри выбегает из комнаты, но Кричер, разумеется, оказывается быстрее.

— Мисс Уизли, — слышит он голос домового эльфа с лестничной площадки.

— Привет, Кричер, — говорит Джинни. — Как ты?

Тот, по-видимому, озадачен вопросом, поэтому вместо ответа спрашивает:

— Господин вас ждёт?

Гарри с грохотом спускается по лестнице, проклиная себя за то, что не подождал у двери.

— Да, ждёт, — говорит он, улыбаясь Джинни, когда та оборачивается. — Привет.

— Привет, — отвечает она, тепло улыбаясь ему.

— Очень хорошо, — произносит Кричер, переводя взгляд с одного на другого, затем поворачивается и уходит, бормоча что-то себе под нос.

Они оба смотрят ему вслед. Джинни тихо смеётся, когда за ним закрывается дверь.

— Похоже, я всё ещё его любимица, — говорит она с насмешкой в голосе.

Гарри смотрит на неё, закутанную в тёплый шарф, со слегка румяными от холода щеками. Ему хочется прикоснуться к ней, обнять, и эта мгновенная, неоспоримая потребность вспыхивает внезапно. Вот только он чувствует себя неуклюжим, будто его руки слишком велики, а тело — чужое. Он просто не знает, что делать. Как это вообще работает?

Пока его разум понемногу взрывается от этой головоломки и он пытается сообразить хоть что-то, Джинни просто делает шаг вперёд и обнимает его, словно это самая простая вещь на свете.

Он старается не сжимать её слишком крепко, размышляя о том, как долго ещё будет чувствовать себя таким растерянным и глупым, не зная, как просто сказать ей «привет», даже когда вокруг никого нет.

— Привет, — говорит она, приподнимаясь и целуя его в щёку, и Гарри чувствует, как расслабляется от этой простой ласки.

— Привет, — отвечает он, подозревая, что выглядит так же глупо, как себя чувствует.

Джинни нежно улыбается, и он понимает, что, скорее всего, так оно и есть, но ему уже всё равно.

— Сколько у нас времени? — спрашивает он, нехотя отпуская её, когда она делает шаг назад.

— О, как минимум два часа, — отвечает она с довольным видом, снимая варежки.

— Отлично. — Это даже лучше, чем он надеялся. Уйма времени для всех туманных планов, которые он строил в голове весь день. — Как ты относишься к мороженому?

— Оу, — протягивает она, бросая на него лукавый взгляд, — мы, значит, уже на той самой важной стадии «узнай все мои странные вкусы»?

— Это вообще считается стадией?

Джинни качает головой.

— Честно говоря, не имею ни малейшего понятия.

— Ну, я думал скорее… сводить тебя куда-нибудь и, ну, угостить мороженым.

Она смотрит на него с сомнением.

— На улице восемь градусов.

Он пожимает плечами.

— Для мороженого никогда не бывает слишком холодно.

— Справедливо, — соглашается она и, слегка прищурившись, склоняет голову набок. — Это свидание?

— Ну, — говорит он, переминаясь с ноги на ногу, — мы ведь вроде как пропустили эту часть.

Она подходит к нему и кладёт руки на плечи.

— Как бы заманчиво это ни звучало, думаю, у «Флориана» мы соберём толпу зевак.

Он касается её талии, и от того, как близко она стоит, у него идёт кругом голова, особенно когда Джинни делает ещё один шаг вперёд.

— Э-э… в нескольких кварталах отсюда есть маггловское кафе. Я как раз думал туда сходить.

Её лицо озаряется улыбкой.

— Идеально.

Он не выдерживает, уж слишком она рядом, наклоняется и целует её. Джинни сразу отвечает, мягко прижимаясь к нему, и Гарри на мгновение успевает подумать, что, может быть, она всё это время ждала именно этого, но дальше думать он уже не может, потому что ему слишком нравится её целовать.

— Ты вроде говорил что-то про мороженое? — спрашивает Джинни, когда наконец появляется возможность перевести дыхание.

— Точно, — кивает Гарри, пытаясь собраться. — Мороженое.

Отпустив её, он тянется за пальто и накидывает его на плечи. Из кармана достаёт разноцветную вязаную шапку и натягивает её на голову.

У Джинни округляются глаза, но она ничего не говорит — только на щеках появляется лёгкий румянец.

Выйдя на крыльцо, Гарри замирает, внимательно вглядываясь в парк через дорогу. С тех пор авроров он больше не видел, но это ещё ничего не значит. Хотя Кингсли обещал, что их уберут.

— Что такое? — спрашивает Джинни, подходя ближе.

— Ничего, — качает он головой. — Просто... проверяю на всякий случай.

Она окидывает взглядом парк, разглядывая редких прохожих на площади.

— Думаю, всё в порядке, — говорит Гарри.

— Ага, — соглашается она и идёт следом за ним вниз по ступеням, выходя из-под защиты чар.

Гарри жестом указывает направление, и они идут рядом по тротуару.

— Нужно сделать запасной выход, — говорит Джинни. — Теперь, когда столько людей знает об этом месте, так было бы гораздо безопаснее.

— Да?

Она кивает.

— Например, какую-нибудь ненужную кладовку. Зачаровать её так, чтобы она выбрасывала тебя в нескольких кварталах отсюда.

Гарри обдумывает предложение.

— Звучит разумно.

Джинни пожимает плечами, глядя на него снизу вверх.

— Даже если только на случай чрезвычайной ситуации.

— Пожалуй, — говорит он, хотя и не ожидал, что их первое свидание обернётся разговором о безопасности и путях отступления.

Она слегка морщится, явно что-то прочитав по его лицу.

— Прости. Старая привычка.

Он качает головой и признаётся:

— Я думал о том, чтобы заново наложить Фиделиус.

Он всё ещё разрывается между привычкой готовиться к худшему и желанием наконец перестать жить так, будто война всё ещё продолжается. Потому что она ведь закончилась. Всё кончено.

Она кивает.

— А кто будет хранителем тайны?

— Наверное, я. — Он не собирается подвергать кого-то опасности только ради собственной безопасности. — Я ведь могу, да?

— Не уверена. Лучше спросить у Луны. Она тоже может наложить заклинание, если что. Она делала это для Выручай-комнаты.

Она вдруг хмурится.

— Что?

И тут же быстро улыбается.

— Просто странно говорить об этом. Но, наверное, именно это и доказывает, что она действительно уничтожена, потому что чары ведь разрушились.

Она опускает взгляд на свои ботинки, и Гарри ощущает это так, будто солнце зашло за тучу.

Они идут молча. Гарри косится на её руку, свободно покачивающуюся у бедра. Весь следующий квартал он обдумывает логику простого действия — как взять её за руку.

«Просто сделай это, — говорит он себе. — Просто протяни руку и возьми».

В итоге он лишь неуклюже задевает её пальцы («Ну что за полная несуразица!»), но Джинни сразу ловит его за руку и переплетает пальцы с его, слегка поворачивая ладонь, и вот уже он чувствует её тёплую и твердой руку.

Она улыбается и, обвив его локоть свободной рукой, прижимаясь к нему. Даже лучше, чем он надеялся.

— Ну что, — говорит Гарри, воодушевлённый успехом, — я готов узнать всё о твоих странных предпочтениях в мороженом.

Джинни смеётся, утыкаясь лицом ему в плечо, и от этого по его боку будто разливается тепло.

Оставшуюся часть короткой прогулки они проводят, с удовольствием подшучивая друг над другом.

— Ванильное? — спрашивает Гарри. — Ты издеваешься?

Она бросает на него острый взгляд.

— А что не так?

— Ну… просто…

Она прищуривается.

— Если ты скажешь «скучное», я тебя пну.

— В таком случае, — говорит Гарри, отступая на шаг, хотя и не отпуская её руку, добытую с таким трудом, — я определённо не собирался это говорить.

— Придурок, — отвечает она, притягивая его обратно. — А ты? Удиви меня своим любимым вкусом.

— О, это просто. Шоколадное. Любой вид шоколадного.

Она смеётся.

— Ты такая ходячая банальность.

Он пожимает плечами.

— Если быть правым — это банально, то пусть будет так.

К этому моменту они уже доходят до кафе, так что её ответ теряется, потому что Джинни замирает перед входом. Гарри почти видит, как она внутренне собирается с духом, готовясь к походу на чужую территорию, словно напоминая себе обо всех вещах, которые нельзя делать в маггловском месте.

— Пойдём, — говорит он, открывая перед ней дверь.

Внутри почти пусто. Похоже, не все настолько преданы мороженому. Впрочем, им это только на руку.

Джинни старается держаться спокойно, но глаза у неё широко раскрыты, будто она пытается охватить взглядом всё сразу. Вместе они подходят к прилавку, и Джинни касается рукой мутного стекла витрины.

— Это… машина? — бормочет она, явно пытаясь понять, как магглы умудряются не дать мороженому растаять.

Гарри кивает, радуясь, что она не спрашивает, как именно она работает. Эту часть своего маггловского образования он явно упустил.

Кафе оказывается одним из тех модных заведений, где будущее мороженое в вид молока и сливок выкладывают на ледяную поверхность фризера и смешивают с начинками, ловко нарезая всё металлическими лопатками.

Джинни необычно широко улыбается, наблюдая за тем, как скучающий подросток за прилавком готовит для неё ванильное мороженое с крошками шоколадного печенья и кусочками клубники. Она то и дело бросает на Гарри взгляды, словно спрашивая: «Ты можешь в это поверить?»

Он улыбается ей в ответ и делает свой заказ. Джинни терпеливо ждёт в стороне, пока он расплачивается, но не настолько, чтобы не успеть попробовать своё мороженое.

— Не так феерично, как наше, — замечает она, — но всё равно чертовски вкусно.

Они садятся за крошечный металлический столик. Сидеть так, чтобы их ноги не касались, невозможно, но Гарри это нисколько не смущает, да и Джинни, похоже, тоже.

Здесь довольно уныло: тусклый свет мерцает, металлические стулья неудобные и холодные, но Гарри всё равно думает, что это — лучшее свидание в его жизни. Хотя, возможно, даже кафе мадам Паддифут показалось бы ему приятным местом, если бы рядом была Джинни.

Он не чувствует необходимости что-то говорить и вполне доволен тем, что её нога касается его, и тем, как она с удовольствием ест мороженое. Чёрт возьми, да ему просто нравится находиться с ней на одном континенте.

Через некоторое время Джинни откладывает ложку и осматривается по сторонам. Когда её взгляд возвращается к столу, она замечает пальто Гарри, перекинутое через спинку стула. Из кармана торчит вязаная шапка, и она тянется к ней, проводя пальцами по разноцветной шерсти.

— Не верится, что она до сих пор у тебя, — говорит она.

— Я даже как-то привязался к ней, — пожимает плечами Гарри.

Джинни улыбается, опираясь локтем на стол и подперев подбородок рукой.

— Свяжу тебе такой же шарф. Только ещё более уродливый.

— И варежки, надеюсь.

Она смеётся.

— Тогда это точно отпугнёт от тебя любую ведьму.

Гарри хмыкает.

— А, вот оно что. Значит, таким и был твой план с самого начала, да?

— Чтобы оставить тебя только себе? — уточняет она. — Да. Определённо.

Тепло улыбнувшись ему, Джинни снова берёт мороженое и с полной сосредоточенностью выскребает последние остатки мороженого из бумажной креманки. Гарри тоже принимается за свое, которое уже начало таять.

И вдруг внутри становится тяжело, и он понимает, что это чувство вины.

«Тогда это точно отпугнёт от тебя любую ведьму».

Гарри бросает короткий взгляд на Джинни.

— Гарри? — спрашивает она, мгновенно уловив перемену.

Он говорит себе, что не стоит поднимать эту тему, что лучше оставить всё как есть и не портить этот чудесный момент, но чувство грызёт его изнутри, и промолчать кажется нечестным.

— Э-э… — начинает он, водя ложкой по мороженому. — Джордж упоминал, что обо мне писали в газетах, пока меня не было.

— Ага, — отвечает Джинни. — В этом плане ничего не изменилось.

Он внимательно следит за выражением её лица, но не может понять, уловила ли она, к чему он клонит.

— В январе, может быть? — уточняет он.

Она будто замирает.

— А, — коротко произносит она, поморщившись. — Это.

— Ага, это, — говорит он, убеждая себя, что было бы слишком наивно надеяться, будто она не видела тех статей.

Её лицо проясняется, спина выпрямляется.

— Всё хорошо, — заявляет она.

Совсем нехорошо. Ужасно.

— Я же предполагала, что ты будешь встречаться с кем-то, Гарри. Я практически заставила тебя это пообещать, — она морщится. — Не то чтобы мне было особо приятно.

Он тихо стонет и закрывает лицо руками.

— Ты мне, наверное, не поверишь, если я скажу, что это был ничего не значащий пустяк? — бормочет он сквозь пальцы.

— А это так и было?

Он невольно морщится.

— Почти ничего не значило.

Джинни опускает взгляд в креманку, постукивая ложкой по краю. Потом, словно приняв какое-то решение, поднимает глаза.

— Знаешь, почему прошлой осенью я стала писать тебе реже?

У него появляется ужасное предчувствие, и он готовится услышать обо всех тех людях, с кем Джинни встречалась. Что ж, думает он, это справедливо. По крайней мере, без фотографий — только его собственное, слишком живое воображение.

— Я думал, ты просто… была занята, — говорит он, уже жалея, что вообще завёл этот разговор.

Она качает головой.

— Вернуться в Хогвартс оказалось… труднее, чем я ожидала. Всё там напоминало о прошлом. Каждый урок, каждый коридор, каждая трапеза. Честно говоря, я почти не помню приветственный ужин в начале года. Кажется, Тобиас буквально таскал меня из одного места в другое.

Она отодвигает креманку и складывает руки на столе перед собой.

— Было только одно, что казалось посильным. Писать тебе. И я писала. Много. Даже слишком, — она снова качает головой. — Я стала писать реже, потому что поняла: это нечестно — говорить тебе жить своей жизнью и при этом самой всё время на тебя опираться.

— Я был не против, — говорит он, потому что это правда, даже если, возможно, ему и следовало бы быть.

Она протягивает руку и находит его пальцы.

— Это было нечестно и по отношению ко мне. Мне нужно было найти способ… находиться в Хогвартсе.

Он даже представить себе не мог, каково это. У него не хватило бы смелости даже попытаться.

Джинни выпрямляется.

— Слушай, в сложившейся ситуации… двигаться дальше было единственным логичным решением.

— Правда? — спрашивает Гарри.

— Да, — отвечает она уверенно, словно не позволяя сомнениям прорваться наружу.

Он опускает взгляд на их переплетённые пальцы.

— И всё же вот мы здесь, — произносит он, словно напоминая себе об этом.

— Вот мы и здесь, — повторяет Джинни и мягко улыбается. — Твоя вина, конечно. — Она тянется вперёд и крадёт ложку его мороженого.

Он смеётся, прикрывая креманку.

— Ах вот как?

Она кивает, не сводя глаз с его рук, словно выстраивая план, как добраться до его мороженого.

— Ты всегда заставлял меня вести себя немного… иррационально.

Он, честно говоря, не уверен, стоит ли обижаться.

— Да ну?

Джинни бросает на него быстрый взгляд, и он замечает, что она не так спокойна и собрана, как старается казаться: в её глазах мелькает тень неуверенности.

— Забавно, — говорит он.

— Да? — отзывается она, и её плечи едва заметно напрягаются.

Он кивает, чуть сжимая её пальцы.

— Потому что рядом с тобой я всегда чувствую… — он ищет нужное слово, — почву под ногами.

Джинни наконец отрывает взгляд от его мороженого.

— Правда? — тихо спрашивает она.

— Правда, — отвечает он, слегка притягивая её за руку, словно желая оказаться ещё ближе, и вот они уже так близко, что их лица почти соприкасаются.

Закусив губу, она смотрит на него, и в этом взгляде есть что-то, от чего у него внутри всё приятно сжимается. Он никогда не понимал людей, целующихся на публике, но теперь начинает понимать.

— Ты уже доел? — спрашивает она.

— Хочешь вернуться на Гриммо? — спрашивает он, вовсе не возражая оказаться в месте более уединённом. — Или ты просто хочешь доесть моё мороженое?

— Хм-м, — она делает вид, что раздумывает. — Пожалуй, и то и другое.

Он смеётся, сдаваясь и позволяя ей украсть ещё одну ложку.

— Значит, шоколадное не так уж и плохо, да?

— Да, — отвечает она, её колено слегка прижимается к его. — Пожалуй, да. Хотя, пожалуй, стоит попробовать ещё раз —просто, чтобы убедиться.

С этим он вполне может смириться.

* * *

Несмотря на почти провальный первый обед в «Норе», Гарри неожиданно оказывается куда искуснее в тайных манёврах, чем Джинни могла предположить. Каким-то образом ему удаётся почти каждый вечер этой недели приглашать себя на ужин, причём всякий раз так, будто это не он этого добивается, а его приходится уговаривать, словно он делает одолжение её маме, а не наоборот.

Это почти так же впечатляет, как и пугает.

Впрочем, по сути, она сама бросила ему вызов, заявив, что у него это выходит ужасно, а Гарри, как известно, дух соперничества нисколько не чужд. Постепенно всё превращается в игру: кто окажется хитрее, кто сумеет перехитрить другого. И, учитывая, что это даёт им возможность проводить время вместе, никто из них не против.

Признавать поражение, впрочем, тоже никто не собирается.

Джинни, со своей стороны, находит всё новые предлоги выбраться в Лондон: то помогает Джорджу в магазине, то навещает друзей. По пути туда и обратно ей удаётся выкроить хотя бы час в день, чтобы заглянуть на площадь Гриммо. И хотя поцелуи с Гарри быстро заняли первое место в списке её любимых занятий, они нередко выбираются и в маггловский Лондон — на то, что Гарри с улыбкой называет «свиданиями». Что, с учётом необходимости держаться в тени и оставаться незамеченными, пожалуй, максимально близко к настоящим свиданиям.

Это действительно захватывающе. Одно дело читать о магглах — и совсем другое ходить среди них, как будто ты один из них. Джинни знает, что озирается по сторонам с видом человека, попавшего на удивительное сафари, но Гарри, похоже, это совершенно не смущает.

Под конец недели он ведёт её в Гайд-парк, чтобы насладиться неожиданно солнечным днём. Они прогуливаются по длинным аллеям, наблюдая за самым разным людским потоком, заполняющим парк. Магглы, как выясняется, бывают самых разных видов — куда большего разнообразия, чем она могла себе представить.

Когда к ним приближается некто на странном устройстве, Джинни невольно касается руки Гарри. Это всего лишь лёгкое прикосновение пальцев к его предплечью, но она сразу чувствует, как он напрягается, будто сдерживая неосознанное желание отстраниться.

Подобную реакцию она замечает не впервые за эту неделю и всё ломает голову над её причинами. Джинни никогда не считала себя особенно тактильной, но рядом с Гарри всё происходит само собой: она ловит себя на том, что прикасается к нему всякий раз, когда он рядом. Иногда — чтобы привлечь его внимание или указать на что-то, иногда — просто потому, что хочется, до нестерпимого зуда в пальцах.

И теперь, когда она об этом задумывается, становится ясно, что сам Гарри делает это крайне редко.

Она думает, что, возможно, именно это и помогает им держать отношения в тайне, потому что он почти никогда не тянется к ней первым. Не то чтобы ему не нравилось целовать её (похоже, это ему очень даже нравится), но будто сама мысль просто прикоснуться к ней или обнять даже не приходит ему в голову.

Сначала Джинни решила, что он просто слишком хорошо играет свою роль, или, возможно, это странный отголосок тех лет, когда за ним охотились. Но по мере того как проходит неделя, она всё больше начинает подозревать, что дело в чём-то другом.

— Гарри?

— А? — отзывается он, оборачиваясь.

У него всё то же слегка удивлённое выражение, словно он до сих пор не привык к мысли, что она действительно рядом. На мгновение Джинни едва не поддаётся искушению снова дотронуться до него, но заставляет себя сосредоточиться.

— Тебе… не нравится, когда я к тебе прикасаюсь?

— Что? — он тут же полностью разворачивается к ней. — Нет. Конечно, нет.

Она прикусывает внутреннюю сторону губы, решая, насколько сильно готова надавить. Всё между ними ещё так ново, но и оставлять это без внимания она не хочет.

— Если тебе это неприятно, — говорит она, — ты ведь знаешь, что можешь сказать мне, да? Я не обижусь.

— Нет, правда, не в этом дело, — настаивает он, но Джинни уверена, что ничего не выдумывает, и его реакция лишь подтверждает догадку.

Однако он явно не хочет развивать эту тему, поэтому она просто улыбается.

— Ладно.

Они снова идут по аллее, но с каждым шагом Гарри словно замыкается в себе: плечи опускаются, подбородок прячется в воротник. Джинни жалеет, что вообще заговорила об этом. Что, чёрт возьми, на неё нашло? Ей правда стоит научиться не говорить всё, что взбредёт в голову в его присутствии.

Наконец он вздыхает, засовывая руки в карманы.

— Просто… я, наверное, не привык, — бормочет он, уткнувшись в ворот пальто.

Джинни отмечает, что он не сказал, что не привык к ней, и этого достаточно.

— К прикосновениям?

Он пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке, но выражение его лица заставляет Джинни захотеть проклясть кого-нибудь.

Она выросла в «Норе», где физический контакт был постоянным фоном жизни. Толкотня на лестнице, драки за ванную, объятия и подзатыльники, смешные и ласковые поцелуи. Руки на плечах, пальцы в волосах. Она не помнит ни одного дня в детстве без родительских объятий.

Она замечала это и раньше: как Гарри неловко замирает, когда мама обнимает его, будто не знает, куда деть руки. Просто тогда она не задумывалась о том, что это может значить.

Теперь ей и спрашивать не нужно, чтобы понять, что Дурсли, вероятно, вообще никогда не проявляли к нему никакой нежности. Ещё страшнее, что у неё не хватает смелости спросить, было ли что-то хуже. Что, возможно, когда его касались, это происходило лишь в гневе. Что, когда она внезапно дотрагивается до него, он не столько отстраняется, сколько напрягается, готовясь к удару.

Даже в Хогвартсе вокруг него всегда существовало невидимое пространство — какое-то защитное поле из мифа и почтения. Гарри Поттер — легенда, на которую смотрят с благоговением, но на расстоянии. Джинни пытается представить, как Дамблдор или МакГонагалл просто обнимают его, и понимает, что это немыслимо. Разве что Рон с его вечными тычками, хлопками по спине и дружескими пинками. Но это ведь совсем другое.

Совсем не одно и то же.

— Если хочешь, я перестану, — предлагает она, потому что ей не хочется, чтобы он чувствовал себя неуютно. Особенно из-за того, в чём не виноват.

— Не надо, — отвечает он, резко поворачиваясь к ней с широкой раскрытыми глазами.

— Гарри… — начинает она, пораженная его выражением: он выглядит так, будто она только что пригрозила отнять у него что-то важное

— Я… я постараюсь, — говорит он. — Стану лучше.

Ей вдруг приходит в голову, что он боится. Боится всё испортить, боится подвести её. К горлу подступает волна злости, печали и яростного желания защитить, она такая сильная, что перехватывает дыхание.

— Нет. Это не так… Тебе не нужно стараться быть лучше, Гарри, — говорит она, вытягивая руки, желая обнять его, прижать к себе, сделать что угодно, лишь бы он перестал, чёрт возьми, так смотреть, но в последний момент останавливается и скрещивает руки на груди. — Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня. Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно. Только это. Я хочу, чтобы ты делал то, что тебе самому кажется правильным. Вот и всё, что я имею в виду. Ладно?

Гарри не отвечает. Он будто борется с чем-то внутри: пытается подобрать слова или найти способ объяснить то, что не поддаётся объяснению. Джинни просто ждёт, прикусив язык, чтобы не заговорить первой, чтобы не начать извиняться за то, что снова всё испортила.

И вдруг в его позе что-то меняется, и он тянется к ней и целует прямо посреди парка. Этот поцелуй, короткий и небрежный, заканчивается почти так же резко, как начинается, с толикой неловкой страсти. Гарри, однако, не отстраняется и не выпускает её.

— Вот это — правильно, — хрипло произносит он. — Ты и есть моё правильно.

От его взгляда у неё перехватывает дыхание. Джинни буквально впивается пальцами в его рукава, способная лишь кивнуть.

«Да. Да. Так всегда и было», — думает она.

Она обнимает его, и он позволяет, хоть и не расслабляется до конца.

— Хорошо, — шепчет она, крепче прижимаясь к нему. — Хорошо.

Джинни обещает себе, что сделает всё возможное, чтобы компенсировать ему восемнадцать лет, прожитых без прикосновений и любви.