Слезы не приносят чести (джен)

Ей снился запах лаванды.

Тот самый, что кружил голову куда сильнее любой медовухи. Он исходил от букетов, развешанных по стенам старого семейного поместья в Вайтране, смешивался с ароматом спелых яблок и свежескошенной травы. В этом воздухе танцевали солнечные зайчики, а её сердце танцевало вместе с ними.

Он стоял напротив, её Торуг, и никакой он был не Верховный король, а просто смущённый мужчина с тщательно приглаженными волосами, неловко сжимающий её руки.

— Клянусь мечом и очагом... — начал он традиционную клятву, но голос его дрогнул. Он наклонился чуть ближе, чтобы только она одна услышала: — ...будь моей, Лисёнок.

И всё. Строгий ритуал рухнул, разбившись о его любящую улыбку. Она рассмеялась, и слёзы счастья брызнули из её глаз, не нарушая никаких обычаев. В этот миг не было ни двора, ни империи, ни долга. Были только они двое и бесконечное лето.

Потом был переезд. Дорога в Солитьюд казалась не путешествием в новую жизнь, а одним долгим, счастливым приключением. Он показывал ей самые потаённые тропы, ведущие к водопадам, о которых не пели барды, и озёрам, синим, как сапфиры в короне Скайрима.

— Смотри, Лисёнок, — говорил он, останавливая коня на вершине холма. Внизу, в дымке, лежал Солитьюд, его башни и стены, розовые в лучах заката. — Наш дом.

И он не казался ей мрачным. Он казался их крепостью. Местом, где они будут вместе.

В ту первую ночь в Драконьем Мосту он не повёл её на балкон смотреть на владения. Вместо этого он развёл в камине их покоев огонь, прислонился к груде подушек прямо на ковре и усадил её перед собой.

— Теперь рассказывай, — сказал он, сдирая с ноги сапог и бросая его в угол с видом заговорщика. — Все самые страшные секреты Вайтрана. Какая трава самая колючая, чтобы подкладывать на стул надменным имперским легатам? И в каком именно месте твоя мать хранит тот самый душистый табак, что пахнет лавандой?

Она хохотала, рассказывая, а он слушал, обняв её, его грубая щека прижата к её нежной шее. Они просидели так до рассвета, а запах дыма и лаванды, привезённой ею из дома, навсегда впитался в стены. Это был их запах. Запах счастья.

Засыпая на рассвете на той самой груде подушек, она думала, что нашла не короля, а свой дом. И что этот дом, эта любовь — нерушимы.

Никто и ничто не сможет к ним подобраться. Никогда.

Те первые дни были не просто счастьем. Они были таинством.

Каждое утро начиналось с того, что мир сужался до размеров их постели. Элисиф просыпалась от шепота — не голоса, а прикосновения. Его губы касались её закрытых век, виска, уголков губ, будто он боялся разбудить её грубым звуком.

— Спи, мой Лисёнок, — его шёпот был тёплым и густым, как мёд. — Солнце ещё только крадётся к нам в окно.

Она притворялась спящей, сквозь ресницы наблюдая, как он, гигант и король, на цыпочках крадётся по комнате, подбирая разбросанные вещи. Он оставлял на её прикроватном столике не просто букетик лаванды. Он оставлял часть своего утра.

Однажды это был цветок, воткнутый в каплю воска от её ночной свечи. В другой раз — несколько стеблей, аккуратно уложенных на развёрнутую карту Скайрима, где он обвёл кружком Вайтран. «Чтобы ты не забывала, откуда дует самый ласковый ветер». Это были не записки, а любовные шифры, понятные только им двоим.

Его обязанности были огромным зверем, ждущим за дверью. Но прежде чем выпустить его на волю, Торуг совершал свой маленький ритуал. Он подходил к кровати, долго смотрел на неё спящую, и его огромная, покрытая шрамами рука с невыразимой нежностью поправляла прядь волос на её щеке. Это длилось мгновение — дыхание, вздох, прикосновение. Но в этом мгновении помещалась вся вселенная его любви.

Вечерами, когда официальные одежды были сброшены, он становился просто мужем. Он мог сидеть у камина, положив её ноги себе на колени, и, обсуждая дневные дела, медленно, почти задумчиво, проводить большим пальцем по её щиколотке. Этот крошечный, повторяющийся жест значил для неё больше всех речей с трона. Он говорил: «Я здесь. Я с тобой. Ты — моя земля под ногами».

Иногда, засыпая, она чувствовала, как его рука, тяжёлая и тёплая, лежит у неё на животе, словно благословляя несуществующее ещё будущее, которое они планировали.

В те дни Солитьюд не был мрачным замком. Он был их гигантской, каменной колыбелью. А она была его Лисёнком — не потому, что была хитрой, а потому, что он видел в ней что-то дикое, нежное и драгоценное, что он, король, поклялся беречь до конца своих дней.

Они были не королём и королевой. Они были двумя половинками одного целого, слившимися в тихом счастье, которое казалось таким прочным, вечным и нерушимым, как сами камни под их ногами.

И пока она спала, улыбка ещё не сходила с её губ. Сон был тёплым, густым и пах лавандой. Настоящее горе спало за стенами замка и ждало своего часа.