Тени в золотом сиянии (гет)

Зима в Хогвартсе всегда пахнет по-особенному. Это сложный букет ароматов: морозная свежесть, просачивающаяся сквозь щели в каменной кладке, сухой жар от раскалённых каминов, хвоя, которую домовые эльфы уже начали развешивать по коридорам, и, конечно же, предвкушение. Люди называют это «рождественским духом». Я, Живоглот, существо высшего порядка и тонкой душевной организации, называю это периодом повышенной эмоциональной вибрации.

С моего наблюдательного поста — широкой спинки бархатного дивана в гостиной Гриффиндора — открывался идеальный вид на результат моих трудов.

Операция «Правильная пара», которую я блестяще провёл несколько недель назад, принесла свои плоды. И какие плоды! Сладкие, налитые соком гармонии.

Моя Хозяйка, Гермиона, сидела в углу дивана. Рядом с ней, ближе, чем позволяли строгие правила викторианских приличий, но ровно настолько близко, насколько требовали законы магнетизма, расположился Гарри Поттер. Мальчик-с-Грозой-в-Душе. Хотя в последнее время гроза в его ауре утихла.

Сейчас их энергетические поля представляли собой зрелище, достойное кисти лучшего художника эпохи Возрождения. Тёплое, уверенное золото ауры Гермионы мягко перетекало в глубокий, насыщенный изумруд Гарри. В местах соприкосновения — там, где их плечи касались друг друга, или там, где рука юноши «случайно» лежала в опасной близости от пальцев девушки — рождалось новое сияние. Янтарно-зелёное, спокойное, мощное. Оно вибрировало низким, утробным звуком, похожим на моё собственное мурлыканье.

Это был резонанс. Идеальная настройка двух инструментов.

Я прикрыл глаза, позволяя себе купаться в этих волнах. Мой пушистый хвост лениво свисал вниз, иногда касаясь плеча Гарри, как бы говоря: «Я здесь. Я одобряю. Продолжайте». Гриффиндорец машинально протянул руку и почесал меня за ухом, точно зная то самое место, от которого по позвоночнику пробегает сладкая дрожь. Умный мальчик. Обучаемый.

В гостиной было людно, но этот шум меня больше не беспокоил. Главный источник дисгармонии, ходячая катастрофа оранжевого спектра, был нейтрализован самым неожиданным, но эффективным способом.

Я приоткрыл один глаз и лениво скосил взгляд в дальний угол комнаты.

Там, на кушетке, происходило нечто, что у любого человека с тонким вкусом вызвало бы нервный тик. Но я — прагматик. Рон Уизли был занят. Он был поглощён. Он был буквально замурован в кокон из липкой, приторно-сладкой розовой субстанции.

Лаванда Браун.

Её аура напоминала мне сахарную вату, которую иногда едят дети маглов — липкую, воздушную, неестественно яркого оттенка и вызывающую мгновенную фантомную зубную боль одним своим видом. Она пахла дешёвыми фиалковыми духами и лёгкой истерикой. Эта субстанция обволакивала Рона плотным коконом, заглушая его природную хаотичность.

Лаванда висела на шее у младшего Уизли, что-то щебетала ему прямо в ухо и периодически хихикала. Звук этот напоминал звон рассыпавшихся стеклянных бусин. Рон выглядел ошеломлённым, немного придушенным, но, как ни странно, не сопротивлялся. Его вечно пульсирующий, недовольный оранжевый цвет, который раньше так раздражающе бился о спокойное биополе Гермионы, теперь был надёжно изолирован.

«Превосходно», — лениво подумал я, выпуская и втягивая когти в обивку дивана. — «Это лучшая звукоизоляция, которую только можно было придумать. Пусть его аура вязнет в этом розовом сиропе. Там ей самое место».

Убедившись, что фланги защищены и угроза со стороны Рыжего нейтрализована его собственной любвеобильной подружкой, я вернул внимание к центру моей вселенной. Казалось бы, живи и радуйся. Снег за окном падает крупными хлопьями, в камине трещат поленья, а двое моих подопечных сидят так близко, что их колени соприкасаются.

Однако, как известно любому коту, который хоть раз пытался поймать солнечного зайчика, счастье — вещь ускользающая. И даже в самой совершенной симфонии может лопнуть струна.

Изменение произошло не мгновенно. Сначала я уловил лёгкую рябь. Золотое сияние Гермионы, до этого ровное и тёплое, как мёд, вдруг подёрнулось серой плёнкой. В нём появились холодные, стальные нотки напряжения. Изумрудная глубина Гарри ответила тем же — в зелени вспыхнули колючие, тёмно-фиолетовые искры раздражения.

— Гермиона, я тебе говорю, я видел его, — голос Поттера был тихим, но в нём звучала та упрямая настойчивость, от которой у Моей Хозяйки обычно начинали сжиматься губы в тонкую линию. — Он снова исчез с Карты. Его просто нет. Ни в спальнях, ни в Большом зале.

Девушка вздохнула, и этот вздох прошёлся по их общей ауре как порыв ледяного ветра, заставив меня недовольно прижать уши. Она отложила перо, которым до этого делала пометки в эссе по Защите от Тёмных Искусств, и повернулась к юноше.

— Гарри, мы обсуждали это сотню раз, — в её тоне слышалась усталость, смешанная с желанием воззвать к голосу разума. — Карта Мародёров не показывает Выручай-комнату. И она может ошибаться, если кто-то использует сильные маскирующие чары.

— Карта никогда не ошибается! — горячо возразил брюнет, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак на колене. — И это только подтверждает мою теорию! Если его нет на Карте, значит, он там. В Комнате. И он явно не к экзаменам там готовится.

Я почувствовал, как уютный кокон, в котором мы находились последние полчаса, начинает распадаться. Гармония трещала по швам. Их ауры больше не перетекали одна в другую, рождая свет. Они сталкивались, как два кремневых камня, высекая холодные, неприятные искры. Золото Гермионы затвердело, превратившись в глухую стену скептицизма. Зелень Гарри стала острой, как осколки бутылочного стекла.

— Гарри, послушай, — Гермиона попыталась накрыть его ладонь своей, но, почувствовав напряжение в его руке, лишь слегка коснулась пальцами его запястья. — Я понимаю, ты переживаешь после того случая с Кэти Белл. Но ты зациклился. Малфой... ну посмотри на него. Он выглядит больным. Он напуган. Ты правда думаешь, что у него хватит духу быть... одним из них?

При упоминании фамилии «Малфой» я ощутил отчётливый запах, который не имел ничего общего с рождественской выпечкой. Это был запах прокисшего молока, старой пыли и чего-то металлического, кислого. Запах страха. Запах лжи.

Гарри резко откинулся на спинку дивана, разрывая физический контакт. Это было ошибкой. Глупый, глупый котёнок. Нельзя разрывать цепь, когда вокруг сгущаются тени.

— Ты мне не веришь, — глухо констатировал он. Это был не вопрос. В его ауре фиолетовые вспышки сменились тягучей, тёмно-синей обидой. — Опять. Как и Рон. Как и все остальные.

— Дело не в вере, Гарри! — воскликнула Гермиона чуть громче, чем следовало, привлекая внимание нескольких первокурсников у камина. Она тут же понизила голос. — Дело в фактах. У нас нет доказательств. Только твои ощущения. Дамблдор доверяет Снейпу, а Снейп...

— Не произноси при мне его имя, — процедил Поттер сквозь зубы.

Ситуация стремительно катилась в бездну. Я, Живоглот, не мог позволить этому продолжаться. Моя работа — созидать, а не наблюдать за разрушением. Если люди не могут найти общий язык с помощью своих примитивных слов, им требуется переводчик. Или хотя бы тот, кто напомнит им, что важнее: глупые споры о белобрысом слизняке или тепло, которое они дарили друг другу всего пять минут назад.

Я поднялся на лапы, выгнул спину дугой, демонстрируя внушительность своего мехового покрова, и издал короткий, требовательный мяв. Не получив мгновенной реакции, я перешёл к решительным действиям.

Шагнув вперёд, я решительно наступил передней лапой на бедро Гарри, а второй — на колено Гермионы, буквально создавая собой живой мост между ними. Мой пушистый хвост, живший собственной жизнью, хлестнул Поттера по носу, а затем мягко обвился вокруг запястья девушки.

— Живоглот! — возмутился Гарри, чихнув. Но злость в его глазах на мгновение погасла, уступив место удивлению.

Я посмотрел на него своим фирменным взглядом, в котором читалось вековое презрение к человеческой глупости, смешанное с безграничным снисхождением. «Посмотри на неё, идиот. Она не враг. Она твой якорь. Не смей отталкивать её из-за своих страхов».

Затем я повернул голову к Гермионе и боднул её руку лбом, требуя ласки. «А ты, моя умная, но порой такая слепая ведьма... Посмотри на него. Он не просто упрямится. Он чует опасность. Гроза в его душе не бывает без причины».

Гермиона, словно услышав мои мысли, вздохнула — на этот раз мягче — и запустила пальцы в мою шерсть.

— Прости, Гарри, — тихо сказала она. — Я не хотела, чтобы это звучало так... категорично. Просто... мне страшно за тебя. Если ты прав, и Малфой действительно... то это значит, что война уже здесь, в школе. А я не хочу в это верить.

Аура Гарри дрогнула. Острые грани смягчились. Изумрудный свет снова стал теплее, впуская в себя золотистые отблески.

— Мне тоже страшно, — признался он, и его голос потерял агрессивные нотки. Он снова наклонился вперёд, сокращая дистанцию, которую сам же и создал минуту назад. — Поэтому я и хочу узнать правду. Я пригласил тебя на вечеринку к Слизнорту не для того, чтобы ссориться из-за Малфоя.

Щёки Гермионы окрасились лёгким румянцем, и её аура вспыхнула чистым, радостным светом, похожим на солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.

— Я знаю, — она улыбнулась, и эта улыбка была предназначена только ему. — И я рада, что мы идём вместе. Правда рада. А Маклагген... ну, надеюсь, он найдёт себе другую жертву.

Гарри фыркнул, и этот звук был уже вполне мирным.

— Если он к тебе приблизится, я напущу на него Живоглота. Уверен, наш шерстяной друг не откажется поточить когти о парадную мантию Кормака.

Я издал горловое, вибрирующее урчание, подтверждая его слова. Кормак Маклагген. Ещё один источник шума, с аурой цвета протухшего мясного пирога. О, да. Я бы с удовольствием оставил на нём пару памятных отметок.

Конфликт был исчерпан. Или, по крайней мере, загнан вглубь. Гармония восстановилась, ауры снова сплелись, но я, умудрённый опытом кот, чувствовал: это лишь временное перемирие. Трещина в эфире осталась.

Гермиона не верила Гарри до конца. Её логический ум требовал фактов, пергаментов с печатями, неопровержимых улик. А интуиция Гарри, обострённая годами выживания, вопила об опасности. И пока эта пропасть в восприятии реальности существует, их союз будет уязвим.

Я снова устроился между ними, положив голову на лапы, но сон больше не шёл. Мои уши-локаторы подрагивали, сканируя пространство замка.

Драко Малфой.

Это имя висело в воздухе, как ядовитое облако. Я чувствовал его присутствие даже отсюда, из башни Гриффиндора. Оно ощущалось как сквозняк, тянущий из подвала. Как запах сырости и гнили, который не может перебить даже аромат сосновых веток.

Люди слепы. Они опираются на слова, на видимые действия. Гермиона говорит: «У нас нет доказательств». Гарри говорит: «Я чувствую». И они топчутся на месте.

Но я — не человек. Я вижу суть вещей.

Если Гарри чувствует грозу, а Гермиона не видит туч, значит, кто-то должен подняться выше и посмотреть за горизонт. Кто-то, кто может ходить бесшумно. Кто-то, кого никто не принимает всерьёз. Кто-то, для кого закрытые двери — это лишь приглашение к интересной игре.

Я приоткрыл один глаз и посмотрел на Гарри. В глубине его зелёных глаз всё ещё плескалась тревога. Он был прав. Я знал это, как знал то, что мыши живут за плинтусом. Мальчик не параноик. Он — хищник, почуявший другого хищника.

«Хорошо», — решил я, потягиваясь и выпуская когти, которые тут же впились в джинсы Поттера (он лишь поморщился, но не прогнал меня). — «Если вы, мои дорогие котята, не можете договориться, кто из вас прав, мне придётся выступить в роли независимого арбитра. Придётся сунуть свой нос в дела этого Хорька».

Я знал этого Белобрысого. Его аура всегда была неприятной — бледно-серой, холодной, высокомерной. Но в этом году она изменилась. Она стала... грязной. Рваной. В ней появились чёрные дыры, из которых сочился ледяной ужас. Так пахнет животное, загнанное в угол, готовое кусаться не от злобы, а от безумия.

А безумные животные опасны. Они могут нарушить Гармонию. Они могут навредить Моей Хозяйке.

Я вспомнил тот день, когда принёс Гарри перчатку у озера. Тогда я спас его от холода одиночества. Теперь задача усложнилась. Теперь мне предстоит спасти их обоих от чего-то куда более мрачного.

В гостиную, громко топая и размахивая руками, вошли Симус Финниган и Дин Томас. Они спорили о квиддиче. Шумная волна их возбуждения прокатилась по комнате, но мои подопечные даже не шелохнулись. Они сидели в своём маленьком пузыре спокойствия, и Гарри тихо рассказывал Гермионе о какой-то книге, которую нашёл в библиотеке (явно чтобы порадовать её), а она слушала, и её глаза сияли мягким, золотистым светом.

Это было прекрасно. И это стоило того, чтобы за это драться.

Я медленно поднялся, стараясь не потревожить их идиллию. Мягко спрыгнул с дивана на ковёр.

— Куда ты, Живоглот? — рассеянно спросила Гермиона, заметив моё движение.

Я обернулся и посмотрел на неё долгим, многозначительным взглядом. «Спите спокойно, дети. Взрослые идут на работу».

— Мр-ря, — коротко бросил я, что на человеческом языке означало: «Дела государственной важности, не ждите к ужину».

Я направился к выходу из гостиной. Портрет Полной Дамы открылся передо мной, пропуская какого-то запоздавшего пятикурсника, и я тенью скользнул в коридор.

Замок спал, но это был обманчивый сон. Хогвартс дышал. Его каменные стены вибрировали от тысяч магических потоков. Но среди этого привычного гула я отчётливо слышал одну фальшивую ноту. Тонкий, высокий писк страха и злобы, доносившийся откуда-то сверху. С седьмого этажа.

Мой путь лежал туда. К источнику Дисгармонии.

Мои лапы ступали по холодному камню абсолютно бесшумно. Я был не просто котом. Я был рыжей молнией в ночи, агентом Хаоса на службе у Порядка. Я был Живоглотом. И горе тому, кто посмеет угрожать счастью Моей Хозяйки.

Впереди, в тёмном коридоре, мелькнула чья-то тень. Я прижался к полу, превратившись в пятно мрака, и мои янтарные глаза сузились. Охота началась.