Время не может исцелить эти раны (гет)

С того самого происшествия в Тримаунтсе с тобой что-то не так.

Нет, с тобой всегда было что-то не так. Твой разум всегда был зыбок и порождал сомнения — ведь ты был исследователем. Человеком науки, не важно, остались в памяти соответствующие знания или нет. И ты не можешь перестать задавать вопросы и размышлять над ответами, даже тогда, когда тебе было бы лучше остановиться. События в Тримаунтсе просто стали триггером. Водой, прорывающей дамбу.

Ты, как тебе кажется, «счастлив» быть с «Rhodes Island». Ты «счастлив» в их компании. Они твоя семья.

По крайней мере, сейчас.

И хотя ты сказал «Презёрверу», что прошлое мало что для тебя значит, эта уверенность слишком легко угасла. Его слова всплывают в твоем разуме и совершенно заполняют его.

Станешь ли ты искать правду?

* * *

Ты ждешь темноты. На сухопутном корабле становится тихо, звуки шагов в переходах исчезают, полоска света, просачивающегося под дверь из коридора, темнеет. Ты думаешь, что стоит включить лампу, но боишься, что если кто-то будет проходить мимо, то обязательно постучится к тебе, скажет не работать ночь напролет. И тогда они узнают.

Кажется, что это против правил. Вероятно, возможности, которую ты себе представляешь, вообще не существует.

Ты лежишь на кровати, уставившись в потолок и сложив руки на животе. Если кто-нибудь спросит — ты не можешь уснуть. Не можешь.

Ты мягко шепчешь:

— PRTS.

Электронный голос отвечает:

— Доктор Эклис. Текущее время 23:45. Желаете включить режим сна?

— Нет. Дело в другом, — ты задумываешься, почему инстинктивно отвечаешь системе, словно человеку. И требуется приложить сознательное усилие, чтобы не думать о PRTS как о «ней». — PRTS. У тебя есть… функция «дебата»?

Стоит тишина. Будто бы система размышляет.

— Ответ положительный.

Твое дыхание прерывается. Ты зажмуриваешься и медленно считаешь: один, два, три, — надеясь не сбежать в приступе трусости всего лишь от того, что подозрение подтвердилось.

— …Пожалуйста, запусти ее.

— Идет инициализация. Какова будет тема «дебата», Доктор?

О да, какой же она будет? Ты медленно выдыхаешь.

— Прошлое.

 

От мгновенного перемещения в иное место по спине пробегает холодок. Ты открываешь глаза и впитываешь одновременно знакомое и незнакомое ощущение.

Саркофаг.

Холод — не метафора. Ты не знаешь, как при таких условиях мог остаться в живых. Или знаешь… Криоконсервация в теории далеко не нова, хотя тебе кажется, что эта технология еще не получила развитие нигде, за исключением показываемого прошлого, о котором ты слышал пару коротких рассказов… Но нет. Разум протестует. Мороз невыносим. Как и темнота. И… ты не можешь двигаться. Ну конечно же. Да, вот так ты оставался в живых больше нескольких тысяч лет. Но зная, что ты пребываешь в крошечном замкнутом пространстве, что не можешь выбраться, что конец может настать завтра, или через миллион лет, или через три, ты начинаешь паниковать.

Ты знаешь, что не находился бы в сознании во время криосна. Весь смысл процедуры в том, чтобы приостановить функции тела и таким образом бесконечно долго сохранять жизнь. Тем не менее, у тебя начинается гипервентиляция, и, хотя «дебат» только стартовал, ты уже думаешь отменить его.

Это мой сон. Все ощущается реальным, но это сон.

Это был всего лишь сон. Твой сон. Мысли обращаются к лицу того, кто говорил это тебе, к «прошлому», которое ты искал, хотя и не произнес это вслух.

К Пристэсс.

— Пристэсс.

Ты моргаешь, саркофаг открыт. Ты тут же зажмуриваешься от света, который после полной темноты слепит до рези в глазах. Прерывисто вздыхаешь, когда воздух наполняет легкие, и каким-то образом просачивающееся снаружи контейнера тепло заставляет еще четче осознать, сколь слабо и холодно, очень холодно твое тело.

— …Руку.

Это так до боли ностальгично и так чуждо.

— …Держись за мою руку, доктор Эклис.

У тебя едва хватает сил, но ты поднимаешь руку. Нежная кожа соприкасается с твоей. Две мягкие изящные ладони деликатно обхватывают твою.

— Эклис… Я так рада, что мы смогли встретиться снова.

Ты, приложив усилия, распахиваешь глаза. Ты все еще инстинктивно морщишься из-за света, но в центре пронзительной белизны находится женская тень, ее тень, обрамленная светом, будто бы она ангел. Ты впервые видишь того, кто выглядит так, как она.

Так, как ты сам.

Она похожа на тебя.

— Пристэсс.

В горле пересохло, словно ты и правда проспал больше тысячи лет, и твой голос звучит словно чужой. Она улыбается.

— Ты помнишь меня.

Помоги мне запомнить. Запомнить тебя.

Она наклоняется и оставляет поцелуй на твоей ладони.

— Да… — ты сжимаешь ее руку своей.

Ее улыбка — последнее, что ты видишь.

— Никогда не отпускай, Эклис.

 

Ты открываешь глаза; ты снова в своей кровати, сердце гулко стучит, дышишь ты тяжело, будто видел кошмар. Что бы ни говорило тебе тело, ты желал бы не просыпаться. Ты перекатываешься на бок, пытаясь не обращать внимание на то, как горят щеки, и слышишь машинный голос, эхом разносящийся по комнате:

— Достигнут лимит сессии. Доктор, вы удовлетворены?

— Могу я вернуться туда?

— Жизненные показатели демонстрируют сильную усталость. Текущее время… 4:01. Вам рекомендуется сон.

Я сказал, что не отпущу.

Разве не так все было?

Ты сцепляешь вместе руки, пытаясь вспомнить ощущение ее пальцев, сжимающих твои. Только твои руки холодны и вместо того, что нужно, вызывают дрожь.

* * *

— Пристэсс, — на следующую ночь ты произносишь ее имя более уверенно.

— Эклис, — она улыбается все той же улыбкой, и тебе приходит мысль, что твое имя, слетающее с ее губ, даже без звания звучит естественно. Если подумать, ты никогда раньше не слышал, чтобы тебя называли просто по имени. Даже Амия. — О чем ты думаешь?

— Мое имя. Ты… зовешь меня по имени.

— Конечно. В конце концов, ты — это ты.

— Никто не называет меня так. Разве что изредка.

Иногда, признаешься себе ты, ты не чувствуешь себя личностью. Иногда кажется, будто остальные не воспринимают тебя человеком из плоти и крови, как все они. Но, конечно, они никогда не видели твоего лица. Большинство знает тебя лишь как всеведущего командира, но, по правде, ты способен отдавать подобные приказы только благодаря визуальным данным PRTS и своему остаточному дремлющему подсознанию.

— Ты заслуживаешь слышать свое имя. Мне произнести его снова, Эклис? Эклис… — она наклоняется ближе. Она поднимает руку, ее ладонь прижимается сбоку к твоей маске, и ты в страхе инстинктивно отступаешь назад.

— Что-то не так? — по голосу ясно, как это ее ранило, и ты чувствуешь болезненный укол в груди. — Для чего ты ее носишь?

Ты боишься людских прикосновений. Ты боишься показать себя. В этом воспоминании, сне или галлюцинации, пока ты притворяешься самим собой из настоящего, из «Rhodes Island», в маске, плаще и так далее, то, возможно, сможешь сохранять самоконтроль. Твое ощущение своего «я» всегда было хрупким и неустойчивым, и сейчас ты чувствуешь, как оно колеблется.

— Я… Это для моего же здоровья.

Она склоняет голову набок.

— Тебе всегда стоило получше заботиться о себе, Эклис. Но так прятать себя… — она прижимает пальцы к краю твоей маски, и ты застываешь на месте, несмотря на свое желание поднять руку и остановить ее.

Она отстегивает ее. Капюшон падает тебе на плечи, и ты задерживаешь дыхание. Закрываешь глаза. Ты ощущаешь ее дыхание на своем лице. Оно теплое.

— Я защищу тебя. Я всегда буду защищать тебя, Эклис. Не волнуйся больше об этом.

— Я…

Тебя прерывают. Ее губы накрывают твои, и твое тело отвечает, словно повинуясь инстинкту. Это уже происходило с тобой раньше. У тебя не сохранилось воспоминаний о том, как целовали тебя или как ты целовал кого-то, и то, и другое одновременно отталкивает и зачаровывает… Однако это уже много раз происходило с «тобой» раньше.

Пристэсс отстраняется, проводя ладонью по твоей щеке.

— Я люблю тебя, Эклис.

 

Ты никогда раньше не слышал этих слов. Тебе кажется, они могут вызывать привыкание.

Ты пытаешься вспомнить свой изначальный вопрос, исходную тему этого «дебата». И в то же время ее присутствие настолько неодолимо, что ты не можешь ему противостоять. То, что всего один человек, о котором ты знаешь наверняка только имя, может действовать на тебя подобным образом, кажется таким естественным и одновременно пугающим.

— Пристэсс. Как ты получила это имя?

Ее глаза поблескивают.

— Ты сам должен знать об этом, Эклис.

В глубине души у тебя есть одна догадка. Довольно поэтичная. Если она являлась жрицей, то ты тогда был…

— Подыграй мне. Представь… что я все забыл.

— Я же говорила тебе не забывать меня. Разве нет? — Прости. Извинение вертится на языке, оставаясь непроизнесенным, а она продолжает: — Но я отвечу. Тебе слишком нравятся игры разума. Нравится проверять себя и других, — она улыбается. — Вот почему мы, два великих ума, похожи. Это «звание», Эклис. Возможно, не такое, как у тебя. Существует только одна Жрица. Для ученого, который отвернулся от религии ради поиска «истины»… лаборатория — это храм.

Ты говоришь загадками, совершенно как Кальцит. Ты вспоминаешь замечание «Презёрвера» о том, что Кальцит не могла рассказать тебе о Пристэсс. Этот запрет был запечатлен в ее сознании. Ты закрываешь глаза, борясь с поднимающимся изнутри чувством тошноты.

— И что делает ученый… в этой лаборатории?

— Создает будущее. Наше будущее. Что же еще?

* * *

Когда ты в следующий раз видишь ее в своем «сне», пространство — пустота — обретает немного плотности. Как будто твое сознание начинает подкрашивать пробелы. Ты в лаборатории. Возможно, на тебя повлияли ее слова — слова, которые, как ты знаешь, являются простой выдумкой твоего же разума, — потому что в структуре лаборатории прослеживается нечто священное и величественное. Потолки невозможно высоки, будто в кафедральном соборе Латерано, окна, пронизанные кое-где пятнами света, устремляются вверх; при этом все вокруг совершенно белое, чистое, непорочное и хирургически выверенное, как в одной из лабораторий «Rhine Lab». Воздух настолько неподвижен и очищен до такой степени, что напоминает атмосферу внутри механизма. Нет сомнений, что здесь с твоим телом не возникнет никаких проблем.

Она защитит тебя. Всегда. Эта мысль эхом отдается в разуме и становится правдой.

— Пристэсс.

— Эклис.

Ее голос приглушен, будто раздается из коридора. Ты быстро обводишь взглядом лабораторию, а затем открываешь единственную дверь, которую находишь, и выглядываешь в коридор, который простирается чересчур далеко и не имеет при этом других выходов по бокам. Ты спускаешься по нему, пока не натыкаешься на двойные двери, как минимум, втрое выше твоего роста. Твой разум преувеличивает, но, по крайней мере, так ты все еще можешь понять, что находишься во «сне».

За ними — еще одна чистая комната. Еще одна лаборатория. Твой взгляд останавливается на Пристэсс; она сидит, склонившись над столом, и вертит в руках черный камень, который знаком тебе слишком хорошо.

Ты холодеешь. Ты бегом пересекаешь комнату и спотыкаешься в конце, выхватывая у нее из пальцев камень. Ориджиниум. Начало всего. Исток боли и страданий и ненависти, охватившей мир.

— Не трогай его голыми руками. С таким необработанным осколком очень высок риск заразиться, если он повредит кожу или если будешь взаимодействовать с ним слишком часто! — ты повышаешь голос, слова, несущие знание, вылетают сами собой. — Ты умрешь. Если он попадет в кровь, возврата уже не будет.

— Эклис, — она хмурится. В ее интонациях — строгость, раздражение прерванного исследователя. — О чем ты говоришь?

Она никак не могла предсказать, какие последствия будут иметь ее действия в будущем, спустя многие тысячи лет. Ты рвано выдыхаешь.

— Поверь мне. Этот минерал… очень опасен. Смертельно опасен, — ты вспоминаешь, что говорила Кальцит: — Это моя область специализации.

— Так это твоя новая экспериментальная теория? — из ее голоса исчезает встревоженность, сменяясь любопытством, в его звучании появляется мелодичность. Она смотрит на ориджиниум, зажатый в твоей затянутой перчаткой руке. — В этом причина твоей новой привычки одеваться? Знаешь, ничего не случилось с того момента, как ты снял маску.

Твоя вторая рука инстинктивно дергается к незакрытому лицу. Внезапно ты чувствуешь свою уязвимость. Она обнажила тебя, а ты так и не исправил это. Ты сглатываешь. Ты последуешь правилам этого сна.

— Да. Да, все мои исследования указывают на это. Данная субстанция с невероятной скоростью распространится по миру. И как только она поразит человечество, потери будут… неисчислимы. Пристэсс.

— Хм… — она сжимает губы и в раздумьях прикладывает ладонь ко рту. А затем вдруг вглядывается тебе в глаза. — Интересная теория, Эклис. Да еще такая, какой я совершенно от тебя не ожидала. Только она не согласуется с моими данными. Все указывает на то, что мы устойчивы к влиянию ориджиниума. Не могу отрицать, его потенциал поразителен. Но я не остановлюсь лишь из-за твоих сомнений, Эклис. Уж ты-то должен это знать.

Твое сердце сжимается. Ты вспоминаешь кое-что, инцидент, случившийся год назад: Амия, рухнувшая без сил от перенапряжения на крыше самого высокого здания Чернобога; Кальцит, берущая тебя за руку и закатывающая твой рукав. «Не спрашивай». Состояние Амии улучшилось после того, как Кальцит вколола ей… твою кровь. «Все указывает на то, что мы устойчивы к влиянию ориджиниума». Ты проклинаешь себя. Будет почти невозможно убедить Пристэсс повернуть назад ради какого-то теоретически вероятного будущего, причем того, которое она никогда не увидит. Все это будет казаться фантазией чистой воды. Невозможно было поверить, насколько сильно изменится мир, и, тем не менее…

Все началось с нее. Лаборатория — это храм. И она была его жрицей.

Ты мог остановить это; и ты остановишь это здесь, в первоисточнике.

— Как мне убедить тебя?

— Покажи, что ты обнаружил, Эклис. Свое исследование. Но между нами должен быть обмен. Протяни свои руки, хорошо?

Ты колеблешься, думая об осколке, который забрал у нее. Однако нет сомнений, что там, откуда он взялся, есть и другие. Ты вытягиваешь перед ней руки.

Она берет их в свои, нежно, как всегда. Она забирает зажатый в твоих пальцах осколок, а затем медленно стягивает твои перчатки. Сердце пускается вскачь, и ты не сомневаешься, что она чувствует болезненное биение твоего пульса под кожей.

Она задерживает осколок над твоей незащищенной ладонью. Ты напрягаешься.

— Не бойся, Эклис. Я бы не стала делать этого, если бы не была совершенно уверена в своей правоте.

— Пристэсс…

Когда она пронзает кожу, выступают капли крови.

* * *

По окончании следующей миссии и после сдачи отчета ты забредаешь к лабораториям, исследующим ориджиниум, и изучаешь все бумаги и образцы, которые только можешь найти. Ты не знаешь, как представить ей правду так, чтобы она имела хоть какой-то смысл, и знаешь, что она не поверит лжи. Она была очень похожа на тебя. Ставящая все под сомнение, любопытная и невероятно умная, умнее, чем ты мог себе представить.

— Я ценю твою преданность работе, Доктор, но на ночь тебе стоит отправиться к себе. Ты последний, кто тут остался.

Кальцит наблюдает за тобой, стоя у двери, ее рука зависает над выключателем освещения. Ее лицо как обычно бесстрастно, только вот есть что-то непонятное в ее глазах. Ты, кажется, почти ощущаешь боль в ладони, в том месте, где ее порезала Пристэсс, но, конечно же, там ничего нет, а ты изучаешь нечто из своих снов.

Ты отворачиваешься от Кальцит, еще раз просматривая разложенные на столе бумаги, и подпираешь рукой голову.

— Да, я так и сделаю. Прервусь на сегодня. Но могу я кое-что спросить?

— Есть вероятность, что я не отвечу.

Уж это само собой разумеется. Ты медленно делаешь вдох и следом за ним выдох.

— Кальцит… могу ли я стать зараженным?

— Доктор, — она вздыхает. — Это связано… с вопросом, на который я не смогла дать ответ ранее.

— Это запечатлено в твоем сознании. То, что ты не можешь ответить.

— Возможно, — и это самые близкие к подтверждению слова, которые ты только можешь получить. — Не давая прямого ответа, позволю себе сказать так: разве то, что я сделала в Чернобоге, имело бы смысл, если бы ты мог заразиться?

Значит, нет. Заражение невозможно. Ты чувствуешь облегчение за себя из сна и в то же время ощущаешь расползающийся в груди ужас. Пристэсс выиграет в вашем споре. Ты никак не сможешь переубедить ее. Ты закрываешь глаза, следуя дальше за нитью мысли:

— Тогда я хочу кое-что предложить. Если это тело устойчиво к ориджиниуму… если моя кровь может сдержать распространение орипатии и облегчить симптомы… если это правда, Кальцит, то не должны ли мы использовать его?

— Твое же тело?

— Почему нет?

Она хмурится.

— Ты знаешь, какие страшные эксперименты происходили в других компаниях. Знаешь, какой непоправимый урон они нанесли. Оперативницам Птилопсис и Ифрит, если называть только наиболее подходящие случаи. Ты воображаешь, что мы можем сделать это, сохранив тебе жизнь. Воображаешь, что держишь в своих руках ключ к исцелению от орипатии… Возможно, если рассматривать лишь «Rhodes Island», мы сумеем достичь некоторого прогресса, которого будет достаточно, чтобы многие наши люди смогли жить, не испытывая боли и страданий. Но на этом все не закончится, Доктор. «Rhodes Island» не ограничивается своими сотрудниками. Да, цель «Rhodes Island» — найти лекарство от орипатии. Однако это лекарство должно быть доступно всем зараженным этого мира. И располагая лишь тобой, Доктор… Уверена, ты понимаешь, что это будет означать.

Принять это тяжело. Ты точно, совершенно определенно умрешь, избрав этот путь. Нет, жизнедеятельность тела должны будут поддерживать, чтобы оно, по крайней мере, продолжало функционировать. Однако жизнь, какой ты ее знал, закончится, и даже так… ресурсов твоего организма ни за что не хватит на исцеление всех зараженных мира. Потому что ты одинок.

— …Те саркофаги в Колумбии, — тебя тошнит от этого, но ты не можешь игнорировать эту возможность.

— Ты будешь столь жесток, что решишься использовать их, Доктор? — ее тон мрачнеет. Она качает головой. — На это я легко отвечу. Тревор Фристон сам дал ответ. Он положил конец проекту. Люди, находившиеся внутри, больше никогда не очнутся. А учитывая еще и тот факт, что энергия ушла на воплощение замысла Кристен… Боюсь, тела в саркофагах совсем не в том состоянии, что твое, Доктор.

Тебя пробирает озноб. Это было очевидно. Это констатация фактов. Но теперь, когда ты исследуешь новый путь, когда твои сны столь ярки и отчетливы…

Пристэсс.

В одном из тех саркофагов лежала она… и она никогда не очнется. Ее тело неузнаваемо. По лицу стекают слезы. Ты морщишься, надеясь, что маска, которую ты носишь во время бодрствования, скроет это от Кальцит.

— …Мне жаль, Доктор. Пожалуйста. Отдохни.

* * *

Ты ложишься и попадаешь в объятия PRTS. Отдых, да. Ты отдохнешь.

Пристэсс, возвышаясь, стоит рядом. Ты сидишь на диагностической кушетке, но это почти ощущается ностальгичным.

— Сними куртку, Эклис. Я возьму образец крови.

Ты тянешься к краю у горловины, собираясь выпутаться из рукавов, и осознаешь, что так и не надел снова свои перчатки. У тебя вдруг зарождается подозрение: больше ты свою куртку не увидишь. Тем не менее, ты подчиняешься. Она напевает что-то себе под нос, закатывая тебе рукав, и аккуратно приставляет к коже иглу.

— Мне не нужно говорить тебе это, но будет немного больно.

Ты вздрагиваешь. Слыша твой тихий резковатый вдох, она наклоняется поцеловать тебя, но продолжает медленно вгонять иглу в сгиб руки, мягкость ее губ контрастирует с острым уколом.

Она вытягивает иглу обратно. Откладывает шприц, наполненный теперь твоей кровью, на стоящий сбоку поднос и опускает руки тебе на грудь. Тебя снова настигает осознание, что ты до жути уязвим.

— Ох, Эклис… — она мечтательно вздыхает. Она наклоняется ниже, прижимаясь к твоей шее с поцелуями, и ты слабовольно откидываешь голову назад, часто дыша. Ты чувствуешь ее колено между ног и осознаешь, что она оказывается наверху. Твой взгляд перескакивает на нее, на ее блузу, на грудь, и ты вдруг чувствуешь, как щеки опаляет жаром.

Возражаешь ли ты?

Тут определенно не лучшее место для этого. Но, может быть, ты и не возражаешь.

— П-пристэсс.

Она смеется, и ее смех звенит, словно колокольчики.

— Эклис, — ее голос тих, и ее улыбка… ее улыбка… — Мне нравится, когда ты так произносишь мое имя.

* * *

После этого возврата больше нет, осознаешь ты. В часы бодрствования ты так же поглощен мыслями о ней, как и по ночам. Тот смех будет преследовать тебя всю жизнь. Твое воображение — думаешь ты — работает слишком, слишком хорошо. И гадаешь, сколько из всего этого действительно скрыто у тебя в подсознании, а сколько — фантазия.

Но, как бы то ни было, она захватила тебя полностью. И ее больше не существует в этом мире.

Не важно, как много часов ты проведешь в одиночестве в лабораториях, нет способа доказать, что она ошибается. Ты можешь доказать лишь ее правоту. Ты прокалываешь свой палец и рассматриваешь под микроскопом свою кровь. Ты загоняешь шприц в свою руку. Возможно, ты не мог предложить себя в качестве решения проблемы, но ответ находился внутри тебя. Начало и конец орипатии.

Им была она. И ты. Вы оба.

* * *

— Твоя кровь все еще в норме, Эклис. Судя по тому, что ты описывал, частицы должны были со временем ассимилироваться в крови, по крайней мере, частично. Но никаких следов нет.

Ты молчишь. Ты знал это, но понятия не имеешь, как сказать об этом, одновременно не позволяя ей продолжить свое исследование. Она подходит к тебе, берет твою руку и проводит большим пальцем по ладони; в том месте, куда она вонзила осколок, кожа идеально гладкая. Даже в твоих снах, даже сейчас, не осталось никакого следа.

— И ранка отлично зажила. Неужели ты не примешь это?

— Это так… если говорить обо мне.

— Со мной все то же самое. За все время, что я работала с ориджиниумом, никакого негативного влияния не проявилось. Едва ли нас двоих можно считать исключениями, Эклис. — О подобном странно думать тому, кто всегда был одинок. — Конечно, как только будут одобрены клинические тесты, наше понимание безопасности ориджиниума станет лучше. Но из-за простого предположения я не остановлюсь. Доказательство перед тобой.

Ты сглатываешь. Ты проиграл этот спор в тот момент, когда впервые открыл рот.

— Что, если я хочу, чтобы ты остановилась?

— С чего бы такое желание?

Ты прерывисто выдыхаешь.

— Позволь предложить в качестве ответа еще одну… гипотезу.

— Продолжай.

— Если в будущем, спустя тысячи лет, человечество изменится настолько, что даже обмен веществ в организмах происходит по-другому… Если человечество беззащитно перед ориджиниумом, как и большинство иных живых существ… Если он сможет вызвать конец света, если он сможет унести тысячи жизней, ты все равно захочешь продолжить?

— Это невозможно, но… гипотетически, — на минуту она умолкает, будто правда раздумывает об этом. — Даже если бы все так и было, я бы не останавливалась. То — проблемы будущего, а вот это проблемы, с которыми мы разбираемся сейчас. Именно так мы спасем нашу цивилизацию, Эклис. Это наша единственная надежда.

— Она не может быть единственной.

— Но это так.

— Я не приму это.

— Да что с тобой не так? — по интонации слышно: она правда раздражена, задета, и ты ничего не можешь с собой поделать, чувствуя укол вины. — Похоже, ты слишком давно не бывал снаружи. Позволь показать тебе реальность того, с чем мы столкнулись.

Она берет тебя за руку и тянет за собой. Не в силах сопротивляться, ты позволяешь ей это. Такая попытка все равно бесполезна и кончится неудачей, думаешь ты. Если она являлась жрицей, то ты мог быть лишь ее учеником. И что же еще ты мог сделать, кроме как следовать за ней?

 

Это хуже, чем ты когда-либо мог себе представить.

Ты бездумно придвигаешься к Пристэсс. Все это не кажется безопасным. Ты закрываешь рот рукой, потому что воздух, который начинает поступать в легкие, определенно токсичен, хотя и не из-за пыли ориджиниума. Из-за… дыма. Ты начинаешь бесконтрольно кашлять. Мир пылал. А над ним — небо.

Оно красное. Кроваво-красное. И на какой-то момент становится всем, что ты перед собой видишь. Затем твои глаза кое-как привыкают к дыму, и ты осознаешь, на что именно смотришь.

— Это… солнце.

Оно было так близко. Так огромно. От одной мысли о его размерах накатывает головокружение. Тебя шатает, колени наливаются слабостью, и ты начинаешь падать — но она ловит тебя в свои объятья.

Даже если океаны выкипят и улетучится атмосфера, даже если все луны затянет в воронку гравитации нашей планеты, даже если солнце продолжит расширяться, безжалостно поглощая всех своих детей, пока не замолкнет их последний крик…

— Нет… — твой голос едва различим. — Нет.

Я уверена, мы встретимся снова. В самом конце, перед исчезновением нашей цивилизации, украшением которой однажды служили тьма и сияние звезд в небесах, мы встретимся снова.

— Теперь ты понимаешь? Эклис… времени больше нет. Чтобы остановить это, нам нужно создать нечто совершенно новое. Нам нужна сила. Нам нужен… ориджиниум. Неважно, какова цена.

Это невыносимо. Что все могло закончиться так. Она бы не завершила свое исследование вовремя, уж это ты знаешь. Но она бы оставила свой след в этом мире, ибо ориджиниум будет существовать еще долго, очень долго после его конца.

Я буду ждать, пока этот день не придет. Обещаю тебе. Дождись меня. Ты тоже должен меня дождаться.

Ты плачешь. Не тихо, не настолько беззвучно, что мог бы скрыть слезы, будь еще на тебе маска. Рыдания сильны, они вздымают грудь, сотрясают твои плечи, из-за них у тебя вырываются всхлипы. Все было безнадежно. Так безнадежно. И все же, существовало лишь у тебя в голове. Этого мира… давно уже не было.

— Тш-ш… — Пристэсс покачивает тебя, словно ребенка, гладя по волосам. Ее поддержка — единственная причина, по которой ты не рухнул на колени. — Я знаю. Но я могу остановить это. И я это сделаю. Мы остановим это, Эклис. Никто, кроме нас, не сможет сделать этого.

Да. И если не сможешь ты, значит не сможет никто.

* * *

Ты открываешь опухшие и покрасневшие глаза. Уже утро, но ты совсем не чувствуешь себя отдохнувшим. Ты знаешь, что механизм «дебата» держит активность мозга слишком высокой, чтобы можно было нормально выспаться, но никогда еще не чувствовал себя настолько плохо от этого.

Ты думаешь о конце. Ты думаешь о ней. Ты больше не знаешь, в чем смысл.

Однако у тебя еще есть задача, которую нужно выполнить. Не важно, насколько сильно перемешались прошлое и будущее, не важно, в сколь сильном противоречии столкнулись в твоей голове кризисы двух эпох, ты должен… двигаться дальше.

Кальцит оказалась права. Некоторые вещи лучше было не знать. И все же ты понимаешь, что, даже узнав о них, все равно задашь PRTS тот же самый запрос, когда наступит ночь.

Ты уже распахнул дверь. Пути назад нет.

* * *

Среди приближающихся звуков выстрелов и становящихся громче криков ты осознаешь, что вообще не должен был ступать на это поле боя. Ты слышишь, как кто-то пробегает мимо, слышишь полные паники голоса своих оперативников и в тот же миг понимаешь, что твои худшие страхи сбылись.

— Доктор! Прячься за мной… Нам нужно отступать!

Ты пялишься на Нирл, не способный осмыслить ее слов, твое восприятие до сих пор заторможено. Ты видишь кровь на ее броне и смотришь мимо нее на Ворфэрин и Гибискус, сидящих на корточках, в панике передающих инструкции. Сидящих на корточках перед телом в униформе «Rhodes Island».

Как бы ни ухудшилось твое ментальное состояние, через пару секунд ты узнаешь, кто это. Там позиция, где ты сказал разместиться Анселю. Ансель — без движения, в крови. Ансель…

— Нирл, — твои губы сами собой произносят слова, на чистом инстинкте и адреналине. — Помоги раненым. Я обеспечу, чтобы отступление прошло гладко.

Ты видишь, как ее взгляд метнулся обратно к товарищам по отряду, полный сомнений. Затем она кивает:

— Поняла.

Ты смотришь, как она разворачивается и убегает, — смотришь, как она подхватывает на руки некрупное тело, — и с ужасом понимаешь, что она все еще доверяет твоим приказам. Даже имея перед глазами доказательства того, что этого делать не стоит, она все еще повинуется без вопросов.

Тебя тошнит. На месте Анселя должен был быть ты. О чем ты думал?

Ты с усилием выбрасываешь ответ из головы и смотришь на PRTS, изучая карту в поисках возможных путей отхода. Не важно, что ты совершил, но ты выведешь отсюда всех из команды. Чего бы ни стоило. Хотя бы это ты можешь сделать.

* * *

Кальцит тихо закрывает дверь операционной. После она хватает тебя за ворот и грубо впечатывает спиной в стену. Ты не сопротивляешься. Ты знаешь, что заслужил и такое обращение, и большее.

— Я очень надеюсь, что у тебя есть хорошее оправдание этому провалу, Доктор. Если Ансель потеряет свою жизнь оттого, что ты не сконцентрировался как следует, то я…

Ты смотришь, как меняется выражение лица Кальцит. Она пронзает тебя взглядом. Тебе кажется, что даже через преграду визора она наверняка видит все то же, что и ты в зеркале этим утром. Черные круги под глазами. Глаза, покрасневшие и налитые кровью. Злость на ее лице сменяется страхом, а затем холодной непостижимой решимостью.

— Я отзываю твои привилегии. Это… именно то, чего я боялась.

Ты мотаешь головой, хотя она права. Ты не можешь позволить, чтобы из-за твоего ментального состояния остальные подвергались риску, и все же… твои руки дрожат.

— Пожалуйста, — господи, твой голос звучит жалко, и тебе совсем не нравится то, каким ты стал. — Позволь мне попрощаться. Я сделаю что угодно, можешь делать со мной что захочешь, только… позволь мне попрощаться с ней.

— Ты уже это сделал, Доктор. Тысячи лет назад ты уже попрощался. Ты гоняешься за призраком, — Кальцит хмурится, на секунду кажется, будто она может тебя сейчас ударить… а потом на ее лице застывает какое-то иное твердое выражение. Она отпускает тебя, и ты сползаешь чуть вниз по стене. — Доктор, позволь сказать кое-что. Я знала, что ты обращаешься к системе «дебата». Клоуже, конечно, сразу же оповестила меня о твоих действиях. Несколько месяцев назад или год назад я бы немедленно запретила это. Дозволение твоего исследования подсознания методом с такой… интенсивностью несло слишком большой риск. Но на этот раз я решила поверить тебе. Не столь давно ты добился значительного прогресса. Казалось, что твое ментальное состояние стабилизируется, несмотря на столкновение с прошлым в Тримаунтсе. И казалось, что ты правда искренне хочешь помочь «Rhodes Island». Подумай об этом, Доктор. Я избрала веру в то, что ты не пойдешь по этому пути.

Ее невозможно острый взгляд встречается с твоим.

— Я ошиблась. Не стоило даже думать о том, что ты изменишься. Мне следует прикончить тебя здесь и сейчас. Если Ансель умрет… я так и сделаю. Я больше не стану колебаться. Я не позволю еще одному юному созданию под моим присмотром пасть жертвой моей самонадеянности, — она отворачивается. — Он заслужил лучшего отношения.

* * *

Ты лежишь в своей комнате без сна и желаешь умереть. Но прежде ты желаешь увидеть ее.

— PRTS, — шепчешь ты, понимая, что это бесполезно.

— В доступе отказано. Доктор, ваши привилегии были отозваны.

— Пожалуйста.

— Ваш текущий уровень прав — нулевой. Доступных функций нет.

Захваченный истерикой, ты повышаешь голос, озвучивая самые дикие теории, которые мелькали в голове:

— Она внутри, разве нет?! Ты — она, где-то, в чем-то. Как и у «Презёрвера», у тебя есть база, ведь где-то ты начинаешься, и она берет начало с Пристэсс! Разве нет?!

— …

Ты снова плачешь. На этот раз тебе стыдно за себя. Возможно, сегодня ты убил одного из своих оперативников, к тому же, одного из самых младших, а теперь ты споришь с машиной и ради… чего?

Ты думаешь об Анселе и снова начинаешь бормотать: «Мне жаль. Так жаль». Однако извинений недостаточно, и не важно, сколько раз ты их повторишь, непреложным фактом останется то, что все это идет вторым пунктом в списке твоих приоритетов. Первый же — человек, который уже давно мертв.

В твоей комнате нет ничего, чем можно было бы воспользоваться для совершения самоубийства, думаешь ты. Ты мог бы наглотаться таблеток, но у тебя есть только остатки дозы на неделю. И даже так, твоя смерть не защитит Анселя. От нее хирургическое вмешательство не пройдет успешнее, и она не заставит никого простить тебя.

«Мне следует прикончить тебя здесь и сейчас».

Кажется, ты с нетерпением ждешь этого.

* * *

Ты открываешь глаза и видишь ее. На секунду ты приходишь в замешательство. А в следующий миг осознаешь, что тебе больше не требуется проводник, чтобы попадать сюда во снах.

— Эклис. Что не так?

Я хочу умереть. Я должен быть мертв. Ты мертва. А Ансель…

Ты избегаешь ее взгляда. Ты смотришь вниз, себе на ноги, и понимаешь, что нужно проснуться. Ты должен проснуться, сейчас, пока не навредил кому-то еще.

— Пристэсс. Я совершил ошибку. Мне нужно идти.

— Куда? Ты… плакал?

— …Я был беспечен, и из-за этого один человек мог умереть. Я больше не могу видеться с тобой.

— О чем ты говоришь? Разве был какой-то несчастный случай? Я думала, ты не собирался выходить наружу после того, как я вывела тебя туда и показала все.

— Я… — что вообще ты можешь ответить? Она существует во сне. Я должен проснуться. Да, ты должен полностью развеять этот сон. Должен сделать ее менее реальной. — Я вижу тебя… во сне. Пристэсс, я не тот… «Эклис», которого ты знала. На самом деле я ничего не помню. Я очнулся в далеком будущем. И всему наступил крах, ориджиниум нес с собой болезнь, и я не мог ничего вспомнить. Это правда.

Она морщит лоб.

— Эклис. Остановись.

— Я не могу вернуться обратно. Я навещал тебя во сне. Но теперь, настоящее… будущее… я врежу ему.

— Не говори ерунды, — она хватает тебя за запястье, и ты вскрикиваешь, когда она с силой его сжимает. — Тобой снова завладела паранойя. То, что реально — я. А не все то, о чем ты наговорил. Не глупи.

— Ты…

Ты делаешь мне больно. Но ты заслуживаешь этого, и в конце концов — она права. Разве может хоть что-то из твоих слов не показаться ей бессмысленным?

— Спи, Эклис. Когда ты проснешься, станет легче, — но ведь тогда… она исчезнет. — Все будет хорошо. Я удостоверюсь в этом.

И все равно, чтобы порадовать ее, ты закрываешь глаза.

 

Когда ты открываешь их, она все еще здесь.

Твое сердце гулко стучит. Ты до сих пор спишь. Ты щиплешь себя и морщишься. Ты чувствуешь себя еще хуже, чем предыдущим утром… то есть, чувствовал бы, если бы проснулся по-настоящему.

Все окутывает полумрак, и ты осознаешь, что находишься в комнате, которую никогда раньше не видел. Ты чувствуешь мягкие складки простыней, на которых лежишь, и думаешь, что наверняка она отвела тебя в спальню. Ты задерживаешь на ней долгий взгляд. Она сидит на полу, прислонившись к кровати, положив голову на согнутую руку, другая рука протянута вперед и лежит у тебя перед лицом.

Она спит. И она прекрасна.

Тебе хочется плакать, больше ничего. На открытое выражение иных чувств у тебя нет права. Грудь сжимает от боли, ты берешь ее руку в свою.

— Я люблю тебя.

Это такие трудные, деликатные слова. Ты до сих пор не уверен, что они означают, но позволяешь им повиснуть в воздухе, зная, что говорил их в прошлом. Как с тем ощущением ее тела, прижимающегося к твоему, и ваших соединяющихся губ, это уже много раз происходило с тобой раньше.

Вы оба, ты и «ты», любили ее.

Ты закрываешь глаза. Фокусируешься на тепле ее ладони, лежащей в твоей, и подстраиваешься, чтобы дышать в одном ритме с ней.

— Прощай, Пристэсс.

* * *

Ты открываешь глаза, на этот раз сон кончился. Дверь в твою комнату открыта, полутьму прорезает луч света, очерчивающий силуэт Кальцит.

Значит, плохие новости.

— Кальцит, — в горле пересохло, и твой голос выдает это. Она не двигается, но есть, по крайней мере, одна вещь, которую нужно сказать ей, пока она тебя не прикончила: — Я не буду сопротивляться. Я знаю, чего заслуживаю. Но прежде, чем ты убьешь меня… воспользуйся этим телом.

Это вызывает ответную реакцию. Тень рисует, как ее голова поворачивается к тебе.

— Я говорила тебе. Твоего тела недостаточно, чтобы побороть орипатию. Его не хватит даже для того, чтобы спасти всех на этом корабле, — она делает паузу. — Как и твоего разума, Доктор.

— Я знаю. Но если ты исследуешь мое тело… если вычленишь свойства, которые нужно воспроизвести… разве не появится тогда хоть какой-то шанс?

— …Доктор Эклис, такая судьба хуже смерти. Даже я не пожелала бы тебе этого. Не важно, что ты сделаешь.

— Я избираю ее. Кальцит.

— Это не позволит тебе получить мое прощение.

— Я знаю.

Она вздыхает. Ее шаги звучат ближе.

— Тогда одевайся. Пойдем.

* * *

По пути она молчит. Это приносит тебе облегчение, как и то, что в этот ночной час никто вас не увидит. Кальцит было бы не сложно придумать милосердную ложь. Ложь, которая бы не ранила Амию или кого-то еще, кто мог оказаться настолько глуп, чтобы простить тебя.

Вы идете вниз переходами, в которых ты никогда раньше не был. Кальцит встает перед совершенно обычной на вид стеной и прижимает к ней ладонь. Стена скользит вбок, открывая путь, и ты вспоминаешь когда-то дошедшие до тебя слухи о том, что на «Rhodes Island» есть места, где никто не бывал, места, не обозначенные на планах.

Там, куда ты идешь, никто не найдет тебя.

Ты направляешься в глубины.

В конце концов Кальцит останавливается. И произносит, не оборачиваясь:

— Можешь снять свои одежды, Доктор. Воздух здесь безопасен. Если ты действительно этого хочешь, то, боюсь, особо не сможешь сохранить достоинство.

Она включает свет, и ты, снявший маску и держащий ее в руках, щуришься. В центре комнаты стоит кровать — если ее можно так называть. Гораздо точнее будет сказать: хитроумная конструкция. Ты видишь предназначенные для тебя ограничительные ремни. Ты думаешь обо всех тех оперативниках, которые пострадали в прошлом из-за исследований во имя «науки», и, прикрыв глаза, снимаешь оставшуюся одежду.

Почему вообще на «Rhodes Island» существует такое место? Наверное, как-то раз ты спрашивал, но сейчас это никак не изменит твою судьбу.

Ты стоишь тут, дрожа; непрогретый разделенный на секции пол подмораживает босые ноги. С противоположной стороны комнаты Кальцит занимается тем, что вытаскивает серебристые медицинские столики и лотки, полные инструментов, которые, как ты знаешь, тебе лучше не видеть. Температура фильтрованного воздуха, циркулирующего по комнате, далека от комфортной, и ты с благодарностью натягиваешь на себя больничный халат, который выдает Кальцит. И хотя эффекта от него почти никакого, учитывая открытую спину, он предоставляет… иллюзию собственного достоинства.

— Ложись, Доктор.

Ты подходишь к «кровати» и ложишься. Поверхность твердая, лампа над головой слепит глаза, вынуждая зажмуриться. Однако ты не противишься. Руки Кальцит совсем не нежны, но и не грубы. Хотя ремни они затягивают туго. Будто бы ты располагаешь силами или волей вырваться из них в зависимости от результата ее стараний.

Закончив, она отступает назад. У тебя не получается разобрать выражение ее лица, а она разворачивается и подкатывает ближе столик с разнообразными трубками и проводами.

Твое сердце невольно пускается вскачь. Ты до сих пор не смог заставить себя не реагировать на вещи, вызывающие страх.

— Остальное я проделаю позже. Мне нужно… замести следы. — Никто не станет искать тебя. Лучше, если все будут думать, что ты мертв. — Но пока… — она берет провода, подсоединенные к аппарату, который, как ты понимаешь, является устройством мониторинга жизненных показателей, просовывает их под ткань халата и фиксирует у тебя на груди. У тебя даже не хватает ментальных сил на смущение, когда аппарат начинает негромко пищать. Она прилаживает еще один электрод к твоей руке и закрепляет провод на твоем пальце. — Мне необходимо удостовериться, что ты будешь жив. Или же это твое желание никогда не исполнится.

Она пристально смотрит на тебя. Устройство мониторинга равномерно, но часто пиликает.

— Я все еще могу убить тебя, Доктор. Если передумал, сейчас — последний шанс повернуть назад.

Ты сглатываешь. И думаешь об Анселе.

— …Нет. Все… — нормально? Ты не можешь озвучить такое, но, по крайней мере, ты сам завел себя сюда. — Это все то, чего я хочу.

— Ладно, — она снова тянется к лотку и на этот раз берет шприц. — Тогда на время распрощаемся.

Ты чувствуешь укол в руку, но на этот раз нет никакого последующего поцелуя — один только охватывающий сознание туман. Ты пытаешься не отрывать взгляда от Кальцит, но вскоре твои веки начинают смыкаться, и в итоге ты обнаруживаешь, что уже не можешь открыть глаза.

— Я скажу им, что ты умер во сне, — ее слова должны обеспокоить тебя, но сознание уплывает. — Не волнуйся, Доктор. По крайней мере, Амию я спасу. На это ты можешь рассчитывать.

Ускользая из этого мира, ты возвращаешься в сон.