Летний дождь (гет)

Шесть часов, и его рабочий день наконец подошёл к концу. С последним ударом часов он встаёт и размеренными движениями наводит порядок на столе: он не хочет показывать, насколько сильно ненавидит свою работу, хотя и подозревает, что это ни для кого не секрет. Когда все предметы расставлены по местам, он застёгивает серый пиджак в тонкую полоску и направляется к двери. Никакого смысла говорить «до свидания» нет, потому что никто никогда ему не отвечает, но от всё равно говорит. Ведь надеется, что его непрестанная вежливость до чёртиков раздражает коллег. Его забавляет сама мысль: эти недоумки заслуживают того, чтобы их раздражали. Такая вот маленькая месть за то, что они игнорируют его почти два года.

Тень ухмылки всё ещё блуждает на губах, когда он выходит на улицу. Удивительно, но идёт дождь, хотя послеполуденное солнце всё ещё ярко светит сквозь барашки белых облаков. Он медлит на гранитной лестнице, наблюдая, как тяжёлые капли шлёпаются на тротуар. Судя по количеству луж, дождь идёт уже довольно давно.

«Чёрт!»

Он только сейчас сообразил, что не захватил с собой зонтик. Вздохнув, он размышляет, не стоит ли наложить защитное заклинание. Затем вспоминает, что до конца месяца осталось три дня, а он всё ещё на испытательном сроке. Нарушать условия досрочного освобождения не хочется. От гнева перехватывает дыхание, но он успокаивает себя. В конце концов, это скоро закончится. Оставшиеся два месяца — ничто по сравнению с тем, через что он уже прошёл.

Он расстёгивает пиджак, аккуратно складывает его и перекидывает через руку, а затем выходит на тротуар. На улицах не так много людей, и он, ни с кем не сталкиваясь, идёт своей дорогой. Вскоре белая рубашка и ботинки промокают насквозь, но он не обращает внимания, потому что дождь тёплый, и это ощущение странным образом успокаивает. Он по-детски высовывает язык и ловит каплю дождя. Сладковатый вкус доставляет удовольствие, и он делает это снова и снова, не обращая должного внимания на дорогу перед собой.

В конце концов, происходит неизбежное — он сталкивается с кем-то, кто с брызгами и приглушённым вскриком падает. Он смотрит вниз, извинения уже вертятся на кончике языка… но замирают. Поскольку там она — ведьма, которую он знает очень хорошо, даже слишком.

«Блестяще, — думает он. — Мне удалось посадить героиню войны в самую глубокую лужу на этой аллее. Просто фантастика! Ради всего святого, неужели мне хотя бы раз в жизни нельзя вздохнуть спокойно?»

Она сидит на тротуаре посреди ручейка дождевой воды и пялится на него широко распахнутыми глазами. Он замечает, что ноги её босы и кажутся очень маленькими. Пробормотав всё-таки извинения, он протягивает ей руку, но она продолжает смотреть на него, не шевелясь.

«Конечно, она мне не доверяет. Да и с какой стати она должна доверять бывшему Пожирателю Смерти на условно-досрочном освобождении? Следует быть благодарным, что она сразу же не вызвала авроров. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что она натравит на меня авроров. Она — одна из тех, кто относительно хорошо ко мне относится. Нет, не так. Кого я пытаюсь обмануть? Она — единственная, кто терпит моё присутствие и относится ко мне вежливо. Единственная, кто вообще со мной разговаривает».

Его размышления прерывает всплеск, и он внезапно оказывается ещё более мокрым, чем был до этого. Она, кажется, сошла с ума, потому что обдала его водой из той самой лужи, в которой сейчас сидит. Он выпучивает от удивления глаза и таращится на её улыбающееся лицо.

— Какого чёрта, Грейнджер? — слышит он свой голос и морщится.

Он не хочет показаться грубым, просто так всегда получается, когда она оказывается рядом. Но Грейнджер выглядит невозмутимой, словно грубые слова не задели её. А вместо ответа смеётся и снова брызгает на него водой из лужи.

«Чокнутая, точно чокнутая!.. Или пьяная?»

— Прекрати, Грейнджер! — говорит он. — Ну-ка, давай, берись за мою руку. Я не могу стоять рядом целый день.

Наконец, всё ещё хихикая, она становится похожей на обычную себя, произносит:

— Ладно, Малфой! — и берёт его за руку.

Он пытается её поднять, но что-то идёт не так: он теряет равновесие и, свалившись прямо на неё, оказывается в той же луже. К этому моменту Грейнджер уже истерически хохочет. Ему бы разозлиться, но она так близко к нему, слишком близко, чтобы он мог думать о чём-то другом. Неукротимые кудри щекочут нос, мокрое платье облегает её, словно вторая кожа (как и его — рубашка), и кажется, будто между их телами нет никаких преград. Она лежит под ним такая тёплая и мягкая — и это просто сводит с ума. Внезапно её смех умолкает, и Драко замечает, что она вновь пялится на него, но теперь в её глазах светится нечто… другое.

Встревоженный собственной реакцией, он с кряхтением поднимается и тянет её за собой. После нескольких неуклюжих акробатических трюков оба оказываются на ногах, но продолжают стоять в луже посреди пустынной аллеи. И некоторое время молча смотрят друг на друга.

— По-моему, твоим ботинкам конец, Малфой, — внезапно произносит она. — Снимай, без них так тепло и приятно.

— С ума сошла! Здесь мокро и грязно. И ты испортила мой костюм! — Говорит он, но всё же разувается, хотя это и противоречит здравому смыслу.

Как оказалось, она права: обувь действительно испорчена, а камень под ногами действительно тёплый и приятный.

«Почему она всегда права?»

— Пойдём со мной, Малфой, — говорит она и берёт его за руку.

— Я лучше пойду домой, — возражает он, но послушно бредёт за ней.

* * *

Они гуляют несколько часов, и он не замечает, как его рука обвивается вокруг её талии. Но замечает, когда её губы прижимаются к его губам, и целует в ответ, ощущая лёгкий привкус вина на её языке.

«Пьяная и чокнутая», — думает он, но не останавливается. Потому что хочет всё, что она предлагает, независимо от того, пьяна она, чокнулась или нет.

Её безумие, кажется, заразительно, и вскоре она сводит с ума и его. Он аппарирует их в Мэнор, наплевав на условно-досрочное освобождение. В любом случае, во всём виновата она, ну и, может быть, чуточку дождь. Он замечает силуэт матери в тёмном углу гостиной и понимает, что утром его ждёт серьёзный разговор. Но ему всё равно.

Его будит утреннее солнце, и он обнаруживает, что Грейнджер всё ещё спит в его постели. Тихонько выбравшись из-под одеяла, он хватает брюки и выходит в коридор. В столовой светло, и его мать уже там, с утренней чашкой чая в руке.

— Мисс Грейнджер надолго задержится у нас? — спрашивает она, намазывая тост мармеладом.

— Надеюсь, навсегда, — говорит он. Берёт несколько тостов и спешит обратно в спальню.

До его ушей доносятся сдавленный возглас и звон бьющегося фарфора.

«Мама только что разбила любимую чашку, — понимает он. — Жаль».