Летний дождь (гет)

Шесть часов, и его рабочий день наконец подошёл к концу. С последним ударом часов он встаёт и размеренными движениями наводит порядок на столе: он не хочет показывать, насколько сильно ненавидит свою работу, хотя и подозревает, что это ни для кого не секрет. Когда все предметы расставлены по местам, он застёгивает серый пиджак в тонкую полоску и направляется к двери. Никакого смысла говорить «до свидания» нет, потому что никто никогда ему не отвечает, но от всё равно говорит. Ведь надеется, что его непрестанная вежливость до чёртиков раздражает коллег. Его забавляет сама мысль: эти недоумки заслуживают того, чтобы их раздражали. Такая вот маленькая месть за то, что они игнорируют его почти два года.

Тень ухмылки всё ещё блуждает на губах, когда он выходит на улицу. Удивительно, но идёт дождь, хотя послеполуденное солнце всё ещё ярко светит сквозь барашки белых облаков. Он медлит на гранитной лестнице, наблюдая, как тяжёлые капли шлёпаются на тротуар. Судя по количеству луж, дождь идёт уже довольно давно.

«Чёрт!»

Он только сейчас сообразил, что не захватил с собой зонтик. Вздохнув, он размышляет, не стоит ли наложить защитное заклинание. Затем вспоминает, что до конца месяца осталось три дня, а он всё ещё на испытательном сроке. Нарушать условия досрочного освобождения не хочется. От гнева перехватывает дыхание, но он успокаивает себя. В конце концов, это скоро закончится. Оставшиеся два месяца — ничто по сравнению с тем, через что он уже прошёл.

Он расстёгивает пиджак, аккуратно складывает его и перекидывает через руку, а затем выходит на тротуар. На улицах не так много людей, и он, ни с кем не сталкиваясь, идёт своей дорогой. Вскоре белая рубашка и ботинки промокают насквозь, но он не обращает внимания, потому что дождь тёплый, и это ощущение странным образом успокаивает. Он по-детски высовывает язык и ловит каплю дождя. Сладковатый вкус доставляет удовольствие, и он делает это снова и снова, не обращая должного внимания на дорогу перед собой.

В конце концов, происходит неизбежное — он сталкивается с кем-то, кто с брызгами и приглушённым вскриком падает. Он смотрит вниз, извинения уже вертятся на кончике языка… но замирают. Поскольку там она — ведьма, которую он знает очень хорошо, даже слишком.

«Блестяще, — думает он. — Мне удалось посадить героиню войны в самую глубокую лужу на этой аллее. Просто фантастика! Ради всего святого, неужели мне хотя бы раз в жизни нельзя вздохнуть спокойно?»

Она сидит на тротуаре посреди ручейка дождевой воды и пялится на него широко распахнутыми глазами. Он замечает, что ноги её босы и кажутся очень маленькими. Пробормотав всё-таки извинения, он протягивает ей руку, но она продолжает смотреть на него, не шевелясь.

«Конечно, она мне не доверяет. Да и с какой стати она должна доверять бывшему Пожирателю Смерти на условно-досрочном освобождении? Следует быть благодарным, что она сразу же не вызвала авроров. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что она натравит на меня авроров. Она — одна из тех, кто относительно хорошо ко мне относится. Нет, не так. Кого я пытаюсь обмануть? Она — единственная, кто терпит моё присутствие и относится ко мне вежливо. Единственная, кто вообще со мной разговаривает».

Его размышления прерывает всплеск, и он внезапно оказывается ещё более мокрым, чем был до этого. Она, кажется, сошла с ума, потому что обдала его водой из той самой лужи, в которой сейчас сидит. Он выпучивает от удивления глаза и таращится на её улыбающееся лицо.

— Какого чёрта, Грейнджер? — слышит он свой голос и морщится.

Он не хочет показаться грубым, просто так всегда получается, когда она оказывается рядом. Но Грейнджер выглядит невозмутимой, словно грубые слова не задели её. А вместо ответа смеётся и снова брызгает на него водой из лужи.

«Чокнутая, точно чокнутая!.. Или пьяная?»

— Прекрати, Грейнджер! — говорит он. — Ну-ка, давай, берись за мою руку. Я не могу стоять рядом целый день.

Наконец, всё ещё хихикая, она становится похожей на обычную себя, произносит:

— Ладно, Малфой! — и берёт его за руку.

Он пытается её поднять, но что-то идёт не так: он теряет равновесие и, свалившись прямо на неё, оказывается в той же луже. К этому моменту Грейнджер уже истерически хохочет. Ему бы разозлиться, но она так близко к нему, слишком близко, чтобы он мог думать о чём-то другом. Неукротимые кудри щекочут нос, мокрое платье облегает её, словно вторая кожа (как и его — рубашка), и кажется, будто между их телами нет никаких преград. Она лежит под ним такая тёплая и мягкая — и это просто сводит с ума. Внезапно её смех умолкает, и Драко замечает, что она вновь пялится на него, но теперь в её глазах светится нечто… другое.

Встревоженный собственной реакцией, он с кряхтением поднимается и тянет её за собой. После нескольких неуклюжих акробатических трюков оба оказываются на ногах, но продолжают стоять в луже посреди пустынной аллеи. И некоторое время молча смотрят друг на друга.

— По-моему, твоим ботинкам конец, Малфой, — внезапно произносит она. — Снимай, без них так тепло и приятно.

— С ума сошла! Здесь мокро и грязно. И ты испортила мой костюм! — Говорит он, но всё же разувается, хотя это и противоречит здравому смыслу.

Как оказалось, она права: обувь действительно испорчена, а камень под ногами действительно тёплый и приятный.

«Почему она всегда права?»

— Пойдём со мной, Малфой, — говорит она и берёт его за руку.

— Я лучше пойду домой, — возражает он, но послушно бредёт за ней.

* * *

Они гуляют несколько часов, и он не замечает, как его рука обвивается вокруг её талии. Но замечает, когда её губы прижимаются к его губам, и целует в ответ, ощущая лёгкий привкус вина на её языке.

«Пьяная и чокнутая», — думает он, но не останавливается. Потому что хочет всё, что она предлагает, независимо от того, пьяна она, чокнулась или нет.

Её безумие, кажется, заразительно, и вскоре она сводит с ума и его. Он аппарирует их в Мэнор, наплевав на условно-досрочное освобождение. В любом случае, во всём виновата она, ну и, может быть, чуточку дождь. Он замечает силуэт матери в тёмном углу гостиной и понимает, что утром его ждёт серьёзный разговор. Но ему всё равно.

Его будит утреннее солнце, и он обнаруживает, что Грейнджер всё ещё спит в его постели. Тихонько выбравшись из-под одеяла, он хватает брюки и выходит в коридор. В столовой светло, и его мать уже там, с утренней чашкой чая в руке.

— Мисс Грейнджер надолго задержится у нас? — спрашивает она, намазывая тост мармеладом.

— Надеюсь, навсегда, — говорит он. Берёт несколько тостов и спешит обратно в спальню.

До его ушей доносятся сдавленный возглас и звон бьющегося фарфора.

«Мама только что разбила любимую чашку, — понимает он. — Жаль».

Он резко приходит в себя, чувствуя болезненную пульсацию в висках и сильный дискомфорт. Открывает глаза и понимает, что лежит на полу, адски твёрдом и холодном. В глазах туман, что неудивительно, учитывая количество алкоголя, выпитое за последние сорок восемь часов… или что-то около того.

«Минутку, я что, на самом деле столько пил?»

Он кое-как приподнимается на локтях и осматривается. Судя по количеству бутылок вокруг и по тому, что солнце уже почти скрылось за горизонтом, так оно и есть.

Он пытается определить время, но часы на стене раздражают нестабильностью: проклятые золотые цифры скачут вверх-вниз словно бешеные.

— Ну и ладно, — произносит он и с кряхтением садится.

Его внимание привлекает почти пустая бутылка огневиски, и он тянется за ней, замечая на костяшках пальцев засохшую кровь. Пробормотав:

— Чёрт, — он открывает бутылку и одним глотком выпивает остатки янтарной жидкости, ожидая привычного жжения в горле. Но оно так и не появляется.

— Бесполезно, — он швыряет бутылку в противоположный угол комнаты.

Грохот и разлетевшиеся осколки тёмно-коричневого стекла вызывают на его лице глупую пьяную улыбку. Он хочет рассмеяться, но странная вибрация в груди заставляет его икнуть. Он икает снова и снова. Постепенно вибрация становится сильней и сильней, охватывая не только грудь. Всё вокруг начинает трястись. Сначала он не понимает, что происходит. Но спустя несколько секунд осознаёт: кто-то снимает его защитные чары.

— А вот и чёртовы авроры, — бормочет он и осматривает пол в поисках палочки.

Слишком поздно. Дверь с грохотом распахивается. Он с трудом фокусирует взгляд на дверном проёме, ожидая увидеть отряд авроров в полном составе.

«В конце концов, я же ударил этого охренительно важного павлина Поттера, — однако, к его удивлению, на пороге маячит лишь один силуэт. — Какое разочарование».

— Что ты, чёрт тебя подери, Малфой, творишь? Можешь, Мерлина ради, объяснить?

Голос звучит знакомо. Поправка: очень знакомо. И очень яростно.

От всех этих децибелов у него невыносимо болит голова, и он стонет:

— Мерлин.

В этот или любой другой момент собственной жизни он предпочёл бы отряд авроров одной разъяренной Гермионе Грейнджер.

Ворвавшись внутрь, она почти презрительно смотрит на него сверху вниз и кричит:

— Ты что, совсем с ума сошел? Что ты здесь вытворяешь?

Он нескладно пожимает плечами.

— Кажется, всё очевидно. Я пью. И, к сожалению, всё ещё слишком в здравом уме, чтобы мне это нравилось. Но главный вопрос в том, что ты здесь делаешь?

— Мне звонила твоя мама. Она волнуется за тебя, — произносит Грейнджер гораздо более тихим голосом.

— Моя мать звонила тебе? — переспрашивает он и недоверчиво хмурится. — Думаю, тебе следует придумать что-то получше. Это звучит совсем неправдоподобно. С какой стати моей матери понадобилось звонить именно тебе?

— Об этом лучше спроси у неё. Она сказала, что не может пробиться сквозь установленные тобой охранные чары.

— Чушь собачья. Но, как бы то ни было, — говорит он со вздохом и фокусирует на ней затуманенный взгляд. — Должен сказать, я удивлён тем, что ты здесь. Твой чёртов друг вместе с твоим супер-пупер аврором ясно дали понять, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Я недостаточно хорош для тебя… что-то в этом роде. Поэтому предлагаю тебе уйти, а я продолжу маленький праздник алкоголизма в одиночестве, как и планировал. На что, кстати, совершенно чётко указывали чары на этой проклятой двери! — Он нетвёрдо тычет пальцем. — Уходи, Грейнджер. Оставь меня в покое.

Он пренебрежительно машет рукой куда-то в сторону, отворачивается и достаёт из-под кровати ещё одну бутылку огневиски. Уже собирается откупорить её, как вдруг слышит решительное «нет», и бутылка исчезает из его рук.

— О, святая метла, дай мне сил! Прекращай уже эту чёртову спасательную миссию! Я же сказал: уходи. Не нужна мне твоя помощь, Грейнджер! — огрызается он, сердито сверля её взглядом.

— Ещё как нужна, упрямый идиот! — рычит она, и спустя взмах волшебной палочки все бутылки, как пустые, так и полные, исчезают. Спустя ещё один распахиваются настежь окна. — От тебя воняет! — возмущается она, морща носик.

— От Малфоев никогда не воняет! — парирует он, но чувствует, как вся решимость улетучивается, а от свежего воздуха слезятся глаза. Он стонет и прикрывает их ладонями.

— Вот, выпей это, — раздаётся над ухом.

Открыв глаза, Драко обнаруживает, что она сидит рядом на полу и откупоривает маленький голубой флакон.

— Я понял, чего ты добиваешься! — бормочет он, когда внезапная мысль проносится в его затуманенном мозгу. — Это... как же оно называется... — Он пытается подобрать правильное слово, но разум отказывается подчиняться. Нужное совсем рядом, он это чувствует. — Вот оно! Умерщвление! — кричит он и торжествующе смотрит на неё. Грейнджер выгибает бровь, и Драко почти уверен, что этому выражению она научилась у него. — Нет, подожди, подожди, подожди… — мямлит он, — не то… — Он бормочет вслух: — Умерщвление, уничтожение, истребление, подавление, оплодотворение, восстание! Чёрт, что же там за слово такое!

— Вторжение, болван! — улыбается она. — Хотя должна признать, умерщвление и истребление звучат довольно заманчиво в данной ситуации. И, возможно, восстание, тоже… А теперь пей! — и подносит пузырёк к его губам.

Он покорно открывает рот (возможно, потому что пока не готов к собственному умерщвлению и истреблению). Зелье мгновенно успокаивает сухость в горле, а спустя несколько секунд проходит и головная боль. Зрение постепенно приходит в норму, и он смотрит ей прямо в глаза.

— Зачем ты здесь? — спрашивает снова. — Поттер сказал...

Она прижимает пальцы к его губам, прерывая.

— Гарри и Кингсли были неправы. Им не следовало говорить что-то подобное. Они не имели права решать за меня… да и просто вмешиваться.

Он накрывает её руку своей и нежно целует тёплую ладонь.

— Я врезал Поттеру, — признаётся.

— Я тоже, — говорит она и улыбается.

У него расширяются глаза.

— Ты сделала это? Моя девочка, — бормочет он, но спустя секунду хмурится. — Я всё ещё на условно-досрочном. Они могут отправить меня обратно в Азкабан.

— Нет, — она качает головой, запуская пальцы в его волосы. — Они не могут и не сделают. Твой условный срок закончился неделю назад. И тебя спровоцировали. Гарри ничего не сделает — он обещал.

Он долго молча смотрит на неё, затем говорит:

— Грейнджер, я… — слова застревают у него в горле.

Она целует его в губы.

— Знаю. Я тоже тебя люблю. Пойдём. Твоя мама ждёт, — помогает ему подняться на ноги, и в процессе, прежде чем покинуть комнату, он успевает украсть ещё несколько поцелуев.

Они идут по коридору, держась за руки.

Мать отдыхает в кресле с закрытыми глазами. На заднем плане играет тихая музыка.

— Мама, — зовёт он.

Она открывает глаза.

— Драко, дорогой, — говорит с лёгкой улыбкой, — ты как раз вовремя: ужин готов. Полагаю, мисс Грейнджер к нам присоединится?

Он обнимает Гермиону за талию.

— Да, мама, обязательно.

— Замечательно, — она переключает внимание на Гермиону. — Вам нравится Брамс, дорогая? — Спрашивает она. — Меня он очень успокаивает.