Страшнее Снэйпа зверя нет... для дементоров (джен)

Когда Северус Снэйп oкончательно пришёл в себя в камере Азкабана, он сразу же понял, где оказался. В прошлом ему приходилось ненадолго побыть здесь, когда Альбус устроил ему, так сказать, познавательную экскурсию — на всякий случай. Экскурсовод, мать его Кендру...

Но как и почему он здесь оказался в этот раз, было непонятно.

Он напряг память и вспомнил с мельчайшими подробностями, как поганая змеюка разрывала ему горло своими зубищами. (Это запросто могло бы стать его самым страшным ночным кошмаром, но кошмары, слава Мерлину и окклюменции, Снэйпу никогда не снились.)

А что произошло после этого, он помнил как-то невнятно. Вроде бы в Визжащей хижине появились Поттер, Уизли и Грэйнджер. Что они там делали — непонятно, говорили ли они с ним — он не помнил. Главное — они ушли, он остался в одиночестве, и тогда руками, ослабевшими от потери крови и отравления, он вылил себе на шею пару-тройку хитрых зелий: регенерации, кроветворное и противоядие. Он был уверен, что через несколько минут придёт в порядок, сможет снова адекватно мыслить, а тогда — только его и видели.

Но не вышло. Вместо этого он, похоже, потерял сознание.

А ведь у него на всякий случай давно уже всё было готово: место под дом было прикуплено через гоблинов и прикрыто разными чарами; был готов проект дома; были заготовлены стройматериалы, и даже были прикопаны редкие ингредиенты. Оставалось только дождаться, когда Поттера подставят под Аваду Лорда. Дамблдор, сука бородатая, конечно, на секретиках своих, как собака на сене, сидел, но ведь и Снэйп не вчера родился. Он понял, что слова Дамблдора о том, что Поттера должен убить лично Лорд, освобождают его от клятвы, которую он давал Альбусу и которая держала его в Хогвартсе — незаметно охранять мальчишку от Лорда.

Кроме того, думал Снэйп, когда Лорд пришибёт Поттера, это, скорее всего, как-то ослабит и самого Лорда, сотворит с ним что-то такое, что поставит его в один ряд с прочими смертными — а тогда, весьма вероятно, пришибут и Лорда. Нельзя было, впрочем, исключать и вариант, при котором Лорд по какому-то немыслимому стечению обстоятельств всё же победит и уцелеет. На этот случай Снэйп давно выяснил, как освободиться от зова метки — не зря же он так основательно поднаторел и в менталистике, и в зельеварении. Ну а если монета встанет на ребро и Поттер ухитрится прикончить Лорда сам — тем лучше. Меньше хлопот.

В общем, как бы ни закончилось это столкновение, клятва перестанет действовать, и Снэйпу останется лишь выбрать момент и свалить в туман.

Что же случилось? Ясно было только, что он каким-то образом выполз из Визжащей хижины, совершенно не помня как, и оказался на территории Хогвартса, где его и прихватили. Но об этом он совсем ничего не помнил. И, кстати, был ли над ним суд? Если и был, это тоже как-то прошло мимо его сознания.

Но почему он так отключился? Видно, яд у змеюки оказался ядрёным и забористым настолько, что даже затуманил его воспоминания. И это несмотря на то, что с момента возрождения Лорда Снэйп всерьез занимался тем, чтобы обезопасить себя и физически, и ментально. В частности, заметив, что Лорду порой нравилось натравить Нагайну на нерадивых подчинённых, он тут же стал вырабатывать иммунитет к её яду и подбирать нужный состав противоядия.

Оказалось, правда, что её яд очень часто мутировал — наверное, поэтому и не получилось выработать абсолютный иммунитет от отравы и приготовить зелье, дающее стопроцентную гарантию выздоровления.

Интересно, почему состав её яда так часто менялся? Возможно потому, думал Снэйп, что Лорд после возрождения стал психически нестабильным — и это, в свою очередь, влияло на его магию. А Нагайна — его фамильяр — автоматически подстраивалась под скачки его психики и магии, и это влияло и на состав, и на силу её яда. И если предположить, что прямо перед укусом яд опять мутировал, то становится понятно, почему его иммунитет так долго боролся с этой новой вариацией заразы. Конечно, за полную достоверность своего предположения Северус не поручился бы, но это бы многое объяснило.

Как бы там ни было, Северус всё-таки выжил, его приготовления были не зря! Он, кажется, почти обрадовался?

Теоретически он знал, конечно, что означает слово «радоваться», но на практике не очень-то хорошо представлял себе, что это такое. Потому что в своё время Тобиас, папаша его покойный, увидев, как он улыбается или смеётся, тут же хватался за ремень и вообще за всё, что под руку подворачивалось — очень уж его бесило, когда кому-то было весело. И маленький Северус, которому совсем не хотелось быть битым, задавил в себе умение радоваться. Чтоб того папашу покойного черти в аду драли разными способами! А потом была его служба двум хозяевам. Тут радоваться было точно нечему. Мало того, что сами хозяева были из тех, кого хочется придушить, так ещё что тот, что другой окружали себя кончеными мразями и ничтожествами.

Все это не способствовало развитию человеколюбия, и в свои почти сорок лет он стал настоящим мизантропом. Он не любил ни взрослых, ни детей, но детей гораздо больше: их приходилось учить, а он это ненавидел. И позволял себе выражать своё неудовольствие — должна же быть и у него в жизни хоть какая-то отдушина!

Особенно доставалось Гарри Поттеру, которого Снэйп откровенно презирал. От Лили в нём не было ничего, кроме глаз, а от папаши ему досталось только умение находить приключение на пятую точку и любовь к квиддичу. А ведь Джеймс Поттер, надо отдать ему должное, не был настолько недалёким и ограниченным, как его отпрыск. Н-да.

«Похоже, дружба с младшим Уизли не позволила ему особенно развиваться, — рассуждал порой Снэйп. — Вот уж действительно, при таких друзьях и врагов не нужно. Если бы не Грэйнджер, непонятно, как бы они вообще учились».

Нет, потом-то Северус узнал, что мальчишку растили как свинью на убой, ну, или как жертвенного барана — а зачем, спрашивается, барану умным быть? Совсем ни к чему, разумеется.

При таком характере, неудивительно, что у Снэйпа не появлялось друзей. Единственной его страстью были зелья и всё, что с ними связано, и эта страсть со временем заменила ему и семью, и друзей.

Он с детства был нелюдимым, с людьми почти не сходился, да и не стремился к этому. Кроме того, друзья не могли появиться в его жизни ещё и потому, что во время его учебы в школе царил полный беспредел. Мало того, что Дамблдор разжигал межфакультетскую вражду, как действиями, так и бездействием, так он ещё и закрыл глаза на то, что Слизерин стал, почти в открытую, вербовочным пунктом в Волдемортовскую банду. И у такого, как Снэйп, нищего полукровки, не было возможности отбрыкаться от сомнительной чести к ней присоединиться. Ему быстро объяснили, что вариантов было всего два: либо он присоединится, либо его вынесут ногами вперёд. И не только его, Лили Эванс тоже.

А Лили была, пожалуй, единственным светлым пятном в чёрно-серой жизни Снэйпа. И другом, тоже единственным. Причём, никакой романтики не было, просто дружба, привязанность.

Лили была доброй девочкой, в чём-то наивной — но при этом очень прагматичной и умной. И она пришла к выводу, что таким одиночкам, как они со Северусом, нейтралитет соблюсти не получится; нужно примкнуть к какой-то компашке. И даже продолжать дружить в открытую было рискованно. Ведь чтобы соблюдать нейтралитет, нужно иметь силу, которая обеспечит безопасность от обеих сторон — а ни у Лили, ни у него таких нейтральных сил за спинами не было. Поэтому в конце их пятого курса они разыграли разрыв, после чего Снэйп принял предложение Пожирателей, а Лили, наконец, допустила Джеймса Поттера до общения с собой. А дружить Лили и Северус продолжили, но уже тайно.

В общем, им с Лили повзрослеть пришлось рано, в отличие от Мародёров. Точнее, двух из них. Поттера и Блэка. Всего Мародеров было четверо: Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Римус Люпин и Питер Петтигрю. Из них Снэйп особенно не любил Блэка.

Кстати, он давно раскусил, кто у них в компании был главным — совсем не Поттер и не Блэк, а Петтигрю — серый кардинал, который выдумывал очередную каверзу, увлекал ею Блэка, а тот, в свою очередь, раздраконивал Поттера — и они выходили вчетвером против Снэйпа (поодиночке шансов у них не было). Снэйп был у них любимым объектом для издевательств. Он тоже, конечно, в долгу не оставался, но одному противостоять четверым порой было тяжеловато.

Кстати, Поттер проявлял иногда зачатки здравомыслия, но Блэк был настоящим мудаком, повёрнутым на жестоких «розыгрышах», а то, что после них кому-то было больно, его совсем не волновало. Поэтому Снэйп с превеликим удовольствием его бы изничтожил, и когда такая возможность подвернулась, в конце третьего курса Поттера, не преминул ей воспользоваться. Жаль, неудачно.

Зато Аваду в Дамблдора он засандалил вполне удачно, не испытывая никаких угрызений совести. Нет, он, конечно, поизображал моральные терзания на всякий случай, но в душе позлорадствовал. Не простил он Альбусу ни того, что тот палец о палец не ударил, чтобы Лили в живых осталась, ни того, что бородатый манипулятор тем не менее ухитрился его закабалить.

Он бы и в Лорда её засандалил, рука бы не дрогнула, но... в общем, были к этому препятствия.

Ладно, это все в прошлом, а прямо сейчас получалось что, раз он в Азкабане, значит, Лорд проиграл. И сдох, наконец-то. Интересно, выжил ли Поттер? Впрочем, не сильно-то его это и волновало. Северуса вообще мало чьи судьбы беспокоили. Точнее, вообще ничьи. Раньше у него были свои и чужие. Своих у него было всего двое: он сам и Лили Эванс- а вот как её не стало, то только чужие и остались. Ну, а раз они чужие, то и можно, стало быть, изливать на них моря желчи и сарказма и злость на них иногда срывать.

Пусть редко, но случалось ему и злиться — в такие моменты его побаивалась даже безбашенная Трикси Лестрендж, не страшащаяся ни Мерлина, ни Мордреда, и готовая последовать за Лордом куда угодно, хоть к мантикоре в пасть.

Короче говоря, Снэйп не был добрым, правда, особо злым он тоже не был. Хорошим человеком он себя не считал. Разве что самую малость, где-то в глубине души.

Так или иначе, впервые в жизни Снэйп оказался свободен от всех обязательств и ему предстояло решить, что делать дальше. Уж что-что, а надрываться ради чьих-то идеалов он больше не собирался. Да. А, кстати, если бы прямо тут, в камере, лабораторию оборудовать, то и вообще отлично было бы. Этим-то пожалуй, в первую очередь, озаботиться и следует. Скажем, вытребовать себе возможность заниматься зельеварением в обмен на мелкие услуги. Дементоров-то из Азкабана никто убрать не удосужился, и вряд ли это произойдёт в ближайшее время. А значит, его услуги как зельевара могут быть востребованы. Имелись у него в памяти парочка рецептов зелий, приём которых облегчал магам пребывание в компании дементоров.

За свой разум Северус не переживал. Мало того, что он окклюмент не из последних, так ещё и взять с него дементорам было нечего.

Его, кстати, всегда занимало вот что: говорят, что дементоры питаются положительными эмоциями, но он не думал, что это полностью соответствовало истине. Он считал, что дементоры, наоборот, стараются выжечь из человека весь позитив, чтобы создать себе режим наибольшего благоприятствования. Им, существам общающимся с другими ментально и, наверняка, хорошим эмпатам, похоже, подходил фон из одних только негативных чувств — тоски, горя, сожаления и так далее.

В том, что для него дементоры угрозы не представляют, он убедился очень скоро. Когда те прибыли с обходом и остановились у его камеры, Северус с ними заговорил, и поразился: дементоры тут же потупились, и стали вести себя как-то неуверенно, ни дать ни взять, зашуганные первокурсники на зельеварении. Потом, понаблюдав за ними, он выяснил, что речь, исходящая из его криво, как попало залеченного горла, звучит в необычном диапазоне, который каким-то немыслимым образом действует на дементоров как Зов и заставляет их подчиняться. Чтобы окончательно в этом убедиться, Снэйп однажды подготовился, и перед очередным визитом дементоров представил себе, что перед ним самые его нелюбимые ученики, Поттер и Лонгботтом. В результате он опустил бедняг-дементоров ниже плинтуса в своей неповторимой манере, а в конце ещё и баллы с Азкабана снял ради хохмы.

В тот вечер он еще не знал, что благодаря этому новому умению воплотится в жизнь его мечта о собственном, скрытом от всех жилище, и что первый шаг на пути к этой мечте уже был сделан.

Он подустал, растянулся на старой соломе, так как дело было к ночи, и решил, что сейчас сон — это лучшее лекарство. Все-таки он пока ослаблен. А когда проснётся, можно и подумать о том, куда теперь его кривая вывезет.