Гадина (джен)

Дорога к деревне шла через заболоченный луг. Две толстенькие лошадки-тяжеловоза тянули воз с соломой, позади, на поводу, трусил редкой красоты вороной жеребец. Возница, загорелый крепкий человек с седыми висками, оглянулся на телегу.

— Подъезжаем, госпожа Ани.

С соломы поднялась и села молодая красивая женщина. Откинув с лица спутанные густые черные волосы, оглядела луг, поросший вереском, виднеющуюся неподалеку изгородь, потрепанные крыши домов.

— Заметила, — буркнула она недовольно. — Гуси гогочут, гадость какая. В лесу хоть иволга пела.

— И в Ипот певчие птицы залетают, — примиряюще заметил возница.

— Все равно что ссылка, — вздохнула девушка.

— Зато вас тут никто не знает. Опасно было в Ксрогирпе оставаться, вы и сами понимаете. С тех пор как туда Лакаш приехал...

— Знаю, знаю. Отец эту скотину Лакаша только за усердие и жестокость терпел. Тот бы не упустил случая выслужиться перед новой властью.

— Отец бы ваш не хотел, чтобы вы говорили слово "скотина".

— Бар, — взвилась Анидаг, — ты думаешь, если господа и слуги поменялись местами, тебе все можно?

— Ради вашего же блага, госпожа Ани. Вас тут никто не знает и не узнает никогда. А поутихнут страсти, может, и в столицу вернетесь.

Анидаг не ответила. Ибо в столице ей, дочери ненавистного Нушрока, делать было нечего, к власти она могла вернуться, лишь с кем-то объединившись, а объединяться определенно было не с кем. Абаж успел бежать за границу. Большую часть кабинета министров постигла мрачная участь: они погибли от рук разъяренной толпы. Знать либо в спешке уезжала, либо пыталась залечь на дно. Кто нынче правит страной, никто бы, наверное, толком сказать не мог, даже само наскоро сформированное народное правительство (о, отнюдь не из представителей народа!) сильно сомневалось в своей способности организовать жизнь в государстве. Во всяком случае, вели они себя как временщики: издавали какие-то бесполезные указы и старательно гребли под себя все, что плохо лежало. Анидаг только в бессильном гневе скрежетала зубами, когда слышала что-то о действиях нового правительства. Она, женщина, которую никто специально не учил управлять государством, проводила бы политику в тысячу раз умнее этих остолопов!

После гибели отца и обрушения Башни Смерти Анидаг сама хотела умереть. Она от горя плохо соображала, что к чему, могла бы сама выйти навстречу толпе и быть растерзанной, но ее спас Бар. Старый слуга, несмотря на все вынесенные от господ обиды, не смог бросить в беде девочку, выросшую на его глазах. Вначале он отвез дочь министра в небольшой городок Ксрогирп к бывшему подчиненному Нушрока. Но через месяц после переворота оставаться там тоже стало опасно. В народное правительство вошли представители партии Прямых зеркал, которые выступали с горячими речами о необходимости установить на каждой площади правдивое зеркало.

До чего отупел народ, мрачно усмехалась Анидаг, раз прислушался к этим пустозвонам. На главной площади столицы торжественно установили первое правдивое зеркало, на раме которого был высечен девиз: "Но знайте, наши палачи: все ярче правда расцветает". В стране не хватало необходимого, а правительство восстанавливало разрушенные мастерские, налаживая производство прямых зеркал! Да лучше бы они определились с оплатой труда сборщикам хлопка на полях Абажа (на рисовых полях люди работу не бросили — ведь они ныне могли забирать свое вознаграждение натурой). Зеркальщиков в стране хватало, а вот мастеров производства нет. И в Ксрогирп приехал Лакаш, один из бывших надсмотрщиков Нушрока. Как он выжил, Анидаг не знала. Наверное, первыми погибали не наиболее жестокие, а просто слишком наивные, с горечью размышляла она. Не подумавшие вовремя о необходимости спрятаться. Лакаш сумел не только спастись, но и вынырнуть на поверхность. А ведь попадись тогда под его кнут пресловутый Гурд — не было бы ничего. Не освобождали бы его девчонки с Башни Смерти, парень бы тихо-мирно скончался от побоев.

С приездом Лакаша оставаться в городке стало опасно. И Бар предложил Анидаг скрыться пока в маленькой деревеньке Ипот, с трех сторон окруженной болотами. Там доживал свои дни старый ординарец Нушрока Кёдад. Девушке оставалось только согласиться — если бы ее узнали, ее ожидала бы та же ссылка, но недобровольная или что похуже.

— Раз мы подъезжаем, я на Тагу пересяду, — сказала Анидаг. — Останови, Бар.

— Госпожа Ани, не стоит геройствовать. Не с вашей ногой. Не растянули бы ногу — ехали бы верхом. А так сидите. Вы забыли, что вы вроде как больны и в деревню поправляться приехали?

Анидаг все же попыталась вылезти и встать на ноги, но тут же вскрикнула от боли и опустилась на дорогу. Бар остановил лошадей и пересадил девушку обратно в телегу.

— Как простая селянка, на соломе...

— Они не знают, кто вы такая, — откликнулся Бар. — Никто не видел вас нарядной и в карете.

Анидаг с досадой отвернулась. От изгороди отделилась стайка чумазых ребятишек. Одна девочка, румяная, голубоглазая, с русыми косами, осторожно приблизилась к телеге.

— А к кому вы едете? — спросила она со смешанным выражением смелости и робости. Подружки, хихикая, стояли в отдалении.

— К старому Кёдаду, вашему бондарю, — приветливо ответил Бар. — Ты откуда, такая шустрая, будешь?

Но запас храбрости у девочки уже иссяк, и она, сверкая босыми пятками, понеслась к остальным ребятам. Бар поглядел ей вслед с улыбкой.

— Везде люди живут, госпожа Ани. Вам тут будет неплохо.

Анидаг не ответила. В черных глазах девушки вспыхнул злобный огонь — убегавшая замарашка внешне была похожа на тех маленьких мерзавок, погубивших ее отца. Живут люди, как же! Теперь она была уверена, что заранее навсегда возненавидела эту деревню.