Звёздные войны: Новая переменная (гет)

Пятница, летний вечер.

Последние лучи солнца пробивались сквозь заляпанное граффити окно плавучего электротрамвая. Динамик над дверью хрипел, навязывая рекламу дешёвого синтетического протеина. Двигатель под полом гудел, как пчелиный рой в банке, но кондиционер хоть как-то справлялся, выдавая воздух, отдававший пластиком и пылью. Больше всего воняло от пассажира, что сидел напротив, тот был в потной рабочей робе — от него шел запах пота, металлической стружки и дешёвого дезодоранта.

В конце вагона, в отсеке с предупреждающей жёлтой разметкой, толпились коробки на колёсах — беспилотные курьеры. Их камеры-«глазки» мигали разноцветными индикаторами состояния, а корпуса стояли на беспроводных зарядочных площадках, от туда тянуло запахом перегретой электроники. Их постоянный бинарный писк резал слух, но комфорт-класс был в другом вагоне — за прозрачной перегородкой с матовыми логотипами корпораций. Мне жалко было денег столько отдавать за комфорт.

Я воткнул в уши наушники-заглушки, и мир немедленно схлопнулся до старого, потёртого плейлиста, пока просто плыл к своей конечной остановке. Тело помнило сегодняшний день на дальнем причале: мышцы спины горели тупым огнём, а подушечки пальцев были стёрты до красноты, сегодня на свалке разгружал контейнеры с электрохламом на дальнем причале.

Странно, но по этой адской работе, пожалуй, буду вспоминать. Лето и каникулы заканчивались, а с ними — и последняя возможность заработать хоть что-то, кроме стипендии.

До института оставалось чуть больше недели. Отдыхом это лето назвать было нельзя — скорее, медленным выжиганием всего, что ещё могло уставать.

Хочется сбежать от всего: от духоты «улья», от запаха затхлой воды в трамвае, от раздражающих неоновых огней, от бедности, был и от повторяющегося день от дня рутины. Достало все.

Трамвай с глухим стуком причалил к моей остановке. Я вынырнул на перрон, где уже загорались жёлтые фонари, привлекая тучи мошкары. Не оглядываясь, пошёл вдоль набережной. Сзади отчаливал трамвай — его футуристический, стремительный силуэт с неоновым устремился вдаль.

Придя домой, первым делом содрал с себя липкую от пота «умную» футболку. Ещё один продукт, не оправдавший надежд. Душ смыл с кожи слой промышленной грязи. Грязные вещи полетели в корзину — в среду, отнесу в общественную прачечную-автомат. На ужин — безликая паста из концентратора. Запил её растворимым кофе, который был больше похож на жидкую бурду с комками сливок на поверхности. Роскошь настоящих зёрен оставалась где-то там, за пределами моего баланса.

Основные действия на вечер завершил, считай ритуал выполнен и отправился в спальню. Ладонь легла на шершавый, исцарапанный корпус «Нирваны-7». Когда-то топовая модель, ныне — технологический артефакт, переживший своих владельцев. Мой личный саркофаг и врата. Панель отозвалась на прикосновение бирюзовым свечением, корпус вздохнул тихим, уставшим жужжанием.

Я погрузился внутрь, натянул нейрошлем, от которого пахло озоном и дешёвым химическим «альпийским лугом». Крышка захлопнулась с шипящим шкшш, отсекая звуки города.

Перед мысленным взором всплыл рабочий стол. Сегодня мне хотелось испытать масштаба, власти, контроля. Я нашёл иконку — «Stellaris 49» черная спиральная галактика с цифрой 49.

Под торжественные аккорды вступительного ролика, усталость испарилась, словно её и не было. Я без колебаний выбрал максимальный уровень сложности — «Реальность без сетки». Система сгенерировала новую галактику.

И... Понеслась.

Передо мной не была просто карта. Это был космос. Живой, дышащий, бесконечный. Каждая точка-звезда — запертая в ней мир, была полна чудес и угроз. Здесь я могу стать пилотом корабля, шахтером, наемником, пиратом, кем захочу. Но мне сегодня хотелось побыть повелителем звёздной империи.

Мысленный импульс — и исследовательский зонд скользнул к мерцающей аномалии. Обломок Древних? Логово паразитов? Одновременно на верфях родного мира закладывался киль колониального транспорта. Дипломатический интерфейс уже мигал: торгаши с сахарными предложениями, ксеносы с ультиматумами, таинственные незнакомцы с полунамёками.

Захват систем. Дипломатия на лезвии. Ювелирная балансировка экономики. Тенистые сделки с пиратами. Расшифровка сигналов Предтеч. Мой разум парил над этим грандиозным полотном, принимая решения со скоростью мысли

Я парировал, соглашался, ввел свою игру. — с холодной, математической вежливостью, уже просчитывая, через сколько игровых десятилетий мой флот накроет их миры тенями своих линкоров.

Я в этом раунде делал все. Захватывал системы. Проводил переговоры на лезвии ножа. Настраивал экономику растущих колоний. Совершал тайные сделки с пиратскими кланами. Расшифровывал сигналы, оставленных исчезнувшими цивилизациями. Мой разум легко решал эти задачи, принимая десятки решений в минуту, выстраивая многоходовки, последствия которых отзовутся через столетия игрового времени.

Я входил в раж. Чистый, беспримесный азарт, которого так не хватало там. Здесь я не был грузчиком со свалки. Здесь я был архитектором судеб. Стратегом. Богом-императором, чья воля ковала судьбы звёздных систем. Здесь я был живым. И где-то там, в тёмной, тесной капсуле, на лице застывшего в нейротканях тела дрогнули уголки губ, сложившись в едва уловимую, настоящую улыбку.

* * *

Две с половиной тысячи лет. Для вселенной — миг. Для меня — эпоха.

Время, за которое я возвел Сферу Дайсона вокруг тусклого красного карлика, чтобы питать энергией свою столицу. Я строил Мегаструктуры, чьи кольца закрывали целые солнца, высасывая из них энергию для моих аппетитов. Я ломал федерации, как детские игрушки — одних подкупая, других запугивая, третьих стирая в пыль с орбиты. Империи падали одна за другой, их территории поглощались моей административной машиной, а народы становились статистикой в таблицах лояльности, ассимилируя их расы, технологии, историю. Моя воля была единственным законом в этой смоделированной вселенной.

И вот он — финал. Апофеоз.

Я стоял в командной рубке флагмана «Непобедимый», в ослепительно-белом адмиральском мундире, которого никогда не касалось пятно грязи. На главном голографическом проекторе висела, словно замороженная драгоценность, последняя независимая планета — ледяная пустыня Гелиос-Прайм. Её слабая биосигнатура едва теплилась под километрами льда.

— Командор, десантные группы на подлёте, — доложил голос офицера связи, чистый и лишённый эмоций, как и всё на этом корабле.

— Десант. Полное зачищение, — мой голос звучал спокойно.

С бортов гигантских орбитальных линкоров, похожих на стальные города, хлынули потоки. Десантные капсулы, похожие на чёрные семена, устремились к заснеженной поверхности. Вслед за ними — волны боевых роботов, и танков, их холодная, синхронная поступь была видна даже с орбиты. И последними — отряды пси-войск, элита моей армии, чьё присутствие искажало саму реальность вокруг них, заставляя ледники трескаться от чужеродной пси-энергии.

Сопротивление было яростным, но бессмысленным. Я наблюдал, как гаснут последние огоньки ПВО, как рушатся укреплённые купола под ударами орбитальных лазеров. Это был не бой, а церемония. Церемония окончания.

На проекторе одна за другой гасли красные метки врага. И наконец, вспыхнула одна-единственная, огромная надпись, заполнившая всё моё поле зрения, сдержанная и торжественная:

[Гелиос-Прайм перешёл под наш контроль]

Тишина в эфире. Тишина на карте. Ни одного враждебного сигнала. Ни одного независимого мира.

Над всей галактикой теперь развевался один флаг — мой. В центре рубки, с триумфальным звоном, всплыла панель с гравюрой, к которой я шёл все эти годы.

[ГАЛАКТИЧЕСКОЕ ГОСПОДСТВО УСТАНОВЛЕНО. ПОБЕДА.]

Триумф ударил в виски, как чистейший кислород. Я сделал это. Я завоевал ВСЁ. Первый за двадцать пять веков настоящий, неконтролируемый смех готов был сорваться с губ.

— Выход! Меню! — скомандовал я, уже ощущая вкус реального воздуха.

Ничего.

Я мысленно вызвал меню. Ничего.

Сконцентрировался на жесте выхода. Никакой реакции.

Тишина. Ни всплывающих окон, ни голограмм интерфейса. Только «реальная» рубка: гул двигателей, холодок от кондиционера, упругий пол под ногами.

— ДИРЕКТИВА: АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД ИЗ СИМУЛЯЦИИ! — рявкнул я, ударив кулаком по бронированному стеклу проектора.

Офицеры на своих постах даже не повернулись. Они были частью пейзажа. Безупречными, бездушными винтиками моей империи. Они не могли мне помочь.

И тогда, словно в ответ на мою команду, главный экран ожил сам по себе. Не моей волей. Замигал значок — не игровой уведомления, а тревожный, пульсирующий красным треугольник. Голос координатора разведки был прежним, металлическим и бесстрастным, но слова обжигали:

— Верховному Командующему. Экстренное донесение. Обнаружен сбой картографических протоколов. Граница сектора «Восточная Пустошь»… нестабильна

На проекторе знакомая спираль галактики дрогнула. Её восточный край, только что упирающийся в пустоту, начал расти. Он расползался, как пятно, открывая за собой не тёмную бездну, а новые, бесчисленные россыпи звёзд. Сотни. Тысячи

— Обнаружены ранее неучтённые звёздные системы. Масштаб распространения… не поддаётся оценке. В эпицентре аномалии зафиксированы множественные технологические сигнатуры неизвестного класса. Уровень угрозы: не определён

Я стоял, вцепившись в спинку кресла, и смотрел, как моя победа, моя вся вселенная, превращается в крошечную точку на краю новой, невообразимо огромной карты. Триумф испарился, не оставив ничего, кроме ледяного вакуума в груди.

Звенящая тишина рубки давила на барабанные перепонки. Где-то в глубине, под слоями имперского величия, забился в панике тот самый парень со свалки, который всего лишь хотел сбежать на пару часов.

А теперь я заперт. В капсуле. И никак не могу выйти из игры

И тут в моей голове раздался вопрос: А что дальше?

* * *

Будто дух, лишенный тела, Кимаен джай Шилал, чей выстрел никогда не пролетал мимо, парил в густом, золотисто-зеленом воздухе канбальских джунглей. Его взгляд, острый как клинок, был прикован не к добыче, а к охотнику, шедшему навстречу опасности. То была женщина, движущаяся с беззвучной, хищной грацией, чуждой этим тропикам. Ее силуэт, скрытый плащом из грубой шкуры, выдавал в ней мечника: каждый шаг был точен, плечи раскрыты для смертоносного взмаха. Но больше всего цепляла маска. Не повязка, а призрачно-белая, удлиненная личина, вырезанная из черепа караббака — животного с покрытого льдом материка Грендаджу.

Она шла навстречу мьюмуу — массивному четвероногому хищнику, чью шкуру не брали обычные клинки. Кимаен, как завороженный, наблюдал за ее танцем смерти. Она не уворачивалась — она парировала когтистые лапы, звонко отбивая их своим длинным мечом, используя стволы деревьев как опору для невероятных атакующих выпадов. И вот кульминация: зверь, превышающий ее втрое, рванул в последний яростный рывок. Охотница совершила молниеносный пируэт. Ее клинок, сверкнув в пятнистом свете, будто сам нашел слабое место под челюстью чудовища. Мьюмуу рухнул, содрогаясь в предсмертных судорогах.

Тишина. И тогда она медленно обернулась к нему, к призрачному наблюдателю. На белой костяной маске, по изгибу щеки, медленно сползала алая капля крови хищника. Ее рука в бесшумном движении сняла маску. Из-под нее выпали пряди густых каштановых волос, заплетённых в тяжелую косу. И Кимаен увидел глаза. Ярко-желтые, с вертикальными зрачками, сузившимися в джунглевом свете. Змеиные глаза. Холодные, пронзительные, несущие в себе ледяное безмолвие Грендаджу. Этот взгляд скользнул по его бесплотной сущности, и казалось, рассматривала его.

И от этого пронизывающего внимания Кимаен проснулся.

Он резко сел на жестком мате, пальцы, привыкшие чуять холодную сталь приклада, инстинктивно сжались в пустоте. В ушах, вместо привычного утреннего щебета, еще гудел тот самый звон клинка, рассекающего кость. Он не был охотником в том сне. Он был зрителем, лучшим стрелком Кали, завороженным мастерством чужого боя. А ее желтые, змеиные глаза жгли его память. Это был не просто вызов. Это был знак, пришедший из вне.

На рассвете он, не говоря ни слова, взял свою винтовку «Czerka Outland». Сталь приклада, истертая до гладкости за двенадцать лет, была летописью его жизни. Из этой винтовки он убил первого ям’рии, когда ему было восемь. Богомолоподобного захватчика, чей род сорок лет назад обрушился на Кали, начав медленный геноцид его народа. С тех пор ствол этой винтовки не остывал. Работники перерабатывающих био-заводов оккупантов, где гибли его соплеменники, стали мишенью его гнева. К своим двадцати годам он оставил за собой столько трупов захватчиков, что в шепотах его сородичей он был уже не просто воином. Он был «Полубогом». Карателем. Орудием возмездия.

И теперь этот Полубог, ведомый ночным видением, шагнул в глубь кинбальских джунглей. Но не на охоту за ям’рии, а на поиск призрака из сна.

* * *

Он нашел ее там, где тропа вырывалась из зеленого плена на открытое скалистое плато, овеваемое ветром. Она стояла, облокотившись спиной на древнее дерево, два длинных изогнутых клинка Лиг мирно покоились в ножнах на поясе. Ее лицо скрывала та самая белая маска из черепа караббака, на которой алели свежие брызги крови. Она смотрела в даль.

Но дух воина не обмануть. Она почувствовала его, хотя Кимаен не издавал звуков. Она повернула голову в его сторону. Потом, неспешно, оттолкнулась от дерева и сделала шаг навстречу к нему.

Ее каштановые волосы лежали на плечах. И желтые змеиные глаза встретились с его золотыми — горящими, как расплавленный металл, глазами воина кали. В ее взгляде не было ни удивления, ни страха, ни вызова. Было то же любопытство, что и во сне. Ее взгляд скользнул по модели винтовки, оценила его бесшумную, готовую к мгновенному движению стойку, задержалась на его собственной маске — вырезанной из лба мьюмуу, трофея великого охотника.

Тишина между ними была абсолютной и звонкой, как натянутая тетива. Стрелок, несущий огнь мести своей планеты. И мечница, принесшая с собой лед далекого мира. Они смотрели друг на друга через эту тишину, и сон стал явью. И в душе у Кимаена джай Шилала зародилось неведомое ранее чувство, которого у него еще не было.